Пропавший сын Хрущёва или когда ГУЛАГ в головах (без иллюстраций)

Глава 5 «Его дьявол утащил»

7 ноября 1964 года, три недели спустя после внезапной отставки деда, вся семья собралась на правительственной даче Хрущёва на Ленинских горах отметить день Октябрьской революции. Все годы, что дед был у власти, этот праздник всегда был в семье особым событием. Съезжалось множество именитых гостей - иностранные дипломаты, советские функционеры, представители интеллигенции. В этот раз, однако, торжество было скромным и не слишком веселым: не больше десятка гостей собрались на двухэтажной желтой вилле, служившей членам семьи Хрущёва домом, пока он исполнял обязанности главы Советского государства. Когда все расселись за огромным деревянным столом в просторной и торжественной столовой, в воздухе невидимым туманом повисло чувство тщетности происходящего: повсюду виднелись предназначенные к переезду коробки, некоторые из которых уже были заполнены домашним скарбом.

Сидевший во главе стола Никита Сергеевич встал и произнес тост. Он старался выглядеть бодрым и оптимистичным. Он не хотел, чтобы политическое поражение испортило его любимый праздник. Моя мама, которой тогда было двадцать четыре года, сидела рядом с ним и, пока он говорил, сердце у неё сжималось от боли. «Сегодня важный день для меня ещё и потому, что когда я сражался за освобождение рабочих от эксплуатации, я получил известие о том, что у меня родился сын, Леонид! Это был лучший день моей жизни. Лёня, мой мальчик - я думал, что он подхватит революционный факел и понесет его после меня. А он погиб, так бездумно...»

Тогда моя мама впервые услышала о своём биологическом отце из уст Никиты Сергеевича - человека, который её вырастил, единственного отца, которого она знала. Она начала плакать. Он взглянул на неё и попытался успокоить, нежно положив руку ей

на плечо. «Не плачь, - сказал он. - Хотел я его похоронить, не успел. Надеюсь, тебе не придется краснеть за меня. Да, у меня были ошибки, но не ошибается тот, кто ничего не делает, кто не пытается. Лёня тоже делал ошибки, глупые ошибки, а ведь мог сделать так много. Нам его сегодня здесь не хватает».

Слезы у мамы продолжали литься, и дед глубоко вздохнул. Теперь ему нужно было как-то справляться с двумя большими утратами. В его глазах рождение Советского государства и рождение старшего сына были равнозначными событиями, и потеря власти была для него такой же трагедией, как потеря ребенка.

Я думала об этой истории, которую мама недавно мне рассказала, сидя на пассажирском сидении черного «Пежо» моей сестры Ксении. Дело происходило в ноябре 2011 года, почти семьдесят лет спустя после гибели Леонида. Было семь утра, и за окном была непроглядная темень, когда мы выехали из Москвы в Жиздру, маленький городок в четырёх часах езды к юго-западу от российской столицы. Мы хотели посетить место, где в последний раз видели самолет Леонида, поговорить с жителями и найти людей, которые хоть что-то знали о том, что произошло в тот день. С неба летели снежные хлопья, дорога была свободной, и только шум мотора нашего автомобиля нарушал тишину.

Наша поездка была особой, и не только из-за особой миссии, которую мы на себя взяли - узнать больше о судьбе Леонида. В детстве мы с Ксенией были как близнецы, хотя были очень разные: я любила книги, а она кукол и сказки, я предпочитала неброские цвета, а она много лет одевалась только в розовое. Мы даже внешне выглядим по-разному: она высокая блондинка, а я невысокая брюнетка. Сблизили нас трудности - не только безвременная смерть отца, но и беспрестанное воспитательное давление матери, требовавшей от нас, внучек Хрущёва, совершенства всегда и во всём.

В последние пятнадцать лет наши пути с Ксенией разошлись. Я уехала в Америку, а она вышла замуж, родила детей. Я живу в Нью-Йорке, а она в нашем семейном загородном доме в Передел- кино, и мы редко видимся. Так что поездка в Жиздру была для нас возможностью снова сблизиться - пообщаться, побыть сестрами, побыть собой, не боясь выглядеть по-дурацки и не трудясь заканчивать фразу, зная, что тебя всё равно поймут.

В начале осени, когда я только предложила поехать в Жиздру, Ксения не была уверена, что сможет. Она боялась, что не справится с дальней поездкой по плохим российским дорогам, да ещё накануне зимы. Но, в конце концов, она сдалась из любви ко мне: сказала, что не может оставить меня одну перед лицом испытания правдой.

Чем дальше мы отъезжали от столицы, тем хуже становилась дорога; асфальт был весь в ямах и рытвинах. «Верный признак того, что Путин поднял Россию с колен», - шутили мы. За пятнадцать лет его пребывания у власти - президент, премьер, снова президент - внимание Кремля было сосредоточено на нефти и обороне. Российские провинции, лишённые природных богатств, были вынуждены заботиться о себе сами. В результате, за последние тринадцать лет в России одиннадцать тысяч деревень и почти три сотни городов были брошены и стоят ныне заросшие бурьяном и кустарником. В зимние месяцы эти западные области страны погружаются во тьму. Естественное освещение длится не более шести часов в день, рождая чувство тоски и беспросветного уныния[153].

До упадка, впрочем, никому нет дела, жизнь в провинции мало кого интересует. Сталинская коллективизация лишила крестьян не только земли, но и гордости за свой крестьянский труд. Устав от вечной бедности и серых будней, жители провинции сегодня стремятся сбежать от них в большие города, преимущественно Москву и Санкт-Петербург - эпицентры политики и культуры.

По дороге я рассказала Ксении, как была удивлена, что Жиздра и её послевоенная история никак не связаны со всеми теми слухами, которые вертятся сегодня вокруг судьбы Леонида. С высокомерием российской элиты, привыкшей полностью игнорировать провинцию, относиться к ней как к другому государству, мы даже не подумали поискать ответы на волнующие нас вопросы в Жиздре. Но, поскольку я уже двадцать лет живу в Америке и на многие вещи смотрю по-другому, то этим летом, за несколько месяцев до поездки, решила просмотреть местные публикации в надежде найти какой-то новый поворот в нашем деле. Просто погуглив в Интернете «Хрущёв Жиздра», я оказалась сполна вознаграждена. Выскочившие тут же два сайта, «Жиздра Новости» и «Жиздра Гостевая книга», открыли мне, что пока в Москве печать и телевидение перепевают на разный лад фальшивые истории о «предательстве», здесь каждый год в день гибели Леонида появляются статьи, не согласные с таким положением дел.

Автор одной статьи, которую я нашла на «Жиздра Новости», методично доказывал, что Леонид был герой, используя в качестве свидетельств среди прочего воспоминания местных жителей. «В алфавитной карточке, хранящейся в ЦАМО РФ, значится: гвардии старший лейтенант Хрущёв Леонид Никитович погиб 11 марта 1943 года. И мифы, даже экранизированные, не дают повода усомниться в достоверности записи»[154].

Когда я это читала - в кои-то веки встретить что-то здравомыслящее, написанное о Леониде, и где - на провинциальном веб-сайте! - сердце у меня колотилось. Похоже, я была на пороге великого открытия. Пролистав он-лайн страницы, я с изумлением обнаружила фотографию братской могилы с памятником, увенчанным фигурой солдата - то ли лётчика, то ли партизана - выкрашенного серебряной краской. Внизу, на постаменте, были прикреплены четыре мраморные плиты с именами двадцати двух погибших рядовых, сержантов и лейтенантов Советской Армии, в том числе «Ст. л-т Хрущёв Л.Н.».

Я не могла поверить. Я почти не сомневалась, что обвинения в адрес Леонида не более чем грязные выдумки, но здесь было конкретное свидетельство. Оно было прямо у нас под носом, но никто в моей семье не удосужился поискать его. Я немедленно позвонила маме и спросила, почему. Она была потрясена не меньше моего, и предположила, что дед, должно быть, знал о памятнике и почести, оказанной его сыну. В своё время он организовывал поиск останков Леонида, но ничего не было найдено. А после своей вынужденной отставки, будучи в опале, он почти не говорил о своём старшем сыне, и о памятнике, видимо, забыли.

«Это всё твой американизм, - сделала мне комплимент мама, - желание докопаться до правды во что бы то ни стало, не довольствуясь тем, что есть под рукой». О себе же она сказала, что она так близко связана с трагедией, что боится сомневаться в том, что ей говорят.

Закончив разговор с мамой, я нашла и набрала телефон городской администрации Жиздры. Непривычно вежливый молодой чиновник по имени Николай подарил мне ещё большую надежду: он сказал, что памятник был поставлен в 1949 году, то есть ещё при Сталине. Николай знал об обвинениях в предательстве и выразил возмущение наглой ложью. Напоследок он дал мне телефон местного деревенского жителя, утверждавшего, что он своими глазами видел, как разбился молодой Хрущёв. Я была поражена, с какой убеждённостью Николай говорил о Леониде. «Война была самым главным испытанием в нашей жизни, - сказал он. - Своих предателей мы знали, и Хрущёва не было среди них».

Памятник в Жиздре был не единственным свидетельством, укрывшимся от нашего внимания, будучи у нас под носом. Были и другие вещи, о которых мама забыла или выпустила из виду, потому что убедила себя в том, что ничто, кроме найденных останков Леонида, не сможет подтвердить его невиновность. Но я, в своей новой американской сущности, верила, что даже малая толика информации имеет значение. Поэтому ещё до поездки в Жиздру я ещё раз проштудировала все известные источники в надежде отыскать что-то новое, что поможет опровергнуть клевету. В частности, я решила перечитать одну из книг дяди Сергея об отце. Переехав в 1991 году в США, он оставил профессию ученого-ракетчика (важную и престижную в 1950-60-е годы) и стал преподавать советскую историю в Университете Брауна. Он хотел писать книги, чтобы объяснить и оправдать политику своего отца, и в начале 2000-х выпустил полное собрание мемуаров Хрущёва - три огромных тома, в которых было собрано практически каждое слово, сказанное бывшим советским премьером своему сыну.

Читая книгу Сергея Хрущёва, я вспомнила, что в 1981 году, десять лет спустя после смерти деда, ведущий Хрущёва Заморин прислал тогдашнему министру обороны маршалу Дмитрию Устинову ещё одну версию того, что случилось в их последнем совместном бою:

Командование моего полка было крайне заинтересовано в том, чтобы принять мою версию за чистую монету. Ведь оно также напрямую разделяло ответственность за гибель лётчика, сына члена Политбюро. Я струсил и пошел на сделку со своей совестью, сфальсифицировав факты. В рапорте я умолчал о том, что когда ФВ-190 кинулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Лёня Хрущёв, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огненному залпу «Фоккера»... После бронебойного удара самолет Хрущёва буквально рассыпался у меня на глазах! Вот почему на земле невозможно было найти какие-либо следы этой катастрофы. Тем более, что искать начальство приказало не сразу... Ведь наш бой проходил над территорией, оккупированной немцами[155].

Письмо это потом неоднократно цитировалось и абсолютно вписывалось в исторический контекст. С учётом принятого Сталиным после Сталинграда решения поберечь детей высокопоставленных функционеров, для начальства Леонида безопаснее было признать его пропавшим без вести, нежели погибшим - даже если он погиб, спасая боевого товарища. В конце концов, Заморин не был сыном члена Политбюро.

Более того, даже путинское министерство обороны официально признало это последнее письмо Заморина в качестве свидетельства невиновности Леонида и разместило эту информацию на своём веб-сайте[156]. Похоже, что, в отличие от старой сталинской гвардии, для которой идеология была важнее правды, среди нынешних военных немало людей, склонных считать своего павшего товарища героем, а не клеймить его как предателя.

Желая узнать больше, я обратилась к генерал-майору Александру Кирилину, начальнику Управления Министерства обороны по увековечению памяти павших при защите Отечества[157]. Ки

рилин обратил моё внимание на ещё одну выдумку в слухах о Леониде: человеком, который якобы лично выкрал его у немцев, был Павел Судоплатов, бывший глава советской военной разведки, стоявший за убийством Троцкого в 1940 году. Сам Судоплатов неоднократно опровергал эту версию, наиболее убедительно - в своих мемуарах «Спецоперации: Лубянка и Кремль», написанных в целом с просталинских позиций. В этой книге он пишет, что вынужден ещё раз «прокомментировать... историю со слухами о судьбе сына Н.С. Хрущёва Леонида - старшего лейтенанта, лётчика, пропавшего без вести весной 1943 года. С подачи ряда журналистов и некоторых ветеранов органов безопасности мне приписывается мифическая операция по захвату Леонида Хрущёва в немецком тылу и его ликвидация “за измену Родине”. В действительности ничего подобного не имело места» [158].

Постепенно рассвело, и небо из чёрного сделалось матово-серым, но снег продолжал идти, падая на избитое шоссе липкими хлопьями. По обочинам нам стали попадаться странные биллборды: «Опасайтесь зон паранормальной активности! Двадцать человек погибли в ДТП только за одну неделю». Это было ещё одно из моих интернет-открытий: оказывается, мы были не единственными, кого интересовала судьба пропавшего самолета Леонида. Уже много лет эти леса в поисках инопланетян и летающих тарелок прочёсывали уфологи из группы «Космопоиск». Их привлекли сюда заявления местных жителей, которые якобы давно наблюдали в этих местах паранормальные явления: автомобили, едущие в гору без водителя, люди, исчезающие в деревьях, странные голоса, звуки и свечение[159].

В мае 1998 года, занимаясь поиском следов инопланетян в таинственных лесах Смоленской, Брянской и Калужской областей, активисты «Космопоиска» наткнулись на обломки истребителя Як-7Б. Хотя подобные находки в этих местах, где во время войны шли ожесточённые бои, не были редкостью, этот случай стал сенсацией, благодаря личному интересу главы «Космопоиска» Вадима Черноброва. Знавший и о столичных слухах вокруг судьбы Леонида, и о местных мифах, он был заинтригован фактом исчезновения самолета Хрущёва и склонен объяснять его космическим вмешательством.

В сентябре 2011 года я узнала о необычном интересе уфолога и позвонила ему. «Внучка Хрущёва? - переспросил Чернобров. - Я ждал, что Вы позвоните». У меня по спине пробежал холодок. Он сказал, что мечтает разгадать загадку Хрущёва, эту «земную легенду», как он выразился, хочет стать первым, кто даст ей «научное объяснение». В 1998 году он связался с сыном Леонида Юрием, чтобы помочь ему распутать тайну смерти отца. Однако результат их усилий оказался неубедительным. Известный российский генетик Павел Иванов, идентифицировавший останки царской семьи, посмотрев найденные «Космопоиском» пробы, не нашёл совпадений с ДНК Юрия. Юрий умер в 2003 году, но и после его смерти, сказал Чернобров, «Космопоиск» не оставил поиски самолета Леонида. Последняя по времени экспедиция была в 2004 году, они нашли ещё один похожий самолет, но материала для идентификации оказалось недостаточно. Чернобров также пожаловался, что в последние годы «искать стало трудно. В 1998 году была открытая поддержка властей: вы делаете благое дело. А в 2000-е стали вставлять палки в колеса: вы знаете, кого вы ищете? Сынка партаппаратчика, пьяницу и скандалиста».

О своём разговоре с руководителем «Космопоиска» я со смехом рассказала Ксении, пока мы ехали мимо «паранормальных» биллбордов. Мы не собирались встречаться с ним в Жиздре, но в том разговоре он упомянул о старике - местном жителе, который утверждал, что ему кое-что известно о смерти Леонида. Я уже второй раз слышала об этой местной достопримечательности, и мне было любопытно узнать, что он скажет. С другой стороны, я не слишком обольщалась, так как Чернобров, при всем его энтузиазме и благих намерениях, был чересчур увлечен своей космической чепухой.

― А в космической идее, возможно, что-то есть, - сказала вдруг Ксения. - Вот ты вечно спрашиваешь: что такого знал дед про Леонида, что не мог простить сына даже после смерти? Если Леонид не был предателем, что тогда не устраивало деда? Его женщины? Слухи о связи с бандой? Эпизод со стрельбой?

― Должно быть, всё сразу, - ответила я, - все эти «глупые ошибки» Леонида.

Пресловутый конфликт «отцов и детей»? Молодой талантливый Хрущёв должен был стать советским героем, гордостью своего отца, а вместо этого угробил себя. Как обронил однажды Степан Микоян, если бы Леонид остался бомбардировщиком, он мог бы по сей день жить. Может, дед злился из-за этого? Его сын был отличным бомбардировщиком. Зачем было так резко всё менять? Чтобы, став истребителем, бесславно сгинуть и ещё больше разочаровать отца?

Хрущёв хотел только, чтобы Леонид пошел по его стопам, но не хотел, чтобы тот унаследовал его импульсивную натуру. За свои ошибки, вызванные необдуманными решениями, Хрущёв- старший заплатил сполна. В 1957 году он провозгласил задачу за двадцать лет обогнать Америку в сельском хозяйстве, однако неповоротливой плановой экономике этот гераклов подвиг оказался не под силу. А в 1959 году, после поездки в Америку, он был так впечатлен питательными свойствами кукурузы, что бездумно велел сажать её повсюду, даже в Сибири. Тот колхозник из Петрова-Дальнего, который сорок лет назад послал деда к черту с его указами, был на самом деле в чём-то прав. Хрущёвская привычка постоянно менять политику, хвататься то за одно, то за другое, не думая о последствиях, стала напряжением для страны.

― В каком-то космическом смысле, - сказала моя сестра, - обе их посмертные сущности сейчас в лимбе.

В этот момент мы проехали ещё один предостерегающий биллборд, и Ксения испуганно замолчала, словно убоявшись своей готовности признать существование паранормальной реальности. Через пятнадцать минут мы въехали на территорию Жиздры, и наше странно начавшееся путешествие приобрело ещё более сюрреалистичные черты.

― Его дьявол утащил.

Низкий голос старика звучал властно и категорически. Было 11:30 утра, и мы с сестрой ёжились от холода в своих слишком городских пальто, приветствуя пожилого деревенского жителя, который сидел на скамье перед своей избой и курил одну за другой самокрутки. Его звали Павел Уборятов, ему было восемьдесят лет. По-крестьянски жилистый, с заскорузлыми, скрюченными пальцами, которыми то и дело проводил по своим седым, жидким волосам, оставляя бороздки, он словно вспахивал свои мысли.

Сидеть на скамейке рядом с домом Павла в маленькой деревеньке Васьково в окрестностях Жиздры было как очутиться в «Записках охотника» Ивана Тургенева; я чувствовала, что вокруг нас на сотни километров леса и леса. Большинство домов в деревеньке были развалюхи, но дом Павла выглядел на удивление крепким. «Сам перестроил, а то всё медведи ободрали, - сказал он, глубоко затягиваясь. - Вся жизнь моя здесь прошла, деды и прадеды сотни лет крестьянствовали. Это и определило характер».

А закалила этот характер Великая Отечественная война, в которой жители Жиздры очень сильно пострадали. К августу 1943 года, когда Красная Армия освободила город, множество домов были разрушены бомбардировками или сожжены нацистами - методично, улица за улицей. За два с небольшим года оккупации треть жиздринцев погибли, попали в плен или были депортированы в Германию. К концу войны из тридцати тысяч населения Жиздры осталось только три тысячи. Центр города превратился в кучи мусора и битого кирпича. Местная легенда гласит, что райцентр планировалось перенести в соседнее село Зикеево, но Сталин, демонстрируя государственную заботу, отказался дать добро на перенос. Своим привычным синим карандашом, которым он подписал так много смертных приговоров, он спас город, начертав на документе: «Война не должна стирать с лица Земли наши города»[160].

Русские часто одержимы своей военной историей. Да и как не быть, если во время Второй мировой войны мы потеряли больше народу, чем любая другая нация, включая Германию. Здесь в Жиздре, где вовсю полыхала партизанская война и осталось множество братских могил, даже через два-три поколения люди не могут забыть об этом.

В послевоенное время жиздринцы отстроили свой город; восстановление шло рука об руку с возданием почестей ветеранам, в том числе героям советского Западного фронта. В окрестностях Васьково находятся четыре братские могилы, отмеченные традиционными обелисками с черными мемориальными плитами: «Здесь покоятся неизвестные партизаны и солдаты Советской Армии, героически погибшие за Родину в 1942-1943 годах»[161]. Плита с именем Леонида размещена на монументе в центральном городском саду, позади обшарпанной статуи Ленина. Надпись на ней гласит: «Воины 413-й стрелковой дивизии, павшие в боях за освобождение Жиздры». Не все бойцы, чья память там увековечена, были военнослужащими этой дивизии, во всяком случае, старший лейтенант Хрущёв не был, да и реально в земле лежат не все из упомянутых на четырёх плитах. Но, как пояснил муниципальный служащий Николай, местные жители гордятся всеми, кто отдал свою жизнь за освобождение их города от фашистов.

Возможно, эти обелиски и памятники, высящиеся в провинциальном городке и его окрестностях, говорят о том, что память о пережитых страданиях - единственное, чем эти люди могут гордиться, единственное, что у них осталось после военной разрухи и послевоенного небрежения со стороны государства. Отстраивать заново после 1945 года пришлось не только Жиздру, но и окрестные деревни и села - как то же Васьково. Пережившее и коммунистическую коллективизацию, и постсоветскую безысходность, Васьково до сих пор сохраняет признаки жизни, но его немногие обитатели вынуждены иметь дело с раскисшими дорогами, перебоями электричества, отсутствием горячей воды и современных удобств. Жизнь Павла Уборятова - живой пример этой картины упадка. Его жена умерла много лет назад, дети разъехались по городам в поисках работы и лучшей жизни, а он остался жить один-одинешенек в своём родном лесу, коротая время с призраками прошлого.

После короткого обмена любезностями на холоде Павел пригласил нас в дом и усадил за стол, стоящий посреди комнаты рядом с русской печкой. Печь эта, сохранявшая зимой тепло, а летом прохладу, служила ему местом для сна. Павел угостил нас чаем из самовара и чёрствыми печеньями. Нашим вкладом в небогатое застолье стала коробка зефира в шоколаде, которую мы с Ксенией привезли из Москвы.

Наслаждаясь сладостью, старик говорил о величии и славе России, о том, что добро, по его убеждению, всегда побеждает зло. «С помощью этих вот волшебных лесов сильная духом русская земля всегда отражала нашествие врагов, - сказал он. - Наши партизаны вместе с Красной Армией похоронили честолюбивые замыслы немцев. Мы противостоим злу, которое всегда приходит к нам с Запада. С четырнадцатого века - сначала тевтонские рыцари, потом фашисты, теперь вот Америка хочет нас захватить. И мы благодарны Путину за то, что он даёт отпор иностранному империализму»[162].

При этом он строго взглянул на меня, хотя я не говорила, что живу в Нью-Йорке.

Пятьсот лет люди, живущие в Смоленской, Калужской, Брянской областях, уверены, что в их лесах обитает нечистая сила. Кровь, пролитая здесь за несколько веков, сделала эти места объектом легенд, наподобие Шервудского леса Робина Гуда. В пятнадцатом веке, когда Россия стала царством, претендующим на роль павшей Византии в качестве оплота православного мира, её правители отвели этим землям роль форпоста на пути возможного вторжения польско-литовских армий.

В начале семнадцатого века католическая Польша ненадолго захватила эти территории, и, словно в отместку за это, триста лет спустя «проклятые» леса стали свидетелями катынского расстрела. В самом начале Второй мировой войны советские войска взяли в плен десятки тысяч польских офицеров и католических священников, держали их в лагере в Козельске (90 км к северо-востоку от Жиздры), а затем расстреляли в Катынском лесу, всего в двадцати километрах к западу от Смоленска[163].

Возможно, эта многовековая история насилия привела к тому, что многие жители этих мест до сих пор верят, что в их лесах поселилось зло и не хочет уходить. Сталин, всегда умевший чутко уловить настроения народа, безжалостно эксплуатировал это суеверие в целях пропаганды, особенно в годы Великой Отечественной войны. Выступая в роли советского пророка, Сталин предупреждал своих соотечественников о грозящей им духовной опасности - наступлении темной силы, от которой Советский Союз должен защитить себя. «Братья и сестры, - говорил он. - Враг жесток и неумолим... Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности... свободных народов Советского Союза, их онемечивание, их превращение в рабов немецких князей и баронов» [164].

Если Русь была святая по определению, то всё иностранное было злом, хитрым и коварным. Возможно, самым популярным выражением этого взгляда стала песня «Священная война», написанная по приказу Сталина как гимн защиты Отечества от фашистского нашествия:

Моя няня Маша была родом из Королькова, маленького городка в Орловской области (соседней с Брянской и Калужской), на месте которого ныне шумит лес. Сколько я себя помню, она ассоциировала свою малую родину с немцами и с тем мистическим злом, которое они несли с собой. Ко всему иностранному она относилась с подозрением.

Даже топографические названия в этих краях - типа Чёртово Городище или река Чертовская - являются отражением местных суеверий. Няня Маша, любимым писателем которой был Тургенев - «поэт крестьянской жизни», как говорила она - не раз рассказывала мне о «Ведьмином тупике», месте сборища ведьм. Долгие годы жизни в агностицизме советской столицы не поколебали её веру в сверхъестественное, что уж говорить о жителях провинции, чьи жизненные устои и убеждения мало изменились с петровских времен.

Американский историк Тим Макдэниел в своей превосходной книге «Агония русской идеи» объяснил, почему диалектический материализм Маркса - западный и рациональный - не сумел побороть наш традиционный способ мышления. В 1917 году большевики провозгласили свободу и равенство в стране, которая ещё несколько десятилетий назад была глубоко религиозным феодально-крепостническим государством. После кровавого слома старой системы новые власти двинулись вперёд семимильными шагами в надежде создать утопию равенства и социальной справедливости, но перемены происходили так быстро, что страна не поспевала за ними, и эту дисфункцию Россия так и не смогла преодолеть на протяжении почти всего двадцатого века. Современный русский характер сформировал не марксизм, а «противоречивое сочетание деспотизма государственной власти, ускоренной модернизации»[166], а также враждебность к Западу, пишет Макдэниел. В результате СССР оказался выстроен не на «западном рационализме или атеизме... он очень быстро пал жертвой русских традиций деспотизма и обскурантизма... В основе сталинской коллективизации сельского хозяйства лежал не марксизм, а социальная и морально-психологическая традиция крепостничества».

Пока мы пили чай, Павел рассказал нам, что в этих краях гибель Леонида стала сюжетом для легенд и сказок. Ему в 1943 году было одиннадцать лет, и он своими глазами видел, как чёрный немецкий истребитель гнался за шустрым советским «ястребком» и выпустил по нему две пулемётные очереди:

С парашютом никто не выпрыгнул. Мы видели, как самолет разбился, и побежали по снегу к месту падения. Мы нашли там три пальца лётчика, часть авиамотора с номерами «яка» и какие- то обгорелые документы. Мы не могли долго копаться в обломках, так как становилось темно, и внезапно появились немцы. Они подъехали на мотоцикле, в своей форме со свастикой и большими электрическими фонарями. Подсвечивая себе, они исследовали свежую воронку, но я спрятал документы и пальцы за пояс.

В своё время похожие легенды рассказывали очевидцы и в других окрестных деревнях, но сегодня большинство из них умерли, сказал Павел. В его голосе звучало удовлетворение от того, что он остался единственным источником этой истории.

Моя двоюродная сестра Анна тоже утверждала, что нашла самолет Леонида Хрущёва в своей деревне Ясенки, там ещё немцы захватили документы лётчика. Но это неправда. Мы с друзьями похоронили пальцы за домом, а документы спрятали в подполе. После освобождения моя мать отдала их советским офицерам.

Они сначала нас похвалили, а когда увидели на бумагах имя Хрущёва, строго приказали никому не говорить о том, что мы видели. Я рассказал нашему учителю истории на День победы, а мать узнала и выпорола меня, чтобы не разбалтывал государственные секреты.

Павел говорил торопливо, спеша поделиться с нами своим сокровенным знанием после стольких лет, а наша с сестрой фамилия делала его рассказ ещё более значительным. Старик клялся, что много раз сообщал о деталях гибели Леонида в разные инстанции, даже писал письма в Кремль нашему деду. «Вы не знаете, дошли тогда до вашего дедушки документы? - спросил он. - Получил Никита Сергеевич их?»

Если бы я знала. Неизвестно, получил дед эти письма или нет - пока он был у власти, многие утверждали, что им что-то известно о его сыне - но в 1960 году он поручил маршалу авиации Владимиру Судцу найти могилу Леонида.

Павел говорит, что помнит, как летом 1960 года подчиненные маршала несколько раз посещали его деревню, но, в конечном итоге, уехали ни с чем:

Они искали слишком много где и слушали слишком много кого, мою двоюродную сестру и так далее. Кроме того, я им сказал, что сына Хрущёва забрал дьявол и что это ведьмин промысел. Вот почему они не могут установить, тот ли это самолет, или найти тело. Послевоенная братская могила с именем старшего лейтенанта их не устроила. «Никита Сергеевич хочет похоронить своего сына», - сказали московские представители.

В середине 2000 годов, когда я только-только начала интересоваться семейной историей и задолго до встречи с Павлом, мы с мамой были в гостях у дочери маршала, Галины Судец. Её дом с пышным садом был недалеко от нашего дома в Переделкино, и однажды воскресным днем мы заехали к ней на чай с дыней. Запах дынь и зелени вокруг был такой сильный, что мне было трудно сосредоточиться, а мама, смеясь, вспомнила давнюю реплику Юлии большой насчет Леонида: «Городской мальчик, Лёня терпеть не мог природу».

Галина любезно пригласила нас в дом, и, когда мы наконец расселись, у нас состоялся длинный разговор. Галина очень короткое время была замужем за сводным братом моей мамы, и от этого брака у неё была дочь Екатерина, которую я никогда не видела, хоть она и приходилась мне двоюродной сестрой. Екатерина так ненавидела своего отца, который бросил их, и всё хрущёвское, что отказалась общаться с ним и взяла материнскую фамилию Судец. Е[о у Галины с моей матерью сохранились хорошие отношения, и она была рада поделиться тем, что знала. Она рассказала, что её отец упоминал какие-то документы, которые, по утверждению местных жителей, в 1943 году якобы забрали в Москву. Но он их сам не нашёл и не знал, существовали ли они вообще. Поэтому в 1960 году, по её словам, маршал не торопился ухватиться за темную историю с обнаруженными пальцами. Коммунист и атеист, он не верил в проделки дьявола. Он просто доложил Хрущёву, что найти самолет среди непроходимых лесов и болот, покрывающих эту местность, не представляется возможным. Если этого не смогли сделать сразу после освобождения города, через пять месяцев после катастрофы, то два десятка лет спустя, когда места возможного падения покрылись густыми зарослями, эта задача ещё более усложнилась.

― А как насчет других пропавших в этих местах лётчиков? - спросила я, чувствуя, что поддаюсь воцарившейся атмосфере. - Их тоже унес дьявол?

Ксения повернулась и посмотрела на меня со страхом и недоверием. С первой минуты нашего знакомства с Павлом на лице моей сестры застыла тревожная улыбка, словно то предчувствие сверхъестественного, посетившее её по дороге, вызвало у неё паралич.

― Тоже, - ответил старик буднично. - Пока Хрущёв не стал царем, все были воинами, кто погиб, защищая нашу святую землю от нашествия. Мы с тех пор немало тел нашли, но приходили и спрашивали только об одном, о сыне руководителя.

Он помолчал, затем добавил:

― Никита не должен был ездить в Америку. Сталин никогда не ездил.

Павел сказал, что он вообще-то не имеет ничего против Хрущёва, но думает, что тем своим миротворческим визитом в США в 1959 году он предал Россию - и Бога.

― Вся эта неразбериха вокруг судьбы бедного парня, - сказал он, - от того, что Бог отказал ему в упокоении из-за отца-атеиста.

У меня голова пошла кругом. Я затеяла эту поездку, чтобы выяснить, что же на самом деле произошло с Леонидом. Мы нашли больше информации, опровергающей обвинения в предательстве, но у нас до сих пор не было ни тела, ни самолета. И мы никогда не узнаем, действительно ли Павел видел крушение самолета Леонида в 1943 году. Зато мы выяснили точно, что здесь, далеко от Москвы, в этих калужских лесах, деда по-прежнему считают неправым.

Во второй половине дня мы с Ксенией наконец добрались до городского сада Жиздры. Мы хотели своими глазами увидеть мемориальную плиту с именем Леонида - хоть что-то, напоминающее его могилу. В засыпанном снегом саду было холодно и неуютно. На голых ветвях деревьев сидели черные вороны, в пустом небе плыли серые облака. Позади нас высилась статуя Ленина с простертой в коммунистическое будущее рукой - будущее, так и не осуществившееся, несмотря на искреннее заверение деда, что оно наступит в 1980 году. Начинало смеркаться; мы положили красные гвоздики - коммунистические цветы - к подножию монумента. Мы надеялись, что, посетив могилу, сможем как бы поставить точку, оставить прошлое позади и сказать последнее «прощай» Леониду - нашему дедушке, которого мы никогда не знали. Но ощутить конец истории не получилось, всё, что мы чувствовали, это грусть. Тот факт, что тело не было найдено, оставил неопределенность, если не в головах, то в наших душах точно.

Несмотря на все наши усилия, непутёвая жизнь молодого Хрущёва так и не получила путёвого завершения. Могила без погребенного в ней тела - душевная боль для любого родителя. Но если в обычных семьях люди могут плакать, делиться горем с друзьями, консультироваться с психологами, то в семье коммунистического лидера, где общественное всегда было выше личного, открыто горевать было не принято. Не было ни слез, ни времени - всего того, что лечит. Тётя Рада вспоминала: «Больно было не упоминать о Лёне, больно было видеть, как мать [Нина Петровна] молча переживает ещё одну военную потерю - смерть её любимого племянника Васи».

Когда мы вечером уезжали из Жиздры, я всё время думала о горьких словах деда, сказанных им пятьдесят лет назад: «Я хотел похоронить его». Хрущёв любил поэта Александра Твардовского,

особенно строчки из его стихотворения 1945 года «Я убит подо Ржевом»:

Когда мне было семь лет, я часто слышала, как дед читает наизусть это стихотворение. Хотя в ту пору я ещё ничего не знала о судьбе Леонида, строчки «И во всём этом мире до конца его дней - ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей» всегда вызывали у меня грустное чувство.

Сегодня, когда я знаю так много, моё сердце разрывается.