Псы войны

Глава 1

Джек Малруни грузно повернулся на брезентовой походной кровати под натянутой противомоскитной сеткой и стал смотреть, как на востоке в просвете между деревьями рассеивается темнота. Постепенно вершины деревьев начали вырисовываться на фоне светлеющего неба. Он достал сигарету, проклиная окружающие его девственные джунгли. Снова и снова Малруни спрашивал себя, почему он всегда возвращается на этот проклятый Богом континент.

Если бы он действительно попытался это проанализировать, ему пришлось бы признать, что он просто не может жить где-либо в другом месте, и уж тем более ни в Лондоне, ни даже в Англии. Малруни не принимал городской стиль жизни со всеми его условностями и равнодушием. Как все старые африканские трудяги, он одновременно любил и ненавидел Африку, дав ей за последние четверть века проникнуть в себя вместе с малярией, виски и укусами миллионов насекомых.

Он покинул Англию в 1945 году в возрасте двадцати пяти лет, отслужив пять лет механиком в Королевских ВВС. Часть срока службы он провел в Такоради, где собирал доставляемые по частям «Спитфайеры», предназначенные для дальнейшего перегона в Западную Африку и на Ближний восток. Это было его первое знакомство с Африкой. Демобилизовавшись, он получил свои наградные, распрощался в декабре 1945 года с холодным, живущим по карточкам Лондоном, и сел на корабль, отплывающий в Западную Африку. Ему доводилось много слышать о том, как в Африке делаются состояния.

Состояния он не приобрел, но, изрядно пошатавшись по континенту, сумел получить небольшую концессию на добычу олова в Бени Плато, находящуюся в восьмидесяти милях от нигерийского города Джоса. Он неплохо зарабатывал, пока действовали чрезвычайные меры против Малаи, и олово оставалось дорогим. Малруни трудился вместе со своими туземными рабочими, и в английском клубе, где колониальные дамочки судачили о последних днях империи, поговаривали, что он, «дескать, сам превратился в туземца» и подает «чертовски плохой пример». Но дело было в том, что Малруни просто предпочитал африканский образ жизни. Он любил необъятные пространства Африки, любил африканцев, которые, по-видимому, совершенно не обращали внимания на его ругань и тычки, когда он пытался заставить их работать лучше. Ему нравилось посиживать с ними, смакуя пальмовое вино и наблюдая их ритуальные обряды. Он никогда не относился к туземцам покровительственно.

Месторождение иссякло в 1960 году незадолго до провозглашения независимости, и Малруни устроился производителем работ в компанию, владеющую поблизости более крупной и более прибыльной концессией. Компания называлось «Мэнсон консолидейтед». Когда в 1962 году иссякли и эти ресурсы, он все же остался в штате компании. В свои пятьдесят лет Малруни был крупным и здоровым мужиком, сильным, как буйвол. Его громадные загрубевшие руки за годы работы в шахтах покрылись многочисленными рубцами и шрамами.

Одной рукой он пригладил свои густые с проседью волосы, а другой затушил сигарету в сырой красноватой земле под кроватью. Стало еще светлее, занималась заря. Малруни услышал, как повар начал разводить огонь на другой стороне поляны.

Он называл себя горным инженером, хотя не имел специального образования. Но двадцать пять лет упорного труда дали ему то, чему не мог научить ни один университет. Он искал золото на Рэнде и медь в районе Ндолы; бурил скважины в поисках драгоценной воды в Сомали и копался в земле в поисках бриллиантов в Сьерра-Леоне. Он инстинктивно определял опасный ствол шахты и ощущал присутствие залежей руды по запаху. И уж если он что-то утверждал, выпив вечерком в барочном городке свои привычные двадцать бутылок пива, никто не решался вступить с ним в спор. Фактически он был одним из последних романтичных старателей. Компания «МэнКон» давала ему небольшие задания в диких районах, вдали от цивилизации, куда ему нужно было суметь добраться. Но именно это и нравилось Джеку Малруни. Он предпочитал работать в одиночку — таков был стиль его жизни.

Последнее задание определенно ему подходило. В течение трех месяцев он проводил изыскания в отрогах горной гряды, называемой Хрустальными горами, в глубине республики Зангаро — небольшом государстве на побережье Западной Африки.

От одной границы республики до другой, параллельно побережью, в сорока милях от него протянулась цепь больших холмов, крутые вершины которых взмывали ввысь на две-три тысячи футов. Эта гряда делила страну на прибрежную и глубинную части. В горной цепи существовал лишь один проход, через который единственная дорога вела в глубь страны. Эта узкая избитая дорога спекалась, как бетон, летом и превращалась в непроходимое болото зимой. За горами обитали туземцы из племени винду, живущие практически в каменном веке.

Уж в каких диких местах Малруни ни бывал, но сейчас мог поклясться, что не встречал ничего более отсталого, чем внутренние районы Зангаро. На дальней от побережья стороне гряды возвышалась одинокая гора, давшая название всему горному массиву. Она не была даже самой крупной. Двадцать лет назад одинокий миссионер, пытаясь проникнуть через гряду внутрь страны, преодолел проход в горах и повернул на юг. Через двадцать миль он увидел стоящую отдельно от остальных гору. Предыдущей ночью прошел дождь, один из тех проливных дождей, которые дают в этом районе триста дюймов осадков в течение пяти дождливых месяцев. Когда священник посмотрел на гору, он увидел ее, искрящуюся в лучах утреннего солнца, и назвал Хрустальной горой. Миссионер занес это в свой дневник, а через два дня туземцы забили его дубинками и с аппетитом съели. Год спустя дневник обнаружил патруль колониальных войск. В местном селении он служил в качестве амулета. Солдаты, выполняя приказ, стерли деревню с лица земли и, вернувшись на побережье, передали дневник в миссионерскую общину. Так возродилось имя, данное священником горе, а все его остальные благие дела оказались забыты неблагодарным миром. Впоследствии это название присвоили всей гряде.

То, что миссионер увидел в утреннем свете, было вовсе не хрусталем, а несметным числом потоков воды, стекавших с горы после ночного ливня. Дождь обрушился и на другие горы, но их склоны были спрятаны под сплошным покровом джунглей, казавшимся совершенно непроницаемым со стороны и представляющим внутри сущий парной ад. Гора, казавшаяся священнику хрустальной, сверкала тысячами ручьев, потому что покров растительности на ее склонах был значительно тоньше. И ни ему, ни десятку других белых, видевших когда-либо эту гору, не пришло в голову этому удивиться. Проведя три месяца в душегубке окружающих Хрустальную гору джунглей, Малруни понял, почему так происходит.

Он начал с обхода подошвы горы и обнаружил, что между ее склоном, обращенным к морю, и остальной грядой действительно имелся проход. Получалось, что Хрустальная гора стояла как бы сама по себе восточнее основного хребта. Будучи ниже самых высоких пиков, находящихся ближе к морю, она была не видна со стороны побережья. Нельзя сказать, что она отличалась чем-либо особенным от других гор. Единственно, что число стекающих по ее склонам водных потоков в расчете на одну милю было гораздо больше, чем у других простирающихся на север и на юг гор.

Малруни сосчитал их все, как на Хрустальной горе, так и на соседних. Сомнений не было. После дождя вода стекала и по склону других гор, но там она в основном поглощалась двадцатифутовым слоем почвы. Туземные рабочие, нанятые Малруни из местного племени винду, пробурили ряд отверстий во многих местах Хрустальной горы, и он убедился, насколько там глубина плодородного слоя меньше. Теперь ему предстояло объяснить причину.

В течение миллионов лет плодородный слой формировался за счет разрушения скальных пород и наносимой ветром пыли. После каждого ливня водные потоки уносили часть наслоений вниз по склонам в реки, где они откладывались в их устьях на занесенных илом отмелях. Но оставшаяся земля скапливалась в небольших щелях и трещинах, не тронутая ниспадающими водными потоками, находящими свои собственные ходы в мягкой горной породе. Эти ходы превращались в водостоки, так что стекающие с гор потоки дождевой воды уже имели свои русла, становящиеся все глубже и глубже. Часть воды впитывалась в гору. Но определенные участки плодородного слоя оставались в неприкосновенности. Так слой почвы рос и рос, становясь чуть толще с каждым веком и тысячелетием. Птицы и ветер несли семена, которые находили себе в земле место и давали богатые всходы. Корни растений делали свое дело, закрепляя почву на горных склонах. Когда Малруни увидел эту гряду, слой земли был в состоянии удержать могучие деревья и сплетения лиан, покрывающих сплошным ковром склоны и вершины гор. Всех, за исключением одной.

На ней вода не нашла для себя постоянных путей. Не впитывалась она и в грунт, особенно на самом крутом склоне, обращенном на восток, внутрь страны. Земля на этой горе с трудом собиралась в складках, где и произрастали кусты, трава и папоротник. Растительность расползалась от одного прибежища к другому, образуя небольшие участки на голых склонах скалы, дочиста вымываемых ливнями в сезон дождей. Именно блестящую на солнце среди участков зелени воду и видел перед своей смертью незадачливый миссионер. Причина, по которой эта отдельно стоящая гора отличалась от других гор гряды, оказалась проста. Хрустальная гора была тверда, как гранит. Породы же других гор были гораздо мягче.

Завершив обход горы, Малруни убедился в этом вне всяких сомнений. Через две недели он узнал, что с Хрустальной горы стекает не менее семидесяти ручьев. Большинство из них сливалось в три основных потока, несущих свои воды дальше на восток с подножий горы в долину. Его внимание привлек своеобразный цвет почвы по берегам стекавших с горы ручьев, а также тип произрастающей там растительности. Некоторые растения имелись только на этой горе, другие же отсутствовали вовсе, хотя росли на других холмах. В общем-то менее богатая растительность на Хрустальной горе не могла быть объяснена только меньшим слоем почвы. В принципе, ее хватало. Дело было в составе почвы: что-то мешало флоре бурно разрастаться по берегам ручьев.

Обнаруженные ручьи Малруни нанес на составленную им карту. В каждом из них он брал по два полных ковша песка и гравия, все более углубляясь в дно ручья и высыпая содержимое на брезент. Процесс формирования пробы породы заключался в следующем. Малруни придавал куче гравия конусообразную форму, затем делил ее штыком лопаты на четыре части, брал две противоположные четвертушки, смешивал их и делал еще один конус. Снова делил его на четыре части и так далее, пока не получал пробу весом два-три фунта. После сушки проба ссыпалась в запечатываемый и аккуратно помечаемый брезентовый мешочек. За месяц он наполнил шестьсот мешков песком и гравием, взятым из русел семидесяти ручьев, общим весом 1500 фунтов. Затем Малруни занялся непосредственно горой.

Он уже знал, что окажется в его мешках при проведении лабораторных анализов. Частицы наносного олова, смываемого с горы в течение десятков тысяч лет, свидетельствовали, что в недрах Хрустальной горы есть касситерит или оловянная руда. Он разделил склоны горы на участки, стремясь определить места зарождения ручьев и скальные поверхности, по которым они стекали в сезон дождей. По прошествии недели он установил, что главной жилы в горе не было, но обнаружил то, что геологи называют вкраплениями. Признаки минерализации проявлялись повсюду. Под покровом растительности скальные породы были испещрены прожилками молочно-белого кварца шириной полдюйма.

Все, что он видел перед собой, говорило: олово. Малруни обошел вокруг горы еще три раза, и его наблюдения подтвердили вывод о наличии вкрапленных в породу залежей. При помощи молотка и зубила он прорубил глубокие отверстия в скале — картина оставалась той же. Порой он находил в кварце затемнения, что также подтверждало наличие олова.

Он начал старательно брать пробы чистых белых вкраплений кварца, а также скальной породы между жилами. Работа была закончена через три месяца после того, как Малруни вступил в первобытный лес восточной части горного хребта. У него скопилось еще тысяча пятьсот фунтов скальных пород, которые требовалось доставить на побережье. Полторы тонны пород было перенесено из рабочего лагеря на основную стоянку, где он теперь и лежал, ожидая рассвет.

Вскоре из деревни должны были прибыть носильщики, с которыми он договорился накануне о переносе добытых трофеев к дороге, связывающей внутреннюю территорию с побережьем. Там, в придорожном селении, остался его двухтонный грузовичок. Малруни надеялся, что туземцы не растащили машину по кусочкам. Все же местному вождю было уплачено достаточно, чтобы тот следил за грузовиком. Он рассчитывал погрузить пробы и быть через три дня в столице, взяв с собой человек двадцать на случай, если машину придется толкать или вытаскивать из канав. Там он даст телеграмму в Лондон и прождет несколько дней, пока за ним не прибудет зафрахтованное компанией судно. Он предпочел бы повернуть на север по береговому шоссе и проехать лишние сто миль до соседней республики, где имелся подходящий аэропорт. Оттуда вместе с грузом можно было бы отправиться домой. Но, согласно договоренности между компанией «МэнКон» и правительством Зангаро, он должен был прибыть со своими пробами в столицу.

Джек Малруни выбрался из койки, откинул противомоскитную сетку и пророкотал:

— Эй, Динджалинг, где, черт возьми, мой кофе?

Повар из племени винду, не понявший ни слова, кроме «кофе», радостно замахал ему от костра. Малруни направился через поляну к брезентовому ведру с водой, отмахиваясь от москитов, с яростью набросившихся на его покрытый испариной голый торс.

— Проклятая Африка, — пробормотал он, окуная голову в воду. Но тем не менее, этим утром он испытывал чувство удовлетворения. Малруни был убежден, что нашел как алювиальное олово, так и оловосодержащие породы. Вопрос был лишь только в том, сколько олова приходилось на тонну руды. Стоимость олова составляла три тысячи триста долларов за тонну, и теперь аналитикам и экономистам предстояло оценить его количество и решить, стоит ли организовывать здесь добычу. Ведь для этого потребовалось бы устанавливать сложное оборудование, нанимать рабочих, уж не говоря о прокладке узкоколейки, обеспечивающей сообщение с побережьем. А место это было воистину забытое Богом и труднодоступное. Как обычно, необходимо было все тщательно взвесить и выразить в фунтах, шиллингах и пенсах. Только так, и не иначе. Он прихлопнул еще одного москита на своей руке и натянул майку.

Шесть дней спустя Джек Малруни стоял на палубе небольшого каботажного судна, нанятого его компанией, и смотрел, как исчезает из виду берег Зангаро.

— Проклятые ублюдки, — бормотал он взбешенно. На его спине и груди осталось несколько синевато-багровых кровоподтеков, а по щеке тянулась свежая царапина — следы от ударов прикладами винтовок, полученных им при налете солдат на отель.

Два дня ушло у Малруни на то, чтобы перетаскать пробы из глубины леса к грузовику, и еще изнурительные сутки, чтобы дотащиться на нем по разбитой дороге до побережья. В дождливый сезон ему ни за что бы это не удалось. Прошедший сухой месяц превратил комья грязи в спекшиеся куски бетона. После проделанного пути его «Мерседес» стал не более чем кучей хлама. Тремя днями ранее он рассчитался с туземными рабочими и покатил на трещавшем по всем швам грузовике по последнему участку грунтовой дороги к асфальтированному шоссе, начинавшемуся лишь в четырнадцати милях от столицы. Ему потребовался час, чтобы добраться оттуда до города и отеля.

Откровенно говоря, вряд ли здесь годилось слово «отель». Со времени провозглашения независимости основная столичная гостиница превратилась в обыкновенную ночлежку, но автомобильная стоянка сохранилась. Именно на ней он запарковал и запер грузовик, а затем послал телеграмму. Шесть часов спустя начался весь этот кошмар, и морской порт, аэропорт и все другие коммуникации были перекрыты по приказу президента.

Впервые он узнал о случившемся, когда солдаты, больше походившие на бродяг, размахивая винтовками, которые они держали за стволы, вломились в отель и начали обыскивать номера. Спрашивать, что они хотят, было бессмысленно. Солдаты вопили на непонятном наречии, хотя порой Малруни казалось, что он узнает диалект винду, на котором разговаривали его рабочие.

Малруни стерпел два удара, нанесенные ему прикладами винтовок, а затем взмахнул своими кулачищами. Ближайший солдат, пролетев полкоридора, грохнулся навзничь, а остальные пришли в неописуемую ярость. Только благодаря милости Божьей не прозвучали выстрелы. Впрочем, солдаты предпочитали использовать свое оружие в качестве дубинок — механизм спускового крючка и предохранителя представлялся им слишком сложным.

Его отволокли в ближайшие полицейские казармы и, не обращая внимания на отчаянные протесты, бросили на два дня в подвальную камеру. Знал бы он, как ему повезло. Швейцарский бизнесмен, один из редких иностранных гостей, посещавших эту республику, видел, как схватили Малруни, и небезосновательно забеспокоился за его жизнь. Этот человек связался со своим посольством, — а в городе было всего лишь шесть европейских и североамериканских посольств, — и оно в свою очередь обратилось к компании «МэнКон». Название компании бизнесмен узнал, осмотрев оставшиеся вещи Малруни.

Двумя днями позже прибыло вызванное судно, и швейцарский консул договорился об освобождении Малруни. Несомненно, что дело не обошлось без взятки, которую пришлось заплатить компании «МэнКон». Но злоключения Малруни не кончились. Выйдя из камеры, он обнаружил, что грузовик сломан, а пробы разбросаны по всей автомобильной стоянке. Скальные породы были помечены, и их удалось собрать снова. Но песок, гравий и мелкие обломки полностью перемешались. К счастью, почти в каждом из мешков половина содержимого оказалась нетронутой. Он вновь упаковал мешки и переправил их на судно. Таможенники, полицейские и солдаты еще раз грубо обыскали лодку от носа до кормы, так и не сообщив, что они ищут. Повергнутый в ужас чиновник из швейцарского консульства, доставивший Малруни из полицейских казарм в отель, рассказал, что ходят слухи о покушении на президента, и войска ищут исчезнувшего высокопоставленного офицера, несущего за это ответственность.

Через четыре дня после того, как он покинул порт Кларенс, Джек Малруни, все еще оберегая свои пробы, прибыл в Англию, в Льютон, на борту зафрахтованного компанией самолета. Пробы увезли на анализ в лабораторию в Уатфорд, а ему после осмотра врача предоставили трехнедельный отпуск, который Малруни решил проводить у своей сестры в Дулвиче, и уже через несколько дней смертельно заскучал.

Ровно через три недели сэр Джеймс Мэнсон, рыцарь Британской Империи, председатель и генеральный директор компании «Мэнсон Консолидейтед Майнинг Компани Лимитед», откинулся на спинку кожаного кресла в своем фешенебельном кабинете на десятом этаже лондонской штаб-квартиры компании, взглянул еще раз на лежащий перед ним доклад и выдохнул: «Боже мой…»

Он поднялся из-за широкого стола, прошел через комнату к выходящему на юг окну и посмотрел вниз на раскинувшийся перед ним деловой район Сити, занимающий квадратную милю в центре древней столицы и являющийся сердцем все еще могучей финансовой империи. Для многих суетящихся внизу темно-серых фигурок, увенчанных черными котелками, Сити, возможно, представлял лишь место их работы — скучной, изнуряющей, отбирающей у человека его юность, зрелость…. всю жизнь до ухода на пенсию. Для других — молодых и честолюбивых — дворец надежд, где достойный и упорный труд вознаграждается продвижением по службе и прочным положением в обществе. Романтики жаждали найти здесь приключения. Прагматики видели перед собой крупнейший в мире рынок, а левые радикалы — место, где праздные и бесполезные для общества богачи, унаследовавшие свои состояния и привилегии, наслаждались роскошью. Джеймс Мэнсон был циником и реалистом. Он отдавал себе отчет, чем был Сити на самом деле. Здесь царил закон джунглей, и он был одной из пантер в этих джунглях.

Рожденный хищником, он вовремя понял, что существуют определенные правила, которые необходимо уважать в обществе, но в частной жизни можно напрочь отбрасывать; наподобие того, как в политике чтится лишь одиннадцатая заповедь: «Да не будешь ты разоблачен». Именно за то, что он безоговорочно следовал этой заповеди, месяц назад его удостоили рыцарского звания.

Он был рекомендован консервативной партией (якобы за вклад в развитие промышленности, но в действительности — за секретные взносы в партийный фонд на проведение избирательной кампании) и утвержден правительством Вильсона за поддержку проводимой в Нигерии политики. Именно благодаря своим правилам он составил состояние, владея двадцатью пятью процентами акций собственной компании, занимая шикарный офис и являясь мультимиллионером.

Ему был шестьдесят один год. Небольшого роста, энергичный, напористый, жесткий — он привлекал женщин и вызывал опасение у конкурентов. Мэнсон был достаточно хитер, не забывая выказывать свое уважение истеблишменту Сити и государства, сливкам промышленных и политических кругов, хотя прекрасно осознавал, что за их публичным имиджем скрывается полная нравственная беспринципность. Двух таких представителей — бывших министров из предыдущей администрации консерваторов — он ввел в совет директоров компании. Никто из них не возражал против солидного дополнительного вознаграждения, превышающего директорский оклад, и отпуска на Каймановых островах или Багамах. Один, по сведениям Мэнсона, любил развлечься, нацепив на себя наколку с передником и накрывая на стол для трех-четырех упакованных в кожу уличных девок. Мэнсон высоко ценил обоих, отдавая должное их влиятельным, не всегда разборчивым связям. Уважаемый сэр Джеймс Мэнсон занимал прочное положение в Сити, строго следуя своим, не имеющим ничего общего с человеколюбием, правилам.

Но так было не всегда, и именно поэтому попытки навести справки о его прошлом натыкались на одну непреодолимую стену за другой. Очень мало кто знал, как начиналась его карьера. Мэнсон позволил выяснить, что он — сын родезийского машиниста, выросший среди расползшихся повсюду медных рудников Ндолы в Северной Родезии, теперь Замбии. Он даже позволил выяснить, что мальчишкой начал работать в забое и позже сумел разбогатеть на меди. Но как это произошло, не знал никто.

В действительности он покинул рудники, когда ему еще не было двадцати, осознав, что люди, рискующие своими жизнями среди грохочущих механизмов глубоко под землей, никогда не смогут сделать деньги, большие деньги. Деньги лежали на поверхности, но даже не на уровне руководства рудниками. Еще юношей он изучал экономику и финансы. Ночные занятия открыли ему, как пользоваться и манипулировать деньгами. Уже тогда он четко усвоил, что на медных акциях за неделю можно заработать больше, чем за всю свою жизнь в забое.

Он начинал как мелкий торговец акциями на Рэнде[17]: вовремя «толкнул» несколько незаконно продаваемых бриллиантов, распустил несколько слухов, заставивших раскошелиться профессиональных спекулянтов, и сумел нескольким простакам всучить выработанные участки. Так к нему пришли первые приличные деньги. Сразу же после окончания Второй мировой войны он оказался в Лондоне, в возрасте тридцати пяти лет, имея нужные связи для жаждущей меди Британии, пытавшейся возродить свое былое промышленное могущество. В 1948 году он основал собственную горнорудную компанию, которая к середине пятидесятых годов приобрела известность, а через пятнадцать лет заслужила мировое признание. Он был одним из первых, кто почувствовал задувший из Африки и связанный с именем Гарольда Макмиллана[18] ветер перемен. Приближались времена независимости африканских республик, и он приложил немало усилий, чтобы встретиться и установить связи с большинством новых, жаждущих власти чернокожих политиков, тогда как многие бизнесмены из Сити все еще не воспринимали независимость бывших колоний.

При встречах с этими новыми политиками он всегда делал хорошую партию. Они проявляли заинтересованность в его дальнейшем успехе, а он разделял их подчеркнутую заботу о своем чернокожем народе. Таким образом, он подпитывал их счета в швейцарских банках, а они предоставляли «Мэнсон Консолидейтед» концессии на добычу полезных ископаемых по значительно заниженным ценам. Компания «МэнКон» процветала.

Не упускал Джеймс Мэнсон и возможности сделать деньги на стороне. Его последняя спекуляция была связана с акциями австралийской компании «Посейдон», занимающейся добычей никеля. В конце лета 1969 года, когда акции компании «Посейдон» шли по четыре шиллинга, до него дошла молва: геологоразведочная партия в центральной Австралии якобы кое-что обнаружила. Права на разработку представляющего интерес участка были у «Посейдона». Мэнсон вступил в игру и заплатил кругленькую сумму, чтобы получить копии отчетов о результатах проведенных изысканий. Из них явствовало: никель, много никеля… В действительности на мировом рынке не ощущалось недостатка никеля, но подобное обстоятельство никогда не останавливало спекулянтов, и именно они, а не инвесторы, заставляли взвинчиваться цены на акции.

Джеймс Мэнсон связался со своим швейцарским банком — заведением столь осторожным, что единственной возможностью обнаружить его существование в этом мире являлась маленькая золотая пластинка — по размерам не больше визитной карточки, врезанная в стену рядом с солидной дубовой дверью на одной из узеньких улочек Цюриха. Биржевых маклеров в Швейцарии нет, и все инвестиции осуществляются банками. Мэнсон проинструктировал доктора Мартина Штейнхуфера, начальника отдела инвестиций «Цвингли Банка», чтобы он купил от его имени пять тысяч акций компании «Посейдон». Швейцарский банкир связался с престижной лондонской фирмой «Джозеф Сибаг и Ко» и отдал соответствующее распоряжение. При заключении сделки акции «Посейдона» шли по пять шиллингов.

Буря грянула в конце сентября, когда стал известен размер залежей никеля в Австралии. Акции начали подниматься, и не без помощи умело распускаемых слухов подъем стал стремительным. Сэр Джеймс Мэнсон первоначально намеревался поднять продажу, когда цена достигнет пятидесяти фунтов за акцию, но, учитывая столь бурный рост, выжидал. Наконец, он решил, что пиковая точка будет достигнута на ста пятнадцати фунтах, и отдал распоряжение доктору Штейнхуферу начать продажу по сто фунтов за акцию. Осторожный швейцарский банкир именно это и сделал, избавившись от всей партии по средней цене сто три фунта за акцию. Фактически пик был достигнут на ста двадцати фунтах за акцию, прежде чем возобладал здравый смысл, и курс акций вновь упал до десяти фунтов. Мэнсона не огорчила потеря двадцати фунтов, ибо он знал: время продавать наступает именно перед пиком, пока покупателей все еще предостаточно. Со всеми неизбежными вычетами он получил чистый куш в размере пятисот тысяч фунтов стерлингов, которые так и остались в «Цвингли Банке».

Для британского подданного и гражданина представлялось явно незаконным иметь счет в иностранном банке, не уведомив об этом Министерство финансов, а также получить в течение шестидесяти дней полмиллиона фунтов стерлингов и не заплатить с этой суммы подоходный налог. Но доктор Штейнхуфер являлся швейцарским подданным и держал свой рот на замке. Для того и существовали швейцарские банки.

Оторвавшись от созерцания серого февральского дня за окном, сэр Джеймс Мэнсон вернулся к своему столу, сел в обитое кожей кресло и снова взглянул на лежащий перед ним доклад, который прислали в большом запечатанном конверте с пометкой «лично». Внизу стояла подпись Гордона Чалмерса, возглавлявшего научно-исследовательский отдел компании «МэнКон», размещавшийся в пригороде Лондона. Доклад касался проверки проб, доставленных неким Малруни из места под названием Зангаро.

Доктор Чалмерс слов зря не тратил. Выводы по докладу были краткими и содержательными. Малруни обнаружил гору или холм высотой тысяча восемьсот ярдов над уровнем земли и примерно в тысячу ярдов в поперечнике у основания. Она находилась несколько в стороне от гряды похожих гор на внутренней территории республики Зангаро. Гора содержала широко рассеянные залежи полезных ископаемых, по-видимому, равномерно плотно распределенных по всей горной породе. Залежи имели вулканическое происхождение и были на миллионы лет старше, чем песчаник и известняк окружающих гор.

Малруни нашел многочисленные и повсеместные прожилки кварца и предсказал наличие олова. Он вернулся с образцами кварца, заключенными в окружающую горную породу, и чистыми образцами, взятыми со дна стекающих с горы ручьев. Кварцевые прожилки действительно содержали небольшое количество олова. Но оказалось, что подлинный интерес представляет собой сама горная порода. Многократные и разнообразные проверки показали, что пробы породы и гравия содержат незначительное количество низкосортного никеля. Главное же, что почти во всех пробах явно присутствовала платина.

Самое богатое известное в мире месторождение платины — Рюстенбургские рудники в Южной Африке. Там концентрация платины достигает 0,25 тройской унции[19] на тонну породы. Средняя концентрация в пробах Малруни составляла 0,81. «С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш и т. д.…»

Сэр Джеймс Мэнсон, как и все разбирающиеся в горном деле, хорошо знал, что платина представляет собой один из наиболее драгоценных металлов и вдет по рыночной цене сто тридцать два доллара за тройскую унцию. Он был осведомлен, что при растущем мировом голоде на платину цена на этот металл в ближайшие три года должна подняться по крайней мере до ста пятидесяти долларов за унцию и, видимо, до двухсот долларов в течение следующих пяти лет. Вряд ли можно было рассчитывать на то, что она снова достигнет пиковой цены, составлявшей в 1968 году триста долларов за тройскую унцию.

На отрывном листке бювара он произвел кое-какие подсчеты. Двести пятьдесят миллионов кубических ярдов породы при двух тоннах на кубический ярд составляло пятьсот миллионов тонн. Даже по пол-унции на тонну это было бы двести пятьдесят миллионов унций. Если обнаружение нового источника платины мирового значения сбило бы цену до девяноста долларов за унцию, и даже если бы труднодоступность места разработки способствовала дальнейшему падению цены до пятидесяти долларов за унцию с учетом всех произведенных затрат, то все же это означало…

Сэр Джеймс Мэнсон снова откинулся в кресле и присвистнул:

— Боже мой! Гора ценой десять миллиардов долларов…

Глава 2

Как и все металлы, платина имеет свою стоимость. В основном эта стоимость определяется двумя факторами: незаменимостью металла в определенных технологических процессах и его распространенностью. Платина — металл очень редкий. Ежегодное мировое производство платины, не считая создания резервных запасов, которые держатся в секрете, лишь незначительно превышает полтора миллиона тройских унций.

Основное ее количество — более девяноста пяти процентов — поступает из трех источников: Южная Африка, Канада и Россия. Входя в эту группу, Россия, как обычно, не склонна к согласованным действиям. Производители платины предпочитали бы сохранять уровень мировых цен достаточно стабильным, чтобы иметь возможность планировать долгосрочные капиталовложения в передовое горнорудное оборудование и разработку новых месторождений в уверенности, что при неожиданном появлении на рынке больших количеств платины из резервных запасов цены резко не упадут. Русские же, имеющие совершенно непредсказуемые запасы и способные выбросить на рынок громадные количества платины в любой момент, когда они этого захотят, стараются по мере возможности сохранять постоянное напряжение.

Из одного миллиона пятисот тысяч тройских унций платины, поступающей на мировой рынок, Россия ежегодно реализует на нем около трехсот пятидесяти тысяч тройских унций. Это позволяет ей сохранять за собой 23–24 процента рынка — вполне достаточно, чтобы обеспечить значительную степень влияния. Свои поставки Россия осуществляет через организацию «Союзпромэкспорт». Канада предоставляет на рынок около двухсот тысяч унций в год. Вся продукция поступает из никелевых рудников компании «Интернешнл Никель» и почти целиком скупается американской корпорацией «Энгельхардт Индастриз». Потребуйся США большее количество платины, Канада вряд ли оказалась бы способна обеспечить эти запросы.

Третьим источником является доминирующая на рынке Южная Африка, производящая около девятисот пятидесяти тысяч унций в год. Кроме недавно открытых Импальских рудников, быстро приобретших важное значение, гигантом добычи платины являются Рюстенбургские рудники, дающие добрую половину всего мирового производства. Управляет и единолично распоряжается этими рудниками компания «Йоханнесбург Консолидейтед». Обогащение и поставки рюстенбургской платины взяла на себя лондонская фирма «Джонсон-Матфей».

Хотя Джеймс Мэнсон вплотную платиной и не занимался, но когда доклад Чалмерса лег на его стол, общее состояние дел он представлял себе так же хорошо, как нейрохирург представляет себе работу сердца. Даже в этот момент он знал, почему глава американской корпорации «Энгельхардт Индастриз» — Чарли Энгельхардт, широко известный тем, что обладал баснословно дорогой скаковой лошадью по кличке Ниджинский, — вел переговоры о покупке южноафриканской платины. Он знал, что к середине семидесятых годов Америке потребуется платины гораздо больше, чем может предоставить ей Канада.

А причина, по которой потребление этого металла в Америке к середине — концу семидесятых годов должно было увеличиться, и даже троекратно, заключалась в том, что платина требовалась для выхлопных систем автомобильных двигателей.

К концу шестидесятых годов проблема смога в Америке превратилась в национальное бедствие. Слова «загрязнение воздуха», «экология», «окружающая среда», не произносимые еще десять лет назад, стали слетать с уст каждого политика, желающего продемонстрировать озабоченность решением насущных проблем. Постоянно росло давление на законодательные органы с требованием установить контроль над загрязнением окружающей среды, и, благодаря мистеру Ральфу Надеру[20], целью номер один стали автомобильные двигатели. Мэнсон был убежден, что в начале семидесятых годов неизбежно произойдут перемены, и к 1975–1976 году в соответствии с законодательством каждый американский автомобильный двигатель будет оборудоваться устройством для очистки выхлопных газов от вредных примесей. Кроме того, он подозревал, что рано или поздно это коснется и таких гигантских городов как Токио, Мадрид и Рим.

Выхлопная система автомобильного двигателя включает в себя три составные части, две из которых предназначены для химической очистки — окисления, а третья осуществляет очистку при помощи иного процесса, называемого восстановлением. Процесс восстановления требует специального катализатора, а окисление достигается либо за счет сгорания выхлопных газов при очень высоких температурах с избытком воздуха, либо за счет их сгорания при низких температурах, что и происходит в выхлопной системе автомобиля. Низкотемпературное сгорание также требует катализатора — того же, что применяется при реакции восстановления. Единственным подходящим известным катализатором является платина.

Сэр Джеймс Мэнсон сделал для себя два вывода. Хотя уже ведется и в течение семидесятых годов будет продолжаться работа над выхлопной системой автомобиля, в основе которой лежит катализатор, не являющийся редким металлом, вряд ли до 1980 года смогут быть получены какие-либо реальные результаты. Таким образом, выхлопная система с платиновым катализатором останется единственным решением проблемы еще в течение десятилетия, а каждое подобное устройство потребует одну десятую унции чистой платины.

Во-вторых, когда Соединенные Штаты примут закон, — а он рассчитывал, что это произойдет к 1975 году, — требующий, чтобы начиная с этого момента все автомобили проходили строжайшую проверку на присутствие в выхлопных газах вредных примесей, стране ежегодно потребуется дополнительно полтора миллиона унций платины. Вряд ли американцы представляли себе, где ее взять, поскольку это было равносильно увеличению добычи драгоценного металла вдвое.

Джеймс Мэнсон знал, где взять платину — у него. И при абсолютной незаменимости этого металла в каждой выхлопной системе, устанавливаемой в течение десяти лет, а также в условиях, когда мировой спрос значительно опережает предложение, куш мог бы быть солидным, весьма солидным.

Оставалась лишь одна проблема: абсолютная уверенность в том, что он и только он будет контролировать права на разработку Хрустальной горы. Как этого добиться — вот вопрос?!

Конечно, можно было бы посетить республику, где находится пресловутая гора, получить аудиенцию у президента, ознакомить его с результатами исследований и предложить сделку, в результате которой «МэнКон» обеспечит себе права на разработку, правительство оговорит свое участие в прибылях, что пополнит государственную казну, а президент получит солидный и регулярный доход, поступающий на счет в швейцарском банке. Но это был бы обычный путь.

Однако, кроме того обстоятельства, что любая другая горнодобывающая компания, узнав о содержимом Хрустальной горы, станет также добиваться прав на разработку, конкурируя с Мэнсоном, имелись три силы, более других заинтересованные в том, чтобы либо самим контролировать это месторождение, либо закрыть его навсегда. Эти силы — Южная Африка, Канада и, конечно, Россия. Появление на мировом рынке обширных поставок из нового источника поставило бы Советы в затруднительное положение, лишив их власти, влияния и возможности зарабатывать большие деньги в сфере торговли платиной.

Мэнсон смутно припоминал что-то, связанное с республикой Зангаро, но ему пришлось признать, что по сути он ничего о ней не знает. Прежде всего необходимо было получить информацию. Он подался к столу и нажал клавишу интеркома.

— Мисс Кук, зайдите, пожалуйста.

Он называл ее мисс Кук на протяжении всех семи лет, что она была его личным секретарем. Но и десять предыдущих лет, когда она, работая рядовым секретарем, восходила из машинописного бюро на десятый этаж, вряд ли кто-нибудь вспоминал, что у нее есть имя. Естественно, оно было. Ее звали Марджори, хотя уже давно никому не приходило в голову так ее называть.

Давным-давно, до войны, и она была юной девушкой. Вот тогда к ней обращались Марджори, мужчины пытались за ней ухаживать и иногда даже ущипнуть за соблазнительные места. Но это было так давно. Пять лет войны; скорая помощь, пробирающаяся сквозь лежащие в дымящихся руинах улицы; старание забыть гвардейца, навсегда оставшегося под Дюнкерком[21]; и двадцать лет ухода за капризной, вечно хнычущей матерью — прикованным к постели тираном, использующим слезы в качестве оружия, не оставили следа от молодости и былой привлекательности мисс Марджори Кук. В возрасте сорока пяти лет, строго одетая, деловитая и энергичная, работу в «МэнКон» она считала смыслом своей жизни, а ее ребенком и любовником был терьер, делящий с ней чистенькую квартирку в лондонском пригороде Чигвелле.

Итак, никто не называл ее Марджори. Молодые служащие звали ее сморщенным яблоком, а вертихвостки-секретарши — «эта старая ведьма». Другие, включая ее работодателя сэра Джеймса Мэнсона, о котором она знала гораздо больше, чем казалось, обращались к ней «мисс Кук». Она вошла через дверь в обшитой буковыми панелями стене. Закрытая, дверь казалась часть стены.

— Мисс Кук, я вспомнил, что в течение последних нескольких месяцев мы проводили небольшую разведку… Один человек был послан в республику Зангаро…

— Да, сэр Джеймс. Это так.

— О, вы знаете.

Естественно, она знала. Мисс Кук никогда не забывала ничего, что проходило через ее руки.

— Да, сэр Джеймс.

— Хорошо. Тогда выясните, пожалуйста, кто обеспечил нам разрешение местного руководства на проведение геологоразведочных работ.

— Это должно быть зарегистрировано, сэр Джеймс. Я посмотрю.

Она вернулась через десять минут, проверив сначала свои записи в еженедельнике, который вела с перекрестной индексацией по двум позициям: имена и тематика, а затем проконсультировавшись с отделом кадров.

— Это был мистер Брайнт, сэр Джеймс, — она сверилась с карточкой, которую держала в руке. — Ричард Брайнт из отдела зарубежных контактов.

— Я полагаю, он представил отчет? — спросил сэр Джеймс.

— Он должен был это сделать согласно обычной процедуре.

— Пришлите, пожалуйста, мне его отчет, мисс Кук.

Она снова вышла, а глава компании «МэнКон», сидя за столом, устремил свой взгляд на окна, за которыми уже опускались вечерние сумерки. На средних этажах включился свет — на нижних он горел весь день. Здесь, наверху, в этот зимний день света еще хватало, но читать уже было темновато. Когда вернулась мисс Кук, положила ему на стол требуемые бумаги и вновь исчезла за стеной, сэр Джеймс Мэнсон включил настольную лампу.

Отчет, представленный Ричардом Брайнтом, был датирован шестью месяцами ранее и написан в принятом компанией сжатом и выразительном стиле. В нем сообщалось, что в соответствии с инструкциями, полученными от начальника отдела зарубежных контактов, он вылетел в Кларенс, столицу Зангаро, и там, потратив неделю, договорился, наконец, о встрече с министром природных ресурсов. В течение шести дней состоялось три беседы. Была достигнута договоренность о том, что один представитель компании «МэнКон» может прибыть в республику для проведения минералогической разведки в районе Хрустальных гор. Компания умышленно не обозначила четко зону изысканий, так что геологическая партия могла в определенной степени действовать по своему усмотрению. После дальнейшей торговли, в течение которой министру стало ясно, что ему придется расстаться с мыслью получить с компании ту сумму, на которую он рассчитывал, и что какие-либо явные признаки наличия полезных минералов отсутствуют, плата была оговорена. В любом случае половина перечисленных по контракту компанией «МэнКон» денег попала на личный счет министра.

Это было все. Единственное, что хоть как-то характеризовало страну — упоминание о коррумпированном министре. Что ж, подумал сэр Джеймс Мэнсон, в наше время Брайнт с таким же успехом мог побывать и в Вашингтоне. Только ставки были бы другими.

Он снова подался к интеркому.

— Будьте добры, мисс Кук, попросите зайти ко мне мистера Брайнта из отдела зарубежных контактов.

Мэнсон щелкнул еще одной клавишей.

— Мартин, зайди, пожалуйста, на минутку.

Чтобы подняться из своего кабинета на десятый этаж, Мартину Торпу потребовалось две минуты. Он вовсе не был похож на финансового вундеркинда и протеже одного из наиболее безжалостных и предприимчивых дельцов в традиционно безжалостном и требующем особой предприимчивости бизнесе. Своей внешностью он скорее походил на капитана легкоатлетической сборной из хорошей частной школы — обаятельный, жизнерадостный, аккуратно подстриженный, с черными вьющимися волосами и темно-синими глазами. Секретарши называли его «лапочка», а бизнесмены, видевшие, как у них из-под носа уплывали акции, которые они уже считали своими, или вдруг обнаруживающие, что их компании попадают под контроль держателей акций, действующих в интересах Мартина Торпа, относились к нему отнюдь не так ласково.

Несмотря на свою внешность, Торп никогда не заканчивал привилегированную школу, не был спортсменом и уж тем более капитаном команды. Он даже не знал, как ведется счет в крикете, но зато в течение целого дня мог держать в памяти почасовые изменения курса акций всех дочерних компаний «МэнКон». В свои двадцать девять лет он вынашивал весьма честолюбивые планы и имел твердое намерение воплотить их в жизнь. Компания «МэнКон» и сэр Джеймс Мэнсон, как он полагал, могли предоставить ему для этого средства. В свою очередь, его лояльность обусловливалась исключительно высокой зарплатой, связями в Сити, которые он заводил благодаря работе на «МэнКон», и уверенностью в выборе очень удачной позиции для стрельбы по своей цели.

К его приходу сэр Джеймс сунул доклад о проведенных в Зангаро изысканиях в ящик стола, оставив лишь отчет Брайнта.

Он дружески улыбнулся своему протеже.

— Мартин, есть работа, которую надо сделать, соблюдая определенную осторожность. Сделать ее надо быстро, так что, возможно, тебе придется посидеть до полуночи.

Не в манере сэра Джеймса было спрашивать, свободен ли этот вечер у Торпа, а тот прекрасно понимал, к чему обязывает высокий оклад.

— Все в порядке, сэр Джеймс. Никаких особых планов на этот вечер у меня нет.

— Хорошо. Послушай, я просматривал кое-какие старые доклады, и один из них меня заинтересовал. Шесть месяцев назад наш человек из отдела зарубежных контактов был командирован в некую республику Зангаро. Я не знаю почему, но хотел бы это выяснить. Этот человек договорился с местными властями о проведении небольшой разведки возможных залежей минералов в неосвоенном районе, находящемся за грядой, называемой Хрустальными горами. Вот что я хочу теперь знать: упоминалось ли что-либо и когда-либо в связи с этой командировкой на совете директоров.

— На совете директоров?

— Именно. Упоминалось ли когда-либо на совете директоров или среди директоров, что мы собираемся проводить подобную разведку? Мне это важно. Возможно, что в повестке дня заседаний совета такой вопрос не стоял. Просмотри все протоколы, и если найдешь упоминание в пункте «разное», то проверь все документы заседаний совета за последние двенадцать месяцев. Далее, выясни, кто санкционировал командировку Брайнта шесть месяцев назад и на каком основании, а также кто и почему послал туда инженера для проведения изысканий. Фамилия инженера Малруни. Я хочу иметь о нем сведения. Эту информацию ты сможешь получить из его досье в отделе кадров. Понятно?

Торп был озадачен. Поручение не совсем соответствовало его обязанностям.

— Да, сэр Джеймс, но мисс Кук сделала бы все это в два раза быстрее. Можно было бы поручить кому-нибудь еще…

— Конечно, конечно. Но я хочу, чтобы сделал это именно ты. Если ты возьмешь досье из отдела кадров или документы из канцелярии совета директоров, подумают, что дело связано с финансами. Не будет никаких лишних разговоров.

Мартин Торп начал понимать.

— Вы имеете в виду… Там что-то обнаружили, сэр Джеймс?

Мэнсон посмотрел на уже темное небо и разлившееся внизу море огней, где брокеры и спекулянты, клерки и торговцы, банкиры и чиновники, страховые агенты и курьеры, покупатели и продавцы, юристы и те, кто несомненно нарушал закон, трудились в этот зимний вечер, ожидая конца рабочего дня.

— Не имеет значения, — грубовато оборвал сэр Джеймс. — Делай, что сказано.

Выходя из кабинета и спускаясь к себе, Мартин Торп посмеивался.

— Хитрый ублюдок, — подумал он на лестнице.

Сэр Джеймс Мэнсон обернулся, когда по интеркому раздался сигнал вызова.

— Пришел мистер Брайнт, сэр Джеймс.

Мэнсон пересек комнату и, проходя мимо настенного выключателя, зажег большой свет. Дойдя до стола, он нажал кнопку ответа:

— Впустите его, мисс Кук.

Было три причины, по которым служащего среднего уровня могли вызывать в кабинет на десятом этаже. Во-первых, деловые обстоятельства, когда сэр Джеймс хотел лично дать указания или выслушать доклад. Во-вторых, головомойка, представляющаяся служащим адом кромешным. И, наконец, когда шефу хотелось сыграть роль заботливого дядюшки по отношению к нежно любимым подчиненным.

На пороге Майкл Брайнт — тридцатидвухлетний средний служащий, хорошо и компетентно выполняющий свою работу, и очень ею дороживший, — гадал, какая из причин привела его сюда.

С радушной улыбкой сэр Джеймс направился к нему из середины кабинета.

— А, Брайнт, входите, входите.

Когда Брайнт переступил порог кабинета, мисс Кук закрыла за ним дверь и вернулась за свой стол.

Сэр Джеймс Мэнсон указал своему служащему на одно из кресел, расставленных в дальнем конце кабинета. Брайнт, все еще озадаченный, занял указанное кресло, опустившись на мягкие бархатные подушки. Мэнсон подошел к стене и распахнул дверцы, открыв взору бар с богатым выбором напитков.

— Выпьете, Брайнт? Я полагаю, солнце уже давно зашло.

— Спасибо, сэр, э… виски, пожалуйста.

Брайнт посмотрел на часы. Было без четверти пять, и тропический максим, позволяющий употреблять спиртное после захода солнца, вряд ли годился для зимних лондонских вечеров. Он вспомнил вечеринку, на которой сэр Джеймс посмеивался над любителями шерри, а сам налегал на шотландское виски. Стоит обращать внимание на подобные мелочи, подумал Брайнт, когда его шеф наполнил два красивых старинных хрустальных бокала своим особым «Гленливетом». Естественно, о льде не могло быть и речи.

— Плеснуть содовой? — спросил сэр Джеймс от бара.

Брайнт вытянул шею и разглядел бутылку.

— Спасибо, чистое.

Мэнсон несколько раз одобрительно кивнул и принес бокалы. Пожелав друг другу здоровья, они пригубили виски. Брайнт напряженно ждал начала разговора. Безусловно заметивший его состояние Мэнсон произнес в грубоватой дядюшкиной манере:

— Да будет так волноваться. Только что я разбирал кучу старых докладов в своем столе и наткнулся на ваш. Должно быть, прочитал его в свое время и забыл отдать мисс Кук.

— Мой доклад? — удивился Брайнт.

— Э… да. Тот, который вы представили, вернувшись из этой страны, как ее там? Зангаро, не так ли?

— О, да, сэр. Зангаро. Это было шесть месяцев назад.

— Совершенно верно. Конечно, шесть месяцев. Перечитывая его, я обратил внимание, что не так-то весело вам там было с этим министром.

Брайнт начал расслабляться. Теплая комната, исключительно удобное кресло, виски… Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— Я все же добился разрешения на проведение изысканий.

— Чертовски хорошая работа, — одобрил сэр Джеймс. Он улыбнулся, как будто и сам что-то вспомнил. — Знаете ли, и я в свое время занимался такими делами. Разные неприятные задания, чтобы добыть кусок хлеба с маслом. Хотя в Западной Африке бывать не доводилось. В те времена. Позже, конечно, бывал. После того, как началось все это…

Чтобы пояснить слова «все это…», он обвел рукой свой шикарный кабинет.

— Ну, а сейчас я слишком много времени трачу за этим столом, зарывшись в бумаги, — продолжал сэр Джеймс. — Я даже завидую вам, молодым парням, делающим, как в старые времена, настоящее дело. Расскажите-ка мне о своем путешествии в Зангаро.

— Да уж, все действительно было очень похоже на старые времена. Пробыв несколько часов в этой стране, я не удивился бы, встретив туземцев с кольцами в носу, — промолвил Брайнт.

— Не может быть. Боже мой! Ну и местечко же это Зангаро.

Сэр Джеймс откинулся на спинку кресла, оказавшись в тени, и Брайнт почувствовал облегчение, не встречая внимательного взгляда, скрывающегося за ободряющим тоном.

— Жуткое место, сэр Джеймс. Не страна, а кровавая бойня. За пять лет независимости она откатилась в средневековье.

Брайнт вспомнил, как его шеф в свое время отпустил одно замечание:

— Это классический пример концепции того, что в большинстве африканских республик образовались властные группировки, действия которых совершенно не оправдывают их право на руководство. Естественно, в результате страдает простой народ.

Сэр Джеймс, узнав свои собственные слова, улыбнулся и, подойдя к окну, посмотрел вниз на кишащие людьми улицы.

— Кто же там правит бал? — спросил он тихо.

— Президент, или, скорее, диктатор, — ответил Брайнт, допив виски. — Человек по имени Жан Кимба. Он победил на первых и единственных выборах пять лет назад, сразу же после провозглашения независимости, вопреки чаяниям колониальных властей. Чтобы прийти к власти, он не чуждался ни террора, ни шаманства. Вы же понимаете, народ там крайне отсталый. Большинство и понятия не имеет, что такое выборы. А теперь им и подавно не узнать этого.

— Крутой парень этот Кимба, — подытожил сэр Джеймс.

— Дело не в этом, сэр. Он просто сумасшедший. Параноик, страдающий манией величия. Он правит исключительно единолично, окруженный несколькими подхалимами. Тому, кто не согласится с ним или вызовет малейшее подозрение, прямая дорога за решетку, в камеры старых казарм колониальной полиции. Ходят слухи, что Кимба бывает там, принимая участие в пытках. Живым оттуда никто не выходил.

— Хм, что же это за мир, в котором мы живем? И все имеют такие же права в ООН, как Британия или Америка. Хорошо, но ведь он слушается чьих-то советов, руководя страной?

— Он слышит голоса свыше.

— Голоса? — переспросил сэр Джеймс.

— Да, сэр. Он объявил народу, что им руководят божественные голоса. Даже дипломаты стонут от его пророчеств.

— О, господи, когда же это кончится, — задумчиво протянул сэр Джеймс, все еще глядя вниз на улицу. — Иногда я думаю, что, обратив африканцев к Богу, мы совершили ошибку. Похоже, что половина их лидеров с Ним на дружеской ноге.

— Кроме того, Кимба внушает людям некий гипнотический страх. Считают, что он обладает каким-то могущественным амулетом, или колдовскими чарами, или магией, или чем-то там еще… Толпа трепещет перед ним в ужасе.

— А как насчет иностранных посольств? — полюбопытствовал сэр Джеймс, оставаясь у окна.

— Такое впечатление, что они брошены на произвол судьбы. По-моему, они опасаются крайностей этого маньяка не менее местных жителей. Кимба представляет собой нечто среднее между Папой Доком Дювалье в Гаити, шейхом Абид Каримом в Занзибаре и Секо Туре в Гвинее.

Сэр Джеймс неторопливо отошел от окна и вкрадчиво спросил:

— Почему Секо Туре?

Брайнт сел на своего конька, начав излагать тщательно собранные сведения о политической ситуации в Африке. Он был рад возможности продемонстрировать шефу свою эрудицию, накопленную усердными вечерними занятиями.

— Он сущий клад для коммунистов, сэр Джеймс. Его кумир — Лумумба. Позиции русских там чрезвычайно сильны. Даже их посольство… Это просто дворец. Чтобы заработать хоть какую-то валюту, правительство продает почти всю продукцию пришедших из-за скверного руководства в упадок плантаций так называемым русским траулерам. На самом деле это не что иное, как либо суда электронной разведки, либо корабли обеспечения подводных лодок, снабжающие их в океане свежими припасами. Естественно, деньги идут не на нужды народа, а на банковский счет Кимбы.

— Что-то не очень похоже на марксизм, — пошутил сэр Джеймс.

Брайнт широко улыбнулся.

— Деньги и взятки оказываются сильнее марксизма, — прокомментировал он. — Как обычно.

— Но русские там сильны, не так ли? Имеют большое влияние? Еще виски, Брайнт?

Пока Брайнт отвечал, глава «МэнКон» наполнил бокалы.

— Да, сэр Джеймс. Кимба фактически полностью некомпетентен во всем, что выходит за рамки его собственного жизненного опыта, который ограничивается не больше, чем парой визитов в соседние африканские страны. Так что порой он консультируется по вопросам внешней политики. Как-то вечером я разговорился в баре отеля с одним французским коммерсантом. Тот говорил, что русский посол или один из его заместителей бывают в президентском дворце чуть ли не каждый день.

Брайнт пробыл в кабинете Мэнсона еще минут десять, но сэр Джеймс уже узнал почти все, что ему требовалось. В пять двадцать он проводил Брайнта столь же любезно, как и принял. Затем Мэнсон пригласил мисс Кук.

— У нас в отделе изысканий работает инженер Джек Малруни, — начал он. — Только что возвратился из трехмесячной командировки в Африку. Там были жуткие условия, так что сейчас он, возможно, в отпуске. Постарайтесь разыскать его. Я хотел бы видеть его завтра в десять утра. Во-вторых, доктор Гордон Чалмерс, наш главный аналитик. Его можно найти либо в своей лаборатории в Уатфорде, либо уже дома. Я бы хотел видеть его здесь завтра в двенадцать. Отмените все дневные встречи и дайте мне возможность сходить с ним куда-нибудь пообедать. А лучше зарезервируйте мне столик у Уилтона на Барри-Стрит. Это все. Спасибо. Я ухожу. Распорядитесь, чтобы машина ждала меня через десять минут.

Когда секретарша вышла, он нажал одну из клавиш интеркома и тихо попросил:

— Саймон, будь добр, зайди на минутку.

Саймон Эндин был столь же двуличен, как и Мартин Торп, но несколько в ином духе. Под безупречной внешностью скрывалась сущность разбойника с большой дороги. В нем сочетались изысканность манер, безжалостность и определенная одаренность. Работа на сэра Джеймса Мэнсона была для него необходимостью, но и патрон столь же нуждался в его услугах.

Эндин относился к тому типу людей, которые во множестве встречаются в самых шикарных и престижных клубах Вест-Энда[22], — изысканно изъясняющийся рафинированный мужчина, никогда не забывающий поклониться миллионеру и в то же время отпустить пошлый комплимент певичке. Лишь незаурядный ум позволил ему занять положение помощника главы игорного клуба высшего разряда.

В отличие от Торпа, он не вынашивал честолюбивых планов стать мультимиллионером. Эндин полагал, что и одного миллиона будет достаточно, рассчитывая достичь своей цели. Пока ему вполне хватало на шестикомнатную квартиру, «Корвет» и девочек. Он поднялся по внутренней лестнице и вошел через дверь в обшитой буковыми панелями стене, которой пользовалась мисс Кук.

— Сэр Джеймс?

— А, Саймон. Завтра я обедаю с парнем, которого зовут Гордон Чалмерс. Наш главный ученый. Он будет здесь в двенадцать. До этого времени мне нужны сведения о нем. Естественно, досье из отдела кадров и все остальное, что удастся раскопать. Личная жизнь, отношения в семье, слабости, и, конечно, деньги… Нуждается ли он в них помимо заработка. Не забудь о политических взглядах, если они у него есть. Большинство этих ученых ребят — левые, но, впрочем, не все. Постарайся сегодня успеть поговорить с Эррингтоном из отдела кадров, пока он не ушел. Досье возьми сейчас, оставишь его мне на утро. Доложишь не позже одиннадцати сорока пяти. Ясно? Любые мелочи могут оказаться важными.

Эндин выслушал распоряжения с совершенно непроницаемым видом. Он знал, что сэр Джеймс не будет иметь дело с человеком, — будь то друг или недруг, — пока досконально не изучит его личную жизнь. Эндин кивнул и направился в отдел кадров, откуда как раз выходил Мартин Торп, но пути их не пересеклись.

Роллс-Ройс плавно отъехал от фасада здания фирмы «МэнКон», увозя своего пассажира, мечтавшего неторопливо принять горячую ванну и насладиться обедом от Капрайса, домой, в трехэтажные апартаменты «Арлингтон-Хауз», выходившие окнами на отель «Риц». Сэр Джеймс откинулся на спинку сиденья и закурил свою первую вечернюю сигару. Шофер передал ему последний выпуск «Ивнинг Стандард». Когда лимузин проезжал мимо вокзала Чаринг-кросс, на глаза Мэнсону попалась небольшая заметка. Он перечитал ее несколько раз. Затем стал задумчиво наблюдать за круговертью уличного движения и суетящимися пешеходами, упорно стремящимися сквозь февральскую изморось к своим домам в Эдинбридже и Севеноксе после изнурительного дня в Сити.

В его сознании рождалась некая идея. Иной бы расхохотался и выкинул ее из головы. Но сэр Джеймс чувствовал себя пиратом двадцатого века, чем немало гордился. Заголовок над привлекшим его внимание абзацем касался одной африканский республики. Конечно, не Зангаро, а какой-то другой. Ее название мало что ему говорило: там не было месторождений полезных ископаемых. Между тем заголовок гласил:

«Новый Coup d’Etat[23] в африканском государстве».

Глава 3

Мартин Торп уже ожидал в приемной, когда в пять минут десятого появился сэр Джеймс и пригласил его в кабинет.

— Ну, что у тебя? — требовательно спросил сэр Джеймс, снимая пальто и вешая его в стенной шкаф.

Торп достал из кармана блокнот и начал излагать то, что ему удалось выяснить накануне вечером.

— Год назад наша геологоразведывательная партия проводила изыскания в республике, лежащей на севере и востоке от Зангаро. Ее сопровождала группа воздушной разведки, нанятая в одной из французских фирм. Исследуемый район частично граничил с Зангаро. Они испытывали недостаток в топографических картах этого района, а аэрофотоснимков не было вовсе. Не имея ни радиомаяка, ни других сигнальных устройств, пилоту приходилось производить замеры, исходя из скорости и времени полета.

Однажды ветер оказался сильнее, чем предполагалось по прогнозу. Пилот взлетел, выполнил свое задание и, удовлетворенный, вернулся на базу. Однако он не знал, что с попутным ветром пролетел лишние сорок километров над территорией Зангаро, запечатлев этот участок на пленке.

— Кто первый обратил на это внимание? Французы? — спросил Мэнсон.

— Нет, сэр. Они проявили пленки и передали их нам без каких-либо комментариев. Так полагалось по контракту. Аэрофотоснимки должен был идентифицировать наш человек. Тогда и выяснилось, что на некоторых изображены участки, не входящие в зону разведки. Эти снимки отложили за ненадобностью, отметив, однако, что на них заметна гряда холмов, которой не могло быть в совершенно равнинном исследуемом районе.

В чью-то светлую голову пришла мысль еще раз взглянуть на эти никчемные фотографии, и вот тут-то заметили, что часть горного района несколько восточнее основной гряды отличается по плотности и типу растительного покрова. С земли на это не обратишь внимания, но на аэрофотоснимках, сделанных с высоты трех миль, все видно отчетливо, также как пятно на бильярдном столе.

— Я знаю, как это бывает, — перебил сэр Джеймс. — Продолжай.

— Прошу прощения, сэр. В общем, полдюжины фотографий были переданы в фотогеологический отдел и там, увеличив снимки, подтвердили, что растительный покров характерно отличается лишь на небольшой горе примерно конусообразной формы, высотой около тысячи восьмисот футов. Соответствующий отчет был передан в топографический отдел. Там определили, что привлекший внимание объект, по-видимому, является Хрустальной горой. Далее отчет был послан в отдел зарубежных контактов, и Уиллоби, начальник отдела, командировал Брайнта за получением разрешения на проведение геологоразведки.

— Уиллоби не докладывал мне об этом, — проговорил Мэнсон, уже сидя за столом.

— Он послал докладную записку, сэр Джеймс. Она у меня. Вы в это время были в Канаде и намеревались отсутствовать еще месяц. Уиллоби дал понять, как ничтожны шансы что-либо обнаружить, но поскольку аэрофотоснимки достались нам бесплатно, а фотогеологический отдел счел, что изменение растительного покрова связано с определенными причинами, расходы на проведение изысканий были бы оправданы. Кроме того, Уиллоби посчитал, что и Брайнту будет полезно провести переговоры самостоятельно. До этого он лишь сопровождал своего начальника.

— Так, так.

— Брайнт получил визу и поехал. Это было шесть месяцев назад. Он добился разрешения и через три недели вернулся. Четыре месяца назад отдел изысканий решил отозвать некоего Джека Малруни из Ганы и послать провести геологоразведку Хрустальной горы, не затрачивая на это больших усилий. Он вернулся тремя неделями ранее с полутора тоннами образцов, которые с тех пор находятся в лаборатории в Уатфорде.

— Вполне ясно, — проговорил сэр Джеймс после паузы. — Знает ли об этом совет директоров?

— Нет, сэр, — твердо ответил Торп. — Я просмотрел протоколы заседаний за последние двенадцать месяцев, а также все другие документы. Ни малейшего упоминания о задании Малруни. Поскольку расходы на проведение изысканий оказались незначительными, а аэрофотоснимки достались нам случайно, этот проект на совет директоров не выносился. Он прошел как обычное рутинное дело.

Джеймс Мэнсон кивнул с очевидным удовлетворением.

— Хорошо. Теперь Малруни. Насколько он умен?

Прежде чем отвечать, Торп раскрыл личное дело Джека Малруни, взятое им в отделе кадров.

— Специального образования нет, но громадный практический опыт, сэр. Большой трудяга.

Мэнсон быстро пролистал личное дело, задержав внимание на биографии и послужном списке с момента прихода на работу в компанию.

— Да, опыт у него богатый, — подтвердил Мэнсон. — Не стоит недооценивать этих африканских парней. Я сам начинал на Рэнде и знаю, чего они стоят. Запомни, юноша, что такие люди приносят подчас очень большую пользу. Они могут обладать громадной интуицией.

Он отпустил Мартина Торпа и пробормотал про себя:

— Посмотрим, посмотрим, как у тебя с интуицией, Малруни.

Мэнсон нажал кнопку интеркома и спросил:

— Малруни уже появился, мисс Кук?

— Да, сэр Джеймс, он ждет.

— Пусть войдет.

Мэнсон пошел навстречу к появившемуся в дверях Малруни. Он тепло поздоровался с инженером и подвел его к креслам, где они сидели с Брайнтом предыдущим вечером. Прежде чем отпустить мисс Кук, он попросил ее подать им кофе. В личном деле Малруни была отмечена любовь к этому напитку.

Неуклюжий, не знающий, куда девать свои большие натруженные руки, он чувствовал себя в шикарном лондонском офисе крайне неуютно. Ему впервые доводилось беседовать с шефом, но он так и не смог пригладить свои жесткие седые волосы, а бреясь утром, сильно порезался. Сэр Джеймс уж и не знал, как заставить этого человека избавиться от скованности.

Когда мисс Кук внесла поднос с чашками, кофейником, сливочником, сахарницей и бисквитами, она услышала, как ее начальник говорил ирландцу:

— …в этом-то и дело. У вас есть то, чему ни я, ни кто другой не сможет научить окончившую колледж молодежь. Опыт, добытый двадцатью годами упорного труда, стоит любого диплома.

Всегда приятно, когда тебя хвалят; не был исключением и Джек Малруни. Он просиял и кивнул. Когда мисс Кук вышла, сэр Джеймс указал на кофейные чашечки.

— Только взгляните на эту чепуху. Сюда бы добрую кружку, а тебе дают наперсток. Помню, как-то на Рэнде, в конце тридцатых, это было еще до вас…

Малруни пробыл в кабинете около часа. Уходя, он чувствовал, что его шеф — чертовски хороший парень. В свою очередь, и сэр Джеймс Мэнсон решил, что с Малруни можно иметь дело. Он будет упорно долбить скалы, не задавая лишних вопросов.

Перед тем, как уйти, Малруни еще раз повторил:

— Там есть олово, сэр Джеймс. Ручаюсь головой. Дело лишь в том, окажется ли выгодно его добывать.

Сэр Джеймс похлопал его по плечу.

— Не беспокойтесь. Из Уатфорда пришлют отчет, и мы все узнаем. Будьте уверены, если окажется, что хоть одну унцию можно доставить на побережье дешевле рыночной стоимости, мы начнем добычу. Лучше подумаем о вас. Куда отправитесь теперь?

— Не знаю, сэр. У меня еще три дня отпуска, а потом явлюсь в свой отдел.

— Хотите снова за границу? — с улыбкой спросил сэр Джеймс.

— Честно говоря, да, сэр. Терпеть не могу этот город и эту погоду, и вообще…

— Снова на солнышко, а? Слышал, что вы любите дикие места.

— Да. Там ты сам себе хозяин.

— Это точно, — улыбнулся Мэнсон. — Я почти завидую вам. Да нет, черт возьми, еще как завидую! Посмотрим, что для вас можно будет сделать.

Через две минуты Джек Малруни ушел. Мэнсон распорядился, чтобы мисс Кук отправила личное дело обратно в отдел кадров, позвонил в бухгалтерию, велев выписать Малруни заслуженную премию в размере тысячи фунтов и вручить ее до следующего понедельника. Затем он позвонил начальнику отдела изысканий.

— Где в ближайшее время у вас начинаются или планируются изыскания? — спросил он напрямик.

Начальник назвал три таких места. Одно из них находилось на севере Кении, недалеко от границы с Сомали. Полуденное солнце способно было расплавить вам мозги, ночью вас трясло от жуткого холода, и на каждом шагу подстерегали хищники. Работа ожидалась длительная, почти на год, и найти желающего туда отправиться на столь долгий срок было почти невозможно.

— Пошлите Малруни, — распорядился сэр Джеймс и повесил трубку.

Он взглянул на часы. Было одиннадцать. Мэнсон взял личное дело доктора Гордона Чалмерса, которое Эндин оставил у него на столе прошлым вечером.

Чалмерс окончил с отличием лондонский геологический институт, по праву считающийся лучшим в мире. Он получил ученую степень по геологии, позднее по химии, и стал доктором, когда ему не было еще и тридцати. Проработав пять лет в колледже, он поступил в научный отдел компании «Рио Тинто Зинк», откуда «МэнКон» переманила его шесть лет назад, прельстив более высокими заработками. Последние четыре года он возглавлял научно-исследовательское подразделение компании. В личном деле имелась фотография, с которой на вас смотрел бородатый человек в возрасте примерно сорока лет. Он был одет в твидовый пиджак и фиолетовую рубашку с неаккуратно повязанным шерстяным галстуком.

В одиннадцать тридцать пять зазвонил телефон, и сэр Джеймс услышал гудки, которые бывают, когда звонят из автомата. Наконец, монета провалилась в щель и раздался голос Эндина. Он говорил с вокзала в Уатфорде.

— Спасибо. Это полезно знать, — поблагодарил его Мэнсон. — Теперь возвращайся в Лондон. У меня для тебя есть еще одно дело. Мне нужна полная информация о республике Зангаро. Да, да, З-А-Н-Г-А-Р-О, — он произнес название по буквам.

— Начни со времени ее открытия. Я хочу знать ее историю, географию, экономику, сельское хозяйство, минералогию, политику, словом, все. Особое внимание обрати на десятилетний период, предшествующий независимости, а также на то, что происходило после ее провозглашения. Я хочу знать все что можно о президенте, его кабинете, парламенте, если таковой имеется, администрации, исполнительной и судебной власти, а также о политических партиях. Наиболее важны для меня три момента. Во-первых, русское и китайское вмешательство и влияние их, а также местных коммунистов на президента. Во-вторых, никто, хоть сколь-нибудь отдаленно связанный с этой страной, не должен знать, чем ты интересуешься. И в-третьих, ни при каких обстоятельствах не говори, что ты из «МэнКона». Можешь даже воспользоваться другим именем. Понял? Хорошо, тогда доложишь мне, как только будешь готов, но не позже, чем через тридцать дней. Деньги получишь наличными в бухгалтерии. Официально считай себя в отпуске.

Мэнсон повесил трубку, а затем позвонил Торпу, чтобы дать ему дальнейшие указания. Через три минуты Торп поднялся на десятый этаж и положил на стол своему шефу требующийся тому листок бумаги. Это была копия письма.

Внизу доктор Гордон Чалмерс, расплатившись, вышел из такси на углу Мургейт. В темном костюме и пальто он чувствовал себя не очень-то удобно, но Пегги убедила его, что для беседы и обеда с председателем совета директоров это необходимо.

Направляясь к подъезду здания компании «МэнКон», он краем глаза заметил в газетном киоске афишу, призывающую купить «Ивнинг Ньюс» и «Ивнинг Стандард». То, что было написано на афише, заставило его губы искривиться в горькой усмешке, но все же он купил обе газеты. Рекламируемая заметка находилась не на первой полосе, а внутри под заголовком «Родители, принимавшие талидомид[24], настаивают на урегулировании конфликта».

В ней сообщалось, что после очередного раунда бесконечных переговоров между представителями родителей четырехсот с лишним британских детей, искалеченных из-за талидомидных препаратов, выпущенных десять лет назад, и компанией, производящей эти препараты, дело опять зашло в тупик. В дальнейшем переговоры будут продолжены.

Мысли Гордона Чалмерса вернулись домой, в Уатфорд, где остались его жена Пегги, достигшая лишь тридцати лет, но выглядевшая на все сорок, и Маргарет, — безногая, однорукая Маргарет, — все свои неполные девять лет нуждающаяся в специальных протезах и всевозможных приспособлениях, которые стоили ему состояния.

— В дальнейшем переговоры будут возобновлены, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь, и швырнул газеты в урну. В любом случае он редко читал вечерние газеты, предпочитая «Гардиан», «Прайвэт Ай» и левую «Трибюн». Наблюдая около десяти лет попытки группы почти неимущих родителей получить хоть какую-то компенсацию от гигантской фармацевтической корпорации, Гордон Чалмерс питал в себе горькие мысли о воротилах большого бизнеса. Через десять минут ему предстояло встретиться с одним из самых крупных.

Сэр Джеймс не мог так же легко ввести в заблуждение Чалмерса, как это у него получилось с Брайнтом и Малруни. Подав своему шефу виски, а ученому пиво, мисс Кук удалилась. Поймав твердый взгляд Чалмерса, Мэнсон решил, что лучше сразу перейти к сути дела.

— Полагаю, что вы догадались, почему я назначил вам встречу, доктор Чалмерс.

— Догадываюсь, сэр Джеймс. Отчет по поводу Хрустальной горы.

— Именно. Кстати, вы поступили совершенно правильно, что послали его лично мне в запечатанном конверте. Совершенно правильно.

Чалмерс пожал плечами. Он поступил так, поскольку был осведомлен о правилах компании, в соответствии с которыми все важные сведения, касающиеся проведенных лабораторных исследований, должны были направляться непосредственно председателю совета директоров. Как только он понял, что означают результаты анализа проб, то поступил согласно правилам.

— Позвольте задать вам два вопроса, на которые я хочу получить точные ответы, — проговорил сэр Джеймс. — Абсолютно ли вы уверены в полученных результатах? Не может ли быть других возможных объяснений?

Чалмерс не почувствовал себя ни обиженным, ни уязвленным. Он понимал, насколько непонятна для непрофессионала работа ученого. Уже давно он оставил попытки объяснить тонкости своего дела.

— Абсолютно уверен. С одной стороны, существует множество методик установления наличия платины, и все они дали почти одинаковые результаты. С другой стороны, я не только применил все известные методики к каждой из проб, но проделал все анализы дважды. Теоретически возможны какие-то влияния на элювиальные пробы, но посторонние воздействия совершенно исключены для внутренних структур самих скальных пород. Выводы моего отчета вне всяких сомнений.

Сэр Джеймс Мэнсон выслушал эту небольшую лекцию с весьма заинтересованным видом, одобрительно кивая.

— И второе. Сколько сотрудников вашей лаборатории знает о результатах анализа проб Хрустальной горы?

— Ни одного, — ответил уверенно Чалмерс.

— Ни одного? — переспросил Мэнсон. — Полноте, неужели ни один из ваших помощников…

Чалмерс глотнул пива и покачал головой.

— Сэр Джеймс, когда пробы прибыли, они были обычным образом упакованы и сданы на хранение. В сопроводительной записке Малруни говорилось о наличии олова — в неопределенных количествах. Поскольку большого значения этим изысканиям не придавалось, я поручил проведение анализов младшему ассистенту. Не имея достаточного опыта, он предположил, что либо в пробах есть олово, либо нет ничего вообще, и, руководствуясь этим, провел проверку. Отрицательный результат он показал мне. Я предложил провести новые проверки, но результат снова был отрицательным. По этому поводу я прочел ему лекцию о том, насколько не следует доверять мнению изыскателей, и показал ряд дополнительных тестов. Ответ был тот же. Лаборатория закончила работу, но я решил задержаться и оставался там совсем один, когда начал получать положительные результаты. К полуночи я уже знал, что в некоторых пробах содержатся небольшие количества платины. Заперев лабораторию, я ушел.

На следующий день дал ассистенту новое задание, а сам вплотную занялся этими пробами. Там было шестьсот мешков гальки и гравия и 1500 фунтов скальных пород — свыше трехсот проб, взятых из различных участков горы. Имея фотографии Малруни, можно было отчетливо представить эту гору. Во всех частях формации присутствовали вкрапления платины. Это я указал в отчете.

С некоторым вызовом он отпил свое пиво.

Сэр Джеймс, продолжая кивать, смотрел на ученого с притворным благоговением.

— Невероятно, — произнес он наконец. — Я знаю, что вы, ученые, любите казаться невозмутимыми, но наверняка и вас это потрясло. Здесь же может оказаться новый источник платины мирового значения. Вы же знаете, как редко случается подобное. Раз в десятилетие, а может и лишь однажды в жизни…

Конечно, это открытие потрясло Чалмерса, который засиживался допоздна в течение трех недель, чтобы проверить каждый мешок и каждый кусок породы, взятый из Хрустальной горы. Но он не подал вида, а лишь, пожав плечами, произнес:

— Что ж, для компании «МэнКон» это определенно сулит выгоду.

— Не обязательно, — тихо возразил сэр Джеймс, впервые за всю их беседу.

— Нет? — удивился ученый. — Но это же огромное состояние!

— В земле — да, — проговорил сэр Джеймс, вставая и подходя к окну. — Но все зависит от того, кому оно достанется, если достанется кому-то вообще. Видите ли, есть опасность, что месторождение не будут разрабатывать долгие годы, или будут всю добычу складывать про запас.

И за полчаса он обрисовал Чалмерсу ситуацию, упомянув и финансовые, и политические аспекты, в которых ученый не был силен.

— Вот так, — заключил он. — Скорее всего, как только мы объявим о нашем открытии, месторождение будет преподнесено русским на блюдечке.

Доктор Чалмерс, который, собственно говоря, ничего не имел против русских, лишь слегка пожал плечами.

— Я не могу изменить факты, сэр Джеймс.

Брови Мэнсона поползли вверх в притворном удивлении.

— Боже упаси, доктор, конечно, нет.

Он взглянул на часы и воскликнул:

— Ого, почти час. Должно быть, вы голодны. Я — так точно. Пойдемте перекусим.

Он думал вызвать «Ролле», но после звонка Эндина из Уатфорда этим утром и полученной информации о том, что Чалмерс регулярно выписывает «Трибюн», решил воспользоваться обычным такси.

Перекусили они pâte[25], омлетом с трюфелями, зайцем, тушенным в соусе с красным вином, и бисквитами, пропитанными ромом и залитыми взбитыми сливками. Как Мэнсон и предполагал, Чалмерс не одобрял подобные излишества, но в то же время и не страдал отсутствием аппетита; ему не удалось противостоять простым законам природы, когда хорошая еда доставляет ощущение сытости, довольства, эйфории и несколько снижает моральную сопротивляемость. Мэнсон также сделал ставку на то, что любитель пива непривычен к выдержанным красным винам, и две бутылки Коте дю Рон действительно побудили Чалмерса заговорить на интересующие его темы: работа, семья, взгляды на жизнь.

А когда Чалмерс упомянул о своей семье и их новом доме, сэр Джеймс Мэнсон, изобразив глубокое сочувствие, вспомнил, как год назад он видел Чалмерса в телевизионной передаче.

— О, как мне жаль, — проговорил он. — Я не знал этого раньше… Я имею в виду вашу малютку… такая трагедия.

Чалмерс кивнул, вперив взгляд в стол. Сначала неохотно, а затем все более доверительно он начал рассказывать своему шефу о Маргарет.

— Вряд ли вы сможете это понять, — вырвалось у него.

— Я могу попытаться, — мягко произнес сэр Джеймс. — Знаете ли, у меня тоже дочь. Она, конечно, старше.

Когда спустя десять минут в разговоре наступила пауза, сэр Джеймс Мэнсон достал из внутреннего кармана сложенный листок бумаги.

— Просто не знаю, как вам это предложить, — проговорил он смущенно, — но я осведомлен, сколько сил и времени вы отдаете компании. Несомненно, это нелегко дается и вам, и миссис Чалмерс. Поэтому я этим утром отдал своему банку распоряжение…

Он передал Чалмерсу копию письма, где управляющему «Котс Банк» предписывалось первого числа каждого месяца посылать заказным письмом доктору Гордону Чалмерсу по его домашнему адресу пятнадцать банкнот, каждая достоинством десять фунтов стерлингов. Это распоряжение должно было действовать в течение десяти лет, если не поступят дальнейшие указания.

Чалмерс поднял глаза. Весь вид его шефа выражал озабоченность и смущение.

— Спасибо, — прочувствованно сказал ученый.

Сэр Джеймс протянул руку, которую Чалмерс с благодарностью пожал.

— Хватит об этом. Давайте выпьем бренди.

В такси, по дороге обратно в офис, Мэнсон предложил подбросить Чалмерса до станции, где он мог сесть на поезд до Уатфорда.

— А мне надо возвращаться на работу и что-то делать с этим Зангаро и вашим докладом, — проговорил он.

Чалмерс смотрел в окно автомобиля, наблюдая, как машины спешат из Лондона в этот предвыходной день.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил он.

— Просто не знаю. Конечно, не хотелось бы распространять эти сведения. Обидно будет видеть, как все уйдет в чужие руки, что несомненно случится, когда ваш доклад станет известен в Зангаро. Но рано или поздно мне придется что-то им сообщить.

Последовала еще одна длинная пауза, пока такси подъезжало к станции.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — поинтересовался ученый.

Сэр Джеймс Мэнсон вздохнул.

— Да, — проговорил он. — Поступите с пробами так же, как вы поступаете со всеми ненужными образцами породы и грунта. Полностью уничтожьте все записи, касающиеся проведенных анализов. Возьмите ваш доклад и сделайте его точную копию, но с одним отличием — укажите, что проведенные проверки показали наличие небольших количеств низкопробного олова, разрабатывать которое с экономической точки зрения бессмысленно. Сожгите свою копию первоначального доклада. И никогда больше не упоминайте ни слова об этом.

Такси остановилось, но поскольку ни один из пассажиров не двинулся с места, водитель, опустив перегородку, напомнил:

— Приехали.

— Клянусь вам, — прошептал сэр Джеймс, — что если политическая ситуация станет более благоприятной, «МэнКон» поднимет вопрос о концессии на добычу в соответствии с обычно принятыми процедурами.

Доктор Чалмерс выбрался из такси и, оглянувшись на сидящего в углу шефа, произнес:

— Я не уверен, что смогу сделать это, сэр. Мне нужно подумать.

Мэнсон кивнул.

— Конечно, конечно. Я знаю, что прошу слишком многого. Послушайте, а почему бы вам не обсудить все это со своей женой? Уверен, что она все поймет.

Он захлопнул дверь и велел таксисту ехать в Сити.

Этим вечером сэр Джеймс ужинал с одним высокопоставленным чиновником из Министерства иностранных дел, пригласив его в свой клуб. Клуб не был одним из самых престижных в Лондоне, ибо Мэнсон не намеревался посягать на бастионы старого истеблишмента, опасаясь получить отпор. Кроме того, он не имел ни времени, ни желания карабкаться по социальной лестнице, чтобы на самом ее верху оказаться в окружении претенциозных и чванливых идиотов. Все, что касалось светской жизни, он оставил своей жене. Посвящение в рыцари было полезно, и этого ему хватало.

Мэнсон терпеть не мог Адриана Гула, которого держал за педантичного дурака. Именно поэтому он и пригласил его на ужин. Ну, конечно, еще и потому, что этот человек работал в отделе экономической разведки МИДа.

Несколько лет назад, когда деятельность компании «Мэнсон Консолидейтед» в Гане и Нигерии достигла определенного уровня, ее глава стал членом действовавшего в Сити Комитета по Западной Африке. Эта организация была своего рода профсоюзом всех главных лондонских фирм, осуществляющих операции в Западной Африке. Периодически Комитет обсуждал происходящие там события, представляющие коммерческий и политический интерес, и высказывал Министерству иностранных дел свое мнение по поводу того, какие внешнеполитические меры, на их взгляд, могли бы послужить во благо Британии.

Вряд ли это удовлетворяло сэра Джеймса Мэнсона, который считал, что они могли бы, по существу, указывать правительству, какие действия предпринять в этой части мира для увеличения получаемых оттуда прибылей. И был бы прав. Он присутствовал на заседании Комитета, когда обсуждалась гражданская война в Нигерии, и слышал, как представители различных банков, горнорудных, нефтяных и торговых компаний выступали за быстрый конец войны, что, по-видимому, означало победу федеральных сил.

Комитет пророчески предлагал правительству поддержать федеральную сторону, при условии, что она продемонстрирует желание победить и сделать это быстро, а британские источники на месте подтвердят это. Но им осталось лишь наблюдать, как, по совету МИДа, правительство породило еще одну великую африканскую бойню. И вместо шести месяцев война продолжалась все тридцать. Ответственный за такую политику Гарольд Вильсон был отнюдь не склонен признать ошибки своих любимых советчиков, как, впрочем, и свои собственные.

В доходе Мэнсона была пробита ощутимая брешь из-за падения курса его горнорудных акций и возникших во время войны производственных проблем, но еще больше пострадал глава нефтедобывающей компании «Шелл-BP» Макфаздин.

Основная служебная обязанность Адриана Гула заключалась в том, чтобы обеспечивать взаимодействие между МИДом и Комитетом по Западной Африке. Сейчас он сидел напротив сэра Джеймса Мэнсона в алькове клубного ресторана, манжеты его сорочки были видны ровно на дюйм с четвертью, а лицо казалось немыслимо серьезным.

Мэнсон частично обрисовал ему истинную картину, не упомянув, однако, о платине. Он придерживался версии с оловом, но преувеличил его запасы. Разработка была бы, безусловно, стоящим делом, но, говоря откровенно, он опасался сильной зависимости президента от русских советников. Участие правительства Зангаро в прибылях принесло бы ему кругленькую сумму, а с ней — еще большее могущество. Но поскольку правящий тиран был практически марионеткой в руках русских, то кто же захочет посредством денег усиливать нынешнюю республиканскую власть? Гул выслушал все это. Его лицо выразило искреннюю озабоченность.

— Чертовски трудная проблема, — проговорил он с пониманием. — Но я восхищен вашим политическим чутьем. Пока Зангаро пребывает в нищете и невежестве, это одно. Но если страна станет богатой, то да… вы совершенно правы. Действительно, дилемма. Когда вы должны отослать им отчет об изысканиях и результатах анализа?

— Рано или поздно придется, — сказал Мэнсон. — В том-то и проблема. Если они покажут отчет в русском посольстве, то торговый советник непременно поймет, что залежи олова пригодны для разработки. Встанет вопрос о подряде, и неизвестно, кто его получит. Кроме того, кто знает, какие проблемы возникнут перед Западом, если в руки диктатору попадет богатство?

Гул задумался.

— Я полагал, что должен проинформировать ваше ведомство, — добавил Мэнсон.

— Да, да, спасибо, — Гул был все еще погружен в раздумья.

— Скажите мне, — произнес он, наконец, — что бы произошло, если бы вы в своем отчете наполовину уменьшили цифры, показывающие содержание олова в породе?

— Наполовину уменьшили?

— Да. Наполовину уменьшили эти цифры, сообщив, что содержание чистого олова в тонне породы на пятьдесят процентов меньше действительно полученных результатов.

— Ну, при таком количестве олова разрабатывать месторождение было бы экономически невыгодно.

— А могли бы образцы породы быть взяты из другого места, скажем, в миле оттуда? — спросил Гул.

— Да, полагаю, что могли бы. Но мой геолог обнаружил самые богатые пробы породы именно там.

— Ну, а если бы он этого не сделал? — настаивал Гул. — Если бы он взял свои пробы в миле от того места, где действительно проводил изыскания? Могло бы содержание олова снизиться на пятьдесят процентов?

— Да, вполне. А может быть и больше, чем на пятьдесят процентов. Но он работал там, где работал.

— Под чьим-либо контролем? — поинтересовался Гул.

— Нет. Один.

— И не осталось никаких следов его работы?

— Нет, — ответил Мэнсон. — Лишь несколько сколов породы, ставших уже давно незаметными. Кроме того, там никого нет. Это далеко от цивилизованных мест.

Он замолчал на несколько мгновений, раскуривая сигару.

— Знаете ли, Гул, вы чертовски умный парень. Официант, еще бренди, если вы не возражаете.

Довольные друг другом, они расстались на ступеньках клуба. Швейцар остановил для Гула такси, которое должно было отвезти его обратно в Холланд-Парк.

— И еще одно, — произнес чиновник МИДа уже у дверцы такси. — Никому об этом ни слова. Я документально оформлю, естественно, засекретив, все это у себя в отделе, и пусть так оно и остается только между вами и нами, в МИДе.

— Безусловно, — ответил Мэнсон.

— Я очень благодарен, что вы сочли возможным сообщить мне все это. Вы даже не представляете себе, насколько нам облегчает работу знание истинного положения вещей. Я буду пристально следить за Зангаро, и если там наметятся какие-либо политические перемены, вы узнаете об этом первым. Спокойной ночи.

Сэр Джеймс Мэнсон проводил взглядом такси и махнул рукой своему «Роллс-Ройсу», ждавшему его дальше по улице.

— Вы узнаете об этом первым, — передразнил он. — Ты чертовски прав, парень. Именно я буду первым, потому что я все это и начну.

Он наклонился вперед через боковое стекло к сидящему за рулем своему шоферу.

— Если бы жалкие людишки вроде этого ссыкуна создавали нашу империю, Крэддок, то у нас никогда бы не было ни одной колонии, кроме острова Вайт[26].

— Вы абсолютно правы, сэр, — подтвердил Крэддок. Когда его шеф забрался на заднее сиденье, водитель отодвинул переговорную панель.

— Глочестершир, сэр Джеймс?

— Глочестершир, Крэддок.

Снова пошел мелкий дождь, когда сверкающий лаком лимузин прошуршал по Пикадилли к Парк-Лейн, вырвался на шоссе А40 и направился на запад, унося сэра Джеймса Мэнсона к десятикомнатному особняку, приобретенному для него три года назад благодарной компанией за 250 тысяч фунтов стерлингов. Там его ждали жена и девятнадцатилетняя дочь, но уж их-то он заполучил самостоятельно.

Часом позже Гордон Чалмерс лежал рядом с женой, измученный и злой из-за спора, которые они вели уже два часа. Пегги Чалмерс, лежа на спине, смотрела в потолок.

— Не могу я этого сделать, — в который раз повторил Чалмерс. — Не могу просто взять и подделать отчет, чтобы помочь этому проклятому Мэнсону заграбастать еще кучу денег.

Повисло долгое молчание. Они возвращались к этому снова и снова с тех пор, как Пегги прочитала письмо Мэнсона своему банкиру и узнала от мужа об условиях будущей материальной обеспеченности.

— Да какая же разница? — тихо донеслось до Чалмерса из темноты. — Раз уж все сказано и решено, то какая же разница? Получат ли эту концессию русские, или никто ее не получит. Поднимутся цены или упадут. Какая разница? Все это полнейшая чепуха.

Пегги Чалмерс приподнялась и склонилась над мужем, пристально вглядываясь в смутно вырисовывающееся в темноте лицо. Снаружи ночной ветер шевелил ветвями старого вяза, рядом с которым они выстроили свой новый дом, снабженный специальным оборудованием для дочери-калеки.

Пегги заговорила снова со страстным напором:

— Но вот Маргарет — это не чепуха, и меня ты тоже не сбрасывай со счетов. Нам необходимы эти деньги, Гордон, необходимы сейчас и в ближайшие десять лет. Умоляю тебе, дорогой, забудь ты хоть раз о своих принципах и сделай, что они хотят.

Гордон Чалмерс продолжал смотреть на видневшийся между шторами кусочек полуоткрытого окна, через которое в спальню проникал свежий ночной воздух.

— Ладно, — произнес он, наконец.

— Ты сделаешь это? — спросила она.

— Да, черт возьми, сделаю.

— Ты клянешься, дорогой? Дай мне слово.

Последовала долгая пауза.

— Я даю тебе слово.

Пегги прижалась лицом к его груди.

— Спасибо, милый. Не беспокойся. Пожалуйста, не беспокойся. Через месяц все это забудется. Увидишь.

Вскоре она уснула, измученная ежевечерней борьбой с Маргарет во время купания и укладывания спать, а затем неожиданной ссорой с мужем. Гордон Чалмерс продолжал упорно смотреть в темноту.

— Они всегда побеждают, — тихо проговорил он с горечью. — Эти ублюдки, они всегда, черт возьми, побеждают.

На следующий день, в субботу, он проехал пять миль до лаборатории и составил совершенно новый отчет для республики Зангаро. Затем он сжег все заметки и первоначальный вариант отчета, а образцы пород и грунта свез на свалку, откуда местные подрядчики черпали материал для бетона и садовых дорожек. Чалмерс отправил отчет заказным письмом в офис на имя сэра Джеймса Мэнсона, вернулся домой и постарался обо всем забыть.

В понедельник отчет был доставлен в Лондон, и распоряжения банку относительно Чалмерса вступили в силу. Далее отчет был передан в отдел зарубежных контактов, где Уиллоби, ознакомившись с ним, передал его Брайнту. На следующий день Брайнту предписывалось отбыть в столицу Зангаро, Кларенс, и представить отчет министру природных ресурсов. Отчет сопровождался письмом, в котором компания выражала свое сожаление по поводу несостоявшейся концессии.

Во вторник вечером Ричард Брайнт уже был в лондонском аэропорту Хитроу, ожидая рейса авиакомпании «БЕА» на Париж, где он должен был получить соответствующую визу и пересесть на самолет «Эр Африк». В пятистах ярдах от него в соседнем зале Джек Малруни, пройдя досмотр, поднимался по трапу лайнера компании «БОАК», следующего рейсом до Найроби. Как ему было хорошо! Лондон уже сидел у него в печенках. Его ждали Кения, джунгли и, возможно, охота на львов.

К концу недели только два человека знали, какие сокровища таит в себе Хрустальная гора. Один дал клятву жене молчать, а второй… второй уже действовал.

Глава 4

Саймон Эндин вошел в кабинет сэра Джеймса Мэнсона с объемистой папкой, содержащей изложенный на ста страницах доклад о республике Зангаро, альбомом с большими фотографиями и несколькими картами. Он продемонстрировал все это своему шефу, и тот одобрительно кивнул.

— Никто не догадался, кто ты и на кого работаешь, собирая весь этот материал? — спросил Мэнсон.

— Нет, сэр Джеймс. Я пользовался псевдонимом, да никто и не спрашивал.

— А в Зангаро не осведомлены, что кто-то проявляет интерес к их стране?

— Нет. Я использовал архивные материалы, побывал в нескольких университетских библиотеках, здесь и на континенте, еще у меня был туристский путеводитель, изданный в самом Зангаро, правда, пятилетней давности, колониальных времен, — словом, обычная реферативная работа.

— Хорошо, — одобрил Мэнсон. — Я изучу доклад позже. Изложи мне основные факты.

Для ответа Эндин взял одну из карт и разложил ее на столе. Он показал участок африканского побережья с отмеченной на нем республикой Зангаро.

— Как видите, сэр Джеймс, с севера и востока она граничит вот с этой республикой, а с юга — вот с этой. С четвертой стороны — море.

Она похожа на спичечный коробок, обращенный короткой стороной к морю и углубляющийся в материк. Границы в давние колониальные времена были проведены абсолютно произвольно и являлись лишь линиями на карте. Фактически никаких границ не существует. Имеется лишь один пограничный пункт на дороге, где начинается и кончается все автомобильное движение Зангаро. Она ведет на север, в соседнюю страну.

Сэр Джеймс, внимательно изучая карту, спросил:

— Как насчет восточной и южной границ?

— Там нет никаких дорог, сэр. Пробраться можно только через джунгли, и во многих местах там просто непроходимые заросли.

— Площадь Зангаро составляет семь тысяч квадратных миль, — продолжал Эндин. — Ее территория тянется на семьдесят миль вдоль побережья и на сто миль в глубину. Столица — Кларенс, названная в честь капитана, впервые высадившегося здесь на берег в поисках пресной воды, — находится в самом центре побережья, в тридцати пяти милях от северной и южной границ.

Позади столицы лежит узкая прибрежная равнина. Только здесь и находятся возделываемые земли, не считая небольших лесных делянок, обрабатываемых туземцами. За равниной протекает река Зангаро, а дальше начинаются Хрустальные горы, за которыми на много миль до самой восточной границы простираются джунгли.

— Есть ли какие-нибудь другие коммуникации? — поинтересовался Мэнсон.

— Дорог практически нет совсем, — рассказывал Эндин. — Река Зангаро течет с севера близко к побережью и впадает в море почти у южной границы. Там есть несколько пристаней и бараков, которые служат в качестве небольшого порта, предназначенного для экспорта древесины. Но со времени провозглашения независимости этот бизнес пришел в упадок. Шестьдесят миль река тянется почти параллельно побережью, слегка сближаясь с ним, и фактически делит республику на две части. Болотистое побережье прибрежных равнин недоступно для подхода судов и лодок. А на востоке, за рекой и горами, находятся дикие внутренние районы. По реке можно было бы организовать доставку грузов, но это никого не интересует. Заканчивается река мелководным заиленным устьем.

— А что там насчет экспорта леса?

Эндин достал крупномасштабную карту и разложил ее на столе. Карандашом он указал устье реки Зангаро.

— Лес валили выше, по берегам реки или на западных склонах гор. Там еще много хорошей древесины, но со времени провозглашения независимости это мало кого интересует. Бревна сплавлялись вниз по реке до устья и там складировались. За ними приходили суда, бросавшие якорь на рейде. Связки бревен переправлялись на корабли, буксируемые катерами и моторными лодками. На борт их поднимали с помощью корабельных лебедок.

Мэнсон пристально разглядывал крупномасштабную карту с простирающимся на семьдесят миль побережьем, рекой, текущей почти параллельно на расстоянии двадцати миль от него, полоской непроходимых болотистых зарослей между морем и кромкой берега и встающими за рекой горами. Он мог бы разыскать на карте и саму Хрустальную гору, но не намеревался о ней упоминать.

— А основные дороги? Хоть какие-то должны там быть?

Эндин продолжил свои объяснения.

— Столица находится на конце небольшого широкого полуострова, вот здесь, в середине побережья. Она обращена в открытое море. Есть маленький порт, пожалуй, единственный настоящий порт в этой стране. Почти сразу же за чертой города полуостров сливается с материком. Есть там одна дорога, проходящая через весь полуостров и на шесть миль углубляющаяся прямо на восток. Вот здесь она разветвляется. Одно шоссе ведет на юг и через семь миль переходит в грунтовую дорогу, которая миль через двадцать теряется в дюнах эстуария[27] Зангаро.

Вторая ветвь сворачивает налево и идет на север по западному равнинному берегу реки до границы. Здесь находится пограничный пункт, охраняемый дюжиной сонных продажных солдат. Очевидцы рассказывали мне, что они даже не умеют читать, так что им все равно, есть в паспорте виза или нет. Чтобы пересечь границу, достаточно дать им пару фунтов.

— А как насчет дороги в глубь страны? — задал очередной вопрос сэр Джеймс.

Эндин ткнул в карту пальцем.

— Она настолько мала, что даже не отмечена. В действительности, если после развилки ехать на север, то через десять миль будет поворот направо. Это и есть дорога на восток. Она проходит по оставшейся части равнины, затем через реку Зангаро по шаткому деревянному мосту…

— Так что же, только этот мост и связывает две части страны по разным берегам реки? — удивленно перебил Мэнсон.

Эндин пожал плечами.

— Автомобили могут перебраться через реку только здесь. Но вряд ли там кто-нибудь ездит на автомобилях. Туземцы переплывают Зангаро на каноэ.

Мэнсон сменил тему, хотя взгляд его не отрывался от карты.

— Какие племена там обитают? — спросил он.

— Два, — ответил Эндин. — На восток от реки тянется территория винду. Большинство их живет у восточной границы, хотя, как я уже говорил, границы там — понятие довольно относительное. Винду живут практически в каменном веке. Они почти никогда не пересекают реку и редко выходят из леса. Равнина на западе от реки и дальше до моря, включая полуостров, на котором стоит столица, — страна кейджу. Эти два племени ненавидят друг друга.

— Население?

— Сосчитать население во внутренних рейсах невозможно. По официальным данным — двести двадцать тысяч, то есть тридцать тысяч кейджу и сто девяносто тысяч винду. Но цифры очень приблизительные, хотя население кейджу подсчитано более точно.

— Так как же, черт возьми, они проводили выборы? — изумился Мэнсон.

— Одна из загадок мироздания, — произнес, усмехнувшись, Эндин. — В любом случае это была сплошная профанация. Половина из них не имела представления ни о голосовании, ни о том, за кого они голосуют.

— Экономика?

— Вряд ли от нее что-нибудь осталось, — ответил Эндин. — Винду вообще ничего не производят. Большинство из них существуют на то, что им удается вырастить на грядках с картофелем и маниокой, возделываемых среди зарослей женщинами, которые, кстати, выполняют и всю остальную работу. Мужчины охотятся. За хорошую плату их можно нанять носильщиками. Впрочем, утруждать себя они не любят. Большинство детей больны малярией, трахомой, глистами и хроническим недоеданием.

В колониальные времена на прибрежной равнине были плантации низкосортного какао, кофе, хлопка и бананов. Управляли и владели ими белые, используя местную рабочую силу. При наличии в Европе гарантированных покупателей этого хватало для получения небольших количеств твердой валюты и оплаты минимального импорта. После провозглашения независимости плантации были национализированы президентом и розданы своим сподвижникам. Сейчас они почти полностью погибли, заросли сорняками.

— У тебя есть какие-нибудь цифры?

— Да, сэр. За год до провозглашения независимости общий урожай какао — основной культуры — составлял тридцать тысяч тонн. В прошлом году была лишь тысяча тонн при полном отсутствии покупателей. Весь урожай пропал на корню.

— Ну, а кофе, хлопок, бананы?

— Бананы и кофе выращивать практически перестали. Хлопок был побит тлей из-за отсутствия инсектицидов.

— Каково экономическое положение теперь?

— Полная катастрофа. Банкротство, деньги — бумага, экспорт почти отсутствует, соответственно, нет и импорта. Поступали кое-какие дотации от ООН, русских и бывших колониальных властей, но поскольку все идет в карманы правительства, даже эти поступления прекратились.

— Настоящая банановая республика, а? — пробормотал сэр Джеймс.

— Во всех отношениях. Коррупция, пороки, зверства. Прибрежные воды полны рыбы, но они не могут организовать ее ловлю. У них было два рыболовных судна под командованием белых капитанов. Одного из них избили армейские головорезы, и оба сбежали. Сейчас суда брошены, двигатели ржавеют. Местные жители испытывают острый дефицит протеина. Разводимых коз и цыплят явно не хватает.

— Как насчет медицины?

— В Кларенсе есть одна больница, действующая под эгидой ООН. Она же единственная на всю страну.

— Врачи?

— Было два квалифицированных зангарских врача. Один после ареста умер в тюрьме, другой был вынужден бежать. Миссионеров президент прогнал как пособников империализма. Среди них в основном были медики и священники. Монахини, обычно выполняющие роль сестер милосердия, тоже вынуждены были покинуть страну.

— Сколько там европейцев?

— Во внутренних районах их нет вообще. На побережье — пара агрономов и техников, присланных ООН. В столице около сорока дипломатов: двадцать из них в русском посольстве, а остальные — во французском, швейцарском, американском, западногерманском, восточногерманском, чешском и китайском посольствах, если китайцев причислять к белым. Кроме этого, пятеро работают в столичной больнице, еще пятеро техников обслуживают электростанцию, диспетчерскую в аэропорту, водопроводную станцию и тому подобное. Есть еще около пятидесяти торговцев и бизнесменов, надеющихся на лучшие времена.

Недель шесть назад там была небольшая заваруха, и одного из присланных ООН специалистов чуть не забили насмерть. Все пятеро техников пригрозили уехать и попрятались в своих посольствах. Возможно, они уже и уехали, тогда столица скоро останется без электричества и аэропорта.

— Где находится аэропорт?

— Здесь, в начале полуострова, позади города. Он не отвечает международным стандартам, поэтому если вы захотите полететь в Зангаро, вам придется добираться вот сюда, в эту страну севернее, на рейсе «Эр Африк», а оттуда местным рейсом на небольшом двухмоторном самолете, который летает три раза в неделю. Местная авиалиния принадлежит французской фирме, и вряд ли себя окупает.

— Кто же у этой страны друзья, как говорят дипломаты?

— У нее нет друзей. Подобный бардак никому не нужен. Даже Организация африканского единства пребывает в недоумении. В этой стране такая неразбериха, что о ней предпочитают не упоминать. Журналисты туда не ездят, и, следовательно, в прессе отсутствуют публикации. В правительстве явно антибелые настроения, поэтому никто не хочет посылать туда специалистов. Не возникает также желания вкладывать туда капитал, поскольку нет никаких гарантий, что какой-нибудь партийный лидер не захочет все это конфисковать. Есть там еще партийная молодежная организация, которая терроризирует всех подряд и держит население в страхе.

— А что там делают русские?

— У них самое большое представительство, и, вероятно, они дают кое-какие советы президенту в области внешней политики, где он совершенно не разбирается. Его советники — в основном подготовленные Москвой зангарцы, хотя сам лично он там не обучался.

— Есть там все же хоть какой-то экономический потенциал? — полюбопытствовал сэр Джеймс.

Эндин медленно кивнул.

— Полагаю, что при разумном руководстве и упорном труде они могли бы обеспечить населению приемлемый уровень жизни. Число жителей невелико, потребности незначительны, можно было бы самим обеспечивать себя пищей, одеждой, заложить основы местной здоровой экономики и даже зарабатывать немного валюты на необходимые дополнительные расходы.

— Ты сказал, что винду не любят работать, а как насчет кейджу?

— Эти тоже, — ответил Эндин. — Они готовы бездельничать целый день, а когда им что-то угрожает, прячутся в зарослях. Им хватает того, что произрастает на плодородных землях, и они довольны своим образом жизни.

— А кто же работал на плантациях в колониальные времена?

— Колониальные власти собрали отовсюду около двадцати тысяч чернокожих рабочих. Те осели и живут там до сих пор. Вместе с семьями их насчитывается около пятидесяти тысяч. Но колониальные власти никогда не предоставляли им политических прав, и в выборах они участия не принимали. Вся та работа, которая еще делается, выполняется ими.

— Где же они живут? — поинтересовался Мэнсон.

— Около пятнадцати тысяч все еще живут в своих хижинах на плантациях, хотя делать там практически нечего. Остальные подались поближе к Кларенсу и как могут зарабатывают себе на жизнь. Они обитают в лачугах, разросшихся на окраине столицы вдоль дороги в аэропорт.

Минут пять сэр Джеймс пристально смотрел на разложенную перед ним карту, размышляя о Хрустальной горе, безумном президенте, обученных в Москве советниках и русском посольстве. Наконец он вздохнул.

— Что за проклятое Богом место.

— Метко сказано, — вставил Эндин. — Они все еще практикуют ритуальные публичные казни перед собирающейся на главной площади толпой. Приговоренного изрубают мачете на кусочки, как капусту.

— И кто же создал этот райский уголок?

Вместо ответа Эндин достал фотографию и положил ее поверх карты.

Взгляду сэра Джеймса Мэнсона представился африканец средних лет, в шелковом тюрбане, черном сюртуке и хлопчатобумажных брюках. Очевидно, это был день его вступления в должность, ибо чуть поодаль на ступеньках большого особняка стояли несколько колониальных чиновников. Лицо под блестящим серым шелком было не круглым, а вытянутым и изнуренным, с глубокими, пролегающими от носа к углам рта морщинами. При этом уголки рта были опущены вниз, и казалось, лицо выражает сильное неодобрение. В настороженном взгляде угадывалось нечто фанатичное.

— Вот этот человек, — проговорил Эндин. — Маньяк и мерзавец. Западноафриканский Папа Док. Галлюцинирующий, общающийся с духами избавитель своего народа от белого ига, мошенник, грабитель, шеф полиции и мучитель заключенных, его превосходительство президент Жан Кимба.

Сэр Джеймс Мэнсон еще более пристально вгляделся в лицо человека, который, не ведая того, владел запасами платины ценой десять миллиардов долларов.

«Хотел бы я знать, — подумал он про себя, — заметит ли мир его исчезновение».

Выслушав Эндина, он ничего не сказал, но именно эта мысль четко сформулировалась в его мозгу.

Шестью годами ранее колониальные власти, управляющие территорией, называемой теперь республикой Зангаро, под нарастающим давлением общественного мнения решили даровать ей независимость. Не имеющее ни малейшего представления о самоуправлении население поспешно готовилось к назначенным на следующий год всеобщим выборам и провозглашению независимости. В этой неразберихе возникло пять политических партий. Две из них были исключительно племенными: одна отстаивала интересы винду, а вторая — кейджу. Три остальные партии вышли со своими собственными политическими платформами и претендовали на преодоление племенных разногласий. Одна из них представляла собой консервативную группировку, возглавляемую преданно служившим колониальным властям и обласканным ими человеком. Он заверял, что будет сохранять тесные связи с метрополией, которая, кроме всего прочего, обеспечивала местные бумажные деньги и покупала производимую на экспорт продукцию. Вторая партия, центристская, была небольшой и слабой, возглавляемой профессором-интеллектуалом, получившим образование в Европе. Во главе третьей, радикальной, стал человек, отсидевший несколько лет в тюрьме как политический заключенный. Это был Жан Кимба.

Двое его помощников в свои студенческие годы в Европе вступили в контакт с русскими, обратившими внимание на их участие в антиколониальных демонстрациях. Им предложили стипендии для окончания образования в Москве, в университете имени Патриса Лумумбы. Еще задолго до выборов они тайно покинули Зангаро и вылетели в Европу, где встретились с эмиссарами из Москвы, получив в итоге определенную сумму денег и ряд практических рекомендаций.

На полученные деньги Кимба и его люди организовали отряды политических бойцов из туземцев племени винду, абсолютно игнорируя бывших в меньшинстве кейджу. Отряды взялись за дело во внутренних районах, населенных совершенно аполитичными людьми. Агенты были разосланы во все концы, и ни один из вождей кланов не был обойден вниманием.

После нескольких публичных казней на костре и выкалывания глаза у инакомыслящих на вождей снизошло откровение. Когда наступил день выборов, они приказали своим людям голосовать за Кимбу, поступая в соответствии с простой и действенной логикой: делай то, что тебе велит человек, имеющий силу и готовый на скорую ужасную расправу. Жан Кимба получил среди винду абсолютное большинство, а общее количество поданных за него голосов перевесило и всю оппозицию, и кейджу вместе взятых. Немало этому способствовало то, что число туземцев из племени винду почти удвоилось, поскольку вождь каждого селения считал своим долгом завысить заявленное число жителей. Элементарная перепись населения, проведенная колониальными властями, основывалась целиком на сведениях, предоставленных этими вождями.

Колониальные власти сами себе создали кучу проблем. Вместо того чтобы обеспечить победу своему протеже на этих первых, жизненно важных выборах, затем подписать договор о взаимной безопасности и прислать подразделение белых десантников для утверждения у власти на веки вечные прозападного ставленника, колонизаторы позволили победить своему злейшему врагу. Через месяц после выборов Жан Кимба был возведен в должность первого президента Зангаро.

Дальнейшие события развивались традиционно. Четыре оставшиеся партии были запрещены как пособники империализма, а их лидеры арестованы по сфабрикованным обвинениям. Они умерли в тюрьме под пытками после того, как добровольно передали партийные фонды освободителю Кимбе. Колониальная армия и полиция были распущены, и на смену им пришли военные формирования исключительно из представителей племени винду. Одновременно была распущена жандармерия, состоявшая при колонизаторах в основном из обученных солдат кейджу. Шесть грузовиков покинули столицу, чтобы развезти бывших солдат по домам, но доставили их в безлюдное место на берегу Зангаро. А здесь заговорили пулеметы. Таков был конец солдат кейджу.

Столичным полицейским и таможенникам из племени кейджу было разрешено остаться, но оружие и амуницию у них отобрали. Власть перешла к армии винду, и воцарился террор. Не прошло и восемнадцати месяцев после выборов, как началась конфискация поместий, имущества и предприятий колонизаторов. Экономика неуклонно сползала вниз. Среди винду не было подготовленных специалистов, которые могли бы взять на себя управление немногочисленными предприятиями и обеспечить пусть хотя бы скромную экономическую эффективность. А поместья и плантации разошлись по рукам сподвижников Кимбы. Когда колонизаторы покинули страну, на самых жизненно важных объектах появились технические специалисты ООН. Но то, чему они становились свидетелями, заставляло их рано или поздно обращаться к своим правительствам с настоятельными просьбами об отзыве из страны.

Нескольких жестоких актов террора оказалось достаточно, чтобы привести оробевших кейджу к беспрекословному повиновению. И даже за рекой на территории винду был учинен ряд свирепых расправ над вождями, пытавшимися что-то бормотать о предвыборных обещаниях. После этого винду просто попрятались в своих лесах. Их больше не интересовало, что творится в столице. Кимба и группа его приспешников, поддерживаемые набранной из туземцев племени винду армией, а также крайне непредсказуемыми и опасными подростками, организовавшими молодежное партийное движение, захватили безраздельную власть.

Некоторые методы, применяемые правящей верхушкой, были просто уму непостижимы. В докладе Саймона Эндина приводился достоверный случай, когда Кимба, взбешенный тем, что никак не мог получить свою долю в одной из сделок, арестовал и бросил в тюрьму участвовавшего в ней европейского бизнесмена. К его жене был послан эмиссар с заверением, что она получит по почте пальцы ног, рук и уши своего мужа, если не будет заплачен выкуп. Это подтверждало и письмо заключенного в тюрьму мужа. Бедная женщина собрала необходимые полмиллиона долларов у его партнеров по бизнесу и заплатила. Человек был освобожден, но, напуганный на всю жизнь, хранил молчание. До журналистов эта история так и не дошла. В другом случае двух представителей бывших колониальных властей арестовали и подвергли жестоким избиениям в армейских казармах. Их освободили лишь после солидной взятки министру юстиции, большая часть которой, очевидно, перешла к Кимбе. Вина несчастных состояла только в том, что они не поклонились проезжавшему мимо автомобилю президента.

В прошедшие после провозглашения независимости пять лет вся возможная оппозиция была либо стерта с лица земли, либо выслана из страны, и последним, надо сказать, крупно повезло. В результате в республике не осталось ни врачей, ни инженеров, ни иных сколь-нибудь квалифицированных специалистов. Всех образованных людей Кимба рассматривал как потенциальных противников.

Годами в нем копился патологический страх перед покушением на свою жизнь, поэтому он никогда не выезжал из страны. Редко выбирался и из своего дворца, а уж если покидал его, то только под усиленной охраной. Все огнестрельное оружие любого типа было выявлено и конфисковано, включая охотничьи ружья и дробовики, что отнюдь не способствовало увеличению добычи богатой протеином пищи. Импорт патронов и черного пороха был прекращен, и охотникам племени винду, добиравшимся из глубинных районов до побережья в надежде купить боеприпасы, ничего не оставалось, как, вернувшись с пустыми руками, подальше забросить свои бесполезные допотопные винтовки. В черте города даже запрещалось носить мачете. Нарушение любого из подобных распоряжений каралось смертью.

Когда сэр Джеймс Мэнсон наконец осилил этот объемистый доклад, изучил фотографии столицы, президентского дворца и самого Кимбы, а также внимательно ознакомился с картами, он снова послал за Саймоном Эндином. Последний был в высшей степени озадачен интересом шефа к этой мрачной республике. Он даже поинтересовался у Мартина Торпа, занимающего соседний с ним кабинет на девятом этаже, в чем тут дело. Торп лишь ухмыльнулся и дотронулся указательным пальцем до кончика носа: «Держи, мол, нос по ветру…»

Он подозревал, что все это значит, но абсолютно уверен не был. Оба хорошо знали, что не следует задавать лишних вопросов, когда у шефа зреет новая идея, и ему требуется информация.

На следующее утро Мэнсон стоял на своем излюбленном месте у окна с зеркальными стеклами и, ожидая Эндина, наблюдал за суетящимися внизу пигмеями.

— Имеется два момента, о которых я хотел бы знать поподробнее, Саймон, — начал сэр Джеймс без предисловий и возвратился к столу, где лежал доклад Эндина. — Ты упоминал о каких-то волнениях в столице то ли шесть, то ли семь недель назад. Я уже слышал об этих событиях от другого человека, очевидца. Он говорил, что ходили слухи о попытке покушения на Кимбу. В чем там дело?

Эндин облегченно вздохнул. Все это он знал из собственных источников, но сведения показались ему слишком незначительными, чтобы включать их в доклад.

— Всякий раз, когда президента мучают дурные сны, начинаются аресты, и распространяются слухи о покушении на его жизнь, — сказал Эндин. — В действительности это лишь означает, что ему нужны оправдания для расправ. Тогда, в январе, это был армейский командир полковник Боби. Мне рассказывали, что между ним и Кимбой возникла ссора, поскольку последнему показалось, что Боби надул его в одной из совместных афер. Для больницы ООН прибыла партия лекарств и наркотиков. Армия конфисковала их и половину украла. Дело это организовал Боби, который и продал украденный товар на черном рынке. Часть выручки должна была достаться Кимбе. Главврач больницы заявил президенту протест и указал истинную стоимость украденного. Цифра оказалась гораздо больше той, какую называл Боби.

Обезумевший от гнева президент велел арестовать Боби. Охрана перерыла весь город, хватая кого ни попадя.

— А что случилось с Боби? — задал вопрос Мэнсон.

— Он исчез. Сел в джип и, доехав до границы, пересек ее пешком, а машину бросил.

— К какому племени он принадлежит?

— Наполовину винду, наполовину кейджу. Скорее всего, появился на свет в результате набега винду на селение кейджу лет сорок назад.

— Доводилось ему служить в колониальной армии? — поинтересовался Мэнсон.

— Он был капралом в жандармерии, так что имеет кое-какую элементарную подготовку. Незадолго до провозглашения независимости его выгнали за пьянство и недисциплинированность. Когда к власти пришел Кимба, он сразу же взял Боби к себе. Ему нужен был хотя бы один человек, который мог бы отличить ствол винтовки от приклада. Во времена колонизации Боби причислял себя к кейджу, а при Кимбе божился, что он винду.

— Почему Кимба его держал? Что, Боби поддерживал президента с самого начала?

— Как только Боби понял, откуда дует ветер, он пришел к Кимбе и поклялся ему в верности. Он оказался прозорливее губернатора, не верившего, что Кимба выиграет выборы. Кимба даже назначил Боби командовать армией, поскольку ему казалось, что будет лучше, если репрессии против его противников кейджу будет осуществлять наполовину кейджу.

— Как он выглядит? — спросил Мэнсон задумчиво.

— Здоровый парень, — ответил Эндин, — настоящая горилла. Туп, но обладает звериной хитростью. В общем, вор у вора украл.

— Коммунист? — продолжал выспрашивать Мэнсон.

— Нет, сэр. Полностью аполитичен.

— Взяточник? Будет сотрудничать за деньги?

— Естественно. Сейчас ему, должно быть, не очень хорошо живется. Вряд ли он смог много прихватить с собой из Зангаро. Большие деньги там только у президента.

— А где он сейчас? — задал очередной вопрос Мэнсон.

— Не знаю, сэр. Живет где-то в изгнании.

— Хорошо, — проговорил Мэнсон. — Разыщи его.

— Мне нужно будет увидеться с ним?

— Пока нет, — сказал мэнсон. — Есть еще одно дело. Доклад прекрасный, очень подробный, но не освещена военная сторона. Я хочу иметь полное представление о том, как поставлено дело с охраной президентского дворца и поддержанием порядка в городе. Какова численность войск, полиции и особых телохранителей президента, где они размещаются, степень их подготовки, боевой опыт, вооружение, имеющиеся резервы, где находится арсенал, есть ли бронетехника или артиллерия, обучают ли армию русские, какое сопротивление смогут оказать войска в случае нападения. Одним словом, все.

Эндин удивленно посмотрел на своего шефа. В его мозгу засела фраза «в случае нападения». Хотел бы он знать, что, черт возьми, затевает старик. Но лицо сэра Джеймса оставалось бесстрастным.

— Это означает, что мне придется там побывать?

— Возможно. У тебя есть паспорт на другое имя?

— Нет, сэр. Но, видите ли, я вряд ли смогу собрать эту информацию. Она требует определенных специальных знаний, а я совершенно не разбираюсь в военном деле.

Мэнсон оказался снова у окна и посмотрел на Сити.

— Понимаю, — сказал он тихо, — чтобы составить такой доклад, потребуется солдат.

— Где же нам взять военного, которого можно было бы отправить в Кларенс для сбора нужных сведений?

— Есть такие люди, — ответил Мэнсон. — Их называют наемниками. Они сражаются за тех, кто им платит, и платит хорошо. Я готов к этому. Так что найди мне наемника, инициативного и неглупого. Лучшего в Европе.

Кот Шеннон лежал на кровати в номере небольшого отеля на Монмартре и наблюдал за поднимающимся к потолку дымком сигареты. Он бездельничал. За несколько недель, прошедших со времени возвращения из Африки, Шеннон потратил большую часть полученных денег, мотаясь по Европе в поисках новой работы.

В Риме, у знакомых католических священников он узнал, что требуется послать людей в Южный Судан — оборудовать там взлетную полосу для доставки по воздуху продовольствия и медикаментов. Ему было известно, что в Южном Судане действуют три различных группы наемников, помогая неграм в гражданской войне против арабского Севера. В Бар-эль-Газаре два британских наемника, Рон Грегори и Рип Керби, осуществляли небольшую операцию по минированию дорог. На юге, в провинции Экватория, Рольф Штайнер обучал в тренировочном лагере искусству войны туземных солдат, но уже несколько месяцев о нем не было известий.

К востоку, на верхнем Ниле, четыре израильтянина организовали гораздо более эффективное обучение негров, снабдив их советским оружием, в больших количествах захваченным Израилем у Египта в 1967 году. В военных действиях, ведущихся в трех провинциях Южного Судана, принимали участие значительные силы суданской армии и ВВС, поэтому египтяне вынуждены были сосредоточить в районе Хартума пять эскадрилий своих истребителей. Это, несомненно, мешало Египту противостоять Израилю на Суэцком канале.

Шеннон побывал в израильском посольстве в Париже и минут сорок беседовал с военным атташе. Последний вежливо выслушал его, вежливо поблагодарил и еще вежливее проводил. Офицер заявил, что в Южном Судане на стороне мятежников нет израильских военных советников, и поэтому он ничем не может помочь. Шеннон не сомневался, что записанная на пленку беседа будет послана в Тель-Авив, но ни на что не рассчитывал. Признавая, что у Израиля первоклассные летчики и хорошая разведка, Шеннон был уверен, что они плохо понимают чернокожую Африку и вряд ли смогут помочь обеспечить победу.

Кроме Судана, мало что оставалось. Ходили слухи, что ЦРУ вербует наемников для подготовки антикоммунистических формирований в Камбодже, а пара шейхов в Персидском заливе, желая избавиться от засилья британских военных советников, ищет наемников, готовых взять на себя их личную охрану. Все эти истории вызывали у Шеннона сомнения, ибо ни ЦРУ, ни арабам он не доверял.

Вне Персидского залива, Камбоджи и Судана перспектив не было вообще. В ближайшем будущем он предвидел наступление отвратительно мирных времен. Оставался шанс получить работу телохранителя у одного европейского торговца оружием, опасавшегося за собственную безопасность и нуждавшегося в хорошей защите.

Услышав, что Шеннон был в Париже, и зная его опыт и реакцию, тот послал к нему своего человека. Не отвергнув предложения, Шеннон все же не был убежден в необходимости его принять. Торговец оружием попал в затруднительное положение из-за собственной глупости. Он переправлял партию оружия одному из подразделений ИРА[28] и стукнул британским властям, где это оружие будет получено. Последовал ряд арестов. Ирландцам удалось дознаться, откуда произошла утечка информации. Они пришли в бешенство. Торговцу требовался телохранитель, чтобы обезопасить себя, пока страсти не улягутся, и дело не будет предано забвению. Один лишь факт того, что Шеннон взял на себя защиту этого человека, мог бы охладить много горячих голов и заставить большинство профессиональных убийц убраться подобру-поздорову. Но ирландцы были просто бешеными псами, да к тому же недостаточно осведомлены о достоинствах Шеннона. Поэтому стрельба будет непременно, и вряд ли французской полиции понравятся истекающие кровью трупы на улицах. Кроме того, будучи протестантом из Ольстера, Шеннону не очень хотелось браться за эту работу. Вопрос пока оставался открытым.

Уже прошло десять дней марта, но погода была сырой и прохладной. Каждый день шел дождь, и только необходимость могла выгнать человека на улицу. Шеннон как только мог экономил оставшиеся у него деньги. Он дал номер своего телефона как минимум десятку людей, которые могли бы им заинтересоваться, и теперь ждал, убивая время за чтением бульварных романов в гостиничном номере.

Шеннон лежал, уставившись в потолок, и думал о доме. Не то чтобы у него был теперь свой дом, но это слово лучше всего подходило к местечку на границе Терона и Донегала, откуда он происходил.

Шеннон родился и вырос вблизи небольшой деревушки Каследерг, расположенной в графстве Тирон, но лежащей на границе с Донегалом. Дом его родителей стоял в миле от деревни на склоне холма, обращенном к Донегалу.

Его отец имел собственное льняное производство и являлся главным землевладельцем прихода. Он был протестантом, а почти все местные рабочие и фермеры — католиками, и поэтому молодой Карло не имел товарищей. Он завел себе друзей среди лошадей и стал ездить верхом раньше, чем сумел взобраться на велосипед. В пять лет у него был собственный пони, и он еще помнил, как ездил на нем в деревню покупать за полпенни шербет в кондитерской старого мистера Сэма Гейли.

В восемь его отправили в общеобразовательную школу в Англию по настоянию матери, которая была англичанкой и происходила из зажиточной семьи. Следующие десять лет он учился быть англичанином и намеренно старался изжить в себе речь и манеры уроженца Ольстера. Каникулы он проводил дома в одиноких прогулках верхом по насквозь продуваемым ветром с Северной Атлантики вересковым пустошам.

Шеннону было двадцать два года, и он служил в чине сержанта в Королевских ВМС, когда его родители погибли в автомобильной катастрофе на дороге в Белфаст. После похорон он продал почти обанкротившееся предприятие, запер дом и возвратился в Портсмут.

Это было одиннадцать лет назад. Он дослужил оставшийся срок в морской пехоте и вернулся к гражданской жизни. Перепробовав несколько занятий, он устроился клерком в лондонский торговый дом, имеющий широкие интересы в Африке. После года испытательного срока он хорошо разобрался в торговых делах и секретах банковских прибылей. Еще через год его назначили на должность помощника управляющего филиала компании в Уганде. И оттуда, не сказав никому ни слова, он однажды сбежал в Конго. Последние шесть лет Шеннон вел жизнь наемника, часто оказываясь вне закона. В лучшем случае его называли солдатом удачи, в худшем — наемным убийцей. Пути назад у него уже не было. И вопрос был не в том, что он не мог получить работу где-нибудь еще, воспользовавшись, наконец, другим именем. Он всегда мог бы наняться водителем грузовика, охранником или, на худой конец, разнорабочим. В действительности он уже не мог жить иначе. Он не смог бы сидеть целый день в конторе, смотреть в окно и вспоминать джунгли, качающиеся пальмы, запах пота и пороха, переправы на джипах вброд через реки, пронзительный страх перед атакой и дикую животную радость от сознания того, что остался жив. Вспоминать все это и возвращаться к гроссбухам и ежедневным поездкам на службу в переполненных пригородных поездах было выше его сил. Он знал, что извел бы себя. Яд, впрыснутый Африкой в кровь, остался в нем навсегда.

Шеннон лежал на кровати, курил и размышлял, какой будет следующая работа.

Глава 5

Саймон Эндин был уверен, что в Лондоне ему удастся в конце концов получить информацию об имени и адресе первоклассного наемника. Хотелось бы только знать, с чего начать поиски, и к кому в первую очередь обратиться.

Поразмышляв за чашкой кофе в своем кабинете, он покинул офис и взял такси до Флит-Стрит. Через приятеля, работающего в одной из крупных ежедневных газет, он получил доступ к библиотеке газетных вырезок и заказал интересующие его материалы. В течение двух последующих часов он был погружен в досье, содержащее все вырезки из британских газет за последние десять лет, в той или иной мере касающиеся темы наемников. Там были материалы о Катанге, Конго, Йемене, Вьетнаме, Камбодже, Лаосе, Судане, Нигерии и Руанде — новости, заметки, комментарии, редакционные статьи, очерки и фоторепортажи. Он читал все, обращая особое внимание на фамилии авторов.

Сейчас он искал, собственно, не самого наемника. Уж слишком много мелькало имен, псевдонимов, прозвищ. Наверняка большинство из них были фальшивыми. Он искал имя специалиста по проблеме наемников, писателя или журналиста, чьи материалы показались бы достаточно авторитетными. Автор должен был уверенно ориентироваться в запутанном лабиринте конкурирующих команд, претендующих на свершение геройских подвигов, и вынести разумное суждение. Через два часа он нашел то, что искал, хотя впервые слышал об этом человеке.

Последовал еще один звонок знакомому газетчику, и Эндин получил адрес писателя. Тот жил в Северном Лондоне.

Эндин вернулся в свой офис, а когда снова покинул его, уже в собственном «Корвете», взятом с подземной стоянки, почти стемнело. Он двинулся на север с намерением разыскать квартиру журналиста. Когда он добрался до нужного дома, свет в окнах не горел, и на звонки никто не отвечал. Эндин надеялся, что журналист не в отъезде, и это ему подтвердила женщина из квартиры в цокольном этаже. Выйдя на улицу, он удовлетворенно посмотрел на небольшой и не особо шикарный дом. Видимо, репортер не откажется от небольшой суммы наличными, что свойственно журналистам, не связанным с определенной редакцией. Эндин решил вернуться на следующий день.

Утром, в начале девятого, Саймон Эндин надавил на кнопку звонка рядом с именем писателя, и через полминуты до него донесся голос из установленного рядом переговорного устройства: «Да?»

— Доброе утро, — произнес Эндин в микрофон, — мое имя Харрис, Уолтер Харрис. Я бизнесмен. Могу ли я переговорить с вами?

Дверь открылась, и он поднялся на четвертый этаж, где на лестничной площадке стоял человек, встречи с которым он искал. Когда они прошли в квартиру и расположились в гостиной, Эндин сразу же приступил к сути дела.

— Я бизнесмен, из Сити, — спокойно начал он. — В некотором смысле я представляю сейчас группу деловых партнеров, имеющих определенные общие интересы в одном западноафриканском государстве.

Писатель ободряюще кивнул и сделал глоток кофе.

— Последнее время оттуда поступают все более настораживающие сообщения о возможном coup d’etat. Президент достаточно разумный человек, естественно, для тех условий, и весьма популярен среди своего народа. До одного из моих деловых партнеров дошли сведения, что уж коли там произойдет путч, то прокоммунистический. Вы следите за мной?

— Да, продолжайте.

— Так вот. Видимо, сейчас лишь немногие военные поддерживают эту идею. Однако, если ситуация начнет стремительно меняться, и они останутся без своего лидера, большая часть армии, почувствовав успех путчистов, может их поддержать. С другой стороны, в случае сомнительного исхода военные сохранят верность президенту. Вы, наверное, знаете: опыт свидетельствует, что решающими являются двадцать часов после переворота.

— А какое все это имеет отношение ко мне? — спросил журналист.

— Я как раз подхожу к этому, — ответил Эндин. — Общее впечатление таково, что для успеха путча заговорщикам необходимо убрать президента. Останься он жив — путч провалится или вообще не состоится. Поэтому жизненно важным является вопрос охраны его резиденции. Мы посоветовались с нашими друзьями в МИДе. Там считают, что не может быть и речи об откомандировании кадрового британского офицера для обеспечения безопасности президентского дворца.

— И что же? — писатель еще отпил кофе и закурил сигарету.

— Поэтому президент готов воспользоваться услугами профессионального военного на контрактной основе. Ему нужен человек, готовый туда поехать, изучить всю систему охраны президента и выявить малейшие огрехи и изъяны. Насколько я понимаю, такого рода люди — хорошие солдаты, не всегда сражающиеся под флагом собственной страны, — называются наемниками.

Журналист несколько раз кивнул. Он весьма сомневался, что история, изложенная его собеседником, назвавшимся Харрисом, правдива. Прежде всего, если бы целью являлась охрана дворца президента, британское правительство вряд ли возражало бы против командировки советника для ее совершенствования. Во-вторых, именно по этим вопросам специализировалась широко известная фирма «Вотчгард Интернешнл», располагающаяся в Лондоне на Слоан-Стрит, 22.

Именно это он вкратце и изложил Харрису, что не смутило того ни в малейшей степени.

— Да, — вздохнул он, — наверное, мне нужно быть с вами немного откровеннее.

— Не помешало бы, — ответил писатель.

— Дело в том, что Вооруженные Силы Ее Величества, может быть, и согласились бы послать специалиста в качестве советника, обязанности которого заключались бы в усилении подготовки войск, несущих охрану дворца. А если именно здесь и окажется слабое место? Естественно, по политическим соображениям правительство вряд ли решится послать кадрового военного. Та же ситуация возникает, если президент захочет предложить этому человеку должность на длительный срок в своем штате. Что же касается фирмы «Вотчгард», то один из ее сотрудников, какой-нибудь бывший десантник, мог бы прекрасно подойти. Но если он будет состоять в штате дворцовой охраны, и, несмотря на его присутствие, попытка путча осуществится… Вы же знаете, что думают в Африке о людях из «Вотчгард», считая их тесно связанными с МИДом. Не стал ли президент игрушкой в руках грязных империалистов… Здесь подходит лишь посторонний человек, не связанный с официальными организациями.

— Итак, что же вы хотите? — подытожил журналист.

— Имя хорошего наемного солдата, — ответил Эндин, — умного и инициативного, способного за деньги сделать требующуюся от него работу.

— А почему вы обратились именно ко мне?

— Ваше имя всплыло в связи со статьей, написанной вами несколько месяцев назад. Материал показался нам весьма авторитетным.

— Этим я зарабатываю себе на жизнь, — проговорил писатель.

Эндин, не торопясь, достал из кармана двадцать десятифунтовых банкнот и разложил их на столе.

— Напишите кое-что для меня, — попросил он.

— Что именно? Статью?

— Нет, доклад. Перечень имен вместе с послужными списками. Но, если хотите, можете сообщить устно.

— Я напишу, — сказал журналист. Он направился в угол комнаты, где письменный стол с пишущей машинкой и стопкой чистой бумаги составляли его рабочее место. Сев за машинку и заправив в нее лист бумаги, он начал печатать, иногда заглядывая в разложенные на столе папки. Через час он вручил Эндину три машинописных странички.

— Это лучшие на сегодня. Старое поколение, которое еще помнит Конго, и молодая поросль. Здесь нет тех, кто не может командовать хотя бы взводом. Вряд ли вас заинтересуют рядовые наемники.

Эндин взял листки и начал внимательно читать.

«Полковник Ламулайн. Бельгиец, возможно, правительственный чиновник. В Конго попал в 1964 году при Моисе Чомбе[29], скорее всего, с полного одобрения бельгийского правительства. Первоклассный солдат, но наемником в полном смысле этого слова его не назовешь. Организовал шестое подразделение коммандос (франкоязычное) и возглавлял его до 1965 года, когда передал командование Денару и покинул Конго.

Роберт Денар. Француз. Бывший полицейский, а не военный. Был в Катанге в 1961–1962 годах при попытке ее отделения, возможно, в качестве советника по линии жандармерии. Уехал после провала и изгнания Чомбе. Возглавлял операции французских наемников в Йемене. Возвратился в Конго в 1964 году, присоединившись к Ламулайну. Командовал после него шестым отрядом до 1967 года. Принял участие во втором стенливильском мятеже в 1967 году. Получил тяжелое ранение в голову отрикошетившей пулей со своей стороны и был вывезен на лечение в Родезию. В 1967 году попытался организовать вторжение наемников в Конго с юга Дилоло. Операция, откладываемая, по слухам, в результате подкупа со стороны ЦРУ, сразу же потерпела фиаско. С тех пор он живет в Париже.

Жак Шрамм. Бельгиец. Плантатор, превратившийся в наемника. Прозвище — Черный Жак. В начале 1961 года организовал в Катанге собственное подразделение из местных жителей и принимал видное участие при попытке отделения от Конго. Потерпев поражение, он одним из последних нашел убежище в Анголе вместе со своим отрядом и ждал там возвращения Чомбе, а затем снова предпринял поход на Катангу. В период войны 1964−1965 годов против повстанцев Шимбы его десятое подразделение действовало более-менее независимо. Он не участвовал в первом стенливильском мятеже 1966 года, но ввязался в следующий, 1967 года, к которому позже присоединился Денар. После ранения Денара принял на себя командование и повел отряд на Букаву. В 1968 году был репатриирован и с тех пор ни в каких боевых действиях не участвовал.

Роже Фольк. Многократно награжденный французский профессиональный офицер. Возможно, был послан французским правительством в Катангу при попытке ее отделения. Позже под его командованием был Денар, осуществляя французские операции в Йемене. В конголезских операциях наемников не участвовал. По приказу французского правительства организовывал операции во время гражданской войны в Нигерии. Безумно храбр, но в настоящее время от полученных ран почти инвалид.

Майк Хор. Британец, ставший южноафриканцем. Личный друг Чомбе, был советником при мятеже в Катанге. Когда в 1964 году Чомбе вернулся к власти, был снова приглашен в Конго. Организовал англоязычное пятое подразделение коммандос. Участвовал в войне против Шимбы. В декабре 1965 года подал в отставку и передал командование Петерсу. Хорошо обеспечен и практически считает себя в запасе.

Джон Петерс. В 1964 году присоединился к Хору. Дослужился до заместителя командира. Бесстрашен и совершенно безжалостен. Некоторые офицеры, служившие при Хоре, отказались подчиняться Петерсу и либо перевелись, либо ушли из пятого отряда. В 1966 году он благополучно подал в отставку.

Примечание. Шестеро вышеупомянутых — это так называемое „старое поколение“, поскольку именно они занимают видное место в войнах Катанги и Конго. Пятеро следующих — младше по возрасту, за исключением Ру, которому за сорок. Их можно считать „младшим поколением“, так как они занимали подчиненные должности в Конго и проявили себя уже потом.

Рольф Штейнер. Немец. Впервые участвовал в операциях группы фолка на гражданской войне в Нигерии. Оставался дольше всех и возглавлял остатки группы наемников в течение девяти месяцев. Потом уволился. Сейчас служит в Южном Судане.

Джордж Шредер. Южноафриканец. Служил под командованием Хора и Петерса в пятом подразделении в Конго. Завоевал в отряде уважение среди своих соотечественников. Был предложен ими в командиры вместо Петерса, и тот уступил свое место. Несколькими месяцами позже пятое подразделение было распущено. С тех пор сведений о нем нет. Живет в Южной Африке.

Шарль Ру. Француз. Участвовал в попытке отделения Катанги. Довольно скоро через Анголу перебрался в Южную Африку. Оставался там, пока снова вместе с южноафриканцами не вернулся для участия в боевых действиях под командованием Хора в 1964 году. Далее он что-то не поделил с Хором и перешел к Денару. Перевелся во вспомогательный шестой отряд, а затем в четырнадцатое подразделение коммандос в качестве заместителя командира. Принял участие в стенливильском мятеже 1966 года, когда его отряд был практически уничтожен, а сам он переправлен из Конго Петерсом. В мае 1967 года вернулся с несколькими южноафриканцами и присоединился к Шрамму. Снова участвовал в стенливильском мятеже 1967 года. После ранения Денара он предложил принять на себя командование слившимися шестым и десятым подразделениями. Ему отказали.

Был ранен в Букаву, уволился и вернулся домой через Кигали. С тех пор бездействует. Живет в Париже.

Карло Шеннон. Британец. Служил под командованием Хора в пятом подразделении в 1964 году. Отказался подчиняться Петерсу. В 1966 году перешел к Денару, вступив в шестой отряд. Под командованием Шрамма командовал в походе на Букаву. Сражался в осаде. Был репатриирован одним из последних в апреле 1968 года. Добровольно пошел на нигерийскую гражданскую войну, служил под началом Штейнера. Взял под свою команду остатки наемников после отставки Штейнера в 1968 году и сражался с ними до конца. Предположительно находится в Париже.

Люсьен Брюн. Вымышленное имя Поля Лероя. Француз, свободно говорит по-английски. Принимал участие в алжирской войне как кадровый офицер французской армии. Обычным образом ушел в запас. В 1964 году оказался в Южной Африке и завербовался в Конго. Прибыл туда вместе с южноафриканским подразделением, вошедшим в пятый отряд Хора. Отлично сражался, в конце 1964 года был ранен. Вернулся в 1965 году. Отказался служить под командованием Петерса и с начала 1965 года перешел к Денару в шестое подразделение коммандос. Предчувствуя приближающийся бунт, покинул Конго в мае 1966 года. Принимал участие в гражданской войне в Нигерии под командованием Фолка. Был ранен и репатриирован. Возвратился и пытался создать собственный отряд, но потерпел неудачу. Окончательно репатриирован в 1968 году. Живет в Париже. Очень умен и образован, с большим вниманием относится к политике».

Закончив чтение, Эндин поднял глаза на журналиста:

— И все эти люди готовы к работе, о которой я говорил?

Писатель покачал головой.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Я перечислил всех, кто мог бы выполнить такую работу. Захотят ли они — это другой вопрос. Многое зависит от количества работы, числа людей, которыми потребуется командовать. Для старших большое значение имеет престиж, притом в той или иной степени они уже в отставке и неплохо устроены.

— Вычеркните их, — предложил Эндин.

Писатель наклонился и провел пальцем по списку.

— Прежде всего старшее поколение. Ламулайн отпадает. Он всегда придерживался бельгийской правительственной политики. Ветеран в отставке, высоко чтимый своими сослуживцами. Еще один бельгиец, Черный Жак Шрамм, тоже в отставке, разводит цыплят в Португалии. Из французов — Роже Фольк. И поверьте, он самый заслуженный бывший офицер во всей французской армии. Сражавшиеся под командованием Фолька боготворят его — и во Французском легионе, и везде, где он ни воевал. Остальные же считают его джентльменом. Но он искалечен в сражениях и именно поэтому потерпел неудачу в своем последнем деле. Он передал командование помощнику, который не справился с заданием. Не думаю, что полковник сам взялся бы за это.

Денар хорошо проявил себя в Конго, но получил очень тяжелое ранение головы в Стенливиле. Вряд ли он согласится. Французские наемники все еще поддерживают с ним контакт, но крупные операции после фиаско в Дилоло не доверяют.

Из англосаксов — Майк Хор, который сейчас в отставке и вполне обеспечен. Может быть, его и привлек бы какой-нибудь проект, этак на миллион фунтов, и то не уверен. Последний раз в Нигерии он предложил свои услуги каждой из сторон за полмиллиона, и обе его отвергли. Джон Петерс тоже в отставке, заправляет фабрикой в Сингапуре. В свои славные денечки все шестеро заработали кучу денег. Сейчас их не привлекают мелкие задания, не требующие размаха. А кто-то уже ни на что больше не способен…

— А как насчет остальных? — спросил Эндин.

— Когда-то Штейнер был очень хорош, но сдал. Пресса создала ему популярность, а для наемников не может быть ничего хуже. Они начинают верить, что так же страшны, как их представляют воскресные газеты. Ру ожесточился после того, как ему не удалось заменить в Стенливиле раненого Денара. Он претендовал на командование всеми французскими наемниками, но после Букаву оказался никому не нужен.

Более предпочтительны двое последних. Обоим немногим больше тридцати, умны, образованы, обладают достаточным мужеством в бою, чтобы командовать другими. Кстати, наемники сражаются только под командованием того, кого выбирают сами. Поэтому без толку брать плохого наемника в качестве организатора. За ним никто не пойдет. Тут важен боевой послужной список.

Люсьен Брюн, он же Поль Лерой, мог бы справиться с этой работой. Проблема в том, что нет уверенности, не работает ли он на французскую разведку. Это важно?

— Весьма, — коротко ответил Эндин. — Вы не упомянули о Шредере, южноафриканце. Говорите, он командовал пятым подразделением в Конго?

— Да, — подтвердил писатель. — Уже в конце, в самом конце. Их разгромили при нем. Шредер первоклассный солдат, но со своими недостатками. Например, он мог бы превосходно командовать батальоном наемников, но лишь в окружении грамотных штабных офицеров. Хороший вояка, к сожалению, начисто лишенный воображения. Разработка крупных операций выше его возможностей.

— А Шеннон? Он, кажется, англичанин?

— Ирландского происхождения, из новичков. Впервые получил командную должность лишь год назад, но справился неплохо. У него нестандартное мышление и достаточно наглости. К тому же он способен все продумывать и просчитывать до последних мелочей.

Эндин поднялся, собираясь уходить.

— Скажите мне вот что, — произнес он уже у двери. — Если бы вам понадобился человек для выполнения такого задания, кого бы вы выбрали?

Журналист начал собирать свои заметки.

— Шеннона, — ответил он, не колеблясь. — Если бы мне нужно было оценить ситуацию или осуществить операцию, я выбрал бы Шеннона.

— Где мне его найти? — спросил Эндин.

Писатель назвал отель и бар в Париже.

— Поищите его там, — добавил он.

— А если с Шенноном не выйдет, кого бы вы порекомендовали следующим?

Писатель на мгновение задумался.

— Если не Люсьен Брюн, то единственный, кто остается, это Ру, — ответил он.

— У вас есть его координаты? — попросил Эндин.

Журналист заглянул в маленькую записную книжку, которую достал из ящика стола.

— У него квартира в Париже, — сообщил он, подавая Энди ну листок с адресом.

Через несколько секунд он услышал, как его посетитель спускается вниз по лестнице и, сняв трубку, набрал номер.

— Кэрри? Привет, это я. Сегодня вечером мы отправимся в какое-нибудь шикарное местечко. Мне только что заплатили за статью.

Кот Шеннон с задумчивым видом медленно брел по Ру Бланш к площади Пляс-Клиши. По обеим сторонам улицы уже открылись маленькие бары, и стоящие в дверях зазывалы пытались прельстить его самыми очаровательными девочками Парижа, которые выглядывали из-за кружевных занавесок погружавшихся в сумрак домов. Наступал холодный и ветреный мартовский вечер. Погода отвечала настроению Шеннона. Он пересек площадь и направился к своему отелю, основным достоинством которого был прекрасный вид, открывающийся с верхних этажей. Отель стоял почти на вершине Монмартра.

Шеннон думал о докторе Дуно, которого посетил неделю назад для проведения обычного медицинского осмотра. Бывший парашютист и военный врач, Дуно увлекся альпинизмом и участвовал в двух французских экспедициях на Гималаи и Анды в качестве медика команды. Позже он несколько раз добровольно побывал в Африке, оказывая медицинскую помощь в сложных условиях.

Доводилось ему работать и на французский Красный Крест. Там он столкнулся с наемниками и нескольких удалось довольно удачно заштопать. Его популярность как доктора, пользующего солдат удачи, дошла даже до Парижа. Вряд ли кто мог сосчитать, сколько пуль и осколков он извлек из их тел. Отовсюду в его парижский кабинет тянулись наемники со своими болезнями и ранами. Будучи при деньгах, они щедро расплачивались с ним наличными. Тем же, кто находился в стесненном положении, док забывал посылать счет, что весьма нехарактерно для французских врачей.

Шеннон вошел через вращающуюся дверь отеля и направился к конторке за ключом.

— О, месье, — обратился к нему старик-портье, — вам звонили из Лондона. Весь день. Этот человек оставил сообщение.

Старик вручил Шеннону ключ с продетой в его ушко запиской. Старческим почерком на листочке было нацарапано: «Будь осторожен с Харрисом». Далее шла подпись живущего в Лондоне журналиста, которого он знал по африканским войнам.

— И еще, — продолжил портье, — вас ждет один месье. Он в гостиной.

Старик указал на небольшую, смежную с холлом комнату. Через сводчатый проем Шеннон заметил внимательно смотревшего на него человека, примерно своего возраста, одетого в строгий костюм английского бизнесмена. Когда Шеннон вошел в гостиную, тот легко поднялся с кресла. Карло и раньше доводилось встречаться с подобными людьми. Они лишь представляли пожилых и богатых боссов.

— Мистер Шеннон?

— Да.

— Меня зовут Харрис. Уолтер Харрис.

— Вы хотели меня видеть?

— Я жду вас уже два часа. Мы сможем поговорить здесь или пройдем в вашу комнату?

— Здесь. Старик не понимает по-английски.

Двое мужчин сели напротив друг друга. Эндин принял расслабленную позу и вытянул ноги. Он достал пачку сигарет и предложил Шеннону. Тот покачал головой и полез в карман за своими.

— Я знаю, что вы наемник, мистер Шеннон, — начал Эндин.

— Допустим.

— Мне вас рекомендовали. Я представляю группу лондонских бизнесменов. Нам требуется сделать одну работу, выполнить некоторое задание. Нужен опытный в военном деле человек, который может поехать за границу, не вызывая подозрений. Кроме того, понадобится составить грамотный доклад о всем увиденном, проанализировать обстановку и держать рот на замке.

— Я не наемный убийца, — резко бросил Шеннон.

— Этого не требуется, — успокоил его Эндин.

— Ладно. В чем состоит задание? И какова плата? — спросил Карло.

Он не видел смысла в напрасной трате слов. Но не было похоже, чтобы сидящего перед ним человека шокировало, когда вещи называют своими именами. Эндин чуть улыбнулся.

— Во-первых, вам надо прибыть на совещание в Лондон. Мы оплатим поездку и расходы, даже если вы не примете наше предложение.

— Почему в Лондон? Почему не здесь? — спросил Шеннон.

Эндин выпустил длинную струю дыма.

— Потребуются карты и еще кое-какие бумаги, — проговорил он. — Мне бы не хотелось носить их с собой. Кроме того, вы проконсультируетесь с моими партнерами.

Последовало молчание, и Эндин вытащил из кармана несколько стофранковых билетов.

— Пятьсот франков, — сказал он. — Почти сто двадцать фунтов. Это на билет до Лондона, а при желании — и на обратный рейс. Если, познакомившись с нашим предложением, вы отклоните его, получите еще сто фунтов за причиненное беспокойство. Если же оно вас устроит, мы обсудим дальнейшую оплату.

Шеннон кивнул.

— Хорошо. Я буду в Лондоне. Когда вылетать?

— Завтра, — ответил Эндин и поднялся. — Приезжайте в любое время дня. Остановитесь в отеле «Пост Хаус» на Хаверсток-Хилл. Вернувшись сегодня, я зарезервирую вам номер. В девять утра послезавтра я позвоню, и мы договоримся о встрече. Понятно?

Шеннон кивнул и взял деньги.

— Закажите номер на имя Брауна, Кейта Брауна, — добавил он.

Через минуту человек, назвавший себя Харрисом, покинул отель и пошел вниз по улице в поисках такси.

Он не счел нужным сообщать Шеннону о предыдущей встрече с другим наемником по имени Шарль Ру. Несмотря на очевидную заинтересованность Ру, он нашел его неподходящим для этой работы и покинул квартиру наемника с неопределенным обещанием связаться с ним позже.

Через двадцать четыре часа Шеннон стоял у окна своей спальни в отеле «Пост Хаус» и сквозь моросящий дождь наблюдал, как поток машин взбирался по Хаверсток-Хилл, направляясь к Хемпстеду и ближайшему пригороду.

Он прибыл этим утром на первом самолете, воспользовавшись паспортом на имя Кейта Брауна. Фальшивый паспорт он приобрел еще давно, как это было принято у наемников. В конце 1967 года он был вместе с Черным Жаком Шраммом в Букава. Окруженные конголезскими войсками, они отчаянно сопротивлялись в течение нескольких месяцев. Наконец, не сломленные, но оставшиеся без боеприпасов, наемники прорвались через границу в соседнюю Руанду и позволили разоружить себя, имея ненадежные гарантии Красного Креста.

Почти полгода их держали в лагере для интернированных в Кигали, пока Красный Крест и правительство Руанды препирались по поводу их репатриации в Европу. Президент Конго Мабуту требовал их выдачи, чтобы казнить. Но наемники пригрозили, что в этом случае они голыми руками разделаются с войсками Руанды, возьмут оружие и найдут дорогу домой самостоятельно. Правительство Руанды небезосновательно полагало, что это им удастся.

Когда все-таки было решено отправить их назад в Европу, британский консул посетил лагерь и сухо сообщил шести находившимся там соотечественникам, что он должен изъять их паспорта. Так же сухо они ответили ему, что потеряли все, выбираясь из Букаву вплавь через озеро.

Согласно распоряжению Министерства иностранных дел, полет домой должен был обойтись по триста пятьдесят фунтов на каждого, и кроме того, их навсегда лишали паспортов.

Перед тем как покинуть лагерь, наемников сфотографировали, сняли с них отпечатки пальцев и переписали имена. Ко всему прочему они должны были подписать документ, в котором обязывались не ступать ни ногой на африканский континент. Копии этих бумаг были разосланы всем правительствам Африки.

Но наемники оказались не так уж просты. За время пребывания в лагере у них отросли длинные волосы, усы и бороды. Ножницы им давать опасались, поэтому на фотографиях они вышли неузнаваемыми. Кроме того, они поменялись отпечатками пальцев и именами. В результате идентифицирующие их личность документы содержали имя одного человека, отпечатки пальцев другого и фотографию третьего. Наконец, они подписали обязательства навсегда покинуть Африку под вымышленными именами.

Требования МИДа все же подтолкнули Шеннона к кое-каким действиям. Поскольку у него оставался якобы утерянный паспорт, с которым можно было спокойно путешествовать, он так и поступал, пока не истек срок его действия. После этого он предпринял необходимые шаги, чтобы обзавестись еще одним. Новый документ был выдан ему паспортным столом на основании свидетельства о рождении, заверенного отделом регистрации актов гражданского состояния в Самерсет-Хаус за стандартную пошлину в размере пяти шиллингов. Оно принадлежало умершему в Ярмуте от менингита ребенку, родившемуся примерно в одно время с Шенноном.

Прибыв этим утром в Лондон, Шеннон связался со знакомым по Африке журналистом и выяснил, как вышел на него Уолтер Харрис. Он поблагодарил писателя за данные рекомендации и спросил, не знает ли тот в Лондоне хорошее частное детективное агентство. Он отправился туда через пару часов и, уплатив вперед 20 фунтов, договорился, что завтра утром по телефону даст дальнейшие указания.

Эндин, как и обещал, позвонил на следующий день около девяти.

— На Слоун-Авеню есть многоквартирный дом под названием Челси Клойстерс, — начал он без предисловий. — Я снял квартиру 317, где мы сможем побеседовать. Пожалуйста, будьте там ровно в одиннадцать. Подождите в холле, поскольку ключ у меня.

Когда он повесил трубку, Шеннон набрал номер детективного агентства.

— Я хочу, чтобы ваш человек был в холле Челси Клойстерс на Слоун-Авеню в десять пятнадцать, — произнес он. — Лучше бы со своим транспортом.

— У него будет мотороллер, — пообещал директор агентства.

Час спустя Шеннон встретился с детективом в холле дома. К его удивлению, им оказался юноша не старше двадцати лет с длинными волосами. Шеннон недоверчиво оглядел его.

— Ты знаешь свое дело? — спросил он. Парень кивнул. Он был полон энтузиазма, и Шеннон весьма надеялся, что это дополнится хоть крупицей опыта.

— Хорошо, оставь свой шлем снаружи, на мотороллере. Входящие сюда люди не носят таких головных уборов. Садись здесь и читай газету.

Газеты у юноши не оказалось, и Шеннон дал ему свою.

— Я буду сидеть в другом конце холла. Около одиннадцати войдет мужчина, кивнет мне, и мы вместе войдем в лифт. Запомни этого человека. Он выйдет, наверное, через час. К этому моменту ты должен быть на другой стороне улицы, в шлеме. Сделаешь вид, что возишься со своим мотороллером. Усек?

— Да.

— Мужчина сядет либо в свою машину, которая будет стоять где-нибудь поблизости, — тогда запомнишь номер, — либо возьмет такси. В любом случае следуй за ним и узнай, куда он поедет. Виси у него на хвосте, пока он не доберется до места.

Усвоив распоряжения, парень направился в дальний конец холла и занял свое место, укрывшись за газетой.

Дежурный нахмурился, но оставил его в покое. Случалось, что деловые люди назначали свидания и в холле.

Саймон Эндин появился через сорок минут. Шеннон заметил, что у дверей он отпустил такси. Оставалось надеяться, что юноша тоже обратил на это внимание. Шеннон встал и кивнул вошедшему, но тот, пройдя мимо него, направился прямо к лифту. Карло присоединился к нему, отметив, что юный детектив опустил газету.

«Господи, пронеси…» — подумал Шеннон и обронил какое-то замечание насчет погоды, чтобы отвлечь того, кто называл себя Харрисом, от разглядывания холла.

Устроившись в удобных креслах квартиры 317, Эндин открыл портфель, достал карту, разложил ее на столе и предложил Шеннону взглянуть. Тому потребовалось три минуты, чтобы изучить ее во всех деталях. Эндин приступил к изложению дела.

В его рассказе действительность разумно переплеталась с вымыслом. Он продолжал утверждать, что представляет консорциум британских бизнесменов, имеющих некоторые деловые отношения с Зангаро. И все они в той или иной степени пострадали в результате прихода к власти президента Кимбы.

Затем он обрисовал положение в республике с момента провозглашения независимости. Здесь все соответствовало истине — по большей части он пересказывал свой доклад сэру Джеймсу Мэнсону.

— Группа армейских офицеров вошла в контакт с местными бизнесменами, которых там постепенно искореняют. Они мечтают о том, чтобы убрать Кимбу. Один из них сообщил об этом представителю нашей группы, фактически поставив перед нами эту проблему. Дело в том, что их офицеры, несмотря на свой статус, практически не имеют военной подготовки и не знают, как повести дело, поскольку президент в основном скрывается в своем дворце, охраняемом преданными ему войсками.

Откровенно говоря, ни нас, ни его народ не огорчил бы уход Кимбы. Новое правительство было бы благом и для экономики, и для страны в целом. Нам требуется человек, способный отправиться туда и четко оценить ситуацию, в особенности — как осуществляются мероприятия по безопасности дворца президента и основных государственных учреждений. Нам нужен подробный доклад о военной силе Кимбы.

— Что же вы не поручите это своим офицерам? — спросил Шеннон.

— Они не наши офицеры. Они офицеры Зангаро. Суть в том, что если они все же вознамерятся драться, то им не помешало бы знать, что и как делать.

Шеннон не поверил и половине изложенного Эндином. Если офицеры, участвующие в заговоре, не способны оценить ситуацию, то вряд ли человек со стороны сможет организовать переворот. Но он промолчал.

— Я бы отправился туда в качестве туриста, — предложил он. — Другого подходящего прикрытия нет.

— Правильно.

— Но наверняка там практически не бывает туристов. А почему бы мне не выступить в роли представителя компании, имеющей дело с одним из ваших местных друзей-бизнесменов?

— Это невозможно, — возразил Эндин. — Если что-либо не сладится, им придется чертовски худо.

«Надо понимать, если меня схватят», — подумал Шеннон, но снова промолчал. Ему платили, и он был готов пойти на риск. Ему и платили за риск, да еще за профессионализм.

— Теперь вопрос оплаты, — коротко бросил он.

— Вы возьметесь за это?

— Да, если меня устроит сумма.

Эндин одобрительно кивнул.

— Билет туда и обратно из Лондона в столицу соседней с Зангаро республики будет в вашем отеле завтра, — произнес он. — Вам нужно будет вернуться в Париж и получить туда визу. Зангаро настолько бедна, что в Европе у нее только одно посольство, как раз в Париже. Но чтобы получить там визу в страну, потребуется месяц. В столице соседней республики есть консульство Зангаро. Там можно приобрести визу за наличные в течение часа, дав некоторую мзду консулу. Процедура ясна?

Шеннон кивнул. Он все прекрасно понимал.

— Итак, — продолжал Эндин, — вы получите промежуточную визу в Париже, затем летите самолетом «Эр Африк». Там добудете визу в Зангаро и сядете на местный рейс до Кларенса. Вместе с билетами завтра в отель вам доставят триста фунтов во французских франках на расходы.

— Мне потребуется пятьсот, — возразил Шеннон. — Дело займет у меня дней десять, а может, и больше, в зависимости от обстоятельств и от того, насколько затянется получение визы.

Триста фунтов — это слишком мало, если неожиданно потребуется дать кому-то взятку или дело застопорится.

— Хорошо, пятьсот фунтов. Плюс пятьсот вам лично, — подытожил Эндин.

— Тысяча, — удвоил сумму Шеннон.

— Долларов? Я понимаю, вы предпочитаете американские доллары.

— Фунтов, — поправил Шеннон. — Или две с половиной тысячи долларов. Это двухмесячная зарплата при работе по обычному контракту.

— Но вы-то будете заняты всего десять дней, — запротестовал Эвдин.

— Десять дней риска, — уточнил Шеннон. — Если это место хотя бы наполовину соответствует тому, что вы рассказали, мое задание окончится казнью, и, я полагаю, весьма неприятной. Можете поехать сами. А хотите, чтобы рисковал я — платите.

— О’кей, тысяча фунтов. Пятьсот вперед и пятьсот по возвращении.

— Откуда я знаю, что вы заплатите, когда я вернусь? — засомневался Шеннон.

— А откуда я узнаю, что вы там побывали? — резонно возразил Эндин.

Шеннон кивнул, оценив ответ.

— Хорошо. Половина сейчас, половина потом.

В три пятнадцать Шеннон позвонил директору детективного агентства, только что вернувшемуся с обеда.

— А, да, мистер Браун, — прозвучал голос по телефону. — Я получил доклад моего агента. Как вы и просили, он последовал за тем человеком, который приехал в Сити. Тот отпустил такси и вошел в здание офиса.

— Что за офис?

— Компания «МэнКон». Точнее, штаб-квартира компании «М.К.Н.С.»

— И что, он там работает?

— Похоже, что да, — ответил директор агентства. — Моему парню не удалось проникнуть в само здание. Но он заметил, как швейцар приветствовал этого человека и распахнул перед ним двери. Он понаблюдал некоторое время и выяснил, что мало кому оказывалась подобная услуга.

— Ваш детектив не так уж плох, — заключил Шеннон. Он отдал еще пару распоряжений и позже перевел по почте пятьдесят фунтов в детективное агентство. Кроме того, открыл счет, положив на него десять фунтов, а на следующее утро добавил к ним еще пятьсот. Тем же вечером он вылетел в Париж.

Доктор Гордон Чалмерс не был пьющим и редко употреблял что-либо крепче пива, а уж если доводилось, он становился чрезмерно разговорчивым, как на обеде с сэром Джеймсом. В этот вечер, когда Кот Шеннон делал пересадку в аэропорту Ля Бурже, стараясь успеть на рейс авиакомпании «Эр Африк», доктор Чалмерс ужинал со своим старым однокашником, ставшим теперь известным ученым.

Их стол не отличался изысканностью. Чалмерс случайно столкнулся со своим бывшим товарищем на улице, и они решили поужинать вместе.

Пятнадцать лет назад они были юными аспирантами, честолюбивыми, жаждущими славы и упорно работающими над своими диссертациями. В середине пятидесятых годов планету волновали атомная бомба и колониализм, разоружение, немедленный крах империи, мир во всем мире — каким серьезным все это казалось тогда, и как мало значило на самом деле! Но их возмущение было столь велико, что они присоединились к молодежному коммунистическому движению. Чалмерс переболел этим, завел семью, купил в рассрочку дом и постепенно продвигался в типичные представители среднего класса.

Свалившиеся на него накануне заботы так или иначе заставили превысить свою обычную дозу спиртного. Его старый друг, заметив нервозность Чалмерса и глядя на него влажными карими глазами, мягко поинтересовался, может ли он быть чем-нибудь полезен.

Они прикончили бутылку бренди, когда доктор Чалмерс почувствовал, что готов поделиться своими мыслями и сомнениями с тем, кто, в отличие от жены, действительно его поймет. Что ж, дело было конфиденциальным, но кому и рассказать, как не своему другу? Как только бывший однокашник услышал о дочке и огромной потребности в деньгах на оплату исключительно дорогостоящего оборудования, в его глазах отразилось сострадание. Протянув через стол руку к доктору Чалмерсу, он произнес:

— Не беспокойся об этом, Гордон. Все понятно. Вряд ли кто-нибудь на твоем месте поступил бы иначе.

Чалмерсу полегчало, когда, покинув ресторан и распрощавшись, они отправились по домам. Ему казалось, что, выговорившись, он разделил хоть с кем-то свои заботы.

Хотя он и расспрашивал своего давнего друга о нынешних делах, собственные проблемы и излишек выпитого отвлекли его внимание от некоторых деталей. Но даже если бы он и сосредоточился на них, едва ли его приятель признался бы, что до сих пор остается преданным членом коммунистической партии.

Глава 6

«Конвэйр-440», выполняющий местный авиарейс в Кларенс, сделал крутой вираж над заливом и начал снижаться. Занимая место у левого борта, Шеннон имел возможность рассмотреть город, пока самолет заходил на посадку. С высоты тысячи футов он видел столицу Зангаро, расположенную на оконечности полуострова, который протянулся на восемь миль и походил на короткий обрубок, окруженный с трех сторон водами залива, а с четвертой сливался с основным побережьем.

В своем основании ширина полуострова составляла три мили. Там, где находился город, суша сужалась до одной мили. Берега были заболочены, лишь на самом конце полуострова заросли расступались, открывая небольшие участки залитых солнцем пляжей.

Город раскинулся от одного края полуострова до другого, углубляясь в него на милю. От города начиналась единственная дорога, бегущая оставшиеся семь миль до основного побережья среди возделываемых участков земли.

Все лучшие здания располагались вдоль берега, овеваемого свежим морским бризом. Более бедные районы города уходили в глубь полуострова, где тысячи убогих хижин, покрытых жестяными крышами, образовывали кривые замусоренные улочки. Шеннон сосредоточил свое внимание на более богатом районе Кларенса, где когда-то жили колонизаторы, поскольку именно там находились интересующие его дома, и вряд ли представилась бы возможность рассмотреть их еще раз в таком ракурсе.

На самом конце полуострова, где две изогнутые, покрытые галькой стрелки уходили в море наподобие отростков рогов жука-оленя или клешней уховертки и таким образом создавали залив, разместился небольшой порт. Хотя снаружи, на море, ветер гнал белые барашки волн, внутри замкнутого на три четверти окружья был полный штиль. Несомненно, что эта удивительная природная гавань и привлекла внимание первых достигших этих берегов мореплавателей.

В центре порта, непосредственно напротив выхода в открытое море, стояли несколько пакгаузов и бетонный причал, к которому не швартовалось ни одно судно. Слева от него на берегу сушились сети и узкие длинные каноэ. Очевидно, отсюда местные жители отправлялись ловить рыбу. Справа находился старый порт — несколько ветхих деревянных молов выдавались в море. За пакгаузами ярдов на двести тянулось заросшее травой пространство, потом параллельно берегу шла дорога, и уже за ней начинались здания. Шеннон разглядел белую, построенную в колониальном стиле церковь и внушительное, окруженное стеной сооружение, бывшее некогда губернаторским дворцом. Внутри стены, в стороне от основных зданий, имелся большой внутренний двор с навесом, очевидно, позднее пристроенным к стене.

Здесь «Конвэйр» выровнялся, город исчез из вида, и самолет пошел на посадку.

Накануне Шеннон уже успел понять, что такое Зангаро, когда обратился за получением туристской визы. Консул, принявший его в столице соседнего государства, был несколько озадачен необычной просьбой. Шеннону пришлось заполнить анкету на пяти страницах, где он указал имена своих родителей (не имея понятия об именах родителей Кейта Брауна; он их просто придумал) и массу других всевозможных сведений.

В паспорте, который у него потребовал консул, того ждала вложенная между первой и второй страницами банкнота весьма привлекательного достоинства. Она незамедлительно исчезла в кармане консула, а тот принялся внимательно изучать паспорт, разглядывая его со всех сторон и перелистывая каждую страницу. Через пять минут Шеннон забеспокоился, все ли в порядке с его документами. Может, британский МИД допустил какую-то неточность именно в этом паспорте? Наконец консул взглянул на него и произнес:

— Итак, вы американец…

Облегченно вздохнув, Шеннон понял, что чиновник грамоте не обучался. Еще через пять минут он получил визу. Но в аэропорту Кларенса везение кончилось.

Внутри основного и единственного здания стояла страшная духота, воздух наполняло жужжание мух. По залу слонялось около дюжины солдат и с десяток полицейских. Скорее всего, они принадлежали к разным племенам. Полицейские с ничего не выражавшими лицами едва перебрасывались словами друг с другом, подпирая стены. Внимание Шеннона привлекли солдаты. Он наблюдал за ними краем глаза, когда снова заполнял бесконечную анкету (ту же самую, что ему пришлось заполнить накануне в консульстве) и проходил паспортный и медицинский контроль. Все эти процедуры осуществлялись официальными лицами, которых, как и полицейских, он отнес к кейджу.

Неприятности начались, когда он достиг таможни. У Шеннона не было багажа, только ручная кладь. Его ожидал одетый в штатское человек, жестом приказавший пройти в боковую комнату. Как только он выполнил указание, взяв с собой саквояж, следом вошли четверо солдат. Тревожные воспоминания всплыли в его памяти.

Давно, еще в Конго, он уже сталкивался с подобным. Пустые, лишенные выражения взгляды африканцев таили в себе опасность. Находившиеся на самом примитивном культурном уровне, вооруженные, облеченные властью, они были полностью непредсказуемы, готовые взорваться в любой момент, как бомба с вышедшим из строя часовым механизмом. Как раз перед самыми страшными и кровавыми расправами, учиненными конголезцами над поверженным противником и невинными миссионерами, ему доводилось видеть то же выражение глаз, то же исходящее от африканцев необъяснимое чувство опасности, ту же готовность к бессмысленному насилию. Все это присутствовало у солдат президента Кимбы, принадлежащих к племени винду.

Одетый в штатское таможенник велел Шеннону поставить саквояж на шаткий столик и начал в нем рыться. Наткнувшись на электрическую бритву, он вынул ее из футляра, внимательно осмотрел и перевел выключатель в рабочее положение. Это был Ремингтон с полностью заряженными батарейками. Бритва отчаянно зажужжала. Без малейшего выражения на лице таможенник сунул ее к себе в карман.

Закончив с саквояжем, он заставил Шеннона вывернуть карманы. На столе появились ключи, носовой платок, мелочь, бумажник и паспорт. Чиновник потянулся за бумажником, вытащил оттуда туристские чеки, посмотрел на них, кивнул и сунул обратно. Монеты сгреб, и они исчезли в его карманах. Из банкнот у Шеннона были две купюры по пять тысяч африканских франков и несколько бумажек по сто. Солдаты тесно сгрудились вокруг него, все еще не издав ни звука, но по их взволнованному дыханию, появившемуся в глазах блеску и крепко сжимаемым ружьям Шеннон понял, что атмосфера накалилась до предела. Штатский спокойно потянул к себе обе банкноты по пять тысяч франков, а один из солдат сгреб все оставшиеся более мелкого достоинства.

Шеннон взглянул на таможенника, тот, в свою очередь, посмотрел ему прямо в глаза. Затем задрал рубашку и показал рукоятку девятимиллиметрового браунинга, засунутого за пояс, похлопав по ней рукой.

— Полиция, — произнес он, продолжая пристально глядеть на Шеннона. Руки Карло задрожали от непреодолимого желания ударить этого человека прямо в его наглую физиономию.

«Остынь, парень. Только спокойствие», — уговаривал он себя.

Медленно, очень медленно он протянул руку к своим вещам, оставшимся на столе после грабежа и вопросительно приподнял брови. Штатский кивнул, и Шеннон стал собирать свои пожитки. Он слышал, как солдаты отступили назад за его спиной, напряжение чуть спало. Но, по-прежнему сжимая винтовки, они были способны воспользоваться ими в любой момент, появись на то настроение.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем таможенник коротким кивком указал на дверь, и Шеннон вышел. Он чувствовал, как по его спине струится липкий холодный пот.

В основном зале оставался еще один белый человек, прилетевший на этом рейсе, — американская девушка-туристка, которую встречал католический священник. Он сумел объясниться на прибрежном жаргоне с солдатами, и неприятностей у нее было поменьше. Священник поймал взгляд Шеннона, проследив, откуда он вышел, и кивнул ему.

Снаружи, на испепеленной солнцем маленькой площади перед аэропортом, полностью отсутствовал какой-либо транспорт. Шеннон ждал. Через пять минут за его спиной раздался мягкий голос с ирландско-американским выговором.

— Вас подбросить до города, сын мой?

Они сели в «Фольксваген» священника, который тот оставил в тени пальм в нескольких ярдах за воротами. Девушка из Америки громко возмущалась: кто-то залез к ней в сумочку. Шеннон молчал, осознавая, насколько близко они были к физическому насилию. Священник работал в больнице ООН, совмещая функции капеллана и доктора медицины. Он с пониманием поглядывал на Шеннона.

— Они хорошенько потрясли вас.

— Да уж, — процедил Шеннон. Потеря пятнадцати фунтов мало что значила, но они оба отдавали себе отчет в царящем среди солдат настроении.

— Здесь нужно быть крайне осторожным, крайне… — мягко проговорил священник. — Как у вас насчет отеля?

Шеннон ответил отрицательно, и священник довез его до «Индепенденс» — единственного отеля в Кларенсе, где разрешалось останавливаться европейцам.

— Тут заправляет Гомес, довольно неплохой парень, — проинформировал его священник.

Обычно, когда в какой-нибудь африканской стране появлялось новое лицо, от других европейцев следовали приглашения посетить клуб, зайти в гости или просто посидеть в баре за стаканчиком вина этим же вечером. Священник при всей своей предупредительности не сделал ничего подобного. Этот момент тоже характеризовал ситуацию в Зангаро. Настроение у белых было подавленное. В ближайшие дни от Гомеса ему предстояло узнать еще больше.

Уже этим вечером он познакомился с Джулиусом Гомесом, бывшим владельцем, а ныне управляющим отеля «Индепенденс». Гомесу, французу алжирского происхождения, было под пятьдесят. В последние дни французского Алжира, почти десять лет назад, он продал свою процветающую мастерскую по ремонту сельскохозяйственных машин. Это случилось как раз перед окончательным крахом, когда уже невозможно было избавиться ни от одного коммерческого предприятия. С полученными деньгами он вернулся во Францию, но через год осознал, что жить в Европе не может, и начал присматривать себе иное место жительства. Осев в Зангаро за пять лет до провозглашения независимости, он на свои сбережения купил отель и с годами постоянно улучшал свое дело.

С приходом независимости ситуация резко изменилась. За три года до приезда Шеннона Гомесу бесцеремонно сообщили, что отель национализируется, и плата будет взиматься в местной валюте — бумажках, не имеющих абсолютно никакой цены. Он остался управлять отелем, вопреки всему надеясь на судьбу, — вдруг опять все переменится, — и он сохранит хоть что-то от его единственного на этой планете имущества, чтобы обеспечить свою старость. В новом качестве он оформлял прием постояльцев и еще заправлял в баре. Там Шеннон и нашел его.

Завоевать дружеское расположение Гомеса Шеннону было бы нетрудно, упомянув о друзьях и знакомых, которыми он обзавелся среди бывших оасовцев, сражаясь в Конго. Но это шло вразрез с его ролью праздного английского туриста, решившего исключительно из любопытства потратить пяток дней на загадочную и непонятную республику Зангаро. Как раз этой версии он и придерживался.

Позже, после закрытия бара, он пригласил Гомеса выпить с ним в номере. По совершенно непонятной причине солдаты в аэропорту оставили в его сумке бутылку виски. При виде ее глаза Гомеса расширились, и Шеннон постарался, чтобы управляющему досталось побольше. Когда он обмолвился, что прибыл в Зангаро из любопытства, Гомес фыркнул.

— Любопытство? Ха, здесь любопытно, это точно. Так любопытно, что кровь стынет в жилах.

Хотя они разговаривали на французском и были в комнате одни, Гомес понизил голос и подался к Шеннону, произнося последнюю фразу. Шеннон снова ощутил присутствовавшее в каждом, кого ему удалось встретить, чувство страха, за исключением бравых солдат и сотрудника секретной полиции, выдавшего себя за таможенника в аэропорту. К тому времени как Гомес ополовинил бутылку, он стал заметно словоохотливее, и Шеннон потихоньку попробовал получить нужную информацию. Гомес подтвердил многое из того, что Шеннону сообщил человек, которого он знал под именем Уолтера Харриса, а также добавил ряд интересных подробностей, порой просто ужасающих.

Он удостоверил, что президент Кимба находится в городе и редко в последнее время его покидает, разве что несколько раз навещал свою родную деревню, находящуюся за рекой на земле племени винду. Кимбу обитал в своем президентском дворце — большом, окруженном стенами здании, которое Шеннон наблюдал с воздуха.

К двум часам ночи, когда Гомес, наконец распрощавшись с ним, направился в собственный номер, Шеннон по крупицам начал анализировать полученные сведения. Итак, имелось три подразделения: гражданская полиция, жандармерия и таможня, которые хоть и были вооружены, но, клялся Гомес, не имели ни одного патрона. Как к кейджу, к ним не было абсолютно никакого доверия, и Кимба, параноидально боявшийся восстания, полностью лишил их боеприпасов. Он знал, что за него они сражаться не станут и, не исключая возможности восстания, постарался, чтобы оружие носилось лишь для вида.

Гомес также подчеркнул, что вся власть в городе сосредоточена исключительно в руках сторонников Кимбы из племени винду. Наводящая ужас тайная полиция, одетая в штатское, была вооружена автоматическими пистолетами, солдаты имели самозарядные винтовки, — Шеннон видел их в аэропорту, — а собственная преторианская гвардия президента носила автоматы. Личная охрана размещалась на территории дворца и была абсолютно предана Кимбе, сопровождая его всегда целой оравой.

На следующее утро Шеннон вышел прогуляться. Через несколько секунд он обнаружил, что радом с ним идет паренек лет десяти-одиннадцати, посланный Гомесом. Лишь позже он узнал, зачем. Сейчас он подумал, что Гомес, должно быть, послал мальчугана в качестве гида, хотя толку в этом не было никакого, поскольку они не перемолвились ни словом. Но истинная причина была в другом. Подобную услугу Гомес оказывал всем своим гостям независимо от того, просили они о ней или нет. Если бы турист оказался арестован по той или иной причине, мальчик бы тотчас же бросился к Гомесу и сообщил ему об этом. Тот, в свою очередь, проинформировал бы швейцарское или западногерманское посольство, чтобы они начали переговоры об освобождении туриста, пока его не забьют до полусмерти. Паренька звали Бонифаций.

Шеннон провел утро, отмеряя милю за милей, и совсем загнал мальчугана. Никто их не останавливал. Редко мимо проезжал автомобиль, улицы были почти пустынны. Шеннон получил от Гомеса небольшой план города, оставшийся от колониальных времен, и с его помощью нашел все основные здания Кларенса: единственный банк, единственная почта, полдюжины министерств, порт и больница ООН. У каждого из зданий располагались группы из шести-семи солдат. Внутри банка, куда он зашел получить наличные по туристскому чеку, Шеннон обратил внимание на раскладушки, стоящие в холле. В часы обеда он дважды наблюдал, как солдат тащил своим товарищам корзинки с едой. Шеннон сделал вывод, что в каждом здании охрана живет на казарменном положении. Вечером Гомес подтвердил его наблюдения.

Он заметил солдат перед каждым из шести посольств, мимо которых проходил; трое из них спали прямо в пыли. В обеденное время он насчитал около сотни солдат, рыскающих по центральным улицам города. Солдаты были разбиты на двенадцать групп, каждый из них вооружен старым самозарядным маузером калибра 7,92. Большинство винтовок выглядело заржавленными и нечищенными. Солдаты носили грязно-зеленые брюки и рубашки, брезентовые ботинки, матерчатые ремни и высокие кепки, напоминающие американские бейсболки. Все они выглядели исключительно убого. Шеннон понял, что уровень их подготовки, умение обращаться с оружием, командование и, в конце концов, способность сражаться равны нулю. Это был сброд, терроризирующий боязливых кейджу своим оружием и зверством. Но скорее всего, им не доводилось применять оружие даже в гневе, и уж наверняка они не бывали под огнем тех, кто действительно умел обращаться с винтовкой или автоматом. Скорее всего, их цель заключалась в том, чтобы предотвратить гражданские волнения, но в настоящем бою толку от них было бы мало.

Наиболее интересным оказалось содержимое их подсумков для магазинов. Они были пусты. Естественно, в каждом маузере магазин имелся, но емкостью лишь на пять патронов.

Днем Шеннон осмотрел порт. С земли он выглядел иначе. В воду уходили две песчаные стрелки, образуя естественную гавань. У берега они возвышались над водой на двадцать футов, а к концу снижались до шести и были покрыты достигающей пояса кустарниковой порослью, выжженной за долгий засушливый сезон до коричневого оттенка и невидимой сверху. У берега ширина каждой стрелки составляла сорок ярдов; они удалялись в море, постепенно сужаясь до сорока футов. Шеннон повернулся лицом к порту. Отсюда открывался панорамный вид на береговую линию.

В центре находился бетонный причал, над которым громоздился пакгауз. На север от него уходили в море старые деревянные молы, почти все разрушенные. От некоторых остались лишь опоры, торчащие из воды, как сломанные зубы. На юг от пакгауза лежал покрытый галькой пляж с разбросанными каноэ. С конца одной из песчаных стрелок разглядеть президентский дворец не удавалось — его заслонял пакгауз. Но с другой ясно просматривался весь верхний этаж. Шеннон вернулся в порт и изучил пляж, откуда отплывали рыбацкие лодки. «Хорошее место для высадки, — подумал он машинально, — берег уходит в воду под небольшим наклоном».

Позади пакгауза бетон заканчивался, и дальше шло постепенно подымающееся, покрытое кустарником побережье. Бурые заросли пересекались многочисленными тропинками, а по направлению к президентскому дворцу вела проложенная грузовиками колея. Шеннон направился по дороге и, когда достиг вершины подъема, перед ним в двухстах ярдах открылся вид на старую колониальную усадьбу. Он прошел еще сто ярдов и оказался на асфальтированной дороге, идущей вдоль побережья. На перекрестке его ждали четверо солдат, одетых получше и выглядевших даже нарядно, вооруженных автоматами Калашникова. Они молча проследили, как он свернул направо, к отелю. Это была охрана дворца.

Проходя мимо, он старался рассмотреть стоящий по левую руку от него дворец. Окна цокольного этажа были заложены кирпичом и выкрашены под цвет стен. В центре имелась высокая и широкая, запираемая на засовы деревянная дверь, почти наверняка навешенная заново. Перед заложенными кирпичом окнами тянулась терраса, теперь бесполезная, поскольку попасть на нее из здания было невозможно. На первом этаже по фасаду располагалось семь окон: три налево, три направо и одно — над центральным входом. На верхнем этаже находилось десять окон, гораздо меньших по размеру. Над ними шел водосточный желоб, а дальше красная крыша устремлялась ввысь к коньку.

Он заметил довольно много охранников, слоняющихся перед центральной дверью. Окна первого этажа имели жалюзи, возможно, стальные (Шеннон проходил слишком далеко, чтобы сказать наверняка), которые были опущены. Было очевидно, что за перекресток заходить запрещалось, исключение делалось разве только для официальных лиц.

Свою дневную прогулку он завершил как раз перед заходом солнца, обойдя дворец издалека. Со всех сторон он был окружен недавно возведенной стеной высотой восемь футов. Он заключил это по росту прогуливающегося вдоль нее охранника. Стена не имела ворот и была усеяна поверху осколками стекла. Шеннон знал, что внутрь ему заглянуть не удастся, но увиденное вызвало в нем усмешку.

Он подмигнул Бонифацию.

— Послушай, малый, этот придурок думает, что защитил себя, поставив большую стену, усыпанную бутылочным стеклом, и проделав лишь один вход. На самом деле он соорудил для себя большую каменную мышеловку.

Паренек, не поняв ни слова, широко улыбнулся в ответ и показал жестами, что голоден и хочет домой. Шеннон кивнул и отправился назад в отель, порядком устав от ходьбы.

Он не делал ни заметок, ни набросков, но запомнил все подробности, вернул Гомесу схему и после ужина присоединился к нему в баре.

Два китайца молча тянули пиво за столиком, поэтому разговора между ними не получилось, да и, кроме того, окна были открыты. Однако позже Гомес прихватил дюжину бутылок пива и пригласил Шеннона к себе в номер на верхнем этаже. Они расположились на балконе, смотря вниз на спящий город, в основном погруженный в темноту из-за отсутствия электричества.

Шеннон раздумывал, не довериться ли Гомесу, но все-таки решил не спешить. Он рассказал, что искал банк, и с каким трудом ему удалось разменять пятидесятифунтовый чек. Гомес фыркнул.

— Чего уж тут говорить. Редко им доводится видеть здесь туристские чеки или иностранную валюту.

— Но ведь она должна проходить через банк.

— Там валюта долго не задерживается. Всю казну республики Кимба держит под замком во дворце.

Шеннон заинтересовался. Через два часа он мало-помалу вытянул из Гомеса, что Кимба устроил государственный арсенал в старом винном погребе губернаторского дворца, запирая его собственным ключом. Национальное радиовещание было также переведено во дворец, и Кимба мог вещать на свое государство и на весь мир непосредственно оттуда. Извне контролировать радиостанцию было невозможно, а национальное радио всегда играет важную роль в государственных переворотах. Кроме того, Шеннон выяснил, что ни бронированных автомобилей, ни артиллерии нет, а кроме сотни солдат, рассредоточенных по столице, еще одна сотня находилась в пригороде. Часть из них охраняла аэропорт и дорогу в город, а остальные базировались в деревнях племени кейджу уже вне полуострова, ближе к мосту через реку Зангаро. Эти двести солдат составляли половину всей армии. Другая половина квартировала в казармах, ранее принадлежавших колониальной полиции и находившихся в четырехстах ярдах от дворца. Фактически эти казармы представляли собой несколько рядов убогих деревянных лачуг за тростниковой оградой. К этому можно было добавить еще охрану дворца, насчитывающую от сорока до шестидесяти человек и обитающую под навесами за стенами резиденции.

На третий день своего пребывания в Зангаро Шеннон проверил бывшие полицейские казармы, где размещались двести солдат, не несущих в данный момент службы. Они, как и говорил Гомес, были окружены тростниковой изгородью, но посещение находящейся рядом церкви дало Шеннону возможность подняться незамеченным по винтовой лестнице на колокольню и украдкой рассмотреть с ее площадки то, что его интересовало. Казармами оказались два ряда хибар, украшенных развешанной для просушки одеждой. В одном конце имелось несколько сложенных из кирпича очагов, где солдаты готовили в горшках какую-то пищу. Большинство из них слонялось тут и там, выражая своим видом различную степень скуки. Все были безоружны. Возможно, их винтовки стояли в пирамидах, но Шеннон догадался, что, скорее всего, они запирались в оружейном складе — небольшом каменном домике, стоящем рядом с хижинами. Весь военный лагерь выглядел до чрезвычайности примитивным.

Именно этим вечером, отправившись на очередную разведку без Бонифация, Шеннон встретил того солдата. Час он кружил по погруженным в темноту улицам, к счастью для него, не знавшим света фонаря, пытаясь приблизиться к дворцу.

Ему удалось достаточно хорошо разглядеть боковые и задние стены и убедиться, что патрулей с этих сторон не было. Обходя фасад дворца, он столкнулся с двумя охранниками, грубо приказавшими ему убираться восвояси. Он установил, что трое охранников располагались на перекрестке дорог на полпути между воротами дворца и начинающимся спуском к порту. Ему было важно определить, что с того места, где они стояли, порт виден не был. Отсюда линия зрения, проходя через вершину подъема, пересекалась с морем уже за пределами стрелок, образующих гавань. Не будь в небе луны, воды в пятистах ярдах от себя он бы не разглядел. Однако вспыхни там свет — это было бы заметно.

В темноте Шеннон не увидел передние ворота дворца в ста ярдах в глубине, но предположил, что, как обычно, там находились двое охранников. Предложив по пачке сигарет приставшим к нему солдатам, он благополучно ретировался.

По пути назад к отелю, миновав несколько баров, освещенных изнутри парафиновыми лампами, он свернул на совершенно темную дорогу. Через сто ярдов его остановил солдат. Он был явно пьян и справлял малую нужду в сточную канаву рядом с дорогой.

Качнувшись к Шеннону, солдат ухватился руками за приклад и ствол своего маузера. В свете взошедшей луны Шеннон ясно видел, как тот направился к нему неверной походкой, что-то мыча на ходу. Было непонятно, что ему нужно, но скорее всего, он требовал денег. До Шеннона несколько раз донеслось, как солдат пробормотал: «Пиво», добавив несколько неразборчивых слов. Прежде чем Шеннон смог достать деньги или пройти мимо, солдат сердито заворчал и внезапно ткнул стволом ружья в его сторону. Дальше все происходило быстро и тихо. Шеннон одной рукой перехватил ствол и отвел от своего живота, резко потянув и лишив солдата равновесия. Тот, очевидно, пораженный реакцией, которой никак не ожидал от чужака, выпрямился, яростно замычал, развернул маузер, схватив его обеими руками за ствол, и взмахнул им, как дубиной. Шеннон шагнул вперед и, заблокировав удар, резко двинул солдата коленом в пах.

Теперь отступать было поздно. Когда ружье выпало из рук солдата, Шеннон размахнулся и нанес удар ребром ладони правой руки по горлу. Вместе с хрустом шейных позвонков в его плече отдалась резкая боль. Солдат рухнул как подкошенный.

Шеннон огляделся. Дорога была пуста. Он спихнул тело в сточную канаву и осмотрел ружье. Один за другим он выщелкнул из магазина патроны — их оказалось только три. Патронник также был пуст. Шеннон вынул затвор и направил дуло к луне, чтобы осмотреть ствол. Нечищенный месяцами, тот был забит грязью, пылью и ржавчиной. Он вогнал затвор назад, снарядил магазин, бросил ружье на труп и продолжил свой путь в отель.

— Все лучше и лучше, — пробормотал Шеннон, ложась спать в своем номере и почти не сомневаясь, что настоящего полицейского расследования проведено не будет. Сломанную шею объяснят падением в канаву, а об отпечатках пальцев здесь вряд ли слышали.

Тем не менее, сославшись на головную боль, весь следующий день Шеннон провел в отеле, болтая с Гомесом.

На другой день, утром, он отправился в аэропорт, и «Конвэйр-440» унес его назад на север. Когда он сидел в салоне и смотрел в иллюминатор на исчезающую под крылом самолета республику, в его голове все время крутились сказанные накануне Гомесом слова:

— В Зангаро не ведется и никогда не велось никаких горнорудных работ.

Через сорок часов он вернулся в Лондон.

Посол Леонид Добровольский всегда ощущал легкое беспокойство во время своих еженедельных встреч с президентом Кимбой. Как и все остальные имевшие удовольствие общаться с ним, он мало сомневался в безумии этого человека. Но, в отличие от многих, Добровольский имел приказ от своего руководства сделать все возможное, чтобы установить рабочие отношения с этим непредсказуемым диктатором. Он стоял перед широким письменным столом красного дерева в кабинете президента на первом этаже дворца и ждал, пока Кимба каким-либо образом отреагирует на его присутствие.

Вблизи президент выглядит вовсе не таким представительным и благообразным, каким его изображали официальные портреты. За громадным письменным столом он казался почти карликом, застывшим в своем кресле в состоянии полной неподвижности. Добровольский ждал, когда закончится этот период прострации. Обычно человек, правивший Зангаро, либо начинал говорить четко и ясно, проявляя себя во всех отношениях абсолютно здравомыслящей личностью, либо этот кататонический ступор переходил в безудержную ярость. В любом случае, он играл ту роль, какую выбирал сам в данный момент.

Кимба медленно кивнул.

— Продолжайте, пожалуйста, — произнес он.

Добровольский облегченно вздохнул. Видимо, президент был готов его выслушать. Но плохие новости еще предстояло сообщить, и это могло изменить ситуацию.

— Мое правительство проинформировало меня, господин президент, что отчет о проведенных изысканиях, посланный британской компанией, может быть не совсем точен. Я имею в виду те изыскания, которые проводила несколько недель назад лондонская фирма «Мэнсон Консолидейтед».

Глаза президента, слегка навыкате, все еще смотрели на русского посла без малейшего выражения. Ни одним словом Кимба не дал понять, что он представляет себе, какой именно вопрос привел Добровольского во дворец.

Посол продолжал рассказ об изысканиях, проведенных компанией «МэнКон», и отчете, переданном в руки министру природных ресурсов неким мистером Брайнтом.

— В сущности, ваше превосходительство, я уполномочен информировать вас, что этот отчет, как считает мое правительство, не отражает истинных результатов проведенных изысканий.

Он замолчал, ожидая, когда ему будет позволено продолжить.

Кимба, наконец, заговорил — спокойно и разумно. Добровольский снова почувствовал облегчение.

— И в чем же этот отчет неточен? — вкрадчиво осведомился президент.

— Мы не уверены в подробностях, ваше превосходительство, но справедливо предположить, что поскольку эта британская компания не проявила ни малейших усилий, чтобы добиться от вас концессий на разработку полезных ископаемых, то отчет, который они представили, указывает на отсутствие залежей полезных ископаемых, представляющих интерес с точки зрения их добычи. Если отчет неточен, то вероятно, именно в этом отношении. Другими словами, скорее всего, пробы, взятые проводившим изыскания геологом, содержат не совсем то, о чем вас информировали англичане.

Последовала еще одна длинная пауза, во время которой посол ждал взрыва гнева. Кимба оставался спокоен.

— Они обманывают меня, — прошептал он.

— Безусловно, — быстро вставил Добровольский. — И единственный способ в этом убедиться — послать еще одну геологоразведочную партию исследовать тот же район и снова взять пробы скалы и почвы. В этой связи я уполномочен моим правительством покорнейше просить ваше превосходительство дать разрешение группе изыскателей из Свердловского геологического института прибыть в Зангаро и еще раз проверить это место, обследованное британским геологом.

Кимба долго обдумывал предложение посла и, наконец, кивнул.

— Позволяю.

Добровольский поклонился. Стоящий рядом Волков — официально второй секретарь посольства, но в действительности резидент КГБ — переглянулся с ним.

— Второй вопрос касается вашей безопасности, — продолжал Добровольский. Наконец-то он уловил некоторую реакцию со стороны диктатора. К этой проблеме Кимба относился исключительно серьезно. Он вскинул голову и обвел комнату подозрительным взглядом. Трех зангарских помощников, стоящих позади русских, бросило в дрожь.

— Моя безопасность? — переспросил Кимба, как обычно, шепотом.

— Мы с большим удовлетворением доводим до вашего сведения мнение советского правительства о чрезвычайной важности того, чтобы ваше превосходительство имело возможность и дальше вести Зангаро по пути мира и прогресса, что ваше превосходительство уже столь блестяще продемонстрировало, — произнес русский посол.

Самая немыслимая лесть была неотъемлемой частью слов, адресуемых Кимбе, при общении с ним.

— Чтобы гарантировать настоящую безопасность драгоценной личности вашего превосходительства и ввиду недавней опаснейшей попытки государственной измены со стороны одного из ваших офицеров, мы, с нашим полным уважением, предлагаем, чтобы представителям нашего посольства было дозволено находиться внутри дворца и оказывать посильную помощь личной гвардии в охране вашего превосходительства.

Упоминание о попытке государственной измены со стороны полковника Боби вывело Кимбу из транса. Он весь затрясся, но русские не поняли — от страха или от гнева. Затем он начал говорить, сначала медленно, привычным шепотом, потом все быстрее. Когда он посмотрел на зангарцев, его голос окреп и стал вибрировать. После нескольких предложений он перешел на диалект винду, который понимали лишь его охранники, но русские суть уже знали: повсеместная опасность измены и предательства, о которых Кимба получал предупреждения свыше, сообщающие о зреющих во всех углах заговорах; его полная осведомленность о тех, кто не был лоялен и вынашивал в своих умах дьявольские планы; его намерение искоренить их подчистую; и что с ними произойдет, когда он, наконец, до них доберется. С полчаса президент продолжал в том же духе, так и не успокоившись и не вернувшись к европейскому языку, который понимали русские.

Когда они выбрались на свет Божий и уселись в посольский автомобиль, оба были мокрыми как мыши — отчасти из-за жары, поскольку кондиционеры во дворце снова сломались, отчасти из-за впечатления, которое каждый раз производил на них Кимба.

— Хорошо, что все это позади, — тихо проговорил Волков, как только машина тронулась с места. — Во всяком случае, мы получили разрешение. Завтра же я пришлю своего человека.

— А я постараюсь как можно скорее организовать прибытие геологов, — сказал Добровольский. — Будем надеяться, что с британским отчетом действительно не все чисто. В противном случае не знаю, как я оправдаюсь перед президентом.

— А я перед вами, — хмыкнув, отозвался Волков.

Шеннон поселился в отеле «Лоундес», как они договорились с «Уолтером Харрисом» еще до его отъезда из Лондона. Было условлено, что Шеннон пробудет в Зангаро около десяти дней, и после этого срока каждое утро в девять Харрис будет звонить в отель и спрашивать мистера Кейта Брауна. Шеннон прибыл в поддень и узнал, что этим утром, три часа назад, был первый звонок. Это означало, что остаток дня принадлежал ему полностью.

После ванны и завтрака он позвонил в детективное агентство. Директор почти сразу вспомнил имя Кейта Брауна, и Шеннон слышал, как он перебирает папки у себя на столе. Наконец, он нашел нужную.

— Да, мистер Браун, все здесь. Вы хотите получить это по почте?

— Не обязательно, — ответил Шеннон. — Там много?

— Нет, примерно одна страничка. Прочитать по телефону?

— Да, пожалуйста.

Его собеседник прочистил горло и начал.

— Утром по просьбе клиента мой оперативник ждал у въезда на подземную стоянку штаб-квартиры компании «МэнКон». Ему повезло. Объект, которого он сопровождал накануне после встречи с нашим клиентом на Слоун-Авеню, прибыл в автомобиле. Оперативник хорошо разглядел его, когда тот сворачивал в туннель, ведущий на стоянку. Личность объекта не вызывала никаких сомнений. Он сидел за рулем «Шевроле-Корвета». Детектив заметил номер автомобиля. Позже, при помощи нашего человека, в автоинспекции были наведены справки. Машина зарегистрирована на имя Саймона Джона Эндина, проживающего в Южном Кенсингтоне.

После паузы директор агентства осведомился:

— Дать вам адрес, мистер Браун?

— Да нет, пожалуй, — ответил Шеннон. — А вы знаете, что этот Эндин делает в компании «МэнКон»?

— Естественно. Я проверил это с помощью приятеля, журналиста в Сити. Саймон Эндин — личный помощник и правая рука сэра Джеймса Мэнсона, председателя и генерального директора компании «Мэнсон Консолидейтед».

— Спасибо, — поблагодарил Шеннон и положил трубку.

— Все забавнее и забавнее… — пробормотал он, выходя из отеля и направляясь к Джермин-Стрит, чтобы получить наличными по чеку и купить несколько рубашек. Было первое апреля — День дураков, светило солнышко, и на лужайках Гайд-Парка цвели бледно-желтые нарциссы.

Пока Шеннон был в отъезде. Саймон Эндин тоже не сидел сложа руки. Этим днем он докладывал результаты своих трудов сэру Джеймсу Мэнсону в его роскошном кабинете.

— Полковник Боби, — начал он, входя к своему шефу. Горнорудный босс приподнял бровь.

— Кто?

— Полковник Боби. Бывший командующий армией Зангаро. В настоящее время в изгнании. Смертельный враг президента Кимбы, который, между прочим, своим указом за государственную измену приговорил его к смерти. Вы хотели узнать, где он сейчас.

Сидя за столом, Мэнсон кивал, давая понять, что все прекрасно помнит. Да, он все еще не забыл о Хрустальной горе.

— Хорошо, и где же он? — спросил Мэнсон.

— В Дагомее, — ответил Эндин. — Дьявольски трудно было разыскать его. Он обосновался в столице — Котону. Вероятно, у него не так уж много денег, иначе он жил бы на окруженной стеной вилле под Женевой вместе с другими богатыми изгнанниками. Он снимает небольшой коттедж и живет очень тихо. Старается не раздражать дагомейское правительство, чтобы его не попросили и оттуда. По слухам, Кимба вел переговоры о его выдаче, но пока никто ничего не предпринимал. Все же он далековато от Зангаро, чтобы всерьез опасаться его угроз.

— А как насчет этого наемника, Шеннона? — осведомился Мэнсон.

— Должен не сегодня-завтра вернуться, — ответил Эндин. — Я заказал ему номер в «Лоундес» со вчерашнего дня. Сегодня в девять его еще не было. Я попытаюсь связаться с ним завтра в это же время.

— Попробуй сейчас, — кивнул Мэнсон на телефон.

В отеле сообщили, что мистер Браун уже прибыл, но сейчас его нет. Сэр Джеймс слушал по параллельному телефону.

— Оставь сообщение, — приказал он Эндину. — Скажи, что будешь звонить сегодня вечером в семь.

Эндин договорился с администрацией отеля и оба положили трубки.

— Мне нужен его доклад как можно скорее, — произнес Мэнсон. — Пусть закончит завтра к полудню. Встреться с ним и сначала прочти сам. Убедись, что он осветил все, о чем я тебе говорил. Затем доставь бумаги мне. Придержи Шеннона пару дней, пока я подробно не изучу доклад.

Шеннон получил сообщение Эндина сразу же после пяти часов и в семь ждал его звонка в номере. Оставшуюся часть вечера между ужином и сном он провел, разбирая заметки и материалы, привезенные из Зангаро: ряд набросков, сделанных на листочках писчей бумаги, пачку которой он купил, пока коротал время в аэропорту; несколько схем, начерченных по памяти, в соответствии с измеренным шагами расстоянием; местный путеводитель, датированный 1959 годом, с достопримечательностями, из коих единственный интерес для него представляла «Резиденция его превосходительства губернатора колонии»; и официальный, весьма лестный, портрет Кимбы — один из немногих видов продукции, который не был в республике дефицитом.

На следующий день, как только открылись магазины, он купил пишущую машинку, стопку бумаги и провел все утро за составлением доклада. В нем он осветил три момента: непосредственное впечатление от поездки, подробное описание столицы — здание за зданием с прилагаемыми схемами, и настолько же детально обрисовал военное положение. Он подчеркнул то обстоятельство, что нигде не заметил признаков наличия военно-воздушных сил или флота — Гомес также подтверждал это. Он не упомянул о прогулке вниз по полуострову до туземных кварталов лачуг, где видел убогие жилища беднейших кейджу, а дальше за ними хибары рабочих — иммигрантов и их семей, занесенных сюда за много миль от родного дома.

Доклад заканчивался выводом:

«Задача свержения Кимбы значительно упрощается им самим. Проживающие за рекой винду занимают большую часть территории республики, но их вклад в экономическую или политическую жизнь ничтожен. Если Кимба потеряет контроль над прибрежным районом, производящим основную часть весьма ограниченных национальных богатств, он неизбежно потеряет всю страну. Более того, если бы он потерял контроль над полуостровом, то со своими людьми не смог бы удержать и прибрежный район в условиях беспощадно подавляемой враждебности и ненависти со стороны всего населения кейджу. Далее, войскам винду не защитить полуостров, если будет потерян Кларенс. И наконец, у Кимбы нет сил удержать столицу, если он со своими войсками потеряет дворец. Короче говоря, проводимая им политика полной централизации привела к сокращению объектов, которые необходимо подавить, чтобы свергнуть существующую государственную власть, до единственного — президентского дворца, где обитает сам Кимба, расквартирована его охрана, располагаются арсенал, казначейство и радиостанция.

Весь дворцовый комплекс окружен стеной и представляет собой единую цель. Брать его придется штурмом. Главные ворота можно сокрушить тяжелым грузовиком или бульдозером, который направит человек, готовый при этом погибнуть. Подобного настроя среди местных жителей или военных я не наблюдал, как и не обнаружил подходящего грузовика. Альтернативно, сотня храбрых, готовых на самопожертвование людей со штурмовыми лестницами могла бы преодолеть стены и захватить дворец. Но, повторяю, состояние духа местных жителей вряд ли позволяет рассчитывать на подобное. Более реалистичным представляется, что дворец мог бы быть захвачен с небольшими людскими потерями после предварительного минометного обстрела. Замкнутые стены не защитят от подобного оружия, а наоборот, станут смертельной ловушкой для находящихся внутри. Дверь можно выбить пущенной из базуки ракетой. Никаких признаков наличия такого рода оружия, а также людей, способных им воспользоваться, я не увидел. Из вышесказанного следует непреложный вывод: любая группировка или фракция внутри республики, стремящаяся свергнуть Кимбу и захватить власть, должна уничтожить его вместе с преторианской гвардией внутри резиденции. Чтобы осуществить это, им потребуется квалифицированная помощь на недоступном для них техническом уровне. Такая помощь вместе со всем необходимым снаряжением должна будет прибыть из-за границы. При выполнении этих условий Кимба может быть уничтожен в ходе боя, который продлится не более часа».

— А Шеннон знает, что никаких фракций, желающих свергнуть Кимбу, в Зангаро нет? — спросил сэр Джеймс Мэнсон на следующее утро, изучив доклад.

— Я проинструктировал его согласно вашим указаниям, — ответил Эндин, — и лишь упомянул, что среди военных существует некая фракция, а группа заинтересованных бизнесменов, которую я представляю, готова платить за то, чтобы их шансы на успех оценивались с военной точки зрения. Он же далеко не дурак и прекрасно понял, что никто там это дело провернуть не способен.

— Мне нравится этот Шеннон, — заметил Мэнсон, закрывая папку с докладом. — В нем есть этакая наглость, которая необходима для успеха. И пишет он хорошо — коротко и ясно. Вопрос в том, способен ли он сам все это проделать?

— Шеннон упомянул нечто важное, — вмешался Эндин. — Когда я расспрашивал его, он оценил уровень подготовки зангарской армии весьма низко и сказал, что профессионалы могли бы проделать практически всю работу, а затем передать правление в руки любому новому человеку.

Мэнсон задумался. «Неужели он уже подозревает, что причина, по которой его туда послали, совсем иная?»

Он все еще размышлял, когда Эндин вежливо осведомился:

— Могу я задать вопрос, сэр Джеймс?

— В чем дело?

— Скажите, почему он все-таки ездил в Зангаро? Зачем вам нужен военный доклад о том, как можно свергнуть и убить Кимбу?

Некоторое время сэр Джеймс Мэнсон смотрел прямо перед собой. Наконец произнес:

— Позови сюда Мартина Торпа.

Пока звали Торпа, Мэнсон подошел к окну и посмотрел вниз, как он делал всегда, когда ему требовалось хорошенько подумать.

Он знал, что выдвинутые лично им Эндин и Торп несколько молоды для той зарплаты и достигнутого положения, которые имели. Но дело было не только в их уме, хотя оба считались блестящими специалистами. В каждом из них Мэнсон разглядел отсутствие щепетильности, столь свойственное ему самому, готовность игнорировать так называемые моральные принципы ради главной цели — успеха. Они были такими же наемниками как Шеннон, да и он сам. Всех четверых разделяли лишь степень успеха и вопрос публичного престижа. Он сделал из них свою команду, своих ландскнехтов, оплачиваемых компанией, но служащих только ему одному. Проблема заключалась в том, что он не знал — мог ли доверить им именно это дело, большое дело…

Когда Торп вошел в кабинет, Мэнсон решил рискнуть. Он полагал, что знает, как гарантировать их лояльность.

Сэр Джеймс предложил им сесть, а сам, оставаясь у окна, произнес:

— Я хочу, чтобы вы обдумали все очень тщательно и лишь потом дали ответ. Насколько далеко вы готовы пойти, чтобы обеспечить себе личный вклад в швейцарском банке в размере пяти миллионов фунтов, каждому?

Доносившийся до десятого этажа шум уличного движения казался жужжанием пчелы, подчеркивая повисшее в комнате молчание. Эндин поднял глаза на своего шефа и медленно кивнул.

— Очень, очень далеко, — тихо произнес он.

Торп не отвечал. Именно для этого он и пришел в Сити, поступил на службу к Мэнсону, накопил энциклопедические знания о делах компании. Вот он, большой шанс, «большой шлем», выпадающий раз в десятилетие, раз в жизни… Он тоже согласно кивнул.

— Но как? — выдохнул Эндин.

Собираясь ответить, Мэнсон подошел к стенному сейфу и достал два доклада. Третий — Шеннона — уже лежал на столе, за который он снова сел.

Мэнсон говорил без перерыва в течение часа. Он начал с самого начала и вскоре зачитал шесть последних абзацев доклада Чалмерса касательно проб, взятых из Хрустальной горы. Торп тихо присвистнул и прошептал:

— Боже мой!

Чтобы понять суть дела, Эндину потребовалась десятиминутная лекция о платине, после чего он тоже глубоко вздохнул.

Мэнсон продолжал, упомянув об отправке Малруни на север Кении, подкупе Чалмерса, втором визите Брайнта в Кларенс, где он всучил министру Кимбы липовый отчет. Сэр Джеймс подчеркнул влияние на Кимбу русских и рассказал о недавнем изгнании полковника Боби, заметив, что при подходящих обстоятельствах он мог бы вернуться в качестве претендента на кресло главы государства.

В основном для Торпа он прочитал большую часть доклада о Зангаро, подготовленного Эндином, и закончил выводами из доклада Шеннона.

— Если все это начинать, то проблема заключается в том, чтобы организовать две параллельные совершенно секретные операции, — заключил Мэнсон. — В соответствии с одной Шеннон, контакт с которым будет осуществляться через Саймона, разрабатывает и реализует проект взятия и уничтожения президентского дворца вместе со всеми, кто в нем находится. На следующее утро появляется сопровождаемый Саймоном Боби и становится новым президентом. Согласно другой Мартин должен будет купить «компанию-скорлупу», не разглашая, кем она контролируется и зачем предназначается.

Эндин удивленно поднял брови.

— Я понимаю насчет первой операции, но для чего вторая? — спросил он.

— Расскажи ему, Мартин, — распорядился сэр Джеймс.

Торп усмехнулся, ибо его острый ум уловил намерение Мэнсона.

— «Компания-скорлупа» — это обычно очень старая компания, не имеющая каких-либо значительных активов, фактически прекратившая торговлю акциями, которые при этом очень дешевы, скажем, по шиллингу каждая.

— Ну и зачем ее покупать? — все еще недоумевал Эндин.

— Далее, сэр Джеймс получает контроль над компанией, купленной втайне через подставных лиц, укрытых за швейцарским банком, — все законно, комар носа не подточит, — а эта компания имеет миллион акций по шиллингу каждая. Оставаясь неизвестным другим владельцам акций, совету директоров или фондовой бирже, он через швейцарский банк приобретает шестьсот тысяч акций из миллиона. Затем полковник, прошу прощения, президент Боби продает этой компании исключительное право в течение десяти лет вести разработки во внутренних районах Зангаро. Новая геологическая партия из компании, специализирующейся в горном деле и имеющей безупречную репутацию, отправляется на место и открывает Хрустальную гору. Что же происходит с акциями нашей компании «X», когда эта новость обрушивается на рынок ценных бумаг?

До Эндина, наконец, дошло.

— Они идут вверх, — ухмыльнулся он.

— Именно, — подтвердил Торп. — При небольшой поддержке они поднимаются с шиллинга до ста фунтов. Теперь посчитай. Шестьсот тысяч акций по шиллингу каждая стоят тридцать тысяч фунтов. Продай акции по сто фунтов за каждую — сколько ты принесешь домой в кулачке? Шестидесятимиллионный куш в швейцарском банке, не так ли, сэр Джеймс?

— Совершенно верно, — подтвердил Мэнсон. — Причем если продать половину акций небольшими пакетами множеству людей, контроль над компанией, владеющей концессией, останется в тех же руках, что и раньше. Но более крупная компания может претендовать на покупку всего блока из шестисот тысяч акций сразу.

Торп задумчиво кивнул.

— Да, контроль над такой компанией, полученной за шестьдесят миллионов, был бы неплохой сделкой. Но с чьей стороны может последовать подобное предложение?

— С моей, — коротко ответил Мэнсон. Торп в изумлении приоткрыл рот.

— С вашей?

— Будет принято только предложение компании «МэнКон». Именно таким образом концессия останется в руках Британии, а «МэнКон» сделает прекрасное вложение капитала.

— Но, — удивился Эндин, — неужели вы будете платить сами себе шестьдесят миллионов соверенов[30]?

— Нет, — спокойно произнес Торп. — Сами того не зная, акционеры «МэнКон» заплатят сэру Джеймсу шестьдесят миллионов соверенов.

— Как же это называется, в финансовых терминах, естественно? — поинтересовался Эндин.

— На фондовой бирже для этого есть подходящее словечко, — подтвердил Торп.

Сэр Джеймс Мэнсон протянул каждому из них по бокалу виски, затем приподнял свой.

— Итак, джентльмены? — осведомился он вкрадчиво, и оба молодых человека, переглянувшись, согласно кивнули.

— Тогда за Хрустальную гору.

Они выпили.

— Жду вас завтра ровно в девять, — распорядился Мэнсон. Его помощники встали и направились к задней двери. Уже выходя, Торп обернулся.

— Вы знаете, сэр Джеймс, это чертовски рискованно. Если просочится хоть одно слово…

Мэнсон стоял спиной к окну, рядом с ним на ковер косо падали лучи заходящего солнца. Расставив ноги и уперев руки в бока, он жестко сказал:

— Взломать банк или бронированный автомобиль — это слишком грубо. Вот взломать целую республику — в этом, мне кажется, что-то есть.

Глава 7

— А что вы скажете, если никакой враждебной группировки, стремящейся свергнуть президента Кимбу, не окажется? — поинтересовался Эндин и поставил чашечку с кофе на стол. В девять утра он позвонил Шеннону и условился с ним о встрече, сказав, чтобы тот подождал еще одного звонка. Саймон был проинструктирован сэром Джеймсом и, перезвонив Шеннону, договорился с ним на одиннадцать.

Сейчас они сидели в его гостиничном номере, пили кофе и разговаривали.

— В том-то и штука, — продолжал Эндин, — что касательно этого момента исходная информация изменилась. Лично я никакой разницы не вижу. Вы же сами сказали, что уровень армии ужасно низок, и специалистам в любом случае придется делать всю работу самим.

— Разница, черт возьми, есть, — возразил Шеннон. — Атаковать и захватить дворец — это одно. А удержать его — совершенно другое. Уничтожение Кимбы вместе с резиденцией создаст вакуум у кормила власти. Кто-то должен прийти и занять пустующее место. Даже духу наемников не должно быть при дневном свете. И кто же это будет?

Эндин кивнул. Он не ожидал, что наемник имеет хоть какое-то политическое чутье.

— У нас имеется подходящий человек, — осторожно сообщил Саймон.

— Он в республике или в изгнании?

— В изгнании.

— Он должен быть водворен во дворец и, выступив по радио, сообщить, что произвел coup d’etat и взял власть в свои руки, на следующий же день после взятия резиденции.

— Это мы устроим.

— И еще один момент.

— Что же? — спросил Эндин.

— В столице должны находиться войска, лояльные новому режиму, и войска, якобы осуществившие переворот, которые воочию должны предстать перед народом. Если они не продемонстрируют свое присутствие, то мы основательно влипнем — группа белых наемников, загнанных внутрь дворца, не имеющих возможности появиться на свет Божий по политическим соображениям и отрезанных от отступления в случае контратаки. Этот ваш человек, который в изгнании… У него есть хоть какие-то силы для оказания поддержки после переворота? Или он сможет быстро собрать их уже в столице?

— Я думаю, вы позволите нам позаботиться об этом, — с нажимом произнес Эндин. — От вас требуется военный план организации и осуществления атаки.

— Я могу сделать это, — Шеннон не колебался. — Но как насчет подготовительных мероприятий, людей, оружия, амуниции?

— Вы должны учесть все, от начала до конца, до захвата дворца и смерти Кимбы.

— С Кимбой должно быть покончено?

— Естественно, — кивнул головой Эндин. — К счастью, он методично уничтожал всех, кто имел достаточно инициативы и мозгов, чтобы взбунтоваться. В результате он единственный, способный перегруппировать силы и организовать контратаку. Вместе с его смертью придет конец и гипнотическим воздействиям на подчиненных.

— Да, чары пропадают вместе со смертью…

— Что?

— Так, ничего. Вряд ли вы поймете.

— Попытайтесь объяснить, — холодно проронил Эндин.

— Этот человек обладает магией, — начал Шеннон, — или, по крайней мере, люди верят, что это так. Могущественная защита, дарованная ему духами, охраняет его от врагов, гарантирует неуязвимость, оберегает от покушений, хранит от смерти. В Конго шимбу верили, что их вождь Пьер Мюлил обладает подобными чарами. Он говорил, что может одаривать ими своих сподвижников и делать их бессмертными. Ему верили. Они считали, что пули, не причинив никакого вреда, пройдут навылет, как сквозь воду. Поэтому они катились на нас лавиной, одурманив себя гашишем и виски, гибли как мухи и продолжали идти. То же относится и к Кимбе. Пока верят, что он бессмертен, он действительно бессмертен. Им и в голову не придет поднять на него руку. Когда же люди увидят его труп, убивший его человек и станет новым вождем. Его магия будет сильнее.

Эндин удивленно воззрился на Шеннона.

— Неужели такая отсталость?

— Не такая уж это и отсталость. Мы тоже верим в счастливые приметы, полны религиозных предрассудков, считаем, что именно нас хранят неведомые силы. То, во что верим мы, — это религия, а на их долю остается суеверие.

— Неважно, — отрезал Эндин. — Как бы там ни было, Кимба обязан умереть.

— Это означает, что он должен быть во дворце, когда мы нападем. Нам придется плохо, окажись он в своих родных местах. Если Кимба останется жив, ваш человек не получит поддержки.

— Обычно президент находится в своем дворце.

— Да, — согласился Шеннон, — но необходима полная гарантия. Есть день, который он никогда не пропускает — День независимости. Накануне Кимба будет ночевать во дворце, как дважды два — четыре.

— Когда это?

— Через три с половиной месяца.

— Можно ли к этому времени все подготовить?

— Да, если немного повезет. Но по крайней мере еще пара недель не помешала бы.

— План пока не одобрен, — заметил Эндин.

— Так-то оно так, но если вы хотите посадить во дворце своего человека, единственная возможность сделать это — взять резиденцию штурмом. Хотите, чтобы я разработал весь план от начала до конца с оценкой затрат и временным графиком?

— Да. Затраты также очень важны. Мои… э-э… коллеги захотят узнать, во что это им обойдется.

— Хорошо, — произнес Шеннон. — Для начала желание узнать обойдется им в пятьсот фунтов.

— Вам уже заплачено, — холодно бросил Эндин.

— Мне заплачено за поездку в Зангаро и представление отчета о тамошней военной ситуации, — ответил Шеннон. — Вы же хотите получить новый доклад, исходя из установок, которые мне дали.

— Пять сотен — это уж слишком за несколько исписанных листков бумаги.

— Чепуха. Вы прекрасно знаете, что когда ваша фирма консультируется с юристом, архитектором, экономистом или любым другим специалистом, то им нужно платить за оказанные услуги. Я — специалист по войне. Вы оплачиваете мои знания и опыт — где найти лучших людей, новейшее вооружение, как осуществить доставку и так далее. Это стоит пятисот фунтов. Если вы попытаетесь проделать работу сами, это обойдется вдвое дороже, займет не менее года и все равно ничего не выйдет, поскольку у вас нет нужных связей.

Эндин поднялся.

— Хорошо. Деньги получите сегодня днем со специальным курьером. Завтра — пятница. Мои партнеры захотят познакомиться с вашим докладом во время уик-энда. Пожалуйста, подготовьте его к трем часам завтрашнего дня.

Когда за ним закрылась дверь, Шеннон насмешливо приподнял чашку с кофе.

— Увидимся, мистер Уолтер Харрис, или как там тебя — Саймон Эндин? — проговорил он тихо.

Не в первый раз Шеннон благодарил звезды за то, что они свели его с дружелюбным и словоохотливым управляющим отелем Гомесом. Во время одной из долгих ночных бесед тот упомянул историю с полковником Боби, находящимся сейчас в изгнании. Он также заметил, что без Кимбы Боби был просто ничтожеством, не способным самостоятельно командовать войсками винду. А кейджу ненавидели его за предпринятые против них по приказу Кимбы репрессии. Это ставило Шеннона перед проблемой: нужны были местные формирования, которые могли бы появиться на сцене следующим утром после взятия дворца.

Большой коричневый конверт от Эндина, содержащий пятьдесят банкнот достоинством десять фунтов каждый, прибыл в начале четвертого. Шеннон пересчитал их, спрятал во внутренний карман пиджака и сел за работу. На составление доклада у него ушел остаток дня и большая часть ночи.

Он работал за письменным столом у себя в номере, сосредоточенно изучая им же вычерченные схемы и планы Кларенса, его гавани, портового района и жилой части, включающей президентский дворец и казармы.

Классический военный подход заключался бы в том, чтобы высадиться в боковой части полуострова, ближе к его основанию, где он соединялся с основным побережьем, сделать короткий бросок в глубь и оседлать дорогу из Кларенса во внутренние районы, захватив Т-образный перекресток. Это отрезало бы полуостров и столицу от возможности получить подкрепление, но при этом терялся элемент неожиданности.

Талант Шеннона состоял в том, что он мыслил нетрадиционно и хорошо понимал Африку и африканского солдата. В этом отношении он походил на Хора, получившего прозвище Бешеный Майк, хотя применяемая наемниками тактика в Конго точно отвечала африканским условиям, в корне отличающимся от европейских.

Если бы план Шеннона показали какому-нибудь военному чину из Европы, мыслящему привычными категориями, он был бы охарактеризован как безрассудный и не имеющий ни малейшей надежды на успех. Шеннон ставил на то, что сэр Джеймс Мэнсон никогда не служил в британской армии, — на это не указывали сведения, полученные им из справочника «Кто есть кто». Шеннон знал, что план сработает, причем сработает только такой план.

Он основывался на трех предпосылках о ведении боевых действий в Африке. Одна из них заключалась в том, что европейский солдат отлично сражается даже в темноте, но при этом должен хорошо представлять себе местность, где ведется бой. Африканский же солдат и на собственной территории часто становится совершенно беспомощным из-за страха перед таящимся в темноте врагом. Вторая учитывала скорость реакции африканского солдата. Собраться, перегруппироваться, подготовиться к контратаке — все это занимало у него больше времени, чем у европейца, что усиливало элемент внезапности. Третья состояла в том, что огневая мощь и производимый при этом шум могли повергнуть африканца в панику, вызывая непреодолимый ужас и обращая в безудержное бегство, при этом действительное число противников уже не имело никакого значения.

Поэтому Шеннон построил свой план на внезапной ночной атаке, сопровождающейся оглушительным шумом и сосредоточенной огневой мощью.

Он работал медленно и методично, упорно выстукивая двумя пальцами слова на пишущей машинке. В два часа ночи из соседнего номера, не выдержав, забарабанили в стену, умоляя о тишине. Через пять минут Шеннон решил остановиться и начал укладываться спать. Кроме стука пишущей машинки из его комнаты доносился еще один звук. Пока он работал и позже, уже ложась в постель, Шеннон насвистывал незатейливую мелодию. Если бы пытающийся заснуть сосед лучше разбирался в музыке, он узнал бы мотив «Испанского Гарлема».

Мартин Торп в эту ночь тоже бодрствовал. Впереди его ждал долгий уик-энд — два с половиной дня монотонного и пожирающего время изучения карточек, каждая из которых содержала основные сведения о четырех с половиной тысячах частных компаний, зарегистрированных в «Компаниз Хаус» лондонского Сити.

В Лондоне имелось два агентства, снабжающих своих подписчиков такого рода информацией о британских компаниях, — «Мудис» и «Эксчейндж Телеграф», известное как «Экстель». В своем кабинете Торп располагал комплектом карточек, предоставленных агентством «Экстель», услугами которого компания «МэнКон» пользовалась в своей коммерческой деятельности. Но в целях поиска подходящей «компании-скорлупы» Торп решил обратиться к «Мудис» и поработать дома — частично потому, что это агентство имело более полную информацию о мелких компаниях, зарегистрированных в Соединенном Королевстве, частично — из соображений безопасности.

В четверг, получив инструкции от сэра Джеймса, он сразу же направился в одну из юридических фирм. Там, действуя в интересах шефа и не разглашая его имени, Торп заказал полный комплект карточек агентства «Мудис». Он заплатил двести шестьдесят фунтов за карточки, пятьдесят фунтов за три картотечных ящика, в которых их должны были привезти, и гонорар юристам. Он также договорился с небольшой транспортной фирмой о доставке карточек к нему домой.

Лежа на диване в гостиной своего фешенебельного отдельного дома в лондонском пригороде Хэмпстед Гарден, он, как и Шеннон, планировал свою операцию. Но не столь подробно, а в общих чертах, так как не располагал еще всей информацией. Он использовал категории анонимных владельцев акций и пакетов предлагаемых акций, как Шеннон применял категории пулеметов и минометов.

К трем часам дня, в пятницу, Кот Шеннон вручил Эндину готовый доклад. Он насчитывал четырнадцать страниц, из которых четыре отводились схемам, а на двух перечислялось необходимое снаряжение. Шеннон закончил его после завтрака, убедившись, что сосед, которого он мучил всю ночь, ушел. Его так и подмывало написать на титульном листе: «Сэру Джеймсу Мэнсону, лично», но он воздержался. Не было никакого смысла ломать всю игру. Шеннон рассчитывал на хороший контракт, надеясь, что горнорудный король предложит ему эту работу.

Поэтому он продолжал называть Эндина Харрисом, а вместо слов «ваш босс» употреблял выражение «ваши коллеги». Забрав папку с докладом, Эндин распорядился, чтобы Шеннон остался в городе на уик-энд и, начиная с полудня воскресенья, пребывал в полной готовности.

Остаток дня Шеннон решил посвятить покупкам, но его мысли неотступно возвращались к тем сведениям, которые он почерпнул из справочника «Кто есть кто» относительно нанявшего его человека — сэра Джеймса Мэнсона, мультимиллионера и промышленного магната.

Частично из любопытства, частично испытывая ощущение, что однажды эта информация сможет ему пригодиться, Шеннон решил выяснить как можно больше о сэре Джеймсе и о том, почему ему потребовался наемник, чтобы развязать в Зангаро войну.

Карло не давало покоя упоминание в справочнике о двадцатилетней дочери Мэнсона. Он воспользовался автоматом на Джермин-Стрит и позвонил в частное сыскное агентство, которое уже помогло ему выследить Эндина после их первой встречи в Челси и установить, что тот является помощником Мэнсона.

Глава агентства, услышав по телефону голос своего недавнего клиента, был сердечно рад. Мистер Браун расплатился быстро и наличными — таких клиентов ценили. Если он предпочитал общаться по телефону, так это его личное дело.

— У вас есть доступ к подборкам газетных вырезок? — поинтересовался Шеннон.

— Нет проблем, — ответил директор агентства.

— Мне требуются краткие сведения об одной юной леди, имя которой, возможно, упоминалось в колонках лондонской прессы, посвященных светским сплетням. Многого мне не надо, пожалуй, лишь чем она занимается и где проживает. Но информация нужна срочно.

На другом конце провода последовала пауза.

— Если такие упоминания есть, то я смогу их найти, — произнес, наконец, детектив. — Как ее имя?

— Мисс Джулия Мэнсон, дочь сэра Джеймса Мэнсона.

Директор агентства снова задумался. Он вспомнил, что предыдущее поручение его клиента касалось человека, который оказался помощником Мэнсона, и прикинул, что смог бы выполнить просьбу мистера Брауна в течение часа.

Они договорились о плате — достаточно умеренной, — и Шеннон обещал прислать наличные заказной почтой к пяти часам. В это же время он должен был связаться с детективом.

Шеннон закончил покупки, позвонил в условленное время и через несколько секунд получил что хотел.

По дороге в отель он напряженно размышлял о добытой информации и, вернувшись, набрал номер журналиста, которому был обязан знакомством с мистером Харрисом.

— Привет, — грубовато поздоровался он с писателем. — Это Кот Шеннон.

— О, Кот! — последовал удивленный возглас. — Где ты пропадал?

— То тут, тот там, — неопределенно ответил Шеннон. — Хочу поблагодарить тебя за то, что рекомендовал меня этому парню, Харрису.

— Не стоит. Он предложил тебе работу?

Шеннон проявил осторожность в ответе.

— Да так, пустяки. Уже сделал и сейчас при деньгах. Как насчет того, чтобы поужинать?

— Почему бы и нет? — одобрил идею журналист.

— Послушай, — продолжал Шеннон, — ты все еще встречаешься с той девушкой… ну, с которой был, когда мы виделись в последний раз?

— Да, а что?

— Она манекенщица, не так ли?

— Да.

— Так вот. Ты можешь подумать, что я сошел с ума, но мне очень нужно встретиться с девушкой, тоже манекенщицей. Проблема в том, как с ней познакомиться. Звать ее Джулия Мэнсон. Не узнаешь ли у своей подружки, может быть, они знакомы?

После некоторого молчания писатель ответил:

— Хорошо. Я позвоню Кэрри и спрошу у нее. Где ты сейчас?

— В телефонной будке. Перезвоню тебе через полчаса.

Шеннону повезло. Приятель-журналист сообщил ему, что девушки знакомы и даже учились вместе на курсах манекенщиц. Кроме того, они работали на одно и то же агентство. Прошел еще час, прежде чем Шеннон, уже разговаривая непосредственно с девушкой писателя, выяснил, что Джулия Мэнсон приняла приглашение поужинать при условии, что они будут в компании с Кэрри и ее другом. Они договорились встретиться на квартире Кэрри в начале девятого, куда приедет и Джулия.

Собравшись у Кэрри на Майд-Вейл, они вчетвером отправились ужинать. Писатель заказал столик в небольшом ресторанчике на Мерилбоун. Им подали громадные порции жареного мяса с овощами, которое они запили двумя бутылками Пиат де Бужеле. Шеннону понравились и еда, и Джулия.

Она была небольшого роста, немногим выше пяти футов. Но тоненькие шпильки и хорошая осанка делали ее выше. Джулия выглядела чрезвычайно сексапильной, но при желании могла придать своему лицу невинное ангельское выражение.

При своей явной порочности она слишком хотела казаться независимой. Шеннон решил, что это результат чрезмерной снисходительности при воспитании Джулии. Но ее привлекательность и обаяние очаровали наемника. Черные длинные волосы девушки водопадом струились по плечам, а под платьем угадывалось стройное гибкое тело. Новый знакомый, казалось, тоже заинтриговал ее.

Хотя Шеннон и просил своего приятеля не упоминать, чем он зарабатывает на жизнь, Кэрри все же проговорилась. Но во время ужина им удалось избежать этой темы. Как обычно, Шеннон старался говорить меньше других, хотя это было нетрудно — Джулия и Кэрри болтали за четверых.

Когда они вышли из ресторана, окунувшись в холодный ночной воздух, писатель остановил для Шеннона такси и попросил сначала подбросить домой Джулию.

Садясь в машину, Карло заметил, как журналист подмигнул ему, шепнув:

— Думаю, у вас сладится…

Шеннон хмыкнул.

Перед дверьми своей квартиры на Мэйфейр Джулия предложила ему зайти на чашечку кофе. Шеннон расплатился с таксистом и последовал за девушкой в явно небедную квартирку. Лишь устроившись на небольшом диване с чашками отвратительного кофе в руках, Джулия вспомнила о его профессии.

Шеннон откинулся на спинку дивана, а она, пристроившись с краю, подалась к нему с вопросом:

— Тебе доводилось убивать?

— Да.

— В бою?

— В основном.

— И скольких?

— Не знаю, никогда не считал.

В возбуждении она несколько раз сглотнула.

— Я никогда не была знакома с человеком, которому приходилось убивать людей.

— Ты просто не знаешь, — возразил Шеннон. — Любой, кто был на войне, скорее всего, убивал.

— У тебя есть шрамы от ран?

Еще один из обычных вопросов. Естественно, на груди и спине Шеннона имелось множество отметин от задевших его пуль, осколков мин и гранат. Он кивнул.

— Есть.

— Покажи мне, — попросила она.

— Нет.

— Ну покажи. Докажи, что они у тебя есть.

Девушка встала. Шеннон усмехнулся.

— Я покажу, если ты покажешь свои, — он издевался, подражая старым детсадовским играм.

— У меня нет, — возразила Джулия негодующе.

— Докажи, — коротко бросил Шеннон и отвернулся, чтобы поставить пустую чашку на стоящий рядом столик. Снова повернувшись к ней, он чуть не поперхнулся последним глотком кофе, который еще держал во рту. Менее секунды потребовалось ей, чтобы расстегнуть сзади молнию и дать своему платью свободно упасть к ногам. На Джулии остались лишь чулки и узкая полоска трусиков.

— Смотри, — произнесла она тихо. — Нигде ничего.

Она была права. Ее маленькое, но зрелое, молочно-белое тело не имело ни одного изъяна. Светлую кожу оттеняли рассыпавшиеся по плечам и груди блестящие черные волосы, почти касающиеся талии. Шеннон присвистнул.

— А я-то думал, что ты славная маленькая папина дочка, — произнес он.

Джулия хихикнула.

— Они все так думают, в особенности папочка. А теперь твоя очередь.

В это же время сэр Джеймс Мэнсон сидел со стаканом бренди в библиотеке своего загородного особняка, расположенного вблизи деревушки Нотгрув в Глочестершире, и изучал доклад Шеннона. Близилась полночь, и леди Мэнсон уже давно отправилась спать. Он подавил в себе настойчивое желание раскрыть папку с докладом еще в машине по дороге сюда или уединиться с ней сразу же после ужина. Когда сэру Джеймсу требовалось сосредоточиться, он предпочитал ночные часы, а над этим документом ему хотелось поработать весьма серьезно. Мэнсон начал читать.

«Преамбула. Нижеследующий план подготовлен на основании доклада о положении в республике Зангаро, написанного мистером Уолтером Харрисом, моего собственного посещения Зангаро и отчета об этой поездке, а также задач, поставленных мистером Харрисом. Здесь не предусматриваются моменты, известные мистеру Харрису, но не доведенные до моего сведения. Наиболее важными среди таких моментов должны быть последствия атаки и водворения нового правительства. Эти последствия могут потребовать существенных подготовительных мероприятий при планировании атаки, которые я, очевидно, не в состоянии организовать.

Цель. Подготовить и осуществить атаку на президентский дворец в Кларенсе, столице Зангаро, чтобы взять штурмом и занять резиденцию, а также ликвидировать президента и находящуюся там персональную охрану. Кроме того, завладеть оружием и арсеналом республики, ее государственной казной и радиостанцией, также находящимися во дворце. И наконец, создать такие условия, чтобы любые уцелевшие вооруженные охранники или армейские формирования, расквартированные как вне города, так и внутри него, не имели возможности организовать сколь-нибудь серьезную контратаку.

Способ атаки. После изучения военной обстановки в Кларенсе не остается сомнений, что атака должна вестись с моря и быть нацелена непосредственно на президентский дворец. Я изучил возможность высадки в аэропорту. Это недопустимо. Во-первых, власти аэропорта не позволят погрузить на зафрахтованный самолет необходимое количество оружия и людей, заподозрив истинную причину полета. Даже если дело будет улажено и взлет разрешен, возникает серьезный риск нарушения секретности.

Во-вторых, атака с суши не дает никаких дополнительных преимуществ, но подразумевает определенные недостатки. Вторжение вооруженной колонны через северную границу прежде всего означает, что люди и оружие будут переправлены контрабандным образом в соседнюю республику, имеющую действенную полицию и эффективную систему безопасности. Риск преждевременного разоблачения и ареста был бы неоправданно высок. Также нереальной представляется возможность высадки где-либо на побережье Зангаро и совершения марш-броска на Кларенс. С одной стороны, большая часть побережья заболочена, что не дает возможности подойти судам непосредственно к берегу. И люди вряд ли смогут в темноте преодолеть это препятствие. С другой стороны, не имея транспорта, атакующие силы потратят слишком много времени на передвижение к столице и пропадет элемент внезапности. В-третьих, средь бела дня станет видна малочисленность атакующих, что приведет к оказанию жестокого сопротивления противником.

Наконец, была изучена возможность скрытно переправить оружие и людей в республику и спрятать их там до момента атаки. Это тоже совершенно нереально, потому что такое количество оружия и наемников неизбежно будет замечено, а частично еще и потому, что подобный план потребовал бы наличия содействующей организации в Зангаро, а таковой не существует.

Следовательно, единственный реальный план должен заключаться в высадке десанта с легких лодок, спущенных с более крупного судна, находящегося в море непосредственно в гавани Кларенса, и проведении немедленной атаки на дворец.

Требования к атаке. Атакующая группа должна включать в себя не менее дюжины бойцов, вооруженных минометами, базуками и гранатами, а также автоматами ближнего боя. Высадка будет произведена между двумя и тремя часами ночи. Город уже успеет уснуть и будет достаточно времени до рассвета. При свете дня не должно остаться и следов белых наемников».

Доклад занимал еще шесть страниц, где подробно описывались предложения Шеннона относительно вербовки людей, приобретения необходимого оружия и амуниции, радиостанций, десантных лодок, навесных лодочных моторов, сигнальных ракет, военной формы, провизии, а также указывалось, во сколько это может обойтись.

В отношении судна, предназначаемого для доставки атакующей группы, Шеннон писал:

«Не считая оружия, приобретение судна может оказаться наиболее трудной проблемой. Подумав, я бы возражал против фрахтовки, поскольку это связано с не всегда надежной командой, капитаном, который может в любой момент изменить свое решение, и опасностью утечки информации, так как подобный фрахт не пройдет мимо властей государств средиземноморского бассейна. Лучше затратить больше средств на приобретение собственного небольшого грузового судна и самим нанять необходимую команду, полностью лояльную к своим патронам. В любом случае такое судно можно рассматривать как вложение капитала, которое может оказаться выгодным».

Особое внимание Шеннон уделил вопросам безопасности на всех этапах подготовки и проведения операции. Он указывал: «Поскольку я не знаю своих патронов, за исключением мистера Харриса, было бы желательно, чтобы в случае утверждения проекта мистер Харрис оставался единственным связующим звеном между патронами и мной. Необходимые денежные выплаты должны производиться мистером Харрисом, и ему же я буду возвращать отчеты о расходовании средств. Хотя мне потребуется четыре заместителя, никто из них не будет знать суть проекта и, естественно, пункт назначения до тех пор, пока мы не выйдем в море. Даже штурманские карты прибрежной полосы будут вручены капитану после отплытия. Поскольку все закупки за исключением оружия, приобретение которого незаконно, могут осуществляться на открытом рынке, то и в этом отношении следует позаботиться о безопасности. На каждом этапе предусматривается уничтожение всех следов, поэтому снаряжение закупается отдельными партиями в различных странах и разными людьми. Лишь я, мистер Харрис и патроны будут знать весь план, при этом у меня не должно быть контактов с патронами».

При чтении сэр Джеймс неоднократно одобрительно кивал головой и хмыкал. В час ночи он плеснул в стакан еще бренди и перешел к изучению представленных на отдельных листах раскладок затрат и времени.

На втором листке шла раскладка по времени.

«Нанесение удара произойдет в День независимости Зангаро. Если выполнение вышеприведенного графика начнется не позже следующей среды, это будет сотый день».

Сэр Джеймс Мэнсон прочитал доклад дважды и еще час просидел в глубокой задумчивости, дымя своей «Упман Коронас». Наконец он захлопнул папку, запер ее в стенной сейф и направился наверх в спальню.

Кот Шеннон лежал на спине в тишине темной спальни и нежно поглаживал тело девушки, заснувшей у него на груди. В течение предыдущего часа он полной мерой познал, каким сексуальным может быть это маленькое тело. Аппетит и стремление к разнообразию у Джулии были неисчерпаемы. С той же энергией, с какой она отдавалась любви, Джулия могла болтать в паузах, но стоило Шеннону коснуться ее, как она снова возбуждалась и начинала с ним новую любовную игру.

— Забавно, — произнес Шеннон задумчиво. — Наверное, это примета времени. Мы занимаемся любовью полночи, а я о тебе ничего не знаю.

Она помолчала секунду и проговорила, возобновляя ласки:

— Например, что?

— Например, где твой дом, не считая этой квартиры?

— В Глочестершире, — промурлыкала она.

— А чем занимается твой старик? — продолжал Шеннон.

Ответа не было. Он сгреб в ладонь волосы Джулии и приблизил к себе ее лицо.

— Ой, мне больно. Он в Сити. А что?

— Биржевик?

— Нет, заправляет какой-то горнодобывающей компанией. У него свои дела, у меня свои. Ну ладно, хватит.

Через полчаса она в изнеможении отодвинулась от Карло и спросила:

— Тебе понравилось, милый?

Шеннон засмеялся, и в темноте Джулия увидела, как сверкнули его зубы.

— О, да, — ответил он тихо. — Это было восхитительно. Расскажи мне все же о твоем старике.

— Папочке? Да он старый скучный бизнесмен. Сидит весь день в своем дурацком офисе в Сити.

— Некоторые бизнесмены меня очень интересуют. Скажи-ка, милая…

В это солнечное субботнее утро сэр Джеймс Мэнсон наслаждался ароматным кофе, когда ему позвонил Адриан Гул. Чиновник МИДа говорил из своего дома в Кенте:

— Надеюсь, я не очень побеспокоил вас своим звонком в это неурочное время.

— Совсем нет, мой дорогой друг, — возразил Мэнсон не совсем искренне. — Я в любой момент к вашим услугам.

— Хотел позвонить вам вчера на работу, но, к сожалению, весь день был занят. Я тут вспомнил наш недавний разговор о результатах изысканий в этой африканской стране. Припоминаете?

Мэнсон полагал, что Гул отдает себе отчет, говоря о важных вещах по открытой линии.

— Да, конечно, — ответил он. — Я воспользовался вашим советом. Цифры были слегка изменены — так, чтобы с деловой точки зрения все это не представляло интереса. Доклад отослали, и больше я ничего не знаю.

Следующие слова Гула вывели сэра Джеймса из состояния субботней расслабленности.

— Мы получили кое-какую информацию, — начал Гул. — Ничего особенного, но все же несколько странно. Наш посол в этом регионе — вы знаете, он аккредитован в той стране и еще в трех небольших республиках, — прислал свой обычный отчет. Сведения он получает из разных источников, а также от вполне дружески настроенных иностранных дипломатов. Вчера мне доставили копию экономического раздела этого отчета. Есть основания полагать, что советское правительство добилось разрешения на проведение в той стране геологоразведки. Конечно, это может быть совсем не там, где работали ваши парни…

Сэр Джеймс Мэнсон напряженно сжимал трубку, в которой звучал голос Гула. На его левом виске запульсировала жилка, отдаваясь глухими ударами в голове.

— Я беспокоюсь лишь о том, сэр Джеймс, что если русские будут работать там же, где проводили изыскания вы, то их результаты могут оказаться несколько иными. К счастью, речь идет лишь о небольших количествах олова. Все же я подумал, что вам следует это знать. Алло? Алло? Вы слушаете?..

Мэнсон взял себя в руки и значительным усилием воли заставил свой голос звучать как обычно.

— Да, да, конечно. Простите, я задумался. Очень хорошо, что вы позвонили мне, Гул. Не думаю, чтобы они работали в том же месте. Но все равно, знать это чертовски важно.

Они обменялись обычными любезностями и закончили разговор. Сэр Джеймс пребывал в полной растерянности. Совпадение? Что ж, возможно. Если советская геологоразведочная партия собирается проводить изыскания в миле от Хрустальной горы, то это чистое совпадение. С другой стороны, если они прямиком направятся к Хрустальной горе, не проводя воздушную разведку и не выявив различия в растительном покрове, то о совпадении не может быть и речи. Это уже явное вредительство.

Он подумал о Чалмерсе, человеке, молчание которого, по его убеждению, Мэнсон купил. Он заскрежетал зубами. Неужели тот проговорился? Намеренно? Непреднамеренно? У сэра Джеймса была мысль поручить Эндину или кому-нибудь еще проследить за Чалмерсом. Но что бы это изменило? Кроме того, доказательств утечки сведений не было.

Он мог сразу же отменить свои планы, забыть обо всем и никогда больше не вспоминать. Но Джеймс Мэнсон никогда не был слабаком. Он умел рисковать и именно поэтому достиг своего нынешнего положения.

Присев перед уже остывшим кофейником, он крепко задумался. Мэнсон намеревался и дальше следовать своим планам, но теперь ему приходилось учитывать, что русская геологоразведочная партия займется именно тем районом, где побывал Малруни, и что они обратят внимание на изменение растительного покрова. Поэтому возникал новый фактор — фактор времени. Он произвел в уме кое-какие подсчеты и остановился на трех месяцах. Если русские узнают о содержимом Хрустальной горы, то в Зангаро непременно прибудет внушительная группа «технических советников», половину которой составят крутые ребята из КГБ.

Кратчайший срок, установленный Шенноном, равнялся ста дням. Кроме того, он говорил Эндину, что для хорошей подготовки операции желательно иметь еще пару недель. Теперь этих двух недель у них не было. В действительности, если русские начнут шевелиться быстрее обычного, у них могло не быть и ста дней.

Мэнсон вернулся к телефону и позвонил Эндину. Его собственный уик-энд был испорчен, и он не видел причин, почему бы Эндину тоже не заняться делом.

В понедельник утром Эндин по телефону договорился с Шенноном о встрече на два часа дня в квартире на Сент-Джонс Вуд, которую нанял этим же утром по указанию сэра Джеймса Мэнсона после длительной беседы в воскресенье днем на его загородной вилле. Заплатив наличными, Эндин снял квартиру на месячный срок, воспользовавшись уже привычным псевдонимом Харрис. Причина для найма квартиры была проста: в ней имелся телефон, не проходящий через коммутатор.

Шеннон прибыл вовремя, но Харрис уже ждал его. Установленный в квартире телефон был оборудован настольным микрофоном и динамиком, что позволяло человеку на другом конце провода вести беседу сразу с несколькими людьми, находящимися в комнате.

— Глава нашего консорциума прочитал ваш доклад, — сообщил Эндин, — и хочет переговорить с вами.

Телефон зазвонил в два тридцать. Эндин щелкнул переключателем, и в комнате раздался голос сэра Джеймса Мэнсона. Шеннон не подал виду, что знает, с кем имеет дело.

— Вы здесь, мистер Шеннон?

— Да, сэр.

— Я прочитал доклад. Ваши суждения и выводы мне нравятся. Если проект будет утвержден, согласны ли вы взять на себя его реализацию?

— Да, сэр. Я возьмусь за это, — ответил Шеннон.

— Есть пара моментов, которые надо обсудить. В бюджете операции я обратил внимание на то, что вы оговорили себе сумму в размере десяти тысяч фунтов.

— Да, сэр. Честно говоря, не думаю, чтобы кто-либо взялся за эту работу при меньшем вознаграждении, многие запросят еще больше. Даже если бюджет будет подготовлен другим лицом, указавшим меньшую сумму, то вероятно, он просто прикарманит себе минимум десять процентов, завышая стоимость закупок, которые никак нельзя проверить.

Последовала пауза, затем из динамика донеслось:

— Хорошо. Я согласен. Но что я получу за эти деньги?

— Вы покупаете мои знания, мои связи, мое знакомство с миром торговцев оружием, контрабандистов и наемников. Кроме того, вы покупаете мое молчание в случае провала. Вы платите мне за три месяца дьявольски трудной работы и за постоянную опасность быть арестованным. Наконец, вы платите мне за риск погибнуть в бою.

Послышалось хмыканье.

— Достаточно убедительно. Теперь насчет финансирования. Сто тысяч фунтов будут переведены на счет в швейцарском банке, который мистер Харрис откроет на этой неделе. Он будет выплачивать вам необходимые суммы частями по мере необходимости в течение следующих двух месяцев. С этой целью вы договоритесь с ним о вашей собственной системе связи. Он будет контролировать расходование денег либо присутствуя при расчетах лично, либо получая от вас расписки или квитанции.

— Это не всегда возможно, сэр. Торговцы оружием расписок не дают, как, впрочем, и все дельцы черного рынка. Кроме того, большинство людей, с которыми я буду иметь дело, не захотят присутствия мистера Харриса в качестве лишнего свидетеля. Он не из их круга. Я бы предложил широко использовать туристские чеки и банковские кредитные трансферы. В то же время, если мистер Харрис должен будет присутствовать при погашении каждого банковского чека на тысячу фунтов стерлингов, ему придется либо следовать повсюду за мной, чего я не допущу из соображений собственной безопасности, либо мы никогда не уложимся в намеченные сто дней.

Последовала еще одна длительная пауза.

— Что вы имеете в виду под собственной безопасностью? — послышался, наконец, вопрос.

— Я имею в виду, сэр, что не знаю мистера Харриса и не могу допустить, чтобы он был в курсе всех моих дел. Лишь малой толики подобных сведений будет достаточно, чтобы арестовать меня в любом европейском городе. Вы предпринимаете собственные меры предосторожности — то же делаю и я. И не могу себе позволить работать под чьим-либо наблюдением.

— Вы осторожный человек, мистер Шеннон.

— Потому-то пока и жив.

— А откуда я знаю, что могу доверить вам выданные на руки крупные суммы?

— Вы не можете этого знать, сэр. Кстати, мистер Харрис будет на каждом этапе контролировать траты. Но оплата оружия производится наличными и без свидетелей. Есть и альтернативы: попросить мистера Харриса готовить операцию самому или нанять другого профессионала. Но все равно вы не будете знать, можно ли ему доверять.

— Достаточно убедительно, мистер Шеннон. Мистер Харрис…

— Сэр? — тут же откликнулся Эндин.

— Пожалуйста, как только расстанетесь с мистером Шенноном, немедленно приезжайте ко мне. Мистер Шеннон, вы получаете эту работу. У вас есть сто дней, чтобы завладеть этой республикой. Ровно сто дней.