Псы войны

Глава 20

В оставшиеся дни морского путешествия Кот Шеннон передохнуть своим людям уже не давал. Исключение составлял лишь средних лет африканец. Все остальные, разбившись на группы, делали свою работу.

Марк Вламинк и Курт Землер вскрыли днища пяти фальшивых бочек с маслом и достали оттуда упаковки со «Шмайссерами» и магазинами. Оставшееся смазочное масло слили, чтобы использовать его для двигателя. С помощью шести чернокожих солдат все сто автоматов насухо очистили от смазки, и в конце работы африканцы уже могли разбирать и собирать «Шмайссер» с закрытыми глазами.

Затем они раскрыли первые десять ящиков с патронами и занялись снаряжением магазинов. В каждый входило тридцать патронов, пятьсот магазинов вместили в себя пятнадцать тысяч. Тем временем Жан-Батист Лангаротти готовил комплекты обмундирования. Один комплект включал две майки, двое трусов, две пары носков, пару обуви, брюки, берет, куртку и спальный мешок. Когда все было готово, к каждому комплекту добавили автомат и пять магазинов, завернутые в промасленную ткань и уложенные в полиэтиленовый пакет. Сложенные комплекты одежды вместе с оружием засовывали в спальные мешки. Таким образом, для каждого будущего солдата в увязанном наподобие вещмешка спальнике содержался полный комплект оружия и обмундирования.

Двадцать комплектов отложили в сторону. Они предназначались непосредственно для атакующих. Поскольку боевая группа насчитывала лишь одиннадцать человек, остальными могли воспользоваться члены экипажа. Лангаротти, который за время пребывания в армии, а потом в тюрьме научился неплохо обращаться с иголкой и ниткой, подгонял своим товарищам форму.

Дюпре и палубный матрос Киприани, весьма кстати оказавшийся неплохим плотником, разбили пустые ящики из-под боеприпасов и занялись подвесными моторами. Все три двигателя фирмы «Джонсон» имели шестьдесят лошадиных сил. Джанни и Киприани сколотили деревянные ящики, полностью закрывавшие моторы. Изнутри ящики обили поролоном, взятым из матрасов. Вдобавок к подводным глушителям эти надеваемые сверху короба снижали издаваемый моторами шум до легкого тарахтенья.

Покончив с другими делами, Вламинк и Дюпре занялись тем оружием, которое в ночь атаки предназначалось именно для них. Дюпре распаковал минометы и начал изучать прицельный механизм. Раньше иметь дело с югославской моделью ему не доводилось, но он с облегчением обнаружил, что все оказалось достаточно просто. Он приготовил семьдесят мин, проверив и оснастив их взрывателями.

Вламинк сосредоточил свое внимание на базуках, из которых собирался воспользоваться лишь одной. В помощники он взял Патрика, который и раньше был у него вторым номером. Они составляли хорошую пару. Африканцу придется нести десять ракет для базуки и «шмайссер». Две ракеты Вламинк решил добавить к собственной амуниции. Киприани помог ему приладить сшитые для ракет чехлы к поясу так, чтобы они свисали по бокам.

Шеннон разбирал вспомогательное снаряжение. Он проверил осветительные и сигнальные ракеты и объяснил Дюпре, как ими пользоваться. Потом роздал наемникам компасы, ревуны и портативные радиопередатчики.

Располагая запасом времени, Шеннон велел капитану лечь на двое суток в дрейф в открытом море так, чтобы в радиусе двадцати миль от них не было ни одного корабля. Пока почти неподвижное судно лишь слегка покачивалось на волнах, каждый занялся пристрелкой своего личного автомата. У белых особых проблем не возникло: через их руки прошло не менее полудюжины различных образцов автоматического оружия — в общем-то, они мало чем отличались. Чтобы приспособиться к «Шмайссерам», африканцам времени потребовалось больше. Их опыт в основном ограничивался «Маузером» с цилиндрическим затвором калибра 7,92 мм или стандартной самозарядной винтовкой калибра 7,62 мм, состоящей на вооружении армий НАТО. Один из немецких автоматов постоянно давал осечку, и Шеннон без сожаления выбросил его за борт. Каждый из африканцев выпустил по девятьсот пуль, пока их командир не убедился, что они чувствуют это оружие и избавились от присущей всем чернокожим раздражающей привычки закрывать глаза во время стрельбы.

Как мишенями они воспользовались пустыми бочками из-под масла, которые побросали за борт. С расстояния ста метров и белые, и черные палили по ныряющим в волнах бочкам, пока, изрешеченные пулями, они не затонули. Одну из бочек оставили для Марка Вламинка. Он дал ей отплыть метров на двести, затем крепко уперся в корму расставленными ногами и положил базуку на правое плечо. Он выжидал, улавливая ритм вздымающейся и опускающейся палубы, а затем выпустил ракету. Она пронеслась, едва не задев бочку, и взорвалась в океане, вздыбив вверх струю воды. Вторая ракета поразила цель прямо в центр. Пронесшееся над водой эхо взрыва докатилось до стоящих на палубе людей, которые восхищенно переглядывались. Широко улыбаясь, Вламинк повернулся к Шеннону, снял защитные очки и стер с лица частички гари.

— Значит, хочешь высадить кое-кому дверцу, Кот?

— Ага, толстенную дверищу, крошка.

— Я разнесу ее для тебя на кусочки, даю слово, — пообещал бельгиец.

Наделав шума, «Тоскана» шла два дня своим курсом, а затем Шеннон снова дал приказ остановиться. Пока они плыли, наемники достали из трюма десантные лодки и накачали их. Теперь лодки лежали друг подле друга на главной палубе. Окрашенные в черный цвет, они блестели на солнце ярко-оранжевыми носами и такого же цвета названиями фирмы на бортах. Всю эту красоту пришлось закрасить черной краской.

Судно легло в дрейф, и они занялись испытаниями лодок. Без шумопоглощающих коробок, надеваемых сверху, моторы фирмы «Джонсон» издавали шум, слышимый с «Тосканы» за четыреста ярдов. С надетыми коробами работающие на четверть своей мощности моторы были едва слышны на расстоянии в тридцать ярдов. При этом мотор, работающий вполсилы, перегревался и глох в течение двадцати минут. Снижая мощность, это время удалось увеличить до получаса. Шеннон, взяв одну из лодок, гонял ее пару часов, пытаясь подобрать наилучшее сочетание мощности мотора с издаваемым шумом. В результате он решил, что двигатели следует использовать на одной трети их полной мощности, а при подходе к берегу, на последних двухстах ярдах, снижать ее до одной четверти.

На расстоянии четырех миль они проверили работу «уоки-токи». Несмотря на сильные атмосферные помехи и раскаты грома в душном воздухе, слышимость была достаточно хорошей, если, конечно, говорить медленно и внятно.

Затем они провели наиболее важные с точки зрения Шеннона ночные учения. На одной из тренировок он посадил в лодку четверых белых и шестерых африканцев, завязал им глаза и отплыл на три мили от «Тосканы», которая зажгла лишь один неяркий фонарь на своей главной мачте. Сняв повязки с глаз, Шеннон дал людям привыкнуть к темноте сливающегося с океаном неба, а затем повернул лодку назад. С приглушенно работающим мотором и гробовым молчанием на борту десантное судно тихо двигалось на обозначающий «Тоскану» огонек. Шеннон сидел на корме, сжимая рукоятку мотора. Он удерживал мощность двигателя на одной трети, а при подходе к кораблю снизил до четверти. Нервы у всех находящихся в лодке людей были напряжены. Они знали, что во время атаки все произойдет точно так же, вот только второй попытки им не дадут.

Когда они поднялись на борт и втащили вслед за собой лодку, Карл Вальденберг обратился к Шеннону.

— Я почти ничего не слышал, — сообщил он. — Уловил лишь небольшой шум, когда вы находились метрах в двухстах, хотя прислушивался очень внимательно. Если у них нет чересчур бдительных береговых постов, вам вряд ли кто-нибудь помешает. Кстати, куда мы все-таки направляемся? Мне уже нужны дополнительные карты.

— Что ж, думаю, пора вам это узнать, — проговорил Шеннон. — Давайте проведем совещание.

Члены эпипажа (за исключением не отходившего от своей машины механика), семеро африканцев и пятеро белых собрались в кают-компании. До самого рассвета они слушали Шеннона, подробно излагавшего им план атаки. Он установил проектор и иллюстрировал свои пояснения показом слайдов.

Когда Карло закончил, в кают-компании повисло молчание, лишь сизоватые клубы табачного дыма медленно тянулись к открытым иллюминаторам.

Все вздрогнули, когда, наконец, Вальденберг воскликнул:

— Gott in Himmel![55]

Еще час Шеннон отвечал на вопросы. Вальденберг хотел быть уверен в том, что если атака захлебнется, «Тоскана» с уцелевшими людьми сумеет до рассвета уйти далеко за горизонт.

— Точно ли мы знаем, что у них нет вооруженных катеров? — настаивал капитан.

— Положитесь на мое слово, — успокаивал его Шеннон. — У них вообще нет флота.

— Вы считаете так потому, что не видели его…

— Его просто нет, — отрезал Шеннон. — Я выяснил это наверняка.

У шестерых африканцев вопросов не возникало. Они полностью полагались на своего командира, доверяя ему во всем. Лишь доктор поинтересовался, где будет находиться, и согласился с тем, что его место на судне. Белым наемникам Шеннон дал подробный ответ на несколько технических вопросов.

Все вышли на палубу. Африканцы сразу же растянулись на своих спальных мешках и заснули. Шеннона всегда поражала их способность засыпать в любое время, в любом месте и почти при любых обстоятельствах. Доктор и Норбиатто, которому предстояло нести следующую вахту, пошли спать в каюту. Вальденберг вернулся в рулевую рубку, и «Тоскана» легла на прежний курс. До цели оставалось три дня пути.

Наемники продолжали тихо беседовать, собравшись на корме. Они целиком одобрили план атаки, оценив должным образом результаты проведенной Шенноном разведки. Профессионалы отдавали себе отчет, что в случае непредвиденных обстоятельств или при усилении охраны дворца они все неминуемо погибнут. Их было слишком мало, опасно мало для подобной операции, и резерва на случай изменения ситуации не оставалось. Они решили, что либо в течение двадцати минут одержат победу, либо им придется вернуться к лодкам и поспешно отступить, конечно, не считая тех, кто останется там навсегда. Правила игры знали все: потерявшихся не ищут, отставших не ждут, а тяжело раненному, не способному двигаться товарищу оказывают последнюю услугу… Каждому из них доводилось бывать в подобных ситуациях. Они разошлись лишь незадолго до полудня.

На следующий день — девяносто девятый — все проснулись рано. Шеннон полночи простоял рядом с Вальденбергом, следя, как на экране радара неясно вырисовывалась береговая линия.

— Я хочу, чтобы мы проплыли дальше на юг, а затем повернули и пошли обратно на север в пределах видимости побережья, — сказал Шеннон капитану. — К полудню мы должны быть здесь.

Его палец уткнулся в точку на карте севернее столицы Зангаро. За двадцать дней плавания Шеннон сделал вывод, что может доверять немецкому моряку. Получив свои деньги в Плоче, Вальденберг самым добросовестным образом делал все что мог для успеха операции. Несомненно, он будет ждать исхода атаки в четырех милях от Кларенса и в случае неудачи возьмет на борт тех, кто сумеет добраться до «Тосканы» на моторных лодках. Шеннон не допускал мысли, что капитан бросит их на произвол судьбы. Впрочем, иного выхода и не оставалось — лишнего человека, который контролировал бы капитана на борту, у Карло не имелось.

Он уже нашел частоту, на которой должен был передать Эндину свое первое сообщение, и ждал полудня.

Утро тянулось медленно. В подзорную трубу Шеннон видел, как они миновали эстуарий реки Зангаро, и вдоль побережья потянулись бесконечные болотистые заросли. Наконец в сплошной зеленой линии наметился разрыв. Начиналась бухта Кларенса. Командир передал подзорную трубу своим подчиненным, и каждый из них стал молча разглядывать предстоящее место событий. Они курили больше обычного и заметно нервничали, сожалея, что, находясь так близко от цели, не могут броситься в атаку немедленно.

В полдень Шеннон начал передавать условный сигнал. Он четко выговаривал в микрофон одно и то же слово: «Банан», повторяя его каждые десять секунд в течение пяти минут, делая после пятиминутный перерыв и начиная все снова. Полчаса он не отходил от радиостанции, надеясь, что находящийся где-то на берегу Эндин услышит его. Передаваемый сигнал означал, что они вышли на исходную позицию, и удар по дворцу президента Кимбы будет нанесен в намеченный срок.

Саймон Эндин сумел поймать передаваемое сообщение. Он задвинул длинную телескопическую антенну и унес радиопередатчик фирмы «Браун» с балкона в спальню. Затем медленно и осторожно стал втолковывать бывшему полковнику зангарской армии, что через двадцать четыре часа он — Энтони Боби — станет президентом республики Зангаро. В четыре часа дня довольный и посмеивающийся при мысли о том, как он отомстит изгнавшим его недоброжелателям, полковник закончил сделку с Эндином. Он подписал документ, предоставляющий компании «Бормак Трейдинг Компани» исключительное право на горнодобывающую концессию в Хрустальных горах сроком на десять лет за символическую ежегодную плату — незначительное участие в прибылях зангарского правительства — и полумиллионный чек на имя полковника Энтони Боби, заверенный швейцарским банком. Показав будущему президенту чек, Эндин положил его в конверт, который покуда убрал в свой карман.

В Кларенсе вовсю готовились к предстоящему празднованию Дня Независимости. Шестеро крепко избитых заключенных лежали в подвальных камерах бывших полицейских казарм и слушали вопли марширующих над ними юнцов из молодежного патриотического движения. Заключенные догадывались о своей участи: их изрубят на куски на главной площади — это часть готовящейся торжественной церемонии. На всех общественных зданиях развесили громадные портреты Кимбы. Жены дипломатов срочно сказывались больными, чтобы избежать присутствия на варварском празднестве.

Днем «Тоскана» снова развернулась и вместе со своим опасным грузом и пассажирами медленно пошла вдоль берега на юг. В рулевой рубке Шеннон, потягивая кофе, объяснял Вальденбергу, что требуется от судна.

— До захода солнца ляжете в дрейф на траверзе северной границы республики, — говорил он капитану. — После девяти вечера двинетесь по диагонали к побережью. В промежутке между заходом солнца и девятью мы спустим за кормой десантные лодки. Придется воспользоваться фонарями, но с берега за десять миль ничего не заметят. Пойдете очень медленно, так, чтобы к двум часам ночи оказаться вот здесь, — Шеннон показал точку на карте, — в четырех милях от берега и в миле севернее полуострова. В этом месте из города вас не увидят. Огни должны быть полностью погашены. Насколько я знаю, на полуострове нет радара, если только в порту не окажется какой-нибудь корабль.

— Даже если так, радар на нем выключат, — проворчал Вальденберг. Он склонился над картой побережья, измеряя что-то при помощи циркуля и линейки.

— Когда вы отправляете первую лодку?

— В два. Пойдет Дюпре со своей минометной командой. Две остальные — часом позже.

— Ладно, — согласился Вальденберг, — я доставлю вас в эту точку.

— Нужна предельная точность, — подчеркнул Шеннон. — Кларенс в это время погружен в полнейший мрак, а если какие огни и будут светить, то мы все равно их не увидим, пока не обогнем мыс. Курс держим только по компасу. Берег станет заметен не более чем за сто метров, и то это зависит от погоды — затянет небо облаками или нет.

Вальденберг кивнул. Остальное он знал. После того, как начнется стрельба, «Тоскана» войдет в гавань и ляжет в дрейф в двух милях от берега южнее Кларенса. Ему нужно ждать сообщения, переданного по «уоки-токи». Если все будет в порядке, он останется на том же месте до рассвета, если же наемников постигнет неудача, он зажжет огни на носу, мачте и корме, чтобы указать путь тем, кто сумеет вернуться на моторных лодках.

Стемнело в этот вечер рано, ибо небо сплошь затянуло облаками. Начался дождь, и уже третий раз за последние два дня наемникам пришлось вымокнуть до нитки под ливнем, хлынувшим из разверзшихся хлябей небесных. Согласно прогнозу погоды, с жадностью прослушанному ими по радио, ночью на побережье ожидался порывистый ветер, но ураганов не предполагалось. Они молили Бога, чтобы не хлестал дождь, когда они поплывут к берегу в открытых лодках и затем во время атаки на дворец.

Перед заходом солнца они расчехлили снаряжение, сложили его на главной палубе, а с наступлением темноты Шеннон и Норбиатто начали спуск лодок на воду. Использовать корабельный кран не стали: морская вода плескалась не более чем в восьми футах ниже борта. Полностью надутую лодку опустили на руках, и когда она закачалась на волнах у борта «Тосканы», Дюпре и Землер спрыгнули в нее.

Они подняли тяжелый подвесной мотор и закрепили его на корме. Прежде чем закрыть мотор шумопоглощающим кожухом, Землер запустил его и дал пару минут поработать вхолостую. Ранее сербский механик тщательно проверил все три двигателя, и теперь они работали как часы. Когда на мотор сверху надели кожух, шум стал почти неслышным.

Землер вновь вскарабкался на борт и стал передавать в протянутые руки Дюпре части обоих минометов: опорные плиты, прицелы и стволы. Дюпре захватил сорок мин, предназначающихся для дворца, и двенадцать — для армейских казарм. Он также взял осветительные ракеты, морской ревун, радиостанцию «уоки-токи» и бинокль ночного видения. На его плече болтался «Шмайссер», а в пристегнутых к поясу подсумках находилось пять полных магазинов. Последними в лодку спустились составляющие его команду два африканца — Тимоти и Санди.

Шеннон склонился над лодкой:

— Удачи!

Вместо ответа Дюпре показал большой палец и кивнул. Удерживая фалинь надувной лодки, Землер повел ее вдоль берега к корме, а Дюпре помогал ему снизу, отталкиваясь руками от борта «Тосканы». Когда лодка оказалась в кильватере судна, Землер привязал фалинь на корме к поручням, оставив троих бойцов покачиваться на волнах в кромешной темноте.

Во вторую спущенную лодку сели Марк Вламинк с Землером и установили подвесной мотор. Вламинк был вооружен базукой и нес еще две ракеты. Десять ракет тащил его помощник — Патрик. Землер, при «Шмайссере» с пятью магазинами, повесил на шею бинокль ночного видения, а через плечо — «уоки-токи». Единственному, кто говорил на немецком, французском и в определенной мере английском языках, Землеру отводилась также роль радиста в атакующей группе. Когда белые разместились в лодке, к ним присоединились Патрик и Джинджа — помощник Землера.

Теперь за кормой «Тосканы» следовало уже две лодки, при этом вторую привязали к корме корабля, а фалинь от лодки Дюпре Землер закрепил у себя.

Третья — и последняя — шлюпка оставалась Лангаротти и Шеннону. Их сопровождали Бартоломью и Джонни. Последний — могучего сложения и умелый в бою солдат — во время их последней кампании по представлению Шеннона был произведен в капитаны, однако отказался возглавить собственное подразделение, что полагалось ему по чину, предпочитая сражаться бок о бок с Карло.

Командир оставался последним на палубе и уже собрался спускаться в лодку, как из рулевой рубки вышел Вальденберг и, подойдя, потянул его за рукав.

— Могут быть проблемы, — тихо проговорил капитан.

Шеннон напряженно замер.

— В чем дело? — отрывисто спросил он.

— Корабль. Находится на некотором расстоянии от Кларенса, дальше нас.

— Как давно вы его заметили?

— Да уже некоторое время, — ответил Вальденберг. — Я думал, что он идет вдоль берега либо на юг, либо на север. Но оказалось, что судно лежит в дрейфе.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Оно практически не меняет своего положения.

— Что это за корабль, кому принадлежит?

— Пока не сойдемся ближе, узнать невозможно, — покачал головой немец. — По размеру похоже на грузовик.

Шеннон задумался.

— Если бы это оказался транспорт, доставляющий груз в Зангаро, мог бы он бросить якорь, дожидаясь утра, чтобы войти в гавань? — спросил Кот.

Вальденберг кивнул.

— Вполне возможно. Очень часто на этом побережье заход в порты ночью бывает запрещен. Тогда судно лежит в дрейфе до утра, пока не получит разрешение.

— Раз вы его видите, значит, и они нас видят? — предположил Шеннон.

— Конечно, мы тоже на их радаре.

— А лодки? Радар их улавливает?

— Вряд ли, — проговорил Вальденберг, — слишком мелкие объекты.

— Будем следовать плану, — решил Шеннон. — Отступать слишком поздно. Остается надеяться, что это грузовое судно, дожидающееся утра.

— Там услышат шум боя, — предупредил Вальденберг.

— И что они сделают?

Немец усмехнулся.

— В общем, ничего. Если атака захлебнется, и мы не уйдем до рассвета, они смогут в бинокль разглядеть название нашего корабля.

— Тогда мы не вправе проиграть. Действуйте согласно приказу.

Капитан вернулся на мостик. Молча наблюдавший за происходящим африканский доктор выступил вперед.

— Удачи вам, майор, — сказал он с прекрасной английской интонацией. — Да не оставит вас Бог.

Шеннона так и подмывало ответить, что он предпочел бы попросить у Господа, чтобы его автомат не отказал в бою, но придержал язык. Эти люди к религии относились очень серьезно. Он благодарно кивнул и начал спускаться в лодку.

Из темноты над ним нависала покачивающаяся на волнах корма «Тосканы». Не доносилось ни звука, и лишь вода шуршала под прорезиненными днищами лодок. Он взглянул на часы — без четверти девять. Оставалось только ждать.

Ровно в девять вечера корпус «Тосканы» слегка вздрогнул, и за ее кормой забурлила вода. Пролегла фосфоресцирующая дорожка, исчезнувшая под первой в связке лодкой Шеннона. Они начали двигаться, и, опустив руку за борт, Карло почувствовал сопротивление воды. За пять часов самого медленного хода им предстояло покрыть двадцать восемь морских миль.

Небо все еще затягивали облака, лишь из одного небольшого просвета струился тусклый свет луны. Парило, как в оранжерее. Сзади угадывались очертания шлюпки Вламинка и Землера, привязанной двадцатифутовым канатом, а где-то еще дальше должна была плыть на буксире лодка Дюпре.

Пять часов тянулись словно ночной кошмар. Темнота — и лишь вспыхивающие в море блестки; тишина — и лишь глухой шум старой машины «Тосканы», доносящийся из недр проржавевшего корпуса. Несмотря на убаюкивающее покачивание, в легких десантных лодках никто не спал. У всех участников операции нарастало внутреннее напряжение.

Часы Шеннона показывали пять минут третьего, когда винт «Тосканы» прекратил свое вращение, и судно замерло без движения. С кормы донесся тихий свист: Вальденберг давал знать, что они заняли исходную позицию. Шеннон в свою очередь подал сигнал Землеру, но его, должно быть, услышал и Дюпре, ибо буквально через несколько секунд на лодке Джанни ожил мотор, и она направилась к берегу. Ее невозможно было разглядеть, доносилось лишь постепенно замирающее приглушенное гудение двигателя.

Сидящий на корме своей шлюпки Дюпре сжимал правой рукой рукоятку мотора, а левую, с компасом, поднес как можно ближе к глазам. Ему предстояло преодолеть четыре с половиной мили под углом к берегу и высадиться на внешней стороне северной косы, опоясывающей гавань Кларенса. Идя с постоянной скоростью и держась заданного курса, он должен был достичь берега через тридцать минут. Последние пять минут ему предстояло заглушить двигатель и пройти оставшиеся метры почти в полной тишине. У него имелся час на то, чтобы организовать позицию своей маленькой батареи и расположить пусковые установки для осветительных ракет. В течение всего этого часа Джанни и два его африканца будут одни на побережье Зангаро. Именно поэтому от него требовалась особая скрытность при высадке.

Через двадцать две минуты после того, как отплыли от «Тосканы», Дюпре услышал донесшееся с носа лодки: «Тс-с-с…» Это подал сигнал Тимоти, посаженный им впередсмотрящим. Дюпре оторвался от компаса и, глянув поверх воды, мгновенно сбавил обороты двигателя. Они находились почти у берега, менее чем в трехстах ярдах. Более темная береговая линия хорошо виднелась в тусклом, идущим сквозь разрыв в облаках свете. По мере приближения к темнеющей полосе суши он различил болотистые заросли и услышал, как в них плещется вода. Далеко направо растительность сходила на нет, и море сливалось с ночным небом. Они вышли к берегу с северной стороны полуострова, в трех милях от его основания.

Дюпре развернул лодку с работающим почти бесшумно, на малых оборотах, двигателем и направил ее снова в море. Отойдя на полмили, он повернул руль и двинулся к оконечности полуострова, держа береговую линию в поле зрения. Наконец он заметил длинную, покрытую гравием стрелку и снова повернул к берегу. На тридцать третьей минуте после отхода от «Тосканы» Дюпре заглушил мотор, и двигающаяся по инерции лодка коснулась суши, прошуршав днищем по мелким камушкам.

Дюпре встал, стараясь не наступать на сваленное в кучу снаряжение, перекинул ногу через борт лодки и спрыгнул на пляж. Он крепко схватил фалинь, чтобы лодку не сносило в воду. В течение пяти минут все трое оставались недвижимы, напряженно вслушиваясь в окружающую их тишину. Не доносилось ни звука — высадка прошла незаметно.

Окончательно убедившись в этом, Дюпре достал из-за пояса заостренный колышек, забил его глубоко в гальку и обмотал вокруг него фалинь. Затем он разогнулся и быстро взбежал на гребень стрелки, возвышавшийся футов на пятнадцать над уровнем моря и поросший невысоким, по колено, кустарником. Шуршание задевающих за ноги растений заглушалось шорохом волн, набегающих на покрытый галькой пляж. Дюпре огляделся. Налево уходила, теряясь в темноте, коса, а прямо перед ним простиралась спокойная, ровная, как зеркало, водная гладь хорошо защищенной гавани. Справа, в десяти ярдах от него, коса заканчивалась.

Возвратившись к лодке, он шепотом отдал африканцам команду начать разгрузку снаряжения, соблюдая полнейшую тишину. Все металлические части были обернуты мешковиной и, по мере того, как тюки и свертки складывали на землю, он оттаскивал их на гребень стрелки.

Закончив сборку оружия, Дюпре стал устанавливать его на огневых позициях. Он работал быстро и бесшумно. На почти ровном дальнем конце отмели южноафриканец поставил основной миномет. Если измерения, сделанные Шенноном, точны, то расстояние от оконечности косы до президентского дворца составляло семьсот двадцать один метр. С помощью компаса и заданного Шенноном азимута, а также зная расстояние, он нацелил миномет так, чтобы постараться с первого же залпа попасть в центр окруженной стеной дворцовой территории.

Он знал, что когда в небо взлетят осветительные ракеты, весь дворец с этого места не будет видно — лишь его верхний этаж, так что он не сможет проследить, куда попадут мины. Но зато он разглядит отсветы взрывов, а этого достаточно для корректировки огня.

Закончив с первым минометом, Дюпре приступил к установке второго, который предназначался для стрельбы по казармам. Вторую опорную плиту он расположил в десяти ярдах от первой, ближе к основанию полуострова. Здесь он также знал точное расстояние, что позволяло определить угол наклона ствола и направление, хотя в данном случае особой точности не требовалось. Цель бомбежки заключалась в том, чтобы посеять панику среди зангарских солдат. Вести огонь из второго миномета предстояло Тимоти. В прошлой кампании он был у Дюпре сержантом и прошел хорошую школу. Тимоти получил дюжину мин и произнесенные шепотом на ухо последние указания.

Между минометами Джанни разместил две пусковые установки для осветительных ракет. Одной ракеты должно было хватить на двадцать секунд. Чтобы обслуживать свой миномет и обе пусковые установки, требовалась быстрота и особая сноровка. Санди здесь помочь никак не мог, его дело — подавать мины.

Закончив, Большой Джанни Дюпре взглянул на часы — три часа двадцать две минуты. Шеннон с ребятами, вероятно, уже держали курс на гавань. Он взял «уоки-токи», вытянул на всю длину телескопическую антенну, включил радиостанцию и подождал положенные полминуты, пока она прогревалась. С этого момента выключать ее уже не придется. Когда все было готово, Дюпре три раза с интервалами в одну секунду надавил на кнопку подачи сигнала вызова.

В миле от берега Шеннон, находясь на корме ведущей десантной лодки, пристально вглядывался в темноту. Слева от него держал положенную дистанцию Землер, и именно он услышал три гудка, донесшиеся из лежащего на коленях «уоки-токи». Он плавно повернул свою шлюпку и притерся боком к лодке Шеннона. Тот повернул к нему голову, и немец, издав тихий свист, снова отошел на установленные два метра. Командир облегченно вздохнул. Значит, Дюпре подал сигнал и ждет их в полной готовности. Двумя минутами позже, примерно на расстоянии километра от берега, Шеннон заметил короткую вспышку фонаря. Оказалось, что подавший им сигнал Дюпре находится справа, следовательно, они слишком сильно забрали на север. В унисон обе лодки положили руль направо. Вход в гавань был в сотне метров от той точки, откуда подали сигнал. Именно туда и требовалось держать курс. Еще одна вспышка последовала, когда Дюпре уловил приглушенный шум подвесных моторов — лодки находились уже метрах в трехстах от него. Увидя сигнал, Шеннон изменил курс еще на несколько градусов.

Двумя минутами позже обе десантные шлюпки с работающими на четверть мощности двигателями, издающими шум не громче, чем жужжание рассерженной пчелы, миновали оконечность стрелки, где, припав к земле, за ними наблюдал Дюпре. Поднятые лодками небольшие волны докатились до берега, нарушив равномерное шуршание воды о гальку, но через мгновение все снова замерло.

С берега не доносилось ни звука. Взгляд Шеннона уловил громаду пакгауза, нависающего над рыбацким пляжем, по которому были разбросаны вытащенные на берег туземные каноэ и растянуты на шестах сети для просушки.

Обе лодки пристали к берегу почти одновременно в нескольких футах друг от друга, и их моторы замерли. Несколько минут все оставались без движения, выжидая, не поднимется ли тревога. Они старались определить, не прячется ли среди неясных силуэтов разбросанных по пляжу лодок засада. Все оставалось спокойным. Шеннон и Землер ступили на берег, вбили в гальку колышки и привязали к ним лодки. Шеннон прошептал: «Вперед», — и, пригнувшись, повел свой отряд через пляж, к простирающейся между гаванью и погруженным в сон дворцом президента Кимбы плоской возвышенности.

Глава 21

Восемь человек, низко пригнувшись, устремились вверх по поросшему кустарником плато. Уже перевалило за половину третьего. В президентском дворце не светилось ни одно окно. Шеннон знал, что на полпути между вершиной подъема и дворцом они натолкнутся на идущую вдоль побережья дорогу, где на перекрестке дежурят не менее двух часовых. Он не рассчитывал, что удастся бесшумно снять их обоих, и, видимо, после начала стрельбы последние сто ярдов до ограды дворца придется преодолеть ползком. Кот оказался прав.

На своем посту Большой Джанни Дюпре ждал выстрелов, которые должны послужить сигналом к бою. Кто первым откроет огонь, не имело значения. Припав к земле около пусковой установки, он готовился запустить первую осветительную ракету. В свободной руке он сжимал мину.

Шеннон и Лангаротти шли во главе отряда. Когда они достигли перекрестка перед дворцом, пот с обоих лил в три ручья. По размалеванным сепией лицам струились грязные потеки. Просвет в облаках расширился, через него уже проглядывали звезды, заливая тусклым светом открытое пространство перед резиденцией Кимбы. В ста ярдах на фоне неба выделялся контур крыши. Шеннон не увидел часовых, пока не натолкнулся на одного из них. Солдат сидел прямо на земле и клевал носом.

Держа в правой руке нож, Шеннон лишь на мгновение замешкался, и часовой, проявив неожиданную прыть, вскочил, издав изумленный вопль. Крик привлек внимание его напарника, укрывшегося в зарослях чуть в стороне. Тот приподнялся, но из его горла, насквозь проткнутого брошенным Лангаротти ножом, тут же вырвался булькающий звук, и он рухнул обратно в кусты, захлебнувшись собственной кровью. Противник Шеннона получил от него удар ножом в плечо, издал еще один пронзительный вопль и бросился наутек.

В ста ярдах впереди, у ворот дворца, раздался ответный крик и послышался лязг затвора винтовки. Неизвестно, кто выстрелил первым. Громкий хлопок со стороны дворца и короткая очередь автомата Шеннона, разрезавшая бегущего человека почти пополам, слились в один звук. Далеко позади них воздух прорезал пронзительный свист, и две секунды спустя вокруг разлился слепящий белый свет. Шеннон отчетливо увидел дворец, две фигуры у его ворот и боковым зрением уловил остальных своих бойцов, разбегающихся веером слева и справа от него. Они бросились на землю и быстро поползли вперед.

Выпустив первую ракету, Джанни Дюпре мгновенно отскочил от пусковой установки и, пока ракета взмывала ввысь, успел опустить мину в ствол миномета. Звонкое чмоканье вылетевшей мины поглотил звук разрыва магниевой ракеты. Он тут же схватил вторую мину, следя за тем, куда попадет первая. Дюпре рассчитывал сделать четыре пристрелочных выстрела с интервалами в пятнадцать секунд, а после этого должен был с помощью Санди посылать мины каждые две секунды.

Первая пристрелочная мина попала в передний скат крыши правого крыла дворца, достаточно высоко, чтобы он смог увидеть результат. Она не пробила крышу, но как раз над водосточной трубой брызнули в стороны осколки черепицы. Джанни подкрутил колесики прицельного механизма и опустил в ствол вторую мину, как раз когда осветительная ракета начала гаснуть. Он шагнул ко второй пусковой установке, и в небо взмыла еще одна ракета. Перезарядив обе установки, Дюпре снова стал наблюдать за результатом выстрела. Яркий свет залил пространство вокруг дворца, а четыре секунды спустя взорвалась мина. Теперь она попала точно в центр здания, разметав черепицу на скате крыши прямо над главным входом.

Дюпре тоже весь взмок, и головка прицельного винта проскальзывала у него между пальцев. Он чуть уменьшил угол наклона ствола, увеличив тем самым дальность стрельбы. Третья мина пошла по своей траектории еще до того, как погасла вторая ракета, и у Джанни оставалось в распоряжении пятнадцать секунд, чтобы запустить третью ракету, быстро спуститься к берегу и привести в действие ревун, а затем, вернувшись к миномету, проследить за миной. Она прошла над крышей дворца, упав прямо во внутренний двор. На мгновение Джанни увидел красный отблеск взрыва. Он сумел пристреляться, и теперь его товарищам перед дворцом не грозил случайный недолет.

Пока Джанни вел пристрелку, пуская осветительные ракеты, Шеннон со своими людьми лежали, уткнувшись лицами в траву. Никто не решался поднять голову.

Между вторым и третьим взрывами командир все же рискнул оторваться от земли. Он знал, что в его распоряжении только пятнадцать секунд. Дворец ослепительно сверкал в свете третьей магниевой ракеты. На верхнем этаже в двух окнах зажегся свет.

После того как замер грохот взрыва второй мины, стали слышны вопли и крики, доносящиеся из-за стен дворца.

Через пять секунд до них докатился сумасшедший рев сирены, казалось, исторгнутый тысячью предвещавших смерть духов. Затем все звуки потонули в грохоте разрыва следующей мины. Когда Шеннон снова поднял голову, он не заметил, чтобы дворцу был причинен новый ущерб — значит, Джанни попал точно во двор. Согласно уговору, после первого же точного попадания Дюпре должен был ускорить темп стрельбы. И действительно, мины посыпались на дворец с частотой биения пульса. Непрекращающийся грохот разрывов и вой сирены слились в один кошмарный, рвущий барабанные перепонки звук.

Джанни требовалось восемьдесят секунд, чтобы выпустить свои сорок мин. Когда началась основная бомбардировка дворца, необходимость в осветительных ракетах отпала, и теперь в ночи каждые две секунды лишь вспыхивал отблеск взрывов. Наемникам оставалось только ждать, и лишь у Крошки Марка нашлось занятие.

В цепи атакующих он находился на левом фланге, как раз напротив главных ворот дворца. Встав на колено, Вламинк тщательно прицелился и послал свою первую ракету. Из тыльной части базуки вырвался двадцатифутовый язык пламени, и снаряд устремился к главным воротам. Он попал в правый верхний угол тяжелой двойной двери и, взорвавшись, разбил кирпичную кладку, проделав в самой двери здоровенную дыру.

Рядом с ним стоящий на коленях Патрик доставал из разложенных на земле чехлов ракеты и передавал их Вламинку. Вторая, просвистев в воздухе, попала в арку над дверью, а третья — в самый центр ворот. Вывороченные двери повисли на искореженных петлях.

Джанни Дюпре израсходовал уже половину своего боезапаса, и теперь над крышей дворца полыхало постоянное красное зарево. Во внутреннем дворе бушевал пожар. Скорее всего, решил Шеннон, это горели наружные помещения, в которых размещалась охрана.

В открывшийся проем арочного входа Марк послал еще четыре ракеты. Командир закричал, чтобы он прекратил стрельбу. Хотя в свое время Гомес уверял его в обратном, Шеннон все же опасался, что где-нибудь в городе может оказаться броневик. Но бельгиец уже разошелся. Он выпустил еще четыре ракеты по окнам дворца и вскочил, в возбуждении размахивая базукой в одной руке и ракетой — в другой. Над его головой свистели мины Дюпре.

В этот момент смолк звук сирены. Не обращая внимания на Вламинка, Шеннон отдал команду «Вперед!» и побежал, пригибаясь в траве. За ним, выставив перед собой «Шмайссеры», бежали остальные.

За двадцать метров от дворца Шеннон остановился, ожидая окончания минометного обстрела. Он потерял счет сделанным Дюпре залпам, и лишь неожиданно наступившая тишина сказала ему, что все кончено. После грохота разрывов и воя сирены они чувствовали себя оглохшими. Трудно поверить, что весь этот кошмар продолжался не более пяти минут.

На секунду Шеннон подумал, успел ли Тимоти выпустить свою дюжину мин по армейским казармам, и насколько потрясла жителей города разверзшаяся в его центре преисподняя. Над его головой разорвались одна за другой две осветительные ракеты. Шеннон вышел из оцепенения, заорал во все горло: «За мной!» и бросился к дымящимся воротам.

Стреляя, он ворвался внутрь, не видя, а скорее ощущая слева от себя Жана-Батиста Лангаротти и справа — Курта Землера. Арочный проем вел прямо во внутренний двор, повсюду полыхало пламя.

Первые пристрелочные выстрелы застали спящих гвардейцев Кимбы врасплох и погнали из убогих деревянных хижин во двор. Все последующие выпущенные точно в цель мины нашли свои жертвы. В одном месте к стене была приставлена лестница, и четверо искромсанных осколками солдат так и остались висеть на ее перекладинах в бесплодной попытке выбраться из этого ада. Остальных, кому довелось испытать на себе мощь рвущихся мин, разбросало по всей площади вымощенного камнем двора.

Справа и слева имелись еще арки, внутри которых начинались лестницы, по-видимому, ведущие на верхние этажи. Не ожидая команды, Землер побежал направо, а Лангаротти налево. Вскоре с верхнего этажа донеслись автоматные очереди наемников. Стараясь перекричать вопли изувеченных солдат винду и треск «Шмайссеров» наверху, Шеннон приказал четверым африканцам осмотреть нижний этаж. Им не нужно было напоминать, чтобы они стреляли во все, что шевелится.

Медленно и осторожно Шеннон прошел через арку к выходу во двор. Если из дворцовой охраны кто-то и сумел уцелеть, то они находились там. Едва он занес ногу через порог, как слева на него с резким криком бросилась фигура с винтовкой наперевес. Не размышляя, Шеннон повернул автомат и нажал на спусковой крючок. Солдат винду рухнул чуть ли не на него, испачкав Карло куртку хлынувшей из навеки замолкшего рта кровью. На внутреннем дворе стоял запах бойни: крови и страха, пота и смерти — запах, приводящий наемников в неистовое возбуждение.

Шеннон скорее почувствовал, чем услышал шаги в арке позади себя и мгновенно обернулся. В одной из боковых дверей, куда вбежал Джонни, чтобы очистить дворец от оставшихся в живых солдат винду, возник человек. Все, что произошло, когда тот достиг середины прохода, Шеннон вспоминал позже лишь как калейдоскоп отрывочных образов. Они увидели друг друга одновременно, и незнакомец выстрелил из пистолета, который держал у бедра в правой руке.

Просвистевшая мимо пуля обожгла щеку Шеннона, и тут же заговорил его автомат. Но человек оказался проворнее. Он бросился на пол, перекатился и снова изготовился к стрельбе. Пять пуль из «Шмайссера» Шеннона ударили в вымощенный плиткой пол позади него. Не дожидаясь нового выстрела своего противника, Шеннон отступил за колонну и сменил магазин. Когда, готовый стрелять, он выглянул из-за угла, в проходе уже никого не было.

Только теперь до Шеннона дошло, что этот босой, раздетый до пояса и вооруженный пистолетом человек не был африканцем. Даже в сумрачном свете арочного прохода его обнаженный торс казался белым, а волосы — светлыми и прямыми.

Шеннон выругался и побежал назад, к болтающимся на искореженных петлях тлеющим деревяшкам — всему, что осталось от ворот. Он опоздал.

Когда этот невесть откуда взявшийся белый выбегал из разгромленного дворца, Крошка Марк Вламинк направлялся к арке. Обеими руками он сжимал висевшую у него на шее базуку, в ствол которой была заряжена последняя ракета. Не останавливаясь, вооруженный пистолетом человек дважды выстрелил в Марка. Его оружие они нашли позже в густой траве. Это оказался «Макаров» калибра 9 мм.

Обе пули вошли в грудь бельгийца, одна попала в легкие. Стрелявший, стараясь скрыться, бросился в кусты, но был отчетливо виден в свете все еще пускаемых Дюпре ракет.

Вламинк, будто споткнувшись, сделал несколько неверных шагов, повернулся к убегающему человеку, положил на правое плечо базуку и, прицелившись, выстрелил.

Не часто Шеннону доводилось видеть, как пущенная из базуки ракета попадает в спину человеку. От него не осталось даже клочка одежды.

Командиру наемников пришлось броситься на землю, чтобы не попасть под вырвавшееся из хвоста ракеты пламя. Он все еще лежал ничком ярдах в восьми, когда Крошка Марк выронил свое оружие и, раскинув руки, рухнул прямо перед воротами дворца.

И тут же погасла последняя осветительная ракета.

Закончив свою работу, Большой Джанни Дюпре распрямился и позвал: «Санди». Ему пришлось прокричать три раза, прежде чем стоящий в десяти ярдах африканец смог его услышать. Все трое почти оглохли от выстрелов минометов и воя сирены. Дюпре отдал Санди приказ оставаться на месте, охраняя минометы и лодку, а сам, позвав за собой Тимоти, начал пробираться по косе сквозь заросли в глубь полуострова. Хотя именно мощь нанесенного им огневого удара в основном решила успех операции наемников, Джанни не видел причин, чтобы в дальнейшем остаться не у дел.

Кроме того, в его задачу входило подавить армейские казармы, местонахождение которых он примерно представлял себе, помня оставшиеся на борту «Тосканы» схемы. Через десять минут они достигли разрезающей на две части полуостров дороги и повернули налево, в противоположную от дворца сторону. Джанни и Тимоти медленно продвигались вперед с автоматами наперевес, готовые мгновенно открыть огонь.

Неприятности ждали их за первым же поворотом. Две сотни солдат армии Кимбу, накрытые минометным огнем в своих казармах, мгновенно рассеялись в ночи. Но около дюжины сбились в кучу и теперь стояли на краю дороги, шепотом решая, что делать. Если бы не поразившая Дюпре и Тимоти глухота, они наверняка обнаружили бы присутствие солдат раньше. Но, увы, они осознали в чем дело, лишь когда почти наткнулись на винду. Среди застигнутых бомбардировкой прямо в постелях африканцев лишь двое были облачены в форму и вооружены. Один из них имел при себе ручную гранату.

Когда солдаты разглядели проступающую под потеками пота белизну лица Дюпре, они пришли в движение. Только тогда их заметил южноафриканец. Он встревоженно крикнул «Огонь!» и первым открыл стрельбу. Четверо винду сразу же рухнули, разрезанные автоматными очередями. Остальные бросились бежать, но уже между деревьями Дюпре достал еще двоих. Один из африканцев обернулся и швырнул свою гранату. Обращаться с гранатами его никто не учил, и проделал он это впервые в жизни.

Он попал в грудь находившегося сзади Тимоти. Инстинктивно африканский ветеран поймал ударивший его предмет и, присев на корточки, постарался рассмотреть, что это было. В его руках оказалась ручная граната, причем бросивший ее идиот даже не подумал выдернуть чеку.

Однажды Тимоти довелось наблюдать, как один из наемников сумел поймать брошенную лимонку и тут же запустил ее обратно. Вспомнив этот случай, он вскочил на ноги, выдернул предохранительное кольцо и запустил гранату вдогонку убегающим солдатам.

Она взмыла вверх и, ударившись с глухим стуком в дерево, упала на землю. В этот момент Джанни Дюпре приостановился, чтобы вставить в «Шмайссер» новый магазин. Тимоти закричал ему, предупреждая об опасности, но Дюпре, должно быть, подумал, что тот вопит в возбуждении, и побежал вперед к деревьям, стреляя от бедра. Когда граната взорвалась, он был от нее в двух ярдах.

Дальше он мало что осознавал. Яркая вспышка, грохот разрыва и ощущение, что его перегнули попалам, как тряпичную куклу, затем — провал. Джанни снова пришел в себя на обочине дороги. Кто-то стоял рядом с ним на коленях, поддерживая голову. Ему было тепло и хорошо, как ребенку в мягкой колыбели. Склонившийся над ним человек повторял: «Прости, Джанни, ради Бога прости…»

Дюпре не разбирал слов, произносимых на каком-то чужом ему языке, улавливая лишь свое имя. С трудом раскрыв глаза, он посмотрел в лицо держащего его голову человека. Улыбнувшись, Джанни чуть слышно проговорил: «Hallo, Pieter»[56].

Его взгляд устремился вверх, где между вершин пальм проглядывал кусочек чистого от облаков неба. Казавшиеся неестественно близкими звезды светили ярким белым светом. В окружающих дорогу кустах чувствовался запах влаги, а взошедшая луна была похожа на огромную жемчужину, совсем как гора Паарль после дождя. До чего же хорошо быть снова дома, думал он. Удовлетворенный, Дюпре сомкнул веки, погрузившись в сон навсегда…

Лишь в полшестого стало светать, и естественный свет начал проявлять, словно на пленке, последствия ночного кошмара. Как бы там ни было, дело сделано.

Они внесли тело Вламинка внутрь дворца и положили его на пол в одной из боковых комнат нижнего этажа. Рядом с ним лежал Джанни Дюпре. Его принесли от дороги трое африканцев. Еще одним погибшим был Джонни — очевидно, его застал врасплох тот самый белый, разнесенный в клочья последней ракетой Крошки Марка. Теперь все трое лежали рядом.

Землер повел Шеннона в одну из комнат на втором этаже, служившую спальней, и осветил фонарем лежащее поперек окна тело.

— Это он, — сказал Шеннон.

Среди ближайшего окружения президента в живых осталось шестеро. Спасаясь от сыпавшегося с неба огненного града, они спрятались в подвале. Их тут же заставили наводить порядок в помещениях. После осмотра всех закоулков дворца трупы сподвижников и слуг Кимбы вынесли и сложили во внутреннем дворе. Арочный проем с выбитыми дверьми завесили нашедшимся во дворце огромным ковром.

В пять утра Землер вернулся на «Тоскану» в моторной лодке, ведя за собой на буксире остальные. Перед этим он связался с судном по рации, сообщив условным кодом об успехе атаки.

В шесть тридцать он уже вернулся с теми же тремя лодками, груженными остававшимся на судне снаряжением и боеприпасами. Его сопровождал африканский доктор.

В шесть, согласно инструкциям Шеннона, он дал указание капитану Вальденбергу начать передавать с «Тосканы» три условных слова на частоте, которую жадно слушал Эндин. Эти три слова: «Папайя», «Маниока» и «Манго» соответственно означали: «Операция прошла по плану», «Завершена успешно», «Кимба мертв».

Когда прибывший с Землером африканец увидел во дворце картину кровавой бойни, он со скорбным вздохом произнес: «Наверное, это было неизбежно».

— Да, да, именно неизбежно, — успокоил его Шеннон и попросил приступить к выполнению задания, ради которого тот здесь и оказался.

К девяти утра в городе не наблюдалось никаких волнений, а дворец почти полностью привели в порядок. Захоронение мертвых солдат винду оставили на потом. Две из надувных лодок были уже снова на борту «Тосканы», а третью спрятали в укромной бухточке недалеко от гавани. Все следы огневой позиции минометной батареи уничтожили. Само оружие унесли во дворец, а прочий хлам, включая пусковые установки для осветительных ракет, утопили в море. Теперь снаружи о ночном сражении свидетельствовали лишь три выбитых окна, разбитая в нескольких местах на крыше черепица и развороченные ворота, вместо которых висел богатый персидский ковер.

В десять утра Землер и Лангаротти присоединились к Шеннону. Тот подкреплялся в столовой найденным им на кухне хлебом с клубничным джемом. Они доложили ему о результатах осмотра дворца. Землер сообщил, что помещение, где находится радиостанция, практически не повреждено, если не считать нескольких дырок от пуль в стене. Передатчик работает. В подвальных помещениях в целости и сохранности находились государственная казна и арсенал. Его запасов было достаточно, чтобы снабдить оружием и боеприпасами две-три сотни солдат для ведения боевых действий в течение нескольких месяцев.

— Что же теперь? — спросил Землер, закончив доклад.

— Теперь — ждать, — ответил Шеннон.

— Ждать чего?

Стиснув зубы, Шеннон подумал о Джанни Дюпре и Крошке Марке, лежащих на полу нижнего этажа, а также о Джонни — любителе добыть на ужин козочку на ближайшей ферме. Лангаротти с безучастным видом правил на обмотанной кожей левой руке свой ножичек.

— Ждать нового правительства, — произнес Шеннон.

Однотонный грузовичок американского производства, в котором находился Эндин, сжимающий в руках охотничье ружье большого калибра, прибыл сразу после часа дня. За рулем сидел тоже европеец. Шеннон услышал тарахтенье двигателя, когда грузовик свернул с идущей вдоль побережья дороги налево и медленно подъехал прямо к завешенному ковром входу во дворец.

Из окна верхнего этажа он наблюдал, как Эндин осторожно вылез из кабины, подозрительно воззрился на ковер и внимательно посмотрел на восьмерых охраняющих вход чернокожих.

Поездка Эндина не обошлась без происшествий. Когда он получил этим утром сообщение с «Тосканы», пришлось потратить не менее двух часов, убеждая полковника Боби в том, что ему не опасно возвращаться в собственную страну — несколько часов назад там произошел государственный переворот. Как оказалось, полковник личной храбростью не отличался. У Эндина же для геройства были весьма веские причины — его ожидало целое состояние, когда через два-три месяца в Хрустальной горе «обнаружат» месторождение платины.

Из столицы соседнего государства они выехали в девять тридцать. Расстояние до Кларенса составляло сто миль. В Европе дорога заняла бы не более двух часов, но только не в Африке. До границы они добрались в середине утра. Полковник Боби, одетый в длинный просторный балахон, похожий на европейскую ночную рубашку, и скрывающий лицо за большими темными очками, играл роль туземного слуги. Интерес для пограничников он не представлял. Документы Эндина, как и сопровождающего его человека, оказались в порядке. Поторговавшись с солдатами винду, до которых вести о ночном путче в столице еще не дошли, они наконец пересекли границу.

Не доехав десяти миль до Кларенса, у них спустила шина, и грузовичок пришлось остановить. Пока Эндин с ружьем наперевес нес охрану, Лок — его телохранитель, слывущий в лондонском Ист-Энде отчаянным парнем — заменил колесо. Боби тем временем прятался под брезентом в кузове. Но не успели они тронуться, как их обстреляла попавшаяся навстречу группа солдат винду, спешащих убраться подальше от Кларенса. Все пули просвистели мимо, но одна нашла свою цель, попав в только что замененное Локом колесо. Путешествие пришлось заканчивать, плетясь на первой передаче со спущенной шиной.

Шеннон выглянул из окна и окликнул Эндина. Тот поднял голову.

— Все в порядке? — спросил он.

— Естественно, — небрежно бросил Шеннон. — Но лучше вам здесь не маячить. Пока все тихо, но наверняка скоро начнется шевеление.

Все трое прошли за ковер и поднялись на второй этаж, где их ждал Шеннон. Когда гости расселись в президентской столовой, Эндин потребовал полного отчета о ночных событиях. Шеннон сделал подробный доклад.

— А что с охраной Кимбы? — поинтересовался Эндин.

Вместо ответа Шеннон подвел его к выходящему во двор окну, раздвинул занавески и пригласил взглянуть вниз. Эндин тут же отпрянул назад.

— Все там? — спросил он.

— Все, — произнес Шеннон, — до одного.

— А армия?

— Двадцать убито, остальные разбежались. Оружие они побросали. Самое большее, что у них осталось — это пара дюжин «маузеров». Сущая ерунда. Брошенные винтовки мы собрали и занесли во дворец.

— Арсенал?

— В подвале, под охраной.

— Что с радиостанцией?

— Она внизу на первом этаже. Не повреждена. Мы еще не проверяли, есть ли во дворце свет, но радиостанция имеет собственный дизель-генератор.

Эндин удовлетворенно кивнул.

— Что же, тогда ничто не мешает объявить о происшедшем ночью государственном перевороте и образовании нового правительства, взявшего власть в свои руки.

— А как насчет безопасности нового правительства? — задал вопрос Шеннон. — Армии нет, да и неизвестно, захотят ли винду служить новому президенту.

Бизнесмен усмехнулся.

— Куда им деваться? Узнают, что у власти новый человек, и будут служить ему так же, как и раньше. Пока достаточно тех людей, которыми вы располагаете. Они же чернокожие, значит для европейских дипломатов все — на одно лицо.

— А для вас? — спросил Шеннон.

— Какая разница, — пожал плечами Эндин. — Кстати, разрешите мне представить вам нового президента республики Зангаро.

Он указал на полковника, с широкой ухмылкой оглядывающего хорошо знакомую ему комнату.

— Бывший командующий зангарской армией, успешно организовавший coup d’etat, как вскоре станет известно миру, и новый президент полковник Энтони Боби.

Шеннон поднялся, повернулся к полковнику и поклонился. Ухмылка Боби стала еще шире. Шеннон указал жестом на дверь в конце комнаты.

— Возможно, президент пожелает осмотреть свой кабинет, — предложил он.

Эндин перевел. Боби важно кивнул и последовал в распахнутую перед ним дверь. Пройдя вслед, наемник закрыл ее за собой. Через несколько секунд раздался одиночный выстрел.

Когда Шеннон вновь появился в столовой, Эндин удивленно уставился на него.

— Что это было? — спросил он с беспокойством.

— Выстрел, — коротко ответил Шеннон.

Эндин вскочил на ноги, пересек комнату и застыл в дверях кабинета. Он повернулся с побелевшим лицом, едва способный выговорить хоть слово.

— Ты убил его, — прошипел он срывающимся голосом. — Сколько сделано, черт возьми, и ты убил его. Безумец, опасный маньяк.

Он закашлялся и перешел на крик:

— Да ты не знаешь, что натворил. Идиот, мерзкий убийца, кретин…

Шеннон опустился в стоящее у обеденного стола кресло, поглядывая на Эндина со скучающим видом. Краем глаза он следил за рукой его телохранителя, которая скользнула под надетую навыпуск рубашку.

Второй выстрел прозвучал для Эндина громче, поскольку раздался уже в самой комнате. Эрни Лок сполз со стула и распростерся на красиво выложенном в старинном колониальном стиле паркете. Из-под тела потекла тоненькая струйка крови. Он был мертв, ибо поразившая его в живот пуля прошла через брюшину и раздробила позвоночник, задев спинной мозг. Шеннон спокойно положил на стол еще дымящийся «Макаров».

Эндин обмяк. На смену горькому сожалению о потере обещанного ему сэром Джеймсом Мэнсоном состояния пришла мысль о том, что Шеннон — самый опасный человек, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться. Да, осознал он это слишком поздно…

В дверях кабинета за спиной Эндина появился Землер, а Лангаротти бесшумно возник из двери, ведущей в коридор. «Шмайссеры», которые оба сжимали в руках, весьма красноречиво были нацелены на Эндина. Шеннон поднялся.

— Пойдемте, — пригласил он. — Я отвезу вас назад к границе. Оттуда сможете добраться сами.

У стоявших во внутреннем дворе зангарских грузовиков нашлось единственное неповрежденное колесо. Его переставили на автомобиль Эндина. В кузов забрались три африканских солдата.

Еще двадцать в полной форме и при оружии выстроились перед дворцом.

Они приветствовали появившегося из развороченной двери африканца средних лет в гражданской одежде. Тот перекинулся несколькими словами с Шенноном.

— Все в порядке, доктор?

— Пока да. Скоро пришлют сотню добровольцев, чтобы привести дворец в полный порядок. Еще пятьдесят прибудут днем для получения обмундирования и снаряжения. Установлена связь с семью наиболее уважаемыми гражданами Зангаро. Они согласились сотрудничать. Сегодня вечером мы проведем совещание.

— Хорошо. Наверное, теперь вам лучше заняться подготовкой обращения нового правительства. Чем раньше его передадут по радио, тем лучше. Попросите мистера Землера проверить радиостанцию. Если она не работает, воспользуемся рацией «Тосканы». Что-нибудь еще?

— Да, есть одно обстоятельство, — произнес доктор. — Мистер Землер сообщает, что стоящий у берега корабль — это русское судно «Комаров». Они постоянно посылают запрос на разрешение войти в гавань.

Шеннон некоторое время размышлял.

— Попросите мистера Землера просигналить с берега на «Комаров» следующее: «ПРОСЬБА ОТКЛОНЕНА ТОЧКА НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК ТОЧКА».

Сев вместе с Эндином в кабину, Шеннон вывел грузовик на основную дорогу и погнал его к границе.

— Кто это был? — спросил Эндин с кислой физиономией, когда набравший скорость автомобиль миновал лачуги рабочих-иммигрантов в основании полуострова, где наблюдалось некоторое оживление. С изумлением Эндин отметил, что на каждом перекрестке дежурил вооруженный автоматом солдат.

— У входа во дворец? — уточнил Шеннон.

— Да.

— Доктор Окои.

— Чего же это он доктор, хотел бы я знать.

— В общем-то доктор философии. Степень получил в Оксфорде.

— Ваш дружок?

— М-да.

Они замолчали, мчась по шоссе на север.

— Ну, ладно, — наконец не выдержал Эндин. — Знаете, что вы наделали? Погубили самое крупное дело, которое когда-либо затевалось. Вы, конечно, этого не осознаете. Где уж вам понять? Но ради чего? Господи, скажите мне, ради чего вы все это устроили?

Шеннон помолчал, аккуратно ведя грузовик по тряской ухабистой дороге.

— Вы допустили две ошибки, Эндин, — сказал он, тщательно подбирая слова.

Английский бизнесмен вздрогнул, услышав свое настоящее имя.

— Вы полагали, что раз я наемник, значит — дурак. Вам никогда не приходило в голову, что мы оба наемники, равно как и сэр Джеймс Мэнсон, да и большинство власть имущих в этом мире. Вторая ваша ошибка заключается в том, что вы не видите разницы между чернокожими лишь потому, что все они для вас на одно лицо.

— Не понимаю.

— Вы тщательно изучили положение в Зангаро, выяснили даже, что фактически эта страна держится на нескольких десятках тысяч рабочих-иммигрантов. Но не удосужились подумать, что эти рабочие могут быть объединены в собственную общину. По сути, они составляют здесь третье племя, причем наиболее интеллектуально развитое и трудолюбивое. Если дать им малейший шанс, они скажут свое слово в политической жизни этой страны. Более того, вы не смогли понять, что из представителей этой третьей общины может быть сформирована армия, а следовательно, за ними будет и власть. Солдаты, которые вам попались на глаза, не винду и не кейджу. Сейчас во дворце пятьдесят одетых в форму и вооруженных солдат. К вечеру их будет сто. В течение ближайших пяти дней в Кларенсе сформируется небольшая новая армия, насчитывающая более четырехсот человек. Конечно, у них нет военной подготовки, но достаточно здравого смысла и жизненного опыта, чтобы поддерживать законность и порядок. Именно они в этой стране будут реальной властью. Да, прошлой ночью здесь произошел государственный переворот, но не ради полковника Боби.

— Тогда ради кого?

— Генерала.

— Что за генерал?

Шеннон назвал имя. Эндин повернулся к нему с расширившимися от ужаса глазами.

— Только не он! Это же потерпевший поражение изгнанник.

— На данный момент. Но не обязательно навсегда. Все эти иностранные рабочие — его люди. Их называют «вечными жидами» Африки. Не менее полутора миллиона подобных скитальцев разбросано по континенту. Они — работяги и умницы. Здесь в Зангаро эти люди живут в лачугах на окраине Кларенса.

— И этот глупый идеалист, этот ублюдок…

— Поаккуратней, — предупредил Шеннон.

— А что?

Кот кивнул головой через плечо.

— Это тоже солдаты генерала.

Эндин обернулся и увидел из открытой кабины хранящие безразличное выражение лица африканцев.

— Они же все равно не говорят по-английски.

— Тот, что в центре, — понизил голос Шеннон, — некогда был химиком, учился в Англии. Он стал солдатом с тех пор, как его жену и четверых детей расстреляли из броневика, сделанного в Ковентри[57]. Он не очень-то жалует людей вроде вас.

Эндин снова затих, и несколько миль они ехали молча.

— Что же теперь? — спросил он.

— Страну возглавит Комитет национального возрождения, — начал Шеннон. — Четверо винду, четверо кейджу и двое из эмигрантской общины. Но армия будет состоять из подобных тем, кто сидит в кузове позади вас. В этой стране разместится основная база и штаб. И именно отсюда в один прекрасный день отправятся обученные воины, чтобы отомстить за все причиненное этому народу зло. Возможно, чтобы руководить более эффективно, генерал для своей резиденции выберет Кларенс.

— Вы надеетесь, что это сойдет вам с рук?

— Вы намеревались посадить в президентское кресло эту слюнявую гориллу — полковника Боби — и тоже рассчитывали, что вам все сойдет с рук. По крайней мере, новое правительство намеревается быть честном и справедливым. Насколько мне известно, где-то в Хрустальной горе есть залежи платины. Вне всякого сомнения, новое правительство рано или поздно их найдет и начнет разрабатывать. Если вы захотите получить концессию, придется заплатить, и заплатить справедливо, по рыночной цене. Так и скажите своему сэру Джеймсу, когда вернетесь домой.

Дорога сделала поворот, и они увидели пограничный пост. Новости сюда уже докатились, и солдат винду как ветром сдуло. Шеннон остановил грузовик и махнул рукой вперед.

— Дальше добирайтесь сами.

Эндин выбрался из кабины. Он посмотрел на Шеннона с нескрываемой ненавистью.

— И все-таки вы не объяснили, ради чего? — проговорил он. — Что и как понятно, но ради чего?

Шеннон устремил взгляд вперед на дорогу.

— Почти два года назад, — задумчиво произнес он, — мне довелось видеть, как больше полумиллиона детей умирали от голода по вине таких же, как вы и Мэнсон. В основном потому, что эти люди были заинтересованы в сохранении порочного, полностью коррумпированного диктатора, власть которого обеспечивала им возможность получения гигантских прибылей. Причем делалось все во имя закона и порядка, на основании конституции. Я солдат, и мне приходилось убивать, но я никогда не был садистом. Вот тогда я понял, как это все делается, зачем это все делается, и кто за этим стоит. На первом плане фигурируют политики и чиновники из МИДа, но это всего лишь марионетки, которых дергают за веревочку те, кто получает настоящие прибыли, дельцы наподобие вашего драгоценного сэра Джеймса Мэнсона. Вот почему я это сделал. Можете передать это Мэнсону, когда вернетесь. А теперь — проваливайте.

Пройдя десять ярдов, Эндин обернулся.

— Не вздумайте возвратиться в Лондон, Шеннон, — пригрозил он. — Там мы найдем на вас управу.

— Не волнуйтесь, и не собираюсь, — заверил его Шеннон. А для себя неслышно пробормотал. — Я уже никуда не собираюсь.

Он развернул грузовик и поехал назад в Кларенс.

Эпилог

В Зангаро сформировалось новое правительство, провозгласившее курс на гуманизацию и соблюдение интересов народа. Европейские газеты едва упомянули о государственном перевороте в этой западноафриканской стране.

Лишь «Ле Монд» сообщила, что в канун Дня Независимости заговорщики из среды военных свергли президента и передали власть временному совету, готовящему проведение всеобщих выборов. Ничего не сообщалось в газетах и о том, что советской геологической партии не разрешили высадиться на территории республики, и что правительство само намерено заняться проведением изысканий.

Большого Джанни Дюпре и Крошку Марка Вламинка похоронили на высоком холме под пальмами, верхушки которых шевелил дующий с залива ветерок. По требованию Шеннона их могилы остались безымянными. Тело Джонни забрали соплеменники, захоронившие его по своим обрядам.

Саймон Эндин и сэр Джеймс Мэнсон о своей причастности к этим событиям предпочитали не распространяться.

Шеннон отдал Жану-Батисту Лангаротти пять тысяч фунтов, оставшиеся от выделенной на проведение операции суммы, и корсиканец отбыл в Европу.

Последний раз о нем слышали, когда он в качестве военного советника направлялся в Бурунди к партизанам племени гуту, пытавшимся свергнуть диктатора-марионетку Микомберо. Когда они прощались с Шенноном на берегу бухты Кларенса, Лангаротти сказал: «Я участвовал во всем этом не только за деньги. Они никогда не были для меня главным».

Шеннон отправил письмо синьору Понти в Геную, в котором распорядился разделить акции, дающие право на владение «Тосканой», поровну между капитаном Вальденбергом и Куртом Землсром. Год спустя Землер продал свою долю Вальденбергу, взявшему для этого ссуду в банке под залог судна, а сам отправился на новую войну. Он погиб в Южном Судане, где вместе с Роном Грегори и Рипом Керби минировал дорогу. Мина случайно взорвалась в их руках. Керби был убит мгновенно, а Землер и Грегори получили тяжелые ранения. Грегори выжил, и британское посольство в Эфиопии оказало ему содействие в возвращении домой. Землер навсегда остался в африканских джунглях.

Последнее, что сделал Шеннон — это передал с Лангаротти письмо в свой швейцарский банк. Согласно содержащемуся в нем распоряжению банк должен был перевести пять тысяч фунтов родителям Джанни Дюпре в Паарль и такую же сумму женщине по имени Анна — владелице небольшого бара на Кляйнштраат в Остенде.

Он умер месяц спустя после переворота. Именно так, как говорил Джулии: с пистолетом в руке, хлещущей из горла кровью и пулей в груди. Вот только пуля была его собственная. Еще в Париже, на приеме у доктора Дуно, он узнал, что неизлечимо болен: ему остается год, если он бросит курить и постарается беречь себя, и не больше шести месяцев в противном случае — последний месяц будет ужасен. Когда кашель стал невыносимым, Шеннон направился в джунгли с пистолетом и толстым конвертом, полным машинописных листочков. Несколькими неделями спустя этот конверт отослали в Лондон его другу-писателю.

Два местных жителя, видевшие, как он уходил, и нашедшие позже в лесу его тело, говорили, что Шеннон насвистывал какой-то мотивчик.

Простые крестьяне, выращивающие картофель и маниоку, — они, конечно, не знали, что мелодия называлась «Испанский Гарлем».