ВОССТАНИЕ ТАТИЩЕВА КРЕПОСТЬ — КАЗАНЬ

Казалось, Пугачев разгромлен окончательно. «То-то жернов с сердца свалился», — делился Бибиков радостным известием с женой. Он поздравил московского главнокомандующего Волконского «с окончанием всех беспокойств» и уверял его, что теперь «мы будем час от часу ближе к тишине и покою». Поздравления стекались в Петербург из разных мест дворянской империи. В свою очередь, Волконский утверждал, «что сие внутреннее беспокойство к концу почти пришло».

Коллегия иностранных дел сочинила для гамбургских газет статью о победе над «изменниками», иностранные посланники отправляли своим правительствам соответствующие доклады. Английский посол сэр Роберт Гуннинг сообщил в Лондон «об окончательном подавлении мятежа»{156}. Он тоже радовался победе: восстание парализовало английскую торговлю в Оренбурге и сделало невозможным сношения английских купцов с Китаем.

Для Пугачева началась полоса неудач.

Двадцать четвертого марта подполковник Михельсон разгромил около Уфы Чику-Зарубина. Башкиры и татары — главная сила армии Зарубина, дрались геройски.

Михельсон доносил, что у башкир «злость и жестокосердие с такой яростию вкоренились, что редкий живой в полон отдавался, а которые и были захвачены, то некоторые вынимали ножи из карманов и резали людей, их ловивших»{157}.

Видя безнадежность дальнейшего сопротивления, башкиры ушли в горы, Чика-Зарубин уехал в Табынск, где его поймали. Расправа была беспощадной. Даже Михельсон признавал, что уфимские помещики, купцы, чиновники «в окрестных деревнях, в отмщение делают важные разорения».

Некоторые башкирские и мещерятские старшины тоже спешили доказать свои верноподданнические чувства: они собирали свои отряды для расправы с повстанцами.

Пугачев понимал, конечно, значение этих поражений. Но он считал положение далеко небезнадежным и стремился продолжать борьбу. Он немедленно распорядился о мерах для защиты Берды, заменил караульных солдат и крестьян более надежными яицкими казаками. Кой-кто уже знал о разгроме, а неожиданная смена караулов усилила паническое настроение. Все терялись в догадках. «Что за чудо, — спрашивали караульные друг друга, — что сменяют с караулу не во время и гонят почти палками в Берду?»{158}

Хлопуша попытался в «военной коллегии» узнать, что случилось. Ему ответили, чтобы он не беспокоился и делал свое дело.

Хлопуша видел, что казаки укладывают свои вещи на телеги. Еще больше встревоженный, он спросил Творогова, что это значит. Творогов ответил, что это казаки, приехавшие в Берду за хлебом, возвращаются по домам.

Теперь, под впечатлением поражения, у некоторых пугачевских приближенных зародилась мысль спасти собственные шкуры ценою выдачи Пугачева властям.

Родственник яицкого войскового старшины Григорий Бородин отправился к Шигаеву и изложил ему свой план выдачи Пугачева. Шигаев отнесся уклончиво к провокаторскому предложению. Боясь действовать решительно против своего начальника (кто знает, может быть, дела не так уж плохи?), он одновременно считался с возможностью окончательного разгрома. Шигаев посоветовал Бородину подговорить против Пугачева достаточное число людей, чтобы верней схватить его.

Бородин согласился и вызвался поехать в Оренбург, чтобы сообщить о случившемся, но преданный Пугачеву казак Горлов открыл заговор своему начальнику. Бородину пришлось скрыться из Берды. План его не удался. Он был приведен в исполнение через несколько месяцев, когда поражение было окончательным, положение безнадежным.

Но пока Пугачев и не думал о прекращении войны. 23 марта он созвал своих ближайших помощников посоветоваться о плане дальнейших действий. По предложению Пугачева, решили двинуться на Яик. План похода был тщательно продуман. Отобрали пять тысяч доброконных бойцов, в большинстве своем казаков, а пешим солдатам, крестьянам, заводским людям и другим разрешили уйти кто куда хочет: они только затрудняли и замедляли бы марш.

Чтобы поднять настроение у отправляющихся в поход, им роздали деньги, выкатили бочки с вином. Когда пьянство грозило принять слишком большие размеры, Пугачев распорядился вылить вино на землю. По дороге в Оренбург расставили караулы, чтобы преграждать туда путь дезертирам. Не дождавшись пока приготовятся все отобранные бойцы, Пугачев с двухтысячным отрядом двинулся в поход.

В это время Пугачев лишился одного из лучших своих командиров. Хлопуша решил отвезти свою жену и сына в Сакмару. Но занятый семейными делами, он не забывал и дел всего восстания. Хлопуша заехал в Каргалу (Сеитову слободу) и обратился к полковнику Мусе Улееву с просьбой притти на помощь Пугачеву. Однако полковник вовсе не склонен был помогать движению, потерпевшему поражение. «Видишь, брат, — сказал он, — дела ваши худо и ты убирайся куда глаза глядят, я до своего полку не пустил ни одного татарина и все они дома!» Сеитовский старшина арестовал Хлопушу и препроводил в Оренбург. Жестокая казнь ждала «славного каторжника» (Пушкин). Оренбургская секретная комиссия постановила отсечь Хлопуше голову, «для вечного зрения посадит на кол, а тело предать земле. Казнили «рабочего полковника» 18 июля 1774 года.{159}

Голицын старался окружить Пугачева со всех сторон, преградить ему дорогу на Яик. Снова начали совещаться, куда итти. Пугачев отвергал предложение Шигаева о движении на Каргалу — Сакмару — Яик — Гурьев городок: в Гурьевом городке мало провианта и там нельзя будет отсидеться. Учитывая, что попутные крепости заняты врагом и не пропустят восставших, а также неблагоприятные условия погоды (в степи лежал снег), он отверг также уход на Кубань, куда накануне восстания намеревались уйти казаки.

В конце концов Пугачев решил итти в Каргалу, потом в Сакмару, переждать там до весны и направиться на Воскресенский завод. Башкирский предводитель Кинзя обещал предоставить в его распоряжение «хоть десять тысяч своих башкирцев».

Пугачевцы заняли Каргалу, освободили по приказу Пугачева заключенных в погребе повстанцев-татар, перекололи старшин, сожгли их дома.

За Каргалой пал Сакмарский городок.

Со всех сторон спять начали стекаться к Пугачеву люди: армия его, наполовину башкирская, насчитывала 4–5 тысяч человек.

Однако удержать эти места Пугачеву не удалось. Вскоре правительственные войска вытеснили Пугачева из Каргалы. 10 апреля Голицын нанес ему поражение около Сакмарского городка. Друзья и помощники Пугачева, — Максим Шигаев, Иван Почиталин, Максим Горшков, Тимофей Падуров, Андрей Витошников и другие попали в плен.

С отрядом в 500 человек Пугачев ушел в глубь Башкирии. Итти к Яицкому городку было уже невозможно.

Пятнадцатого апреля генерал Мансуров разбил вышедшего навстречу Овчинникова и заставил сдаться казаков, осаждавших Яицкую крепость. Опять казалось, что восстанию пришел конец. Но это было не так. Повсюду бродили еще отдельные повстанческие отряды. Калмыки, в числе 600 кибиток, с женами и детьми, со скотом стремились соединиться с Пугачевым. В нескольких сражениях они были разбиты. Карательные отряды тушили огни восстания, пылавшие в отдельных местах; они сжигали деревни, бросали в тюрьмы тысячи людей, забирали скот и имущество мятежных селений. «Надлежит, — инструктировал Голицын подполковника Михельсона — сей остаток искры, от большого пламя вовсе утушить»{160}.

Но до полного «утушения пламени» было еще далеко. На Урале и в Зауралье, на Волге и в Приволжье были мощные пласты людей, еще не втянутых по-настоящему в борьбу, готовых выступить на врагов с оружием в руках.

«Злодей, конечно, не страшен своими силами, но дух так сказать всеобщего в здешнем крае замешательства, разнородной и разнообразной черни немалого труда стоит успокоить»{161}, — писал еще раньше Бибиков, полагавший, что «ведь не Пугачев важен, да важно всеобщее негодование»{162}.

И это было верно. Но верно и другое: общее негодование выливалось в вооруженную борьбу, пока существовало ядро восстания во главе с Пугачевым.

Пугачев знал, что путь к сдаче на милость врага ему заказан. И он не складывал оружия, пока его не взяли силой. Но до этого было еще далеко. Разгромленный под Татищевой, разбитый под Сакмарой, Пугачев отступает, подымает новые тысячи и тысячи крестьян, казаков, рабочих, националов, ибо велик был порыв закрепощенных масс к воле.

Голицын предписал Михельсону преградить Пугачеву дорогу в Сибирь, не допустить соединения с Пугачевым Салават Юлаева, находившегося со своими башкирами у Симского завода, и Белобородова, расположившегося на Саткинском заводе. Это была воистину нелегкая задача! Крестьяне, мобилизованные для починки дорог, разбегались, не желая помогать карателям, они скрывали местонахождение пугачевских войск, повсюду встречавших всеобщую поддержку и сочувствие. Башкиры покидали свои селения и уходили в горы, узнавая о приближении правительственных частей. Только их старшины явились с повинною, обещая пополнить отряд Михельсона верными людьми. Недалеко от Симского завода Михельсон разбил Салавата. «Мы нашли, — доносил он, — такое сопротивление, какого не ожидали»{163}.

Пугачев действовал стремительно. «Не можно довольно надивиться, — писал наблюдавший события академик Рычков, — с какою скоропостижностью и удачею помянутый злодей и возмутитель… злодейские свои намерения производил в действие»{164}. На заводы, в башкирские деревни полетели подписанные Твороговым указы о наборе вооруженных людей, о присылке фуража и хлеба. Указы находили живейший отклик. Пугачев пополнил свой отряд бойцами из башкир, из заводских крестьян, из работных людей Вознесенского, Авзяно-Петровского и Белорецкого заводов. На последнем Пугачев задержался. Сюда со всех сторон стекались по неведомым тропам спасавшиеся от преследований казаки, заводские крестьяне, калмыки.

Укрепившись и отправив Белобородову приказ итти на соединение с главными силами, Пугачев двинулся к Верхне-Яицкой линии. Здесь его совсем не ждали правительственные военачальники, занимавшие слабые крепости с малочисленными гарнизонами. Этот ловкий стратегический маневр давал Пугачеву возможность наступать и побеждать даже с плохо вооруженной армией.

План Голицына провалился. Преградить Пугачеву дорогу не удалось. В правительственном лагере долго терялись в догадках, где находится Пугачев.

Шестого мая Пугачев взял с бою Магнитную крепость, поплатившись за победу раной в руку.

План Голицына провалился и в другом пункте: Михельсон упустил Белобородова. Белобородов превратил Саткинский завод в центр мобилизации новых сил. В эти дни он развил бешеную энергию. Он разослал по всем заводам и деревням указы, чтобы крестьяне и заводские люди шли к нему. И люди шли. Они шли тем охотнее, что действия врага внушали ужас, отвращение и решимость бороться до конца. Комендант Верхне-Яицкой дистанции обращался к башкирам в такого рода выражениях: «Буду вас казнить, вешать за ноги и за ребра, дома, вещи, хлеб и сено подожгу и скот истреблю. Слышите ли? Если слышите, то бойтесь: я не люблю ни лгать, ни шутить»{165}.

Он поймал башкира, отрезал ему нос и уши и отправил к своим для устрашения. Конечно, такие приемы «агитации» только укрепляли силы Пугачева.

Белобородов во главе многолюдного отряда примчался в Магнитную. За ним подоспели Овчинников и Перфильев с отрядом казаков в 300 человек.

Уйдя от преследовавшего их Мансурова, они прорвались в Башкирию, скакали без устали день и ночь и соединились с Пугачевым.

К Пугачеву вернулась удача. Казалось, повторяется победная осень 1773 года. Он обошел сильную Верхне-Яицкую крепость и, уничтожая за собой мосты и переправы, подошел к Карагайской крепости и занял ее. За Карагайской пали другие крепости и редуты. Опять повторялись пышные приемы верного населения, к которому Пугачев выходил в парчевой бекеше, в красных сапогах, в шапке, сделанной из церковных облачений. Благочестивые приверженцы правительства плакались, что он «храмы божие выжег, в образа святые от богоотступников стреляно, а другие ими и кашу варили». Опять начались расправы пугачевцев над комендантами, офицерами, власть имущими.

Девятнадцатого мая Пугачев овладел Троицкой крепостью.

Двадцать первого мая его настиг генерал Деколонг. Несмотря на энергичную артиллерийскую стрельбу и стремительную атаку против Деколонга, Пугачев был разбит. Он потерял двадцать восемь орудий, несколько тысяч человек убитыми и взятыми в плен.

Пугачеву удалось спастись, повстанцы рассеялись. Через несколько дней они снова собрались вокруг своего вождя.

Восемнадцатого мая у деревни Лягушиной произошла жаркая схватка с отрядом Михельсона. Часть пугачевцев спешилась и, несмотря на большие потери, набросилась на вражеские орудия. Сам Пугачев со своей конницей налетел на левый фланг Михельсона и смял его. Дело решили отлично вооруженные, хорошо вышколенные михельсоновские гусары.

Разбитый Пугачев четыре дня простоял на реке Миасе, сжег Кундравинскую слободу, набрал бойцов на Златоустовском и Саткинском заводах, самые заводы сжег, и 3 июня неожиданно атаковал Михельсона. После горячего боя Пугачев был отбит.

Неоднократные поражения не сломили Пугачева. Так велики были сила духа и упорство этого человека! Он боролся до тех пор, пока оставалась хотя бы малейшая возможность сопротивления. Мысль о личной судьбе давно переплелась в его уме с мыслью о судьбе людей, борьбу которых за волю он возглавил. И теперь, после Татищевой, после Сакмары, после Лягушиной, еле уйдя от Михельсона, потеряв Хлопушу и Чику-Зарубина, лишившись большинства членов «военной коллегии», Пугачев снова и снова берется за сколачивание новой армии, за сплочение штаба восстания.

Его секретарем стал Иван Степанович Трофимов, фигурировавший в восстании под фамилией Дубровского. Подобно всем пугачевским приближенным, Дубровский на собственном опыте познал тяжелую жизнь человека из низов. Сын бедного мценского купца, находившегося «во услужении у разных господ», Дубровский поступил на службу к московскому фабриканту и обер-директору Гусятникову. От Гусятникова Дубровский сбежал, прошел пешком огромное расстояние от Сызрани до Екатеринбурга, нанялся письмоводителем на винокуренные заводы полковника Тимашева. Бежал, стал рабочим Златоустовского завода. С завода его отправили на медный рудник, на самую тяжелую работу. Так жизнь Дубровского катилась все время по нисходящей линии, пока не поднялось восстание, вместе с которым поднялся и он.

Башкиры нагрянули на рудники и увели в горы много рабочих, в том числе и Дубровского.

После ряда злоключений он попал к Пугачеву в Берду. Здесь беглый купеческий приказчик, писарь, рабочий, наконец, нашел применение своему бойкому перу. Дубровский поставил его на службу казацко-крестьянскому восстанию.

Спешно были написаны указы к башкирам, к русским. Башкирских старшин Пугачев назначил кого генералом, кого бригадиром, кого полковником, роздал богатые подарки. Он говорил, что идет на Уфу, где его ждет наследник Павел во главе сорокатысячного войска. Крестьяне, заводские люди были привлечены обещанием вольности, свободы от податей, от рекрутчины, от работы на дворян.

Снова поднялись заводы и башкирские кочевья. Башкиры действовали анархически, отдельными разрозненными группами. Рассматривая заводы только как источник экспроприации, башкиры жгли и громили их безжалостно.



Портрет Е. Пугачева, написанный на холсте с портретом Екатерины II.
Рисунок неизвестного художника XVIII века


Пугачев по портрету Мальи.
Нарисован с натуры в начале 1775 года

Белобородов сколотил и отлично вооружил трехтысячный отряд из казаков и заводских крестьян. Подошел к Красноуфимску и заставил отступить правительственные части.

В жаждущем свободы народном воображении успехи Пугачева приобрели преувеличенную и легендарную окраску. Говорили, что восстал, наконец, избавитель, не будучи в состоянии спокойно смотреть на народную нужду. Передавали, что Пугачев взял Оренбург, Уфу, построил в степи пороховые и пушечные заводы, что у него несметное войско и оружия без счету. Рассказывали, что Ново-Троицкая крепость переименована в Петербург, а Чебаркуль — в Москву, что Бибиков, увидя «государя», испугался, проглотил яд, хранившийся у него в пуговице, и умер. Как не стать под знамя такого царя-избавителя и победителя! И угнетенные люди вставали.

Наконец, Пугачев принял смелое и единственно правильное в его положении решение — прорваться к Волге. Оставаться дальше в Башкирии было бессмысленно и трудно. Край был разорен, заводы разгромлены, деревни и села сожжены, всюду рыскали правительственные команды.

Пугачев соединился с Белобородовым, взял Красноуфимск и пошел на соединение с башкирами, блокировавшими пригород Осу, чтобы отсюда направиться на Казань.

Молва о легендарных успехах Пугачева казалась столь убедительной, что разорившийся ржевский купец Долгополов решил поправить свои дела через Пугачева. В молодости Долгополов поставлял фураж для лошадей тогда еще великого князя Петра Федоровича и был с ним знаком. В разгаре восстания он отправился к Пугачеву, говоря по секрету, что едет к императору с приветом от наследника. Ловкий купец пробрался к Пугачеву под Уфу, передал ему подарки, присланные «наследником». Пугачев не преминул воспользоваться случаем для нового убеждения приближенных в своем подлинно царском достоинстве. Пообещав Долгополову различные блага, если он признает в нем «императора», Пугачев с истинно актерским мастерством разыграл следующую сцену. Он пригласил к себе Овчинникова, Перфильева и других атаманов и в их присутствии спросил Долгополова:

— Ты зачем ко мне прислан?

— Меня, ваше величество, прислал Павел Петрович посмотреть, подлинно ли вы родитель его.

— Узнал ли ты меня?

— Как не узнать! Вы жаловали меня вот этим зипуном и шапкою.

— Вы, господа казаки, — продолжал Долгополов, обращаясь к атаманам, — не сомневайтесь, он подлинно государь Петр Федорович, я точно его знаю.

Для закрепления достигнутого эффекта выпили за здоровье «великого государя», за «государыню» Устинью Петровну, за «наследника» Павла Петровича.

Пугачев продолжал опрос:

— Здоров ли Павел Петрович? Каков он? Велик ли?

— Славу богу, он здоров и велик молодец, да его уже обручили на какой-то немецкой принцессе Наталье Алексеевне.

— Ну, славу богу, дай бог благополучно! — воскликнул довольный «отец»{166}.

Сцена с Долгополовым получила широкую известность и укрепила в рядовой массе уверенность в царском происхождении Пугачева.

Уверенность эта еще больше усилилась, благодаря одному эпизоду, разыгравшемуся под Осой.

Осажденные напрасно пытались пробиться из крепости. Напрасны были также попытки отбросить пугачевцев.

Пугачев предлагал защитникам крепости сдаться «истинному императору». В Осе решили удостовериться, действительно ли к городу подступил царь. Отправили старого отставного гвардейца посмотреть на главаря осаждающих войск, выяснить, похож ли он на Петра III. И тут Пугачев обнаружил такое самообладание и убеждающую силу, что казавшееся безнадежным положение было спасено.

Пугачев надел простое казацкое одеяние и стал в шеренге так же просто, как и он, одетых казаков. Вышел гвардеец. Он пошел вдоль шеренги, пристально вглядываясь в каждого стоявшего. Когда он приблизился к Пугачеву, тот, по-видимому, так пронзительно посмотрел, что гвардеец немедленно остановился. Пугачев нисколько не смутился, наоборот, начал наступление.

— Што, старина? Узнал ли ты меня?

— Бог знает, — отвечал оробевший гвардеец, — как теперь признаешь? В то время был ты помоложе и без бороды, а теперь в бороде и постарее.

Пугачев продолжал натиск.

— Смотри, дедушка, хорошенько! Узнавай, коли помнишь!

Гвардеец не осмелился возражать.

— Мне кажется, што вы походите на государя.

Пугачев решил подкрепить свое сходство более убедительными доводами.

— Ну, так смотри ж, дедушка! Поди скажи, штоб не противились мне, а то я всех вас предам смерти.

Этот довод обладал столь сокрушительной силой и для окончательно оробевшего гвардейца и для защитников крепости, что на следующий день старик вышел из крепости и «закричал громогласно»:

— Теперь я узнаю, што ты подлинно наш надежа-государь!

— Ну, старичок, — ласково сказал ему Пугачев, — когда ты меня узнал, так поди жа, уговори своих офицеров, штоб не проливали напрасно крови и встретили бы меня с честью{167}.

Старик выполнил приказ «императора».

Двадцать первого июня Пугачев вступил в Осу. На следующий день он двинулся к Рождественскому заводу и расположился на берегу Камы.

Переправа через Каму была очень хорошо подготовлена. Пугачев осмотрел течение, отыскал место для переправы, приказал исправить дорогу вниз по Каме, построить мосты через топкие места. Крестьяне соседних деревень с большой готовностью строили суда.

Двадцать третьего июня Пугачев переправился через Каму.

Двадцать седьмого июня он разбил наголову правительственный отряд, занял и сжег Ижевский и Воткинский заводы. Дорога на Казань была свободна.

Тщетно стремился Михельсон догнать Пугачева, разбить его на пути к Казани.

Неудержимой лавиной неслось семитысячное войско Пугачева. В пути к нему присоединялись новые толпы крестьян.

Повстанцы заняли огромное пространство по камским берегам. Отдельные отряды появились в Сарапуле, Елабуге, Заинске. Пугачев подошел к Казани.



Пушкинский план Уфимско-Чесноковского фронта гражданской дайны 1774 года.
Публичная библиотека СССР имени Ленина

Как мало времени прошло с тех пор, когда он несчастным узником скитался по улицам Казани, прося милостыню! Теперь за ним идет армия, выросшая до двадцати тысяч человек, теперь его ждет, как избавителя, вся крестьянская трудовая Россия. Теперь он уже не безвестный забитый казак: перед ним трепещет сама императрица, генералы, помещики, заводчики, купцы.

Десятого июля Пугачев разбил под Казанью вышедший ему навстречу отряд Толстого. Когда манифест о добровольной сдаче не дал желательного результата, Пугачев решил взять город штурмом.

Вместе с Белобородовым он осмотрел укрепления и, разделив свою армию на четыре части, 12 июля начал бой.

Под прикрытием возов с сеном, между которыми размещены были пушки, Белобородов занял ряд домов и оттеснил вражеский отряд. Пугачев, командовавший другой частью, взял Суконную слободу. Солдаты бросили пушки, боевые припасы и в ужасе побежали в крепость. Много солдат перешло на сторону Пугачева. Часть своей пехоты он отрядил к речке Казанке, приказав берегом подходить к предместью. Пугачев выбрал именно это направление, так как видел, что с Арского поля, открытого для вражеской артиллерии, город взять не удастся. Люди проворно перебегали от буерака к буераку, из лощины в лощину. Единственную, стрелявшую здесь по ним пушку пугачевцы отбили, забрались в губернаторский летний дом и, стреляя из-за ворот, из-за заборов, ворвались в город.

Повстанцы бросились освобождать арестованных. Вышла на свободу и Софья Пугачева с детьми. Вдруг одиннадцатилетний сын Пугачева Трофим заметил отца.

— Матушка, — крикнул он, — смотри-тка, батюшка меж казаков ездит.

Пугачев подъехал к Софье, распорядился отправить ее с детьми в лагерь, объяснив окружающим, что это жена его друга-казака Емельяна Ивановича Пугачева, замученного в тюрьме.

Но сейчас Пугачеву было не до семьи. Он поскакал к крепости, надеясь захватить ее одним ударом. Крепостные ворота были заперты, и из крепости открыли стрельбу. Зато город был взят.

Казань горела, подожженная со всех сторон.

По улицам мчались кучками и в одиночку казаки… Они жестоко расправлялись с теми, в ком подозревали врагов, убивали всех, одетых в немецкое платье и бритых, громили церкви, богатые дома. Уцелели только Суконная и Татарская слободы. Пугачев не хотел отталкивать от себя татар, тем более, что на Арском поле к нему явилась татарская делегация с подарками, а жители Татарской слободы хорошо накормили пугачевцев — башкир, чувашей, марийцев. Но нашлись и такие татары, что носили пищу в крепость для оборонявшихся от Пугачева солдат.

Казань взята. Пугачевцы ликовали. Они пели радостные песни, пили, гуляли. Пугачев благодарил бойцов. В это время к Казани подошел Михельсон.

Михельсона ждала жаркая встреча. Остановившись за глубоким рвом и тесным проходом под мельницей, пугачевцы открыли убийственный огонь. «Злодеи, — доносил Михельсон, — меня с великим криком и с такою пушечною и ружейною стрельбою картечами встретили, какой я, будучи против разных неприятелей, редко видывал и от сих варваров не ожидал»{168}.

Пять часов длился бой, кончившийся поражением Пугачева. Дважды возвращался Пугачев к Казани, чтобы разгромить Михельсона, но безуспешно. 15 июля произошло решительное сражение. Кончилось тем, что пугачевцы потеряли всю свою артиллерию, две тысячи человек убитыми и ранеными, пять тысяч взятыми в плен. Едва не был схвачен и сам Пугачев.

Небольшие правительственные команды оперировали в различных направлениях, преследуя отдельные группы повстанцев.

Девятнадцатого июля попал в плен Белобородов. 13 августа в Казани ему дали сто ударов кнутом. 5 сентября Белобородова казнили в Москве при огромном стечении народа.

Восемнадцатого июля Пугачев переправился через Волгу и пошел на Московскую дорогу.

Пугачев идет по направлению к Москве! Это страшное известие снова повергло в панику всех власть имущих». Нижегородский губернатор Ступишин распустил Макарьевскую ярмарку, приготовил пушки, отправил войска к Арзамасу, Ядрину, Курмышу. Ступишин боялся тысяч бурлаков, приходящих на судах в Нижний и готовых по первому зову Пугачева присоединиться к восстанию.

Екатерина уверяла, что собирается переехать в Москву, поближе к театру военных действий, чтобы руководить противопугачевскими операциями. Однако это был только красивый жест совсем в духе императрицы. В Москву она не переехала именно из боязни близости фронта.

— Уф, тяжело, горько было, — вспоминала потом Екатерина свое настроение в казанские дни.

Екатерина боялась, что «Пугачев прокрадывается в Москву, чтобы как-нибудь в городе самом пакость какую ни на есть наделать, сам собою, фабришными или барскими людьми»{169}.

Атмосфера была накалена до крайней степени. Совсем недавно, в 1771 году, над Москвой прокатился короткий, но страшный гром «чумного бунта». В Москве еще очень хорошо помнили, как во время бунта разъяренная толпа убила архиерея Амвросия и обратила в бегство солдат. Москва и подмосковные усадьбы были наполнены крепостными крестьянами, дворовыми и рабочими людьми.

«Вся подлость и чернь, а особливо все холопство и наши слуги, когда не въявь, так в тайне, были сердцами своими злодею [Пугачеву] преданы и в сердцах своих все бунтовали и готовы были, при малейшей возгоревшейся искре, произвесть огонь и полымя»{170}, — писал наблюдательный современник, помещик Болотов.

Московские власти были уверены, что Москве угрожает непосредственная опасность от Пугачева, и поспешили принять экстренные меры защиты.

Решили разделить город на части, во главе каждой поставить наделенного диктаторскими полномочиями сенатора, стянуть в Москву войска. Собирались напечь хлеба и насушить сухарей на случай возможной осады, приготовить достаточное число повозок для эвакуации, весь порох с ближайших пороховых заводов перевести в Москву. Призвали московских жителей к повиновению начальникам и к борьбе против восстания, для чего хотели снабдить москвичей, особенно «благородных», оружием. По дорогам, ведущим в Москву, расставили караулы; то же сделали в Гороховце, в Туле, Шуе, Ярославле, Кашире, Коломне, Серпухове. В последнем, внутри города, понаделали рогаток, организовали при них постоянную караульную службу, через каждые десять дворов устраивали по ночам заставы, с предписанием задерживать всех «шатающихся», «низкого состояния людей» и всех, «кто будет кричать и песни петь», следить за всеми выезжающими, проезжающими и особенно приезжающими.

В страхе перед заезжими агитаторами, «прелестны ми письмами» и «лживыми разглашениями» усилили шпионаж и тайную разведку. В разведчики выбирали людей «надежных» — из офицеров, дворян и «доброго» купечества. В ряде уездов упразднили перевозы через Оку и другие реки. Волоколамский воевода распорядился отобрать у всех крестьян охотничьи ружья и винтовки с пулями, порохом и дробью. Воеводам городов Московской губернии предписывалось свезти денежную казну в Москву «или куда удобнее будет», собрать предводителей дворянства на специальные совещания о мерах обороны от Пугачева.

Екатерина приказала дать Тульскому оружейному заводу заказ на 90 тысяч ружей. Этим заказом правительство пыталось сразу убить двух зайцев: оружие пригодится против повстанцев, а тульские мастеровые, получив работу, «года на четыре — шуметь не станут»{171}.

Екатерина посоветовала также московскому главнокомандующему князю Волконскому предложить дворянам, «кои надежны быть могут на своих людей», вооружить их.

Помещики Московской губернии начали формировать для своей защиты отряды из крепостных, вооружать их, обучать военному строю. Старались держать в тайне истинные причины военных приготовлений, а крепостным говорили, что их готовят против турок, против поляков. Помещики боялись, что крестьяне «первые готовы будут к нему [Пугачеву] предаться и против самих же нас обратить оружие свое»{172}.

Но вооружаемые Болотовым люди узнали о том, куда их собираются отправить. Помещик обратился к ним с речью, чтобы дрались хорошо. «Да, — сказал один из крестьян, злодейски усмехаясь, — стал бы я бить свою братию! А разве вас бояр так готов буду десятерых посадить на копье сие»{173}. Дворяне Коломенского уезда приступили было к набору, но крестьяне Броницкой волости отказались дать людей.

Дворяне боялись вооружать крепостных. К тому же надобность в этом миновала: 23 июля в столице узнали о заключенном две недели назад мире с Турцией. «Общее уныние» (этими словами английский посол сэр Роберт Гуннинг характеризовал столичные настроения) сменилось уверенностью и спокойствием: освобождалось многотысячное войско, которое можно было двинуть против Пугачева. Из-за Буга, из-за Дона, из Крыма навстречу Пугачеву направили целую армию. «Противу воров столько наряжено войска, что едва страшна ли таковая армия и соседям была»{174} — писала Екатерина. Успокаивающе подействовало на дворян и назначение графа П. Панина главнокомандующим войсками, призванными ликвидировать восстание. Хотя сама Екатерина не любила Панина, но он был популярен в дворянских кругах, твердо полагавших, что именно Панин положит конец страшному восстанию.

Под влиянием всех этих событий русское дворянство заметно приободрилось: появилась перспектива покончить с опасным врагом, грозившим подорвать самые основы дворянско-крепостнической монархии.

Но наиболее успокаивающе подействовал на встревоженные дворянские умы тот оборот событий, который наметился в середине 1774 года на пугачевском фронте.

Загрузка...