Пять жизней в одной

1

В конторе леспромхоза Родион Аверьянович появился на час раньше обычного, еще затемно, когда обмерзшие окна его кабинета только наливались чернильной синевой неповоротливого рассвета, и сразу принялся звонить. Первым делом разбудил комендантшу, приказал, чтобы она подготовила срочно гостиницу. И комендантша, конечно, стоявшая у телефона босиком и в исподнем, ответила по-военному: «Есть!» — и пока он, Лихов, отдавал другие распоряжения другим подчиненным, конечно, сходила и освободила люкс. А приказывал Родион Аверьянович, во-вторых, водителю вездехода Царапкину, чтобы тот побыстрее чаевничал, отправлялся в гараж и готовил вездеход, поедут на станцию.

— Да повесь запасное колесо! — кричал Лихов в телефонную трубку. — Вдруг происшествие на дороге, ты же не можешь без происшествий, а будет запасное колесо, все легче при случае, короче, загар. Да протри там сиденье, Царапкин! И почисти ветровое стекло, чтобы видел дорогу и пассажир!

После многих звонков вновь вызвал комендантшу:

— Ну что, сделала? Теперь поставь в люксе цветы, Цветы не цветы, пахучие ветки, багульник или кедр, чтобы, понимаешь ты, колорит. Говорю, колорит! Прибывает такой гость, без особых претензий к жилью, равно к еде, но любит характерное местное, в особенности природное — колорит. Вот ты и развернись, покажи: чем богаты, тем и рады. Да графин со стаканом все же поставь, ежели нету. Стакан есть, а графин сломан? Ну, прояви инициативу, достань.

Родион Аверьянович посидел за столом, размышляя, куда еще позвонить. По участкам и лесопунктам? Так вряд ли Алексей Васильевич поедет в глубинку, он все-таки не чиновник «Северлеса», а секретарь обкома партии, первый, не столько у него свободного времени, чтобы кланяться каждой сосне, да и бывал в причулымских лесах, знает здешнюю обстановку, так что вручит переходящее знамя на центральной усадьбе и тем же часом обратно — другие дела. А может быть, и так подумал Родион Аверьянович, первый секретарь останется на денек, чтобы заглянуть в какие-то лесосеки, обновить впечатления; тогда придется послать впереди него человека, чтоб подготовил людей. Председателя рабочкома послать, он по этой части мастак.

И широкая, в черном волосе рука Лихова зацепилась снова за телефон и облапила его по-домашнему, по-простецки; а удержаться все-таки не могла, свалилась на стол: пока можно повременить, ведь не приехал еще дорогой гость. Вот сказать Алевтине, чтобы она подготовилась, надо, потому что вдруг Алексей Васильевич согласится, как бывало, переночевать не в гостинице. И прийти к директору на обед не откажется, может, и на этот раз.

Родион Аверьянович забежал домой, чтобы перекусить (уходил в контору без завтрака) и сделать наказы жене, и только начал говорить, допивая первый и последний стакан чаю, что к обеду вернется с гостем, Алексеем Васильевичем, Алевтина уже все поняла, захлопотала на кухне, переставляя пока что бесцельно кастрюли.

— Не знаю, что лучше приготовить на обед, мясное или рыбное.

— А что у тебя есть?

— Кое-что есть. Да вот сейчас увидишь… — Она накинула на себя полушалок и выбежала из дома, чтобы захватить кое-что из хранившегося в кладовке, на холоду. Она привыкла в последние годы встречать большое начальство, наезжавшее в леспромхоз, и всегда имела что-то в запасе. Алексей Васильевич был самый желанный ее гость. Он приезжал обычно зимой, входя в дом, широко распахивал дверь, басовито приветствовал молодую хозяйку (почему-то он всегда называл ее молодой), рывком стряхивал с плеч пеструю, собачьего меха, доху, срывал с ног унты, тоже собачьи, лохматые, и просил домашние тапочки, выбирал из Родионовых, которые попросторней, и потом ходил, большой, большими шагами, по ковровым дорожкам, расхваливал лесной хвойный воздух и тепло деревянного дома, натопленного дровами; за обедом хвалил пельмени домашнего приготовления и ягодные, черничные, клюквенные, брусничные, кисели супруги директора и ел аппетитно и много. И это тоже нравилось Алевтине. Уезжал один гость, она поджидала другого. В школе с ребятишками, дома с соседями и гостями, каждый день в заботах и хлопотах, так и шла жизнь.

С холода прибежала бегом, шумно дыша, положила на стол два целлофановых заиндевелых пакета; из одного вынула кусок красноватого мяса с пупырчатой кожицей.

— Это глухарь. Помнишь, тогда подстрелил, ездили вместе в район? Можно сварить или зажарить. А можно что-то стерляжье… — Из второго пакета выскользнули на стол две закованные в латы да еще и посеребренные (в ледяной корочке) рыбины.

— Ну и пускай в дело рыбу и мясо, на первое и второе. Да что я тебя начинаю учить! — упрекнул себя Родион Аверьянович, уже облачась в просторный бушлат. — Ты ж хозяйка, наша кормилица, — подмигнул он ей, — ты сама все знаешь. А мне надо идти, вон за мной машина пришла. — Он разнял полотнища тюля и уткнулся седеющим чубом в окно, прислушался к стрекотанию мотора, пригляделся к стоявшему вездеходу, к его задку: есть ли там запасное колесо, — есть!

С рассветом ехали по широкой и гладко накатанной, будто остекленной, дороге. На прямых водитель Царапкин так гнал вездеход, что за стенками свистело и выло; он и на поворотах, подъемах и спусках не сбавлял бы особенно скорости, да Родион Аверьянович накрывал рукой его лежавшую на баранке руку, требовал призадержать прыть: и без спешки успеют. Главное же, сегодняшняя быстрая езда мешала ему думать. А думал он как раз об Алексее Васильевиче, давней с ним встрече в здешних лесах. Это было еще при Захарове. Секретарь обкома, тогда еще не первый, увидел на его, лиховском, мехлесопункте образцовый порядок и как бы между прочим сказал: «Быть тебе, Родион Аверьянович, хозяином всего леспромхоза!» А через несколько дней его уже вызывали в комбинат, он получал назначение на место уходившего на заслуженный отдых Захарова. Вышло так, как Иван Иванович загадывал и хотел. Алексей Васильевич поздней поддерживал выдвиженца, помогал и словом и делом. Бывало, приедет, огромный, в дохе и унтах, обнимет за плечи: «Да ты ж у меня, Родион Аверьянович, надежда и слава! Миллион кубометров леса даешь — это же только представить! А лес для нашей области самое главное. Да я за такими, как ты, будто за каменной стеной!»

И теперь нужен лес, но не просто лес, кое-как срубленный и сплавленный по Чулыму, а лес, взятый из тайги с умом и сноровкой, по елико возможно дешевой цене. А это легко не давалось. Помогало начальство, Алексей Васильевич тоже. Он пособил оснастить леспромхоз передовой техникой; даже школу-десятилетку помог выстроить быстро, в одно лето. И чтобы за все доброе не встретить его на станции железной дороги, как самого желанного гостя? Да он, Лихов, все сделает по его указанию на производстве… И все же, все же направит кого-то вперед — председателя рабочкома! — чтобы подготовить людей… Ну, на всякий случай пожарный, чтоб не ударить лицом в грязь из-за какого-нибудь шалопая или мозгляка.

Порасступались перед машиной клочкастые, редкие сосняки, где рубленые недавно и с пятого на десятое, потому что по преимуществу молодые, где взятые лесниками давненько и успевшие вырасти заново, загустеть, помелькал по затонувшим в сугробах обочинам заиндевелый кустарник, и спереди хлынул свет поля и неба, по-предвесеннему голубой; начинались совхозные пашни, плотно затканные чешуйчатым снегом; вдалеке четко обозначилась серая рябь тесовых и шиферных крыш районного центра и станции железной дороги.

Поезд приходил вовремя, он, казалось, постукивал где-то на подступах к станции, и Лихов проскользнул через калитку на перрон. И удивился немало: других встречающих не было. Даже из райкома не пришли. И сколько ни удивлял Лихова пустой и по-провинциальному задичалый перрон, он ждал встречи с Алексеем Васильевичем, надеялся: поезд, сбавляя ход, подойдет, вагон номер пять (в радиограмме указывался вагон номер пять) остановится против здания вокзала, и в открытых дверях, занимая весь их проем, появится Алексей Васильевич, конечно, во всем меховом. Когда спустится по ступенькам подножки, в тамбуре покажется еще один человек, с зачехленным знаменем. Уже было такое однажды, года четыре назад.

Но вот запыхавшийся локомотив, отдуваясь парами, проплыл мимо, поравнялся с Родионом Аверьяновичем сине-голубой пятый вагон, распахнулась дверь, а грузного человека в меховой одежде не было, по ступенькам спускались одни женщины, и наконец молодой человек среднего роста, во всем темном; вот он — точно! — держал древко зачехленного знамени в руках. Спустившись на перрон, он подошел к Лихову и назвался, такой-то, инструктор обкома, с ним представительницы комбината и облпрофсовета, прибыли с почетной миссией…

— А самого Алексея Васильевича, значит, не будет? — разочарованно спросил Родион Аверьянович.

— Нет.

— Он, может, куда-то уехал? На совещание в Москву?

— Да нет, дома. Дела, — слегка шевельнулись помеченные черным тонкие брови инструктора. И губы у него были тонкие, отчего лицо выглядело строгим. Чем-то походили на него — да тоже строгостью! — и две женщины, поставившие чемоданчики на снег. — Так что здесь поручено нам.

— Ну что же, поедем.

— Поедем. — И тонкогубый и тонкобровый шагнул первым к деревянному зданию вокзала.

И то, что приехал не сам Алексей Васильевич, а этот молодой человек, как-то узнавший его, директора леспромхоза, и то, что он пошел от поезда первым, Лихову показалось не случайным. Всю обратную дорогу он молчал, если спрашивали его о чем-то, отвечал коротко, если обращали внимание на что-то происходившее на дороге (раз вспугнули зайчишку, он урезал впереди вездехода), только согласно кивал. Он все пытался понять, что же такое произошло?

Представители области отдохнули полчасика в гостинице и проехались по участкам двух ближайших мехлесопунктов, поинтересовались валкой и вывозкой леса, ничего критического не высказали. Вечером состоялось собрание коллектива, инструктор вручил под аплодисменты переходящее Красное знамя и произнес хвалебную речь; повеселевший на миру директор леспромхоза принял знамя и под аплодисменты ответил на приветствие. И опять же, ничего необычного.

После собрания гости из области заторопились обратно и попросили машину. Лихов не стал их удерживать. Он поманил к себе маячившего в пестрой толпе и всегда готового к услугам Царапкина и, когда тот подскочил, локти в бока, приказал ему:

— Вот товарищи, отвезешь их обратно на станцию.

— Спасибо, — не дал что-то сказать водителю машины тонкогубый и тонкобровый, может, опасаясь отказа: была ночь, мело снег, и протянул Лихову руку. — Спасибо за привет, за содействие в выполнении наших скромных обязанностей. Между прочим, товарищ директор, вы говорили когда-то Алексею Васильевичу, что вам нужен более опытный главный инженер…

— Ну, говорил, нужен, — еще не сообразив, что к чему, но опять настораживаясь, сказал Родион Аверьянович. — А что?

— Алексей Васильевич велел передать, что он окажет содействие. И мы при надобности напомним ему. А засим до свидания.

— Засим, — ответил Лихов машинально. А когда гости вышли из клуба, подумал: «Засим?..» Какое-то паршивое слово. Как лишай на стволе елки. Никогда в жизни он не произносил этого, поди, не русского слова «засим». Хотел сплюнуть его, как застрявший в горле харчок, да некуда было плевать, обступили свои, леспромхозовские. Еще покантовал в мозгу злополучное «засим», испытывая его на несвежесть, и почувствовал, осенило: дело не только и не столько в слове «засим», дело в словах о главном инженере, которого обещают. И они убедились, что нужен! А это камешек в директорский огород. Ведь ежели говорят, что нужен новый главный инженер, плох старый, то, значит, не ахти как хорош и директор.

И хотя Лихов когда-то сам просил — это точно, — чтобы к нему послали нового главного, с образованием, теперь он даже в обещании послать усматривал что-то для себя обидное, оскорбительное. Подозрения и подозрения! Они застилали мутью глаза, все путали в голове. Чтобы немного рассеяться, Родион Аверьянович остался посмотреть кинокартину. И зря оставался, голова еще пуще распухла от навязчивых мыслей, а что происходило тем временем на экране, он толком не видел, не разбирал.

2

Алевтина в ожидании гостя всю вторую половину дня — после школы — не выходила из дома, без конца заглядывая в окно, торопила события: вот подбежит, всхрапывая мотором, леспромхозовский вездеход, вот вывернутся из-за палисадника лохматые, как две овчарки, унты Алексея Васильевича. А гостя все не было; не приходил и хозяин; минуло время обеда, а потом и ужина… Родион Аверьянович заявился в одиннадцатом часу ночи, кургузым голичком обмел с валенок снег.

Уже перекипевшая в ожидании, Алевтина высунулась из кухонной двери, без особого беспокойства спросила:

— Не пошел?..

— Алексей Васильевич? А он не приехал. — Лихов прошелся еще голичком по валенкам, сметая уже не снег, а поблескивающие капельки влаги. — Были трое вместо него, вручили знамя и — до свиданья.

— А я-то хлопотала, ждала! — У Алевтины это вырвалось больше с облегчением, чем с досадой: не приехал — все-таки лучше, чем не зашел. — Наряжалась! — Выходя из кухни, она разняла концы укрывавшей ее черной, в ярких цветах шали, из-под шали полыхнула розовым пламенем шелковая кофточка. — Что ж, муженек, будем праздновать без гостей.

— Все-таки праздновать! А по какому случаю праздник?

— Ну если так вышло, готовились.

— Не велик же повод для празднества. — Устроив на вешалке бушлат, Родион Аверьянович вынул из кармана письмо, перед этим обнаруженное в почтовом ящике, и, разглаживая его, вынес на свет, протянул жене. — Читай, кажется, из Москвы.

— От Лени?!

— От кого больше, если из Москвы.

А обрадованная Алевтина уже не слушала его, разорвав конверт и вынув из него два тетрадочных листка, бежала быстрыми глазами по строчкам:

— «Дорогие мама и папа, шлем вам из столицы нашей родины…» Как всегда, первая у него «мама»!

— Да уж первая! — не стал возражать Лихов.

— «Сообщаем с Веруськой, что у нас родился сын, ваш внук…» Слышь, Родион, у нас с тобой внук! «Назвали Сергеем». Внук Сережа, Сереженька!.. Вот тебе, Родион, и повод. Уж это, будь уверен, повод для торжества. Отныне, Родион Аверьянович, ты не только муж и отец, но и дед. Дедушка Родион!

— А ты кто? Не бабушка Алевтина? Приглашай, бабушка Алевтина, раз у нас с тобой праздник, за стол.

— Приглашу еще, приглашу, дай дочитаю письмо. «Дорогой папа…» Так, так, так… «Дорогая мама, приезжай поводиться на первых порах, мы с Веруськой очень просим тебя и надеемся…» Так, так, так… «С приветом из Москвы Леонид, Вера, Сережа». Ведь что получается… Ведь придется, Родион, ехать. — Говоря это, Алевтина сдернула с себя шаль, поискала что-то глазами.

— Подать шубу? — спросил Родион Аверьянович и повернулся к вешалке, протянул к ней обе руки. — Сразу поедешь?.. Или сначала поужинаешь?.. Покормишь своего старика… раз что-то готовила? Он, старик твой, еще не обедал сегодня.

Алевтина черкнула его алмазной крошкой сощуренных глаз.

— Старик!..

— Раз дед, кто же больше, старик.

Ужинали дед с бабкой не на кухне, как обычно, а в большой зальной комнате, к ночи немного охолодавшей, сидели друг против друга за раздвижным столом, застланным белой скатертью, и не без волнения говорили о появившемся внуке, сразу влившем в их семейную жизнь свежую живую струю. А застоялась их жизнь, сделалась немного грустней со смертью Николаевны полгода назад, они, сын и невестка, тогда почувствовали себя одинокими и вдруг постаревшими. И вот ощущение этой свежести и нужности, еще большей нужности на земле. Не виданный ими Сергей, семи дней от роду, уже требовал к себе пристального внимания и звал их срочно в Москву. Быстро выявились и другие немаловажные обязанности деда и бабки; да и возникли вопросы, как им в сложившихся обстоятельствах вести себя. Например, Алевтина перед тем как выйти к столу сняла шелковую розовую кофточку, надела бумазейную кофту навыпуск, коричневую, в белых цветочках. Родион осуждающе покачал головой.

— Чудишь, супруга, чудишь! Розовое тебе более шло, и ты выглядела в нем интересней.

— Я знаю. Да вдруг втемяшилось в голову: неудобно для бабушки, даже кощунственно.

— Еще скажешь, преступно. Что делает с бабкой недельный внучонок! С расстояния в три тысячи километров! И что еще сделает, когда подрастет!

Родион Аверьянович мог бы признаться, что и над ним новорожденный москвич начал вытворять: перестала пухнуть и гудеть голова, а все сегодняшние волнения и обиды показались мелочными и надуманными. И не было, не было в леспромхозе никаких иных представителей области, был сам Алексей Васильевич, первый секретарь, вручая переходящее знамя, говорил: «Ты заслужил его, Родион Аверьянович, честной работой. Я за тобой, за такими, как ты, как за каменной стеной». И не было ни с кем разговора о главном инженере, новом или старом, старого он не хаял, а нового не просил. Зачем он нужен в Кипрейной? Чтобы приехал и мешал действовать ему, Лихову? Исключено!

На другой день Родион Аверьянович опять с раннего утра носился по участкам, где на машине, где верхом на коне; все вчерашнее неприятное было напрочь забыто, а вот о письме из Москвы он вспоминал часто: паренек появился там, внук! Сколько ни петлял Ленька, кандидат, а потом и доктор наук, как ни уклонялся от обязанностей перед природой, копаясь в атомах и молекулах, а прошлым летом женился, не прожил с Верочкой и семи месяцев — уже сын. И как она досрочно управилась, Верочка? Соболюшке и той надо девять месяцев. Вот Алевтина поедет, узнает подробности и черкнет.

Алевтина уехала бы немедленно, хитрость невелика: сорок минут до поезда, двое с половиной суток поездом и — Москва, надо было как-то отпроситься с работы, кроме того, приготовить подарки, а это значит, и купить что-то, и что-то связать или сшить. Да и по дому нужно было как-то распорядиться, пригласить какую-то старушонку, чтобы топила печи и убирала в квартире; пообедать Родион может и в столовой, а скипятить чай утром и вечером не поленится сам. Отъезд назначила на четверг, в послеобеденный час, чтобы успеть к вечернему поезду. Так и условились с мужем.

В четверг перед обедом Родион Аверьянович заторопился из конторы, прибрал на столе, стал закрывать сейф, — в кабинет несмело вошла секретарша.

— К вам, Родион Аверьянович, новенький… С вещами.

— С какими такими вещами и что за новенький?

— С назначением из комбината, главный инженер Юрий Иванович Кузнецов.

— Вот как! — Лихов встал за столом, бросил к чернильному прибору ключи, они дзинькнули о стекло. Все же послали! Все-таки что-то затеяно, не зря он тогда психанул! Да и теперь чувствовал, нервишки начинали ходить, то в пот бросало, то в краску, хорошо, что секретарша не глядела в лицо, стояла потупясь. Казалось, не меньше его переживала и она. — Ну что же, — с вызовом сказал он, — проси!

Все в нем, Лихове, в этот момент было напряжено, более — напружинено: мускулы ног и мускулы рук, губы, ноздри, глаза; и все это, когда главный появился в открытых дверях, разом ослабло. Родион Аверьянович чуть не расхохотался над своими странными превращениями. К нему шел, осторожно ступая по ковровой дорожке, белокурый молодой человек лет двадцати двух, — парнишка! У него и усы еще явно ни разу не бриты, над верхней губой вился золотистый пушок. Пиджачишко узкий, в обтяжку, брюки со стрелкой, ботиночки… Это зимой-то в ботиночках на Чулыме, в тайге! Аккуратно одетый, с ангельским личиком, — ну, какой он, к черту, лесник, тем более его, Лихова, конкурент!

— Вы что же, уважаемый, не позвонили со станции? Я прислал бы машину.

— Да так как-то. Подвернулся ваш лесовоз с просторной кабиной, попросился и сел.

— Теперь уже «наш» лесовоз.

— Да, теперь уже наш. Здравствуйте. Кузнецов.

Назвался и Лихов, принимая протянутую через стол руку; она была маленькой, в голубых жилках; он нарочно придержал ее в своей лапистой, взвешивая: легкая, женская. А вот голос главного инженера был густо настоянный бог знает на чем, грудной и объемный; Лихову показалось удивительным, что такой сильный голос держался в невзрачном, хотя и прилизанном теле; а вот на тебе, держался и даже… даже пугал, вот голос немного пугал, во всяком случае настораживал. — С семьей, главный инженер, или покуда один?

— Вы находите, что я не только окончил лесотехнический институт и получил назначение по службе, — он выложил перед директором леспромхоза свои документы, — но и успел по ходу дела жениться?

Лихов оставил без внимания его документы.

— Кто вас знает, нынешних молодых. Нынче все вы молодые да ранние.

— Холост. Потому на отдельную квартиру в леспромхозе не претендую, достаточно комнаты.

— А у нас есть и квартиры. Найдутся.

— Претендую на холостяцкую комнату. Питаться намерен в столовой. Кстати, — Кузнецов взглянул на стенные часы, они показывали без десяти два, — я успею еще пообедать?

— А мы пойдем ко мне, пообедаем у меня. Там и познакомимся ближе. Ведь работать-то, — Родион Аверьянович дружески подмигнул стоявшему перед ним навытяжку юноше, — работать-то вместе придется. Под открытым небом, в тайге! Уже завтра! Сегодня у меня такой день, отправляю жинку в Москву, она едет к невестке и сыну водиться с новорожденным внучонком. Вот через час-два, — он тоже взглянул на стенные часы, на ползущую по десятке минутную стрелку, — часика через полтора надо катить к поезду. Позвонили бы со станции железной дороги, сообщили о себе, я бы приехал с женой, ее там оставил, вас захватил. Но раз вы уже здесь, а я еще не уехал, есть возможность вместе пообедать, Идемте, главный инженер Кузнецов, ко мне.

— Идемте, — легко согласился тот.

Они угодили к самому спеху: стол, правда, не в большой комнате, а на кухне, был накрыт, расставлены и разложены, правда, на двоих миски и ложки, Алевтина суетилась у плиты, поднимала и опускала крышку над парившей кастрюлей; одета она была не как всегда, не в халат, а в серое дорожное платье, и на ногах ее были не тапочки, а меховые ботинки. Родион Аверьянович представил ей гостя, и она, поклонившись ему, быстро изменила декорацию на столе, добавила еще один прибор, а к двум кухонным табуреткам подставила третью. Мужчины еще потолкались в коридоре, меж приготовленными в дорогу чемоданами и узлами, и пошли мыть руки и садиться за стол.

Новый главный инженер и в гостях оказался человеком юношески покладистым, не строптивым.

— Озябли маленько в дороге, главный инженер? — спросил Родион Аверьянович.

— Маленько озяб. Ноги.

— Ноги необходимо держать в тепле. Завтра выдадим валенки. Полушубок и валенки. А пока… — не вставая с табуретки, Лихов покопался в нижнем отделении буфета и достал ранее уже раскупоренную и початую бутылку «Московской», поставил на стол, с верхней полки буфета достал две рюмки. — Выпьем, что ли, главный инженер, по одной?

— Выпьем.

— Вам, чтобы скорее согреться, мне, поскольку я еду на станцию, запастись в дорогу теплом… Супруга, между прочим, никаких согреваний не признает и по-своему тоже права.

Согласно выпили и по второй рюмке, за дружбу в работе и взаимопонимание. Налить третью Кузнецов не дал, положив на свою рюмку тонкий пластик ладони.

— По последней, главный инженер. По решительной…

— Нет!

И снова Родион Аверьянович отметил про себя, что голос главного инженера сильный, грудной, и это опять насторожило его, правда, на короткое время: подбегая к калитке, застрекотал вездеход.

— За вами? — спросил гость.

— За мной. Но ничего, дорогой, ничего, кушайте, машина и машинист подождут, как и пассажиры.

Но они все равно торопились, и с обедом и потом с одеванием. Главный инженер помог Лиховым вынести вещи и попрощался с ними. Родион Аверьянович захлопнул за собой переднюю дверку. Дорогой поторапливал шофера Царапкина, боясь, как бы не опоздать. И не напрасно спешил, поезд к прибытию их уже стоял наготове. Муж и жена (дед и бабка!) даже как следует не простились; вагоны заскрипели обмерзшим железом и поползли.

Потом Родион Аверьянович стоял один на опустевшем перроне, провожал удаляющиеся в ночную темень стуки колес. Он первый раз в жизни провожал в дальний путь Алевтину, всегда было, она провожала его, и только теперь по-настоящему ощутил, как это грустно оставаться вот так одному. И грустно, и тревожно. Вспомнился вновь назначенный инженер, и в ушах отчетливо прозвучало его басовитое и объемное: «Нет!» Но пусть, пусть он не хвастается своим басом и не грозит им, это только на сцене Дома культуры важно иметь голос, в лесу голосом не возьмешь!

3

Не зря тревожился директор леспромхоза, с новым главным инженером у него сразу начались недоразумения и конфликты. И удивительно, говорил Кузнецов всегда без волнений, со всем будто бы соглашался, а потом вдруг произносил свое басовитое, объемное «нет», и нельзя было через него, как через лиственничный пень, перебраться даже на брюхе. «Дорожку вдоль Черного ручья, главный инженер, придется расчистить». — «Придется расчистить, чтобы беспрепятственно шли лесовозы». — «До Серого камня в половине горы». — «До Серого камня пока что». — «Дальше в гору, думаю, не полезем, плохой лес». — «Да, лесок там неважный». — «А плохой лес нет никакой выгоды брать. Что там собирать с бору по сосенке!» — «Но мы не можем, товарищ директор, рубить тайгу выборочно, только в местах наилучшего древостоя». — «Но тогда мы не дадим заработка народу и наверняка завалим годовой план». — «Постараемся выполнить». — «Если обойдем некоторые места». — «Нет!»

Этот мальчишка, чувствовал Родион Аверьянович, одним «нет» загонял его в тупик. Пришлось с ним считаться, передавать в его полное распоряжение все лесные машины, всю технику, — конечно, с последующим спросом. Организацию производства директор леспромхоза решил держать в собственном кулаке. Да поддайся он сегодня кому бы то ни было, начни лазить по всем без разбора причулымским чащобам, не только потеряет переходящее Красное знамя, вылетит в трубу. Завтра же! С тайгой нельзя шаляй-валяй или панибратски, в тайге человеку приходится, пусть не по-звериному, но хитрить. И Кузнецов в этом сам убедится, вот только пройдет годик, другой.

Внешне отношения их были хорошие, дружеские, главный инженер никаких грубостей не допускал, сказывалась его институтская и городская воспитанность, директор леспромхоза пока сдерживался. Пока хватало его сил. Иной раз в самый последний момент успевал схватиться за спасательный круг шутки, вроде: «Это что же мы, не видим за деревьями леса, спорим и спорим? Да вон она, за окошком, тайга, на всех хватит ее, всех прокормит, всех, придет срок, похоронит, но зачем всяк себе и друг другу приближать уготованный срок?»

Мысленно, в пылу горячего спора Родион Аверьянович хотя и называл главного инженера мальчишкой, а уважал его за обширные знания, за выдержку. Уважал товарища по работе за его хорошие качества, старался показать и свои, тоже лучшие. Ведь были же они у него, были! Ведь за что-то давали ему знамена и премии, чем-то отличался Родион Лихов, чего не было у других! А чем он, собственно, отличался? Да хорошо знал тайгу, всю ее подноготную. Не пренебрегал новой техникой, как иные директора: «Возиться-то с нею!» — брал все, что давали, терпеливо испытывал; уж если попадалась явная «липа», отправлял без сожаления в утиль. Но главное, мог бы сказать, не хвастаясь, Лихов, он ладил с людьми, умел разговаривать с ними, старался дать каждому человеку что-то для него крайне необходимое. Не обязательно трехкомнатную квартиру, хотя давал и трехкомнатные, не обязательно мотоцикл с коляской, иногда только слово, но человеческое, душевное. Получил его работяга и подумал: «Вот это директор! Вот это свой в доску!» — пошел и перевыполнил план.

Случалось, Родион Аверьянович разговаривал с народом при главном инженере в лесу. Но разговоры эти были короткие и больше с начальниками участков, мастерами и бригадирами, их директор леспромхоза не очень-то миловал, требовал беспрекословного выполнения приказаний. С работягами под грохот тракторов-трелевщиков, под шум падающих лесин да еще на морозе, когда и челюсти-то нормально не двигаются, много не наговоришь, тем более ласково. Родион Аверьянович все хотел показать главному инженеру, как он, директор, разговаривает с народом в располагающей обстановке, например, после дневной стужи в вечернем хорошо натопленном клубе, когда люди сидят не в залощенной спецуре, а мужчины — в выходных темных костюмах, женщины — в пестрых праздничных платьях, несколько разморенные теплом, но довольные, добрые.

И вот такой случай привелся, директор леспромхоза и главный инженер попали в одном из дальних мехлесопунктов на рабочее собрание. Разделись, конечно, как и все сидящие в зале, прошли по приглашению председательствующего в президиум, сели за шаткий стол с поплескивающейся в графине водой. Речь тем временем держал начальник лесопункта Пал Палыч, как его называли, мужичонка средних лет и среднего роста, с плеснинкой волос на шишковатой голове. Он говорил хотя и по бумажке, а бойко, легко, практика и в говорении у него была, подводил итоги минувшего года и ставил задачи на предстоящее, при этом называл множество имен, одних людей умеренно хвалил, других, не охаивая совсем-то, поругивал, грозя граненым карандашом. Выступали по докладу рабочие и говорили тоже бойко, грамотно и толково. А от критики начальства все же воздерживались. Почему?.. Главный инженер — он перед этим знакомился с делами мехлесопункта — выступил критично, прописал и самому Пал Палычу и его заведующим участками и мастерам немало горьких пилюль, правда, касались они одного, техники. Родион Аверьянович, когда ему предоставили слово, решил говорить по широкому кругу вопросов, и говорить не стесняясь, резать правду-матку. Он с этого и начал, выйдя на край клубной сцены:

— Ну как, граждане, резать правду-матку или тоже воздерживаться? — Он прошелся глазами челночно по рядам туго набитого зала. — Я думаю, не стоит шибко стесняться.

— Резать под корень!

— Острым ножом резать! — закричали из разных концов зала.

— До крови!

— Ну резать ножом да еще до крови, пожалуй, излишне. Я фигурально о резании правды-матки сказал. Достаточно того, что раскритикуем кого-то. Согласны?

— Согласны, согласны, давай!

— Слышите? — Родион Аверьянович обернулся к членам президиума, а более к главному инженеру, мол, слышите голос массы рабочей. — И чувствуете?.. — Мол, чувствуете, как директор леспромхоза устанавливает с рабочей массой контакт? — Решено подвергнуть отдельных товарищей критике. Начну, Пал Палыч, с вас. — Директор леспромхоза обернулся к начальнику участка, присевшему на край стула, поклонился, мол, не обессудьте, с санкции коллектива. — Уже говорилось, что по участкам мехлесопункта не на всю мощь используется наличная техника. Не на всю. Где там! Например, трактор «КТ» за номером две тройки два ноля больше стоит, чем двигается. То под зонтиком сосны его видишь, то под пологом березы, тракторист крутит гайки — ремонт. А другой трактор, думаю, известно каждому чей, в наиполнейшей исправности, так опять двигается не в том направлении. Едем с главным инженером однажды, глядим, а известный сидящим «КТ» воротит с грузом шпальника не к верхнему складу, как все, а в поселок. И прет, уже прет целиной, разметая снег, по усадьбе. Чьей, думаете? Пал Палыча, в глубину огорода, где у него заложена персональная банька.

— Гга-а-а! — не выдержал перенапряжения зал.

— Недостаточно начальнику лесопункта общественной бани, решил поставить свою, чтобы, значит, не мыться из одной шайки с каким-нибудь пропахшим соляркой шофером.

— Гга-а-а!..

— И чего ее, думает, не соорудить, персональную, лес нарубленный есть, транспорт найдется, а плотники… Да Пал Палыч сам плотник первой руки, потихоньку, помаленечку сгоношит. И проезжаю позавчера, а лень, сами знаете, был выходной, гляжу, Пал Палыч посиживает на срубе, тюкает топором. Была куча бревен, стал сруб, полдюжины, если не больше, венцов. И как, думаю, Пал Палыч успевает? Ночи прихватывает на баньке?

— С фонарем «летучая мышь» трудится человек! — опять взгомонились в зале.

— Плюс подсвечивает луна!..

— Плюс помогают товарищи!..

— Не иначе, думаю, помогают. — Вроде бы неуклюжий во всем ватном и меховом, Родион Аверьянович легко и неслышно прошелся по сцене и остановился перед начальником лесопункта, руки в боках. — И какова получается банька? По-черному или по-белому, с отводом дыма в трубу? А, Пал Палыч?

Тот очинил кулачишком без того острый и малиновый от закалки на холодных градусах нос.

— Какая-никакая, да будет.

— Во всяком случае с паром?

— Ленули на каменку, вот вам и пар.

— С каменкой, значит, по-черному, по-старинному. С каменкой — лучше: ленул на нее ковшичек — сухой пар, плеснул еще ковшичек — повлажнее. И парься! Ух, парься, сколько желает душа! Только венички надо. Припасены, думаю. Есть?

— Найдутся.

— Сам ходил обламывал ерник для венчиков или тоже помогали товарищи? Бескорыстно?..

В средней части зала откровенно загоготали, сквозь гогот и смех прорвались восклицания:

— Ну, директор леспромхоза, поддал парку нашему Пал Палычу!

— Да уж выпарил в его недостроенной баньке, березовым веничком отстегал!

— Остается предсказать человеку его будущую судьбу.

— А что, я могу предсказать, — вскинул кудлатую голову Лихов. — По чертам на руке. Я знаком с хиромантией. Погадать вам, Пал Палыч? Не надо?

— Мне, мне погадайте, Родион Аверьянович!..

— Нам, нам! — закричали девчонки.

— Кому именно?

— Да вот наша заведующая столовой интересуется…

— Ксения Михайловна? Ну, пожалуйста. — Он хорошо знал эту молодую дородную женщину, от которой недавно ушел ее непутевый мужик. — С полным моим удовольствием. — Родион Аверьянович кивнул членам президиума, больше опять же главному инженеру, и соскочил с клубной сцены, под шквальный шум зала пошел к вылупавшейся из пуховой шали в первом ряду — под шалью белая кофточка — Ксении Михайловне, принял в свои разлапые руки ее согнутую в кисти, как лебединая шея, белую ручку. — Ну что вам, дорогая, сказать? Что сказать?.. — повторил Лихов, будто бы пристально вглядываясь в испещренную черточками ладонь, а на самом деле пережидая, когда в помещении будет потише. — Поглумилась над вами, Ксения Михайловна, злодейка-судьба, ох поглумилась! Но всему бывает конец. Как ночь сменяется днем и зима летом, так невзгоды жизни сменяются счастьем. Черная полоса ваших испытаний проходит, впереди отчетливо виден блещущий небосвод. Что касается вашего обидчика, Ксения Михайловна, так не такой уж он непутевый, поскольку берется за ум… — При этом ворожей быстро взглядывал то на руку женщины, то на распахнутые двери в глубине зала. — И придет он еще, возвратится, попомните мое слово, Ксения Михайловна, поклонится в ножки. Никуда-никуда он не денется! Он, Ксения Михайловна, уже здесь!

Люди в зале, сперва робко, потом все увереннее, смелей, заоглядывались; повернула голову со всеми и Ксения Михайловна да и выдернула из рук гадальщика руку: там, в открытых дверях, стоял ее непутевый. Правда, что-то такое смекнул и быстренько скрылся за спинами толпившихся девушек и парней.

— Как в руку положил! — обронила сидевшая рядом с Ксенией Михайловной бабка.

А Лихов уже шел вдоль первого ряда неровно поставленных стульев и, потряхивая черным, с проседью чубом, принимал тянувшиеся к нему руки, вещал:

— …Выйдешь замуж, милая, в нонешнем году… если обнаружится, конечно, жених… Что ждет тебя, парень, в ближайшие месяцы? Дальняя дорога и казенный дом, пойдешь служить в армию по весеннему призыву. Устраивает?.. Тебя, дед, не интересует судьба, не протягиваешь руки?

— Почему, почему?.. — ворохнулся в дубленой овчине древний старик. — Даже очень, Аверьянович, занимает.

— Ах, Осип Макарович! — сделал вид, что только сейчас опознал его Лихов. — Все ж таки хочется знать, что ждет впереди?

— А как же! — Старик, покряхтев, поднялся, хотел расправить горб, да не удалось. — Интересно узнать, когда приберет, грешного, смерть. Вон кума давно прибрала, со мной тянет резину. Или сбилась со следа, никак не найдет: я, видишь ли, землячок, переехал из одного поселка в другой, к внуку. И не собирался петлять, чтобы как-нибудь уцелеть, а вот получилось. Но пора бы ей, пора найти грешного…

— Значит, очередь, Осип Макарович не дошла, есть на свете погрешнее тебя. Например, Пентюхов Матюха.

— Он, сказывают, опять здесь.

— Здесь. Отбыл срок за подлость свою и предательство и снова к нам тут прибился. Ты горючее охраняешь, он — леспромхозовский заброшенный пока что поселок. А уж я как директор наблюдаю за ним, голубчиком, вдруг сковырнется, оставит государственное добро без присмотра. Ну-ка, давай руку, Осип Макарович, погляжу, что тебе готовит судьба. — Родион Аверьянович, как мог, разгладил на своей широкой ладони желтую и сухую, как палый лист клена, старикову ладошку. — Да нет, ничего рокового в твоей ближайшей судьбе не предвидится, живешь и жить будешь. По сторожевой твоей службе, как показывает насечка под указательным пальцем, могут быть серьезные неприятности. Худо глядишь, Осип Макарович, за шоферами, лишнее они у тебя на бензоскладе берут. Иной ухарь наливает в баки сто литров, а расписывается за пятьдесят.

— Так и значится на руке?

— Как в бухгалтерском документе.

Притихший было в напряжении зал слегка тряхнуло от смеха.

— Чудно. Очень даже, Родион Аверьянович, чудно, И что делать… чтобы не протекало горючее?

— Заткнуть на вверенном складе лишние дырки.

— Так пальцем, что ли, заткнуть? Для всех дырок пальцев не хватит.

— Снимайте с Пал Палычем ватные брюки и садитесь гольем, закроете сообща.

— Гга-а-а! — аж ударило в потолок.

— Ладно, граждане!.. — Родион Аверьянович заскочил на сцену и поднял обе руки. — Ладно, лесорубы, посмеялись, и хватит. За дело! Теперь принять новые обязательства. Какие есть достижения по прошлому, закрепить, какие огрехи — исправить, а переходящее знамя… Пусть оно прирастет к нашему коллективу навек!

Уезжали директор леспромхоза и главный инженер, как и приехали, вместе; машиной правил сам Родион Аверьянович, пока пробирались по улицам и переулкам поселка, бросал ее из стороны в сторону между сугробами и валявшимися в снегу лиственничными хлыстами, где целыми, где порезанными на чурбаки; главный инженер, подняв воротник черненого полушубка и свободно развалившись на заднем сиденье, курил; сжег одну папиросу и полез в карман за другой, опять высек зажигалкой огонь. Синий табачный дым все клубился над головой самого курильщика, а когда выбрались из поселка и повернули на свою главную лесную дорогу, мотнулся тучей в передок, где лохматилась большая в заячьей шапке голова Лихова, что тот не удержался, с укором сказал:

— Ты что, главный инженер, куришь и куришь, молчишь и молчишь? Может, заболели зубы, норовишь успокоить? Цинга?..

— Нет.

— А то у нас тут бывает, маются люди, если не запасли на зиму черемши, а лука и чеснока по столовым и магазинам в обрез. Но теперь лучше снабжение. Веселее зажили люди. Активнее стали. Обратил внимание, сколько народу собралось в клуб? Старые и молодые пришли.

— Старые и молодые, — подтвердил Кузнецов.

— Работящие за небольшим исключением люди, старательные. Зарабатывают прилично. А одеваются? Как одеваются! Обратил тоже внимание?

— Да.

— А как я с ними толковал, слышал и видел? Понравилось?

— Нет.

— Что значит, нет? — Родион Аверьянович без надобности надавил педаль тормоза, что машина как бы запнулась. — Чем именно не понравился разговор?

— А чем он может понравиться?

— Ну-ка, ну-ка, дружок… — Машина пошла все медленней, как бы упираясь и царапая когтями дорогу, и стала, Лихов не спеша вылез из нее и распахнул заднюю дверку. — Вылазь! — И главный инженер, даже не спросив, что за причина, застегнул на себе полушубок и переступил узкий порог, угодил по щиколотки в снег. — Стой! Обратно! — И Кузнецов поднял ногу в ботиночке («Все же в ботиночке!»), не говоря ни слова, начал забираться под брезент кузова. — Чем же вам, ферт, не понравился разговор директора с работягами?

— Всем.

«Выходи!» — почудилось Лихову, крикнул он снова, но тотчас сообразил, что крик был внутренний, а это значит, не настоящий, и это порадовало его: новая глупость не совершена.

— Чем именно?

— Рисуетесь перед рабочими леса. И не только перед рабочими. Паясничаете и скоморошничаете. Вместо того чтобы говорить с народом по-деловому и требовать дела, — не спеша и не нажимая на басовое, проговорил Кузнецов.

— Ферт! Я же говорил, ферт!

Больше за всю дорогу они не перекинулись ни одним словом. Главный инженер, поколачивая ботинками по металлическому полу машины, курил; директор леспромхоза гнал вездеход, без конца сбивавшийся с переметенной дороги, чертыхался. «Видите ли, он не так разговаривает с народом! — весь клокотал он. — И кто ему говорит об этом? Да какой-то мальчишка, еще не нюхавший пороха самостоятельной работы в жизни! Сопляк!»

А «мальчишка» и после этого не стеснялся говорить то, что он думает. Был случай, назвал пожившего на земле человека удельным князем, язычником; о его лесном производстве выразился еще более определенно: организуется без особого мастерства и искусства, но старинке: «Эх, дубинушка, ухнем!»

Родион Аверьянович сам чувствовал, недостатки в его директорстве есть, без лишних слов на собраниях, без запарки и штурмовщины в лесу он не обходится, а технику насилует, и безбожно, когда восклицает: «В лес! Все, что крутится и вертится, в лес!» Но одно — чувствовать, даже понимать оплошность в своих действиях и поступках, другое, — чувствуя, понимая, как-то поправляться, — нелегко, ох, нелегко. Нелегко переносить, когда тебя тычут носом в твои недостатки, как слепого котенка или щенка. Тебя, Лихова, директора краснознаменного леспромхоза, передовика!.. И кто тычет?.. Родион Аверьянович сердился на молодого технорука, но сопляком и мальчишкой больше не называл. Старался понять человека, поставив на его место себя. Случалось, заводил разговоры с главным бухгалтером, с председателем рабочкома, не жаловался им, нет, но все-таки сетовал, что получаются у него с юным техноруком постоянные трения. Сослуживцы сочувственно кивали ему, а определенных суждений не высказывали, как видно, стеснялись. Они долгое время работали под началом удачливого директора, помогали ему и пользовались его расположением и помощью, им было непросто и нелегко перейти в какую-то новую веру, точно не зная, насколько она лучше привычного и надежного, поившего и кормившего их язычества.

«Слабаки, — думал Родион Аверьянович, — неспособные поднять своего голоса, слабаки! А вот главный инженер, даром что молод, не боится что-то сказать откровенно». Это возвышало его в глазах Лихова, он тянулся к тому.

4

Матюху Пентюхова в Кипрейной, конечно, не ждали. А он заявился, уже старый и одинокий. Куда его было деть? Пришлось зачислить в штат леспромхоза, сторожем, конечно, с согласия рабочего комитета. Но место подходящее нашлось только в пустом и до поры до времени ненужном рабочем поселке. Там он, сторож, и жил. Один. Но поселок стоял неподалеку от большой лесовозной дороги, и к старику заезжали обогреться и попить чайку шоферы, привозили различные новости. Кроме того, Пентюхов имел свой радиоприемник, день и ночь слушал радио, так что все знал о событиях в мире, о положении в стране.

Директор леспромхоза заглядывал к нему иногда; по долгу службы приходилось и проверять старого, как он хранит какое ни на есть государственное добро, и заботиться о его быте. На этот раз Родион Аверьянович оказался в заброшенном поселке случайно: ехал мимо и завернул. Вездеход, взбороздив снег, остановился у единственного среди множества мертвых домов жилого одноквартирника: из трубы валил дым. Черный, он поднимался невысоко, его заламывало и прибивало к запеленатой снегом крыше. И на низком крыльце лежал снег, целый сугроб, привалившийся тугим боком к дверям.

Гремя обмерзшими досками, Родион Аверьянович растолкал ногами на две стороны снег и потянул к себе скобку дверей, прошел в сени. Из избы пахнуло кислым, овчинным, ударившим в нос после уличной свежести.

— Кто в тереме живет? Петушок — золотой гребешок?

— Где там! — отозвался с кровати Матюха. — Лягушка-квакушка. Не вижу, кто пожаловал на болото. — В полушубке и треухе, он приподнялся на локтях и прописклявил по-бабьи: — А-а, сам Родион Аверьянович, землячок мой и нонешний хозяин! — И уже более мужским голосом, грубоватей: — Проходи, проходи, гостем будешь. — Бас его к старости ослаб, подносился. — Каким ветром, ежели не секрет?

— Ты скажи, почему валяешься на постели, одетый? Немытый, нечесаный? Хотя, что у тебя там чесать!.. Почему печку плохо топишь, холодище в избе?

— Да вот лег отдохнуть да и не заметил, как сморил сон. — Старик уже сидел на кровати, сдирая с головы бараний треух; безусый и безбородый, с морщинистым лицом и запекшейся лысиной, он походил на застарелый по осени гриб; только говорящий был гриб: — Тут еще дровишки попались, дым от них есть, а тепла нету. За сухими бы выйти, дак пуржит со вчерашнего дня.

— Со вчерашнего из дому не вылезал? Вот это да, сторож!

— А что, сторож. В пору брусники тут ягодницы наши, леспромхозовские, ходили, ночевали в бараке и выдавили из рамы стекло, я взял их фамилии на карандаш, отправил в контору, дыры в раме фанеркой зашил. Был случай, шофер проезжающий выставил целую раму и с нею умчался, так я номер машины запомнил и сообщил, не знаю, какие приняты меры. Не задержал вора, так что же, стрелять в него, дурака?

— И со стрельбой твоей мог увезти не раму, не окно с рамой, а весь дом.

— Ну, целый дом, Аверьянович, заправляешь, не увезти. А как бы он раскатал его и повез? Все ближние дома я вижу в окошки, — и старик заглянул в одно из них и другое, на две стороны, — к тем, что далее от дороги, у-у, ни подойти, ни подъехать, до пояса снег. — Он забулькал каким-то нутряным подзадоривающим смешком. — Ты лучше скажи, Родюшка, что тебя ко мне привело, опасение за поселок? Забота о старике? Так тут у меня порядок.

— Порядок, порядок, а обогреть себя не можешь! — Родион заглянул в поставленную на попа бочку из-под горючего, служившую печкой, и, хлобыстнув дверкой, подхватил с пола топор, принялся колоть тут же, у печки, дрова. — Обогреть себя в доме не можешь, где тебе уследить за целым поселком!.. — Размахнувшись, не рассчитал, увесистый топор развалил надвое полено и врезался в пол. — Черт возьми!.. Вот погружу вместе с манатками на вездеход и умчу в Кипрейную, хватит, посторожил.

— Не умчишь, Родя.

— Отвечать за тебя буду и дальше? А если ты проворонишь общественное?

— И все равно не лишишь заработка, не обидишь меня…

— А сковырнешься тут один?

— Все мы из небытия приходим и уходим в небытие. А убрать меня, землячок… Положим, уберешь, а кого на мое место поставишь?

Вот в этом старый был прав: охотника куковать среди мертвых строений вряд ли подыщешь. Днем с огнем не найдешь!.. Печка, разгораясь, начинала гудеть, от нее потянуло теплом, и Родион Аверьянович прошел к вешалке, там сорвал с себя бушлат, повесил на крюк. Молодой не захочет жить в одиночестве, хоть и не бей лежачего работенка, старый… не всякий старый рискнет жить без людей: вдруг какая болезнь? Да если бы попытался Матюха просить, требовать немедленную подмену, он, директор леспромхоза, на колени бы перед ним опустился: поживи тут; зарплаты по безлюдному фонду добавим, только посторожи.

Пока Пентюхов не отказывался от своей должности, Родион Аверьянович поломался, как перед тем мельником в Займище, потешил себя, придвинув к стариковой кровати расшатанный стул:

— Свято место пусто не бывает. Да только я объяви, как набегут желающие сюда. Потому что тут можно заниматься охотой. А ягод по летам сколько, осенью кедровых орехов! Тут у тебя золотой прииск. Не будь я директором леспромхоза, я сам запросился бы в сторожа. Не промышлял бы в тайге, так полеживал, слушал бы радио. Ты как нынче слушаешь, двадцать четыре часа в сутки? Или больше?

— А я не гляжу на часы.

— Все заграницу слушаешь?

— И ее. Да вот батарейки сели, надо бы…

— Ну, батарейки я тебе доставать не буду.

— Да я и не прошу, Родя, не надо. Обещал привезти один шоферишко, дождусь.

— Продукты, какие положены, велю привезти, обяжу шофера Царапкина, чтобы свозил тебя вымыться в бане, а другого не жди. И зачем тебе иностранное радио? Может, ждешь новой войны? Нападения?

— Что ты, что ты, Родион Аверьянович! — Старик поднял обе руки и затрясся, но страха на бескровном лице не было, в сощуренных глазах пряталась не робость, хитринка. — Зачем, подумай, мне нападение? На какую радость война?

— Скажешь, не ждал тогда Гитлера?

— Ждал. Тогда ждал. И надеялся, только недолго. Был предателем и холуем ихним, но не полным врагом. И с тобой мы не всегда были противники, случалось, выручали друг друга.

— Ты считаешь за выручку, когда продавал мне мельницу, сам себя раскулачивал? Потом науськивал убить человека, который обучил меня чтению, письму?

— Это в Займище-то тогда? Мужицкая была темная несознательность. Темнота и обида. И твой батька, думаю, не хворай он, тоже бы… Не сошли нас подальше, натворили бы мы, ох, много всего натворили. Но не будем, Родион Аверьянович, то давнее ворошить, не надо. У меня там было много оплошек, не на ту лошадь сколько раз ставил; из Кипрейной гари тогда пробрался ближе к немецкой границе, началась война — поступил на службу к фашистам. Ты, Родюшка, действовал правильней. Но и мне, мне в сорок четвертом году подфартило, — перешел на шепот, — сделал кое-что для своих, когда они наступали. В один большой город ворваться помог, командир корпуса наградил меня за это медалью. Желтенькая такая, из бронзы. Только она и спасла, получил срок. Верно, жизнь там не малина, да голова цела, ноги как-никак ходят…

— А скажешь, не злишься больше на власть нашу?

— Нет. Не шибко. Да толку-то в зле? Лоб-то, посмотри, от злости голый, — старик шаркнул ладонью по пергаменту кожи на лбу, — во рту-то у меня пусто, — он открыл рот, поводил мизинцем по оголившимся гребешкам десен. — Куснул бы кого-то, а чем?

— Ну и какая теперь у тебя вера, во что?

— Знаешь, в конвергенцию начинал было верить. Это такая петрушка, мы им уступаем, они нам, не наше в общем итоге, не ихнее, середина на половине. А потом гляжу, ерунда. Ерунда, одно с другим не сольется!

— Верней — социализм?

— Верней, право слово, верней. И я начал с ним помаленьку смиряться, не знаю, надолго ли. Конечно, не директор, как ты, не начальник, рядовой член замыкающий, но все же в строю… А теперь, Родюшка, — старик сполз с лежанки, — давай побалуемся чайком. Ты сегодня завтракал и обедал?

— А почему бы вдруг нет?

— Ну, мало ли, сперва с женой канитель, потом с подчиненными перепалка, не до еды. С новым главным инженером размолвка. Ты ему что-то сказал, и он согласился, другой раз сказал, и он опять согласился: да, да, а на третий загвоздил: «Нет!» — попробуй, выдерни гвоздь. Сегодня размолвка да завтра размолвка, смотришь, и замотался пожилой человек из-за молодого, почти что мальчишки…

— Собираешь сплетни, старик! — Наклоняясь перед печкой, Лихов одной рукой быстро открыл дверку, другой подхватил полено и сунул его в огнедышащую пасть. — Намотал сплетен на ус и разматываешь. Да если какой-то сопливый насмелился поднять хвост, и надо его приступить!

— Легче, Родюшка, легче, они теперь не такие сопливые. Молодая новая кадра, ее надо беречь. Прислушиваться к ее голосу. Как же! Вот я к твоему молодому тогда не прислушался, и полетел в тартарары.

— Ты считаешь, директор леспромхоза не умеет держать контакт с молодежью?

— Нет, почему же, контачит.

— Отстает от технического прогресса?

— И от прогресса не отстает, знает, какая-никакая машина, а все не две, как у человека, руки, больше. Управлять машинами и народом на машинах умеет. А ему начинают советовать. Да еще молодые. Да еще пробуют возражать!..

— Ну ладно, старик, хватит!.. — остановил его Лихов, прошел к вешалке и сорвал с крюка бушлат.

— А чаю-то, землячок, чаю?.. — засуетился Пентюхов возле печки… — Уж попей вместе, уважь земляка.

— Некогда. Да и как бы не промерз радиатор. Так что, если ни просьб, ни жалоб — пока!

Мельтешил снег, на дороге вспыхивала поземка, а стужи большой не было, и вода в радиаторе не замерзла; Родион Аверьянович включил зажигание и, выворотив к середине проулка машину, погнал ее, торопя. Размышляет тут от безделья старик! Про него, Лихова, как-то прознал, про отношения с главным инженером. Да ладно, пусть знает, пусть говорит!.. Засвистел встречный ветер, захлопал брезентом двух боковин; навстречу летел хвойный лес, но еще не поравнявшись, расступался услужливо и сваливался черной массой по сторонам. Вот такая езда Лихову нравилась. На свободной дороге, при быстрой езде он чувствовал себя царем, богом. А чтобы везде и во всем богом, царем — этого… этого не должно быть. Кто-то хотел бы поделиться с ним властью? Главный инженер Кузнецов? Ну, пожалуйста! «Вот пойду в очередной отпуск, оставайся за меня, развернись. А я со стороны погляжу…»

Морозы этой зимой не отличались суровостью, уже во второй половине февраля зачастили оттепели, март начался не с диких плясок пурги, как было в прошлые годы, а с тихой, вкрадчивой измороси, точившей снег и шуршавшей в снегу; после женского праздника развезло, казалось, вот-вот вздуется, зашевелится Чулым. Весна бралась за свое без оглядки. Весной, когда валка и вывозка леса почти что остановились, а лесосплав еще не начался, Родион Аверьянович и решил взять отпуск. И взял бы уже в конце марта, да пришла радиограмма из комбината, явиться на совещание в комбинат. Лихов быстренько сообщил, что вместо него прибудет главный инженер. Ему ответили: вопрос исключительно важный, круглогодичная на все сто процентов работа в лесу, ликвидация порочной сезонности, быть самому.

Ну, сам так сам, пусть главный развертывается и сейчас, пока он ездит в командировку, и потом, когда будет гулять!

5

Обычно, приезжая в комбинат, Родион Аверьянович привозил с собой полный портфель и объемистую авоську подарков: машинисткам и секретаршам — конфетки в нарядных обертках, с обязательным добавлением смешного рассказа о рыбной ловле или соболиной охоте в причулымской тайге, милым женщинам отдела материально-технического снабжения и главной бухгалтерии — одеколон и духи в роскошных коробочках и флаконах, плюс малосольная рыбка, по преимуществу стерлядь, по штучке, по две, некоторым из мужчин, собственно, троим начотделам, — по доброму куску осетрины или увесистому ленку. Иногда вместо конфет и духов были какие-нибудь Чебурашки, вместо речной рыбы — сохатина или кедровый орех.

Привозил это Лихов, как он считал, не для того, чтобы кого-то задобрить, что-то выгадать для себя, для своего леспромхоза, он отвечал добром за добро, причем знал, что отвечает не эквивалентно, ему дают куда больше, чем он: и премий разных дают, и почета, славы как передовому директору и чуть ли не постоянному победителю в соревновании. Без их помощи он не ускакал бы так далеко.

Еще лет десять назад, только начиная карьеру директора леспромхоза, Лихов заметил, что в комбинате заинтересованы, чтобы какое-то из хозяйств выделялось как лучшее, шло впереди, чтобы по нему равнялись все остальные. Передовика отмечали вымпелами и знаменами, о нем писали в областных и центральных газетах; передовой леспромхоз скорей получал деньги на строительство, например, клуба, библиотеки; коллективу передового выделяли больше путевок на курорты и в санатории… Родион Аверьянович страстно хотел сделать свой леспромхоз заметным, передовым.

И он этого с годами добился, за ним прочно закрепилась слава умелого руководителя, волевого. На голову его посыпались почести. Он привыкал к ним и все меньше удивлялся собственному успеху. Привыкали и в комбинате, что его леспромхоз — лучший из лучших, и старались ему помогать: что-то новое из техники — лиховцам, жилой дом и какой-то единственно разрешенный объект соцкультбыта — им, им. Чем же мог ответить Родион Аверьянович на всеобщее к его леспромхозу внимание? Уж, конечно, не подарками — делом, работой. Ох, понаматывал на колеса нелегких лесных километров его, директорский, вездеход! По названию вездеход, а посидела машина в снегу и грязи, покуковал в ожидании вызволения директор! Не проходил вездеход — садился верхом на лошадку, и лошадь не пролезала — шел пешком или на лыжах и уговаривал, приструнивал, требовал, чтобы был обязательно план. Допускал перегибы, смущался, встретив обиженного, и оправдывал себя только тем, что лес рубят — щепки летят.

Итак, ехал с подарками. И что это — взятка? Подхалимаж — эти куски медвежатины? Заискивание — эти конфетки?..

В машбюро забрел лохматее, чем медведь: доха пестрая, до полу, ушастая шапка, унты, нанес холода и, конечно, лесных страшных-престрашных видений девчонкам, они завизжали, а потом обступили цыплятками, принялись дружно клевать высыпанные на стол леденцы. Милым женщинам привез шесть купленных туесков, наполненных непокупной клюквой, и два из них сразу после машбюро занес в отдел материально-технического снабжения, с остальными поднялся на верхний этаж комбинатовского здания, в главную бухгалтерию.

— Ну, милые женщины!..

И хотя те не визжали, как машинистки, но дружно заахали и заохали, видя, как их кумир достает из портфеля маленькие берестяные посудинки с замысловато расписанными по бежевому чем-то темно-коричневым. Счетоводу, молодой женщине, сидевшей ближе к двери, — туесок, двум старшим бухгалтерам, уже солидным дамам, — по туеску, туесок — главной и, конечно, милейшей. Поставил перед нею, немного смутившейся, произведение прикладного искусства с двумя стаканами таежного яства и в изумлении отступил на шаг: в кабинете была еще одна женщина, пятая, рылась в бумагах. Не просто пятая — представительница Москвы, очевидно, приехавшая проверять счетных работников комбината, и не просто московская представительница, ревизор, а известная ему по молодым годам Фроська. Пятого же туеска он не имел.

— Извините, не думал, не предполагал. Здравствуйте, Ефросинья…

— Гордеевна, — подсказала она, поднимаясь со стула и, как тогда, солнечно улыбаясь. — Здравствуйте, Родион Аверьянович. Стоит ли извиняться!

— Стоит! Я для вас, Ефросинья Гордеевна, специально закажу в свой леспромхоз. Сейчас же! Завтра будет здесь мой главный бухгалтер, привезет. Или вам, скажите, не нравятся?

— Нет, почему же?! — грудью подалась вперед Ефросинья Гордеевна и осторожно коснулась ладонью красовавшегося на столе туеска. — Такой ласковый, аккуратный!.. — Она опустила на деревянную с ручечкой крышку четыре пальца правой руки с ноготками, как крупные и зрелые клюквины. — Славный туесок!

— Ну и будет у вас точно такой!..

И через каких-нибудь полчаса Лихов разговаривал по рации со своим леспромхозом, наказывал главному бухгалтеру попутно привезти туесок. Два туеска! Один с клюквой, другой с брусникой, — там соседская бабка отыщет в кладовке, вручит. Обещал — надо сделать. Поговорить еще со старой знакомой. Встреча с нею опять озадачила Лихова и встревожила. После пережитого в молодые годы он стал мнителен и пуглив. Ему стало казаться, что Фроська опять появилась на его пути неспроста. Тут с чем-то связано. С чем? Главный инженер нажаловался через голову комбината в Москву? Так он вроде не ябедник. Да и что он мог туда сообщить!

Однако весь этот день, пока сидел на совещании у руководителей комбината, в голове нет-нет да и ударяло молотком: «Что?.. С чем?» Перебирал различные случаи нарушения финансовой дисциплины: и по безлюдному фонду истрачено больше, чем полагалось, и на ремонте жилья лишнее издержали. Но разве положил директор леспромхоза хоть копейку государственных денег в карман? Нет! И поскольку ничего особенно криминального не было, Родион Аверьянович приходил к мысли, что подозрительность его неосновательна, успокаивался и опять внимательно слушал ораторов, особенно управляющего, соглашался с ним: да, надо валить лес и возить лес беспрерывно зиму и лето, при теперешней технике это возможно; надо только держать в надлежащем порядке лесные дороги, улучшать бытовые условия лесников, приближать их жилье к месту работы. И одно надо, и другое, и третье, а кто должен делать? И на какие шиши? Каждый в конкретном случае должен смотреть, какие есть внутренние возможности и резервы? Придется внимательнее смотреть.

Просидели на совещании день и еще день, а всего так и не обговорили. Решили остаться на третий. Уже в сумерки, с объемистым портфелем в руках и двумя туесками в портфеле (главный бухгалтер выполнил поручение) Родион Аверьянович направился было в комбинатскую бухгалтерию, к Ефросинье Гордеевне, но неожиданно встретил ее в коридоре, она шла навстречу одетой: черная шубка на ней, серый оренбургский платок.

— Вот, землячка, — приподнял он портфель, — как тогда обещал, хотел бы вручить. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Родион Аверьянович. Что ли, здесь? — Она повела рукой, показывая на пустой коридор и пыльный, едва освещенный электричеством пол. — Может, пригласите землячку куда-то, вместе поужинаем?

— Конечно, конечно!

Неподалеку был ресторан. Днем он именовался столовой, вечером — ресторан. Народу в зале оказалось немного; они заняли столик в притененном абажурами углу — так пожелала гостья из Москвы, — Родион Аверьянович положил перед нею меню в толстых корочках, с глянцевитым рисунком: выбирайте. Но та подержала меню, как бы испытывая на вес, и вернула.

— Картошки с салом.

— И только-то? Не по-царски!

— Как раз, Родион Аверьянович, по-царски… Петр Великий привез свою Екатерину — не Вторую и не Великую — в Париж и там, в какой-то гостинице, вот так же спросил, что она желала бы покушать. Та ответила: «Картошки с салом».

— Да нашлась ли там картошка? И сало? Да они и здесь вряд ли найдутся. Сейчас погляжу в меню… — Он раскрыл жесткие корочки и поперебирал огрубелыми пальцами неподатливые листки тонкой папиросной бумаги. — Нет. Котлеты говяжьи есть, бифштекс с луком есть, а чего-нибудь даже похожего на картошку с салом не вижу.

— Так нет. Я же знаю, что нет. Закажите, Родион Аверьянович, порцию сайры и бифштекс с луком. И водки! Да не смотрите на меня удивленно. Себе можете взять кагор или портвейн, если не осилите что-то покрепче, а мне — водки. Конечно, немного, сто граммов. Я хочу вспомнить вкус самогона. Поможет одна водка. Зачем, спросите, воспоминания? Да так. Может быть, и не так… — Она загадочно сощурилась. — Самое первое, что я в жизни пила, после обычных воды, кваса и молока, был самогон. Его в ресторане, как и картошки с салом, разумеется, нет. Пусть заменит его горькая водка!

Она ее выпила не сразу и не из рюмки, а зачем-то перелив в граненый стакан и сперва попримерившись, зато выпила с отчаянной легкостью, свободными глотками, как воду. И, конечно, опьянела. Теперь Родион только слушал. Говорила она:

— Я стала пьяная, да? Ну и пусть. Пусть! Это я для храбрости напилась, чтобы не чувствовать себя стесненной. Не люблю быть стесненной!.. — Быстрыми пальцами она рванула на себе ворот белой гипюровой блузки, что гипюр, кажется, затрещал, расстегнула верхнюю пуговицу. Но, помедлив, вновь застегнула. — И не желаю, естественно, стеснять чем-то других. Не хочу делать кому-то больно. А на меня и здесь смотрят с опаской и подозрением, мол, приехала из Москвы, копается, ищет, кого бы и в чем обвинить. А я не ищу злоумышленников, я проверяю ведение финансовых дел, смотрю, что делают правильно, в чем ошибаются. И разве я какая-нибудь буквоедка, ставить каждую цифру в строку? Я же знаю условия работы в лесу, тем более в сибирской тайге, тут могут быть и какие-то исключения из правил. Если это не злоупотребления… Так нет, видят во мне чиновника в юбке, ревизоршу бесчувственную, копушу…

— Ну, это не так, — возразил Родин Аверьянович, придержав на столе ее руку с беспокойными пальцами.

— Так, почти так! И ты сам, Родион, — перешла она не оговариваясь на «ты» и назвала его только по имени, — ты сам, наверно, подумываешь: «А не собирается ли она снова подкапываться под меня?» Нет, Родька! — вылетело из нее просто и как бы привычно. — И тогда не собиралась причинять зло, да так вышло, что причинила. Я же знаю, все знаю, что там, на юге, произошло, как ты уехал и почему уехал в Сибирь. — Она вся разгорелась, лицо от вина, от возбуждения пылало. Она налила в стакан минералки и плеснула себе в рот, но пламени, конечно, не загасила. — И зачем, зачем опять эта встреча, если ты меня снова подозреваешь?!

— Да откуда ты!.. — Он едва не назвал ее Фроськой. — Откуда взяла?

— Не убеждай, знаю. И что думают комбинатские, знаю: «Еще наберет разного, заподозрит». И вижу, некоторые завидуют: живет бывшая сибирячка в Москве, в большом доме с удобствами, работает в министерстве, а баба, как все бабы. Ну конечно же, баба, кем еще быть? Чиновница! И живу, даже в очень большом доме живу, на двенадцатом этаже, под облаками. А кто знает, как там живу? Хватает ли под облаками дыхания?! Что, что я сказала?.. Вот как пить водку без меры! Будем, Родион Аверьянович, ужинать. Не возражаете?

— Нет.

После ужина Лихов проводил ее до гостиницы комбината (сам он, как всегда, остановился у друга, начальника ПТО) и, переминаясь с ноги на ногу перед входной дверью, стал уже вынимать из портфеля порядочно надоевшие ему туески, спутница положила на них руку в перчатке:

— Вам трудно их занести в мой номер?

— Нет, почему же…

— Так идите за мной. Время восемь часов, к нам можно до половины двенадцатого. Так обозначено в правилах, они вывешены на стенке. Осторожно, почему-то не горит свет… Почему-то не электричество — свечи. Хотя… романтично!

И в номер дежурная-администратор принесла зажженную свечу, поставила ее в чайный стакан, водрузила на столе. Помещение было просторное, рассчитанное на именитых гостей, сразу определил Родион Аверьянович, кроме обязательных кровати, гардероба и стола, тут была кадка с каким-то широколистым цветком, трельяж, поставленный против кровати, и огромная, как палуба баржи, оттоманка, она занимала угол комнаты по левую руку от входа. Возле нее и остановился, в унтах и дохе, Лихов. Хозяйка номера пробежала вперед и скинула шубку, повесила ее в гардеробе. Повесила и вернулась к гостю, приняла из его рук портфель и, не открывая, поставила на пол.

— Раздевайтесь, Родион Аверьянович…

Он послушно снял беличью шапку, положил ее на край оттоманки.

— Доху… — сказала Ефросинья Гордеевна и коснулась ее распахнутых пол, да и потянула их на себя, запрокинув голову, вскрикнула: — Родька!

Все сегодняшнее, сиюминутное — зимняя ночь в чужом городе, полутемные коридоры комбинатской гостиницы и гостиничный номер с громоздкой мебелью и свечой — вдруг полетело в тартарары, Лихов ясно представил себя на лунной улице Займища, того, давнего, после игрища в клубе, и рванулся вперед: «Фроська!» — и запахнул ее в полы дохи. И она затрепетала в его объятиях точь-в-точь, как тогда, повторяя со стоном: «Родька! Ох, Родька!» И все искала губами его губы и норовила не только поцеловать, укусить.

Он первым опамятовался и шепнул:

— Надо ж раздеться…

— Да. Хотя — нет! Я — да, — и она принялась срывать с себя что-то, — а ты — нет!

Потом лежали на оттоманке, накрывшись дохой, разъятые и опустошенные. Мыслей в голове Лихова не было. Пока-то пока, кажется, независимо от его усилий, отфокусировалась перед закрытыми глазами картина: молодой кедр с пригнутыми снегом ветвями, возле него наторенная тропка, она ведет к ступенькам крыльца, далее — приоткрытая дверь. Его леспромхозовская контора в Кипрейной! Завтра надо ехать домой. А сегодня не мешало бы подготовить заявку на запасные части к трелевщикам и лесовозам… И Родион Аверьянович зашевелился под своим краем дохи, начал вставать, и Ефросинья Гордеевна не пыталась удерживать его.

— Утром зайду, попрощаемся.

— Хорошо.

А утром ее уже не было, оказалось, что она уехала в один из леспромхозов — дела.

Лихов со своими делами покончил в тот же день и выехал поездом на Чулым. Там всей конторой целую неделю корпели над планами лесозаготовок на трудные весенне-летние месяцы. Он, директор, предлагал одно, главный инженер другое. Родион Аверьянович поначалу спорил с ним, под конец махнул рукой: пусть будет, как настаивает он, Кузнецов. И пусть делает он сам!

В первый день апреля, выдавшийся не по-весеннему студеным: дул северный ветер, дорога лежала закованной в ледяную броню, директор леспромхоза вновь ехал к поезду и далее поездом. А под вечер голубой заоблачной высью самолет нес отпускника из Сибири в Москву.

6

Последний раз Родион Аверьянович заезжал к сыну, по пути на курорт, четыре года назад. В то время Ленька (он и тогда был не юношей) ходил неженатый, в науке числился кандидатом и квартировал у товарища, снимал закуток. Теперь это был доктор наук, и были у доктора жена и новорожденный сын, а занимал доктор с семьей трехкомнатную квартиру, паркетный пол в ней (правда, низкие потолки), во всех комнатах полированная мебель. В большой комнате с окнами на две стороны чинно стояли коричневые шкафы, набитые книгами; и на шкафах были книги, и на журнальном столике — его тонкие ножки так и подламывались от книг; толстенные книги с серебряным тиснением по корешку лежали вразброс на письменном столе, занимавшем простенок, и стопками под столом, на полу.

— Столько книг, — покачал головой Родион Аверьянович. — И все ты их, Ленька, читал?

Сопровождавшие его сын и невестка переглянулись. Гладко выбритая, но блеклая кожа на Ленькиной щеке нехотя потянулась к глазу, к виску.

— Нет, конечно.

— Ой, скромничает, не признается! — вступилась невестка и, собирая полы халатика, смело шагнула вперед. — Читал их Леник, читал. Днями и ночами читает, без книги не сядет за стол.

Халатик ее был в мягких, привяленных стирками, розоватых цветах. И в улыбке, в голосе Верочки было скромное, мягкое, Родиону Аверьяновичу поглянулась невестка. Шибко тонка, что тебе полевая былинка, так еще молодая, на двенадцать лет младше мужа, вон у того посветлела макушка нечесаной головы; кроме того, Верочка только-только после родов, кормящая и баюкающая своего птенчика мать. Да и Леньке, надо быть, достается с наследником, тоже не гладок. Даже сильно заезжен. Немудрено: дома да на работе, полвоза да воз.

— И на сколько же у тебя книг, Леонид? Поди, тысяч на десять?

— Ну где там! Тысячи на две-три.

— Тоже деньги. Ковров вижу накупил. Может, тещины? Да? Один этот, на полу, что стоит. — Родион Аверьянович поковырял носком шлепанца ворсистый ковер. — Сколь рыхл и упруг! Что тебе мох на болоте в сухую летнюю пору. Иностранный какой-нибудь?

— Югославский, — с готовностью пояснила невестка.

— Мебель красного дерева тоже из-за границы?

— Румынская.

— Теперь много всего заграничного и у нас по Сибири, даже в лесу. Покупаешь ботинки — Чехословакия, взял стеклянную банку с томатным соком — Болгария! Механизмы зарубежные есть, из социалистических стран.

В коридоре Верочка проскочила вперед, приняла на себя бесшумную дверь.

— Наша с Леником спальня. — Кроме как Леником, она своего суженого не называла, и это означало, понимал Родион Аверьянович, любовь. И дай бог, что любовь! Без нее, пожалуй, и ковры не милее дерюжин, и умные книги — простая бумага. А тут, в спальне, кроме книг — тоже книг! — и ковров, было еще много всего тюлевого. И распирал две противоположных стены гардеробище со многими дверцами; что там, за дверками, гадания излишни. Словом, устроился Ленька, обзавелся всем необходимым домашним. Даже без чего-то можно бы обойтись…

Детскую комнату Родион Аверьянович не разглядывал. В детской он стоял над кроваткой и следил, как дышит его внук: крылышки носа то приподнимутся, то разом опустятся, шевельнется на пододеяльнике тонкое кружевце. И время от времени по какой-то причине вздрагивала ресничка на одном, все на одном и том же глазу. А был момент, на переносье обозначилась, как у взрослого, складочка, и мать, тоже затаившая было дыхание, шепнула:

— Сердится на кого-то малыш.

Но тот больше уже не сердился, складочка его мирно разгладилась, и только ресничка — все та же — время от времени вздрагивала, будто отпугивая какую-то мушку, и дед Родион отошел на цыпочках от кроватки, сказал:

— Славный мальчонка, не будем ему мешать, пусть спит. Пусть подрастает!..

— А на кого похож, — свистяще зашептала невестка, — вы не сказали.

— Да на вас с Ленькой, на кого же еще! — В коридоре Родион Аверьянович обернулся к ним, прикрывавшим в четыре руки дверь в детскую. — Хорошо живете, ничего не скажешь.

— Так кухню еще не видели, кухню…

— Начинали обход, видел и кухню: холодильник там «зиловский», вывалил свой живот, шкафы белые, под стеклом, с нарядной посудой. А у вас еще собственная машина шоколадного цвета, пусть купленная с помощью тестя… Да такого, Ленька, как твое состояние, не имел ни один житель до колхозного Займища. Была, скажем, у твоего деда Аверьяна посуда, так разве похожая на твою? Эта ж тонкой работы, задень ее чайной ложкой, она запоет. Те наши чашки и миски кудахтали, как курицы на наседалах. А ковры твои импортные, как и отечественные, — им же нету сравнения! А твой шоколадный «Москвич»?

— Ты что хочешь сказать этим, отец? — усмешливо спросил сын. Но усмешливость его была какой-то усталой.

— Отец твой прожил огромную жизнь и тоже научился чему-то, пусть не в физике-химии. Он просто хотел сопоставить, сравнить. Да видно, нельзя сравнивать несравнимое. Все изменилось за годы и годы.

— Это верно, отец!

— Чего уж неверного. Вот ты получил к своей зарплате немалую премию, что-то купил. И у меня в леспромхозе есть, покупают с зарплаты и премий холодильники и ковры. Дай им румынскую мебель — купят мебель, не поскупятся, завези легковые машины — рассчитаются за машины наличными. Так что не один ты, Ленька, такой.

— Обросший вещами?

— Не выше же головы, надеюсь, оброс.

— Пока нет.

— Ну и живи, радуйся, продолжай овладение наукой, раз она тебе по нутру, одевайся и обставляйся.

Верочка, стоявшая против свекра, крепко сцепив пальцы рук и положив руки на плечо мужа, вися на нем, похлопала расширившимися глазами и, набравшись духу, спросила:

— А в ту пору было все же обидно?..

— Когда начинали кулачить? Всякое бывало. Да я и сам было снял со стенки ружье и пошел, — вон Ленька слышал от меня и от бабки.

— Ой, страшно-то! И как интересно! — Верочка успела даже хлопнуть в ладоши. — Расскажите, пожалуйста…

— Может, не здесь? — остановил ее муж, тронув за локоть. — Может, хозяюшка, за столом?

— Ладно, — кивнула та и метнулась на кухню. — Вы пока беседуйте о другом, я соберу быстро на стол и сразу же позову. И дослушаю!

За столом она сидела в голубом праздничном платье, поверх него в передничке. Сидела ближе всех к выходу из столовой, чтобы бежать, если понадобится, на кухню, еще что-то принести. Терпеливо дождалась, пока муж и свекор выпили по рюмочке водки за встречу, по рюмочке за сына и внука (сама она даже красного не пила) и, опершись узеньким подбородком на кулачки, выдохнула:

— И как?..

— Как пошел и куда пошел, сняв со стенки дробовое ружье? — Родион Аверьянович солидно прокашлялся и откинулся на спинку мягкого стула. — Пошел обидчика своего убивать.

— Ой!.. Вы же для меня живая история. До сего времени я знала о тех годах только из кинофильмов да книг. Значит, идете… Наверно, боитесь?..

— Да нет. Не особенно. Возбужденный был. Взвинченный своим же деревенским, тот подговаривал и науськивал, мол, иди, Родька, ты ж у нас вон какой, гору своротишь…

— Сам не шел, а вас подговаривал?

— Ну, хитрый был, ушлый. Мол, иди, Родька, шлепни хоть одного, пусть руки не распускают, а то ж вытряхнут из крестовика, отберут мельницу. А я только-только купил у него же мельницу водяную. Дурак был. Ну и пошел, а стрелять не стал.

— На том все и кончилось? — разочарованно спросила невестка.

— На том.

— И позже не ходили с ружьем?

— Нет.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что забрали ружье.

— А если бы… если, — еще загорелась Верочка и сорвала с кулачков подбородок, — если бы не отняли ружье?

— Как знать, невестушка… Но убивать кого-то вряд ли решился бы, не всякий зверь, даже зверь, пьет человеческую кровь…

— Но ты говорил, отец, — вмешался в их разговор Ленька, до того молчаливый и постный, — что былое не стоит вспоминать.

— Верно, говорил, умолкаю. Хотя еще одно слово: не мешает выпить для круглого счета по третьей, тебе ближе там и ты за хозяина, — наливай!

Но и «умолкнув», Родион Аверьянович говорил все о том же, и за столом, пока выпивали по третьей, и после ужина, на диване в Ленькином кабинете, в окружении притихших его книг, говорил сам с собой: а действительно, что было бы, если не забрали ружье? Ведь мог бы пойти! Наверно, пошел бы! Убил бы или не убил, скорей не убил бы, а снова пошел… Нет, не убил бы!.. Так что спи спокойно…

И Родион Аверьянович без особенного борения с самим собой почувствовал невесомость, заснул. Правда, скоро проснулся. Ему послышалось, что где-то поблизости плачет сдержанно женщина. Было б понятней, когда плакал ребенок, а то — женщина. Но за какой она стенкой, где и какая? Лихов поднял с подушки голову и прислушался: тишина. То есть идеальной тишины, каменной, какая бывает безветренной ночью в тайге, здесь, посреди Москвы, не было. За окном то и дело с шуршанием птичьих крыльев проносились машины: вдалеке, может быть, на каком-то заводе или в подземелье метро разрасталось тяжелое громыхание и, достигнув предела, неохотно и медленно утихало, будто что-то обрушивалось; а на фоне тех дальних и глохнувших звуков вдруг рассыпался совсем близко по мостовой мужской грудной говор и женский, стеклянными осколками, смех.

Снова услышал плачущий голос, опускаясь на подушку, и это было уже не во сне, наяву, плакала женщина и не в какой-то квартире за капитальной стеной, а здесь, в Ленькином, так уютно свитом гнезде, — стало быть, Верочка. Она плакала как бы маленькими глотками. И полушепотом причитала: «Ну, Леник, не надо расстраиваться. Еще полежишь немножечко и уснешь. Баю-бай!.. Дай, я поцелую тебя в лобик». И опять всхлипывания вперемежку со звуками улицы. «Это бывает, не спят, мучаются. Но поверь мне: все, все устроится». — «Чего же ты плачешь, — его голос, — если знаешь, устроится?» — «Ну, слышала, люди страдают бессонницей. Она бывает от переутомления. Ты много читаешь, без отдыха. А будешь слушаться меня, отдыхать, и пойдет на поправку! — И она там уже засмеялась сквозь плач. — Вот съездим летом на юг, покупаемся в море!.. А хочешь, махнем не на юг, а в Сибирь, на твою родину. Какая там речка, Чулым? Поплаваем в том Чулыме! Побродим по дикому лесу! И сон твой вернется. Только ты обними меня покрепче. Вот так!»

Родион Аверьянович сел на постели, а потом сходил к двери, прикрыл ее, чтобы не слышать, как они перешептываются. И так ясно — неважнецкие у Леньки дела. Все, конечно, от переутомления. И надо не только затащить его в тайгу, чтобы он отдышался, а что-то сделать сейчас. Будь под боком мать, она подсказала бы, но так вышло, он — в Москву, она — из Москвы. Но может, тоже догадалась, пока тут жила, и чего-то надумала, сделала. А самое лучшее, что можно сделать до лета, послать Леньке витаминчиков натуральных, брусники там, клюквы. Поднимется черемша — черемши. Обязательно сгоношить посылку — и не одну! — бросить сюда.

Теперь сна не было и в помине, были думы, одни думы о Леньке. Ведь какая у парня беда, ну, прямо несчастье! Вот и порадуйся отец, что сын ученый справно живет, что в гнезде у него с жинкой уютно. Вот и не скажи, хоть сам себе, что при городской цивилизации ущербно человеческое счастье. Ущербно! Потому живи, брат, в столице и опытничай в своих лабораториях, а живой природой не пренебрегай, дружи с лесом, травой, если хочешь быть в добром здоровье, ешь кедровые орехи и черемшу, ягоды и грибы. Особенно — ягоды, бруснику и клюкву. И конечно же облепиху! Прошлый год к осени занемогла Алевтина, и он сам съездил за чудо-ягодой, прямо-таки вливающей богатырские силы в людей.

Отвел беду и от Алевтины. Теперь — помочь Леньке. Из-за него он ранее срока покинул Москву — хотел пошарить в тайге, что там найдется для сына уже сейчас. В родное Займище скрепя сердце разрешил себе заглянуть. Только заглянуть и — обратно. По гостям ходить некогда. Да и к кому там через тридцать лет с лишним ходить, у кого засиживаться в гостях!..

7

Конечно, если бы не распутица, можно было приехать в родное село на такси, с форсом, как приезжали когда-то — на тройках, с колокольцами под дугой — приискатели; и когда-то, еще молодой, Родион Аверьянович так и собирался сделать: залететь в Займище на легковой машине и выйти из нее грудь нараспашку, но то время необузданного гордячества и показного форса минуло, теперь Родиону Аверьяновичу хотелось появиться в Займище непримеченным, взглянуть на него одним глазом и тотчас исчезнуть, навек. Желание же это с годами стало неодолимым, его разожгла своим разговором о прошлом москвичка-сноха. Да и не будь этого разговора, все одно рвался бы в родное село. Уж так с человеком бывает: старея, оглядывается назад и стремится туда, где появился на свет.

По знакомым буграм, только менее залесенным, чем раньше, более открытым небу и солнцу, Родион Аверьянович сравнительно легко одолел пятнадцать километров пути, нигде не начерпал в резиновые сапоги, хотя и проваливался в лужи и вымоины частенько, а перед самым Займищем, в знакомом-перезнакомом с детства распадке, поначалу застрял. Между прочим, и распадок с Удинкой, и вся местность вокруг изменилась, и сильно. Не было выселка, его будто корова языком слизнула, не осталось никаких признаков былого жилья, лежало гладкое поле в черно-белых пежинах: где вытаявшая земля, где еще не растаявший снег. Наклоненный к югу косогор по другую сторону распадка, некогда в паутине меж и мелких кустов, теперь был распахан под один пласт; солнце поднималось все выше, и над влажной черной землей курился парок; на хребтине бугра марило, будто там переливался и закипал свежий мед. Да и запах медовый откуда-то доносило. Родион остановился, принюхиваясь. Нектар, мед! Только он рождался не на том, в пяти верстах, перевале, а тут же в распадке. Цвели кусты ивы козьей, и запах меда тек, конечно, от них. Они стояли не часто, как раньше, зато раздались вширь и ввысь. На них и сережки были медового цвета и походили — крупные и мохнатые — на пчел или шмелей.

Надо было перебираться на другую сторону Удинки, и Родион Аверьянович, оказалось, мог перебраться: из воды торчали бурыми лепехами валуны, ступай на них и шагай, он не заспешил на тот берег, в близкое уже, кучно рассыпавшее серые домики Займище. Ехал сюда — торопился, из Михайловки поторапливался, а теперь вот, перед самым порогом, не хотелось спешить. Присел тут, под ивой, на коряжину, охваченный робостью: как это вдруг увидит ту улицу, по которой ходил, дом, где родился и рос…

И неизвестно, сколько просидел бы под ивой, наверное, долго, да за спиной застрекотало, затакало, и на дорогу из-за кустов ивняка вынес себя на огромных колесах трактор «Беларусь». Он катил тележку, груженную чурками березовых дров. Тракторист, веселый паренек, выглянул из кабины и, не поравнявшись еще с человеком на коряжине, крикнул:

— Весна-красна, загораем?

— Пользуясь случаем, дружок. Да, кажись, хватит, надо забредать в воду.

— Сигайте в тележку, перевезу. — Паренек призадержал своего рысака, дал возможность завесновавшему перед самой деревней пожилому человеку взобраться на воз. — Готово? А ну, Сивка-бурка, вещий каурка, вперед!

Новенький и ретивый, как и его водитель, белорусский колесник плюхнулся в воду и пошел ковылять меж валунами, обрызгивая их, обливая; тележка, наскакивая на валуны, шарахалась из стороны в сторону и гремела листовым железом бортов; в кузове трясло и мотало, кроме того, по коленям и локтям Родиона Аверьяновича били промерзлые чурки — они тоже не лежали спокойно, тряслись. Хорошо, что неширок был поток, выехали на сухое и ровное, можно было присесть на утихшие кругляки. Лихов почувствовал притягивающую свежесть недавно напиленных дров, да и прокатился на них до самого Займища.

Перед крайним, уже и не мог признать, чьим именно, домом попросил тракториста остановиться, слез с воза и подошел к кабине.

— Спасибо, дружок. Чей будешь в Займище?

— Воронков.

— Воронков?.. Таких раньше в Займище не было.

— Из переселенцев я… Приехали со средней Волги…

Ну, переселенца, еще молодого, о многом не расспросишь.

— Еще раз спасибо, Воронков.

Оказывается, есть в Займище такой — Воронков, может быть, ходит в клуб, играет на гармони, как играл Степка, может, пляшет «цыганочку»… И еще были люди, ребятишки, женщины и мужчины, шедшие навстречу ему, Лихову, — незнакомый народ. Мужчина с рыжими, как два язычка пламени, усиками, остановился, спросил, нет ли у товарища прикурить, он держал меж пальцами правой руки папироску, Родион Аверьянович, засмеявшись, ответил, что нет, он не курит; а засмеялся — в голову пришла забавная мысль: к чему спички, клади в рот папиросу, она загорится от усов. Они разминулись. И лишь когда разминулись, Лихов подумал, что в облике человека что-то знакомое, ветродуевское, и окликнул его:

— Извините, вы местный? Давно здесь живете?

— Давно. С сорок шестого. Тоже не из тех! Из других!

Не узнавал людей в деревне Займище Родион Аверьянович, не узнавал дома и постройки, все было не новое, так иное; только резными наличниками да разве унизанной завитушками вереей и напоминал давнее, прошлое, какой-нибудь пятистенник или крестовик.

А вот бывший свой дом, выйдя на главную улицу Займища, Лихов узнал сразу, хотя их крестовик со временем потемнел, даже сделался угольно-черным, врос в землю, вообще оказался не таким крупным, каким жил в памяти. Да и стоял он не в ближайшем соседстве с амбаром и другими постройками, а один, как перст, и не обнесенный заплотом из лиственничных тесаных плах, а схваченный на живую нитку штакетником. Но был это тот самый их крестовый дом, даже с той или такой же, как раньше, тесовой, местами замошившейся крышей. На том месте, где теперь вроде бы без ветра пошатывалась и поскрипывала калитка, тогда громоздились глухие ворота с полотнищами в косую дощечку. По зимам возле ворот надувало сугробища снега, маленький, он карабкался по ним на четвереньках. А бывало… А было…

Родион Аверьянович еще взглянул туда, на свой дом, и почувствовал, у него подсекаются ноги в коленях, поэтому заковылял в сторону, к изгороди, к лежавшим возле нее бревнам, нащупал конец гладкого, обогретого солнышком и присел.

Мимо проходили пожилые и старые люди, некоторые из них, приметив тоже немолодого, по-городскому одетого гражданина, даже здоровались, но никто, ни один человек в нем не признал бывшего односельчанина, не подал, радуясь встрече, руки. Только тщедушная, рыжей масти собачонка, оказавшаяся у ног, улучив момент, когда он на нее посмотрел, лизнула ему руку. Чья же она? Он, кажется, видел ее около своего бывшего дома, она вертелась там, норовя поймать собственный хвост.

— Ну, если ты наша… если ты ихняя, то идем вместе. Веди!

И они пошли вместе, пожилой мужчина, вдруг обретя смелость и почувствовав прежнюю силу в ногах, и сопровождавшая его дворняжка. — она бойко подпрыгивала, отбрасывая в сторону зад; поравнявшись со своим домом — точно, их бывшим домом! — пролезла в щель под калиткой и скрылась в торчавшей поблизости конуре, мол, дальше можете идти без меня.

Родион Аверьянович мог, теперь вполне мог. Он обратил внимание, что на крыльце постланы новые широкие доски, покрашены охрой; половицы в сенях были старые, перекладины под ними давно сгнили, и пол ходил ходуном. Машинально, по четко сработавшей памяти Лихов отыскал правой рукой скобку дверей и рванул на себя. В прихожей было как и тогда: слева белела известкой боковина русской печи с нишами для варежек, прямо, — занавешенная с боков, — дверь в горницу, с правой стороны, возле окна, — большой стол под клеенкой. На табурете, приставленном к столу, где обычно сидела мать, готовая при малейшей надобности сорваться и бежать на кухню, теперь восседала, руки на коленях, Варька. Не та Варька, статная девушка, какой она была тогда, когда он ее умыкал, а дородная бабища в полтора обхвата, затянутая в шерстяное трикотажное платье горчичного цвета, будто отлитая в бронзе. И лицо было бронзовое от весеннего солнца и ветра, тоже будто литое. Надо же так могуче заматереть.

— Ну, здравствуй, Варвара!

— Здравствуй, Родион, — ответила она просто, спокойно. — Раз наведался до старого, проходи и садись.

— Так ты куда-то, гляжу, собралась.

— Никуда я не собралась, по гостям ходить некогда, утренняя дойка на ферме закончилась, готовься к вечерней, да вот увидела в окошко тебя, сидишь у соседей на бревнах, думаю, в кои веки наведался в Займище, не пройдет мимо, заглянет из интереса, и тоже присела.

— В ожидании?

— В ожидании. А что?

— Да так, ничего, — раздеваясь в кутке, уклонился от объяснения Лихов. А хотелось, очень хотелось упрекнуть бывшую супругу, что когда надо было, она не ожидала. Теперь заждалась! Пересилил себя, заговорил о другом: — Поди, не рядовая доярка, начальство?

— А где и кто теперь не начальство? И ты, слышала я, у себя там начальник, и не маленький. Теперь не начальниками, покуда в яслях да в детском саду, а пошли в школу, и уже, смотришь, один над другим, кто староста класса, кто вожатый звена, кто санитар, кто санитарка. Мои-то, двое парней, двое девок, покуда учились, не вылазили из начальства. И теперь, взрослым, нет им передышки, то в председателях, то в секретарях.

— Всяк своей семьей живут дети и в Займище?

— Семьями. И кто где. Старший парень Сергей с женой, ребятишками тут, под одной со мной крышей. Ребятишки вместе с матерью в садике… У тебя, слышала я, один сын и тот не с тобой.

— Так вышло. Проживает в Москве, ударился в науку, завтрашний академик, получает намного больше моего, так опять здоровья сибирского нет. Хоть в чем-нибудь, да наперекосяк! — Родион Аверьянович вспомнил, какая у Леньки беда, почему плакала Верочка, и досадливо крякнул. Молодой еще совсем человек, а уже одолевают недуги; он, отец, перешагнул полустолетний рубеж, а у него только и старости, что седина в голове. Или вот она, Варька, да она, наверно, и не кашлянула за жизнь. А перетерпела всего, ох, конечно, перетерпела, в особенности в войну и сразу после войны, с двумя девками, двумя парнями, без Степки. И вот ничего ей не сделалось. Да отдай ее замуж, она еще четверых народит.

Но когда Родион Аверьянович подсел к столу да заглянул в Варькино, хотя и отлитое из бронзы, лицо повнимательней, к удивлению заметил и сумеречную синеву под глазами, и застывшие красные искорки на выступах скул, — следы какого-то неблагополучия в сосудах; Варькина рука, лежавшая на клеенке, сколько ни тугая, ни прочная, оказалась перевитой набухшими венами, а пальцы, все пальцы были в кольцеообразных рубцах. Досталось бабе с коровами! Поди, надоила, пока состоит в займищенском колхозе, целый Чулым молока! Кормила артельных коров да доила коров, рожала детей да кормила детей, — так и прошла молодая Варькина жизнь. С хлопотами и заботами, поди, некогда было вспомнить не только умыкавшего ее в юности Родьку, но и Степана. Хотя о Степке напрасно…

— Так и жила тут, знала ферму да дом?

— Дом да ферму, артельное да свое.

— Не сетовала на судьбу? Не раскаивалась?

— А в чем я должна была, интересно, раскаиваться? В чем? — переспросила она уязвленно и взвыла. Но тотчас взяла себя в руки, осушила рукавом платья лицо. — Что не поехала к тебе тогда? Так, может, ты не очень и ждал, раз скоро женился.

— Не ранее же того, как тебе приехать с вещами.

— Ах, тебя по сегодня тревожат оставленные на мое попечение вещи?! — Она собрала лежавшие на голубом поле клеенки рубцеватые пальцы в увесистый, не женский кулак. — Так они были как твои, так и Степановы, вы же сродные братья, — усмехнулась она едко, — жили одной дружной семьей. Да только и Степан, — поперхнулась она, — не воспользовался богатством, то, что было увезено за реку, там и осталось, что спрятали в яме, погнило. А потом и Степана не стало… поди, сгнил.

— Да я же без умысла, просто так упомянул о вещах, — взмолился Родион Аверьянович.

— Фарфоровая посуда сгнить не могла, ее добыли из земли, — не слушала Варвара, — половину оставили у себя, половину унесли в детский сад с яслями, там не было ни чашки, ни блюдца. Что уцелело из половин, можешь проверить, если охота, забрать.

— Неохота!

— Искаться через столько лет о вещах, уцелели они али не уцелели!.. Тут люди не уцелели, столько мужиков займищенских не вернулось с войны. Бабы жилы вытянули из рук, управляясь в колхозе. Твоя бывшая Варька по колено в навозе ходила и ходит. А ты приехал ее упрекать.

— Да не упрекаю я ее, нет!

— Судить явился, что она в ту пору не приехала к тебе, не привезла в сундуках и ящиках тряпки и черепки…

— Да не собираюсь ни судить, ни рядить! — обиженно сказал Родион Аверьянович и поднялся из-за стола, намереваясь пройти к вешалке. Только это и урезонило разошедшуюся было хозяйку, она замолчала и прикрылась стыдливо ладошкой. — Какой я тебе действительно через столько лет судья. Вся жизнь русского человека до революции укладывалась в этот срок. Это теперь долго живем, есть время и топать вперед и возвращаться к истоку. Вот подошел к крупному счету годов, съездил к сыну в Москву, поглядел на невестку, на внука, решил завернуть в Займище, в свой первоисток. Тоже поглядеть, что-то вспомнить. Но никак не упрекать ни тебя, ни других, ни деревню Займище, ни областной центр или Москву. — С объяснениями он совсем забыл, что собирался одеться, уйти, сделал круг по комнате и вернулся к столу. — Не знаю, кто ты: Варька, Варвара, Варвара Васильевна, как тебя правильнее именовать…

— Для кого как, — ответила она тихо, из-под ладошки.

— Скажем, Варвара. Ты ко мне, Варвара, с упреками, которые я тоже не принимаю. Так сложилась жизнь. И твоя и моя. Какие могут быть нынче претензии и упреки!

— Правда что! — нежданно для Родиона согласилась она и быстренько встала, никакая там не замученная возле коров да еще по колено в грязи, а дороднейшая, литая. Не старая. Вон даже заглянула в круглое зеркальце, висевшее на заборке. — Так самовар ставить, что ли?

— Не знаю… Дело хозяйское, — сказал Родион Аверьянович. Получилось так, что он вроде бы согласился на самовар, но подумал, как и о чем будут говорить за столом — опять ссориться? — и понял, что сидеть вдвоем с Варькой за самоваром вот сейчас, сию минуту — выше его сил, может, позже и в присутствии третьего или третьей. А теперь хотелось на воздух. И тут вовремя подвернулась спасительная мысль: к горячему неплохо бы горячительного; придется сбегать, как говорилось тогда, в потребиловку. — Какое предпочитаешь вино, белое или красное, Варвара?

— Какое подадут. А не подадут, так и никакое.

— Ну, что найдется, то принесу. — И Родион Аверьянович заторопился, срывая с вешалки попеременно беличью шапку, — нахлобучил ее до ушей, шерстяной шарф, — обмотнул шею, пальто.

В действительности же он спешил только из дому, выскочил на крыльцо и остановился, жадно глотнув весенней солнечной свежести. День успел разгореться, поблескивали на солнце лужи и лужицы, шуршаще капало с крыш в остатки талого снега. Как в мире чудесно! И все в мире сегодняшнее, ничего вчерашнего и позавчерашнего. Сегодняшний, какой-то особенно голубой свет над старым домом, над протаявшей улицей. Не та, не прежняя Варька, нынешняя хозяйка в дому, обиделась, чуть произнес неосторожное слово, значит, цену себе знает. Не тогдашняя улица, по которой она теперь ходит, вон начинена галькой, чтобы не было грязи, по обеим сторонам ее вышагивают столбы.

Но больше сегодняшнего, мог убедиться, глядя с крыльца, Родион Аверьянович, было даже не в деревне, а за деревней, по Удинке и по лугам. Да там все было застроено каменным, — фермы, которая-то молочная, Варькина, бесчисленные четырехугольники ферм, свежепокрашенные суриком крыши и побеленные известью стены! В отдалении и по другую сторону располневшей в пору водополи Удинки вросло в землю что-то бело-коричневое, круглое. Что там непонятно еще?!

Не сегодняшнее, давнившнее стало попадаться, когда шел в магазин. Крестовик Пентюхова Матюхи оказался на месте. Правда, в окнах висела — по-сегодняшнему! — белая марля: дом занимали аптека и фельдшерско-акушерский пункт. Оказался цел-невредим и дом Ивана Степановича в заречье, виднелся, поднятый на фундамент. Старым, нетронутым был бы центр Займища, если бы не новый среди всего посеревшего сельповский универмаг, он сверкал на солнце алюминием и стеклом. И чего-чего только не торчало из его по-городскому глазастых витрин.

Да не могли они быстро Лихова соблазнить, он не сразу зашел в магазин. Он еще попетлял по деревне, без конца натыкаясь то на чьи-то ворота со знакомой деревянной резьбой, то на знакомого петуха из заржавленной жести на коньке чьей-то избы. Все новое, ранее незнакомое, вызывало любопытство, все старое, открытое заново, чиркало острым по сердцу, вышибало слезу.

Вот как ездить через долгие-долгие годы в родные места! Думал оглядеть знакомое сверху, как бы погладить по шерстке, а получилось — взадир. И с Варькой думал встретиться так, здравствуй и до свидания, а вышло — сразу копнули друг друга под сердце. И что дальше? Убежать бы, лучше всего убежать, так обещал что-то купить и вернуться. Придется вернуться, да лучше бы с кем-то вдвоем, чтобы не растравлять больше Варьку, не переживать самому.

Выручил Родиона Аверьяновича давний знакомый Ипат, оказавшийся в магазине. То был мало изменившийся Ипат-Ветродуй, разве только у него напрочь вылезла бороденка, да изрядно согнулся хребет. Его и в гости приглашать не понадобилось, он напросился сам и потом наравне с Лиховым и Варварой пил белую, пил красное. Опять, теперь уже трое, вспоминали минувшее, давнее, но как-то вспоминали больше смешное, например, как Родька однажды развернул на дороге Ветродуевы сани вместе с хозяином и его лошаденкой, как потом откупался пшеницей. Никакого зла старик не попомнил, добродушно смеялся, широко разевая рот с редкими пеньками зубов, да заглядывал, щурясь, в бутылки, сколько там оставалось на дне.

В середине дня заскочил в дом, чтобы перекусить и снова бежать на работу, старший сын Варвары Сергей. «Степка!» — было первое, что подумал, увидев его, Родион Аверьянович; Степкин рост, ниже среднего, его широкая в плечах, кряжистая фигура. Даже в походке, с приплясом, было явно отцовское. Его, Лихова, Сергей как-то узнал и, здороваясь за руку, назвал по имени-отчеству. Сел за стол и снова поднялся, энергично пробежал к умывальнику. Вернулся с влажным лицом, с прилипшими к широкому лбу мокрыми светлыми — тоже отцовскими! — волосами. Заявил, что пить он не будет, он на работе, так что ни-ни.

Родион Аверьянович все следил за молодым хозяином дома, искал, как еще повторился в нем Степка, в чем именно. В голосе! В мягком голосе с шелестинкой!

— В животноводстве трудишься, как и мамаша, Сергей?

— В животноводстве. Только под началом у меня не в полном смысле животные, живые существа. Маленькие по сравнению с коровой или овцой, с крылышками, — он смешливо сощурился, — летают.

— Пчелы, что ли?

— Аха, пчелы.

— Ты, значит, пчеловодом на пасеке?

— Старшим пчеловодом, аха.

Это «аха» и было как раз Степкино, он произносил его с шелестинкой от придыхания и вот как-то передал сыну, может, когда учил его говорить.

— Пчеловодство у нас не последняя отрасль, даже важнейшая, если считать по доходу. А доходы враз подскочили, как стали выезжать с пасеками подальше, в особенности на гари, где много кипрея, — без расспросов охотно рассказывал гостю Сергей. Торопливо хлебал ложкой сдобренные сметаной жирные щи, торопливо рассказывал: — Гектар кипрея на гарях — пять центнеров чистого меда, разлитого по бочонкам. Аха! Так что есть резон выезжать. Пока сидим на месте, готовимся к главному медосбору. Не самый главный уже идет, правильней сказать, продолжается, а главный еще впереди. На сегодня основная работа в омшанике, подготовка к выносу и вынос подготовленных ульев. А всего их — о-хо! — если одному, то хватит управляться до заговенья, морковкиного. Всем наличным штатом подналегли.

— Чуть свет, уже на ногах, — подтвердила Варвара. — И мчится, мчится впереди меня к своим живым существам. Я осталась в коровнике, он держит курс на омшаник, что выстроен на другом берегу нашей Удинки. Заметил, Родион, когда с крылечка смотрел, большое здание за фермами?

— Круглое, что тебе цирк?

— Оно самое. Вот туда и торопится вечно, — продолжала Варвара, поглядывая на сына с укором, да невзаправдашним. — Так торопится, посмотри, весь вспотел. Подлить еще в миску?

— Я сам, сам.

— И вот всегда сам, и дома и у своих существ, собственными руками. И с карандашом сам, и с инструментом токарным, слесарным, плотницким сам. Всеми днями у пчел, будь там еда, и обедал бы, ужинал там. И ночевать бы в омшанике оставался, с пчелами в обнимку. Брат и сестра его живут в городе, работа у обоих негрязная, квартиры с удобствами, приглашали на жительство — где там, даже не ответил письмом. Ему там неинтересно, ему хочется тут.

— Не тянет в город, Серега? — решил уточнить Родион Аверьянович.

— А у меня тут город.

— Город?

— Свой город, пчелиный, — ответил Серега с улыбочкой. — Многомиллионный, если считать, в каждом улье тысячи и тысячи душ, а всего ульев двести пятьдесят с гаком. Так что город поболе Москвы, а я того города мэр. — Он поднялся из-за стола и с приплясом — как Степка! — заспешил к вешалке, накинул на себя телогрейку. — Спасибочки за обед! До свиданьица, меня ждет мотоцикл.

— Пчелы тебя ждут! — вслед ему сказала Варвара.

«Второй Степка?» — подумал, уже без него, Родион Аверьянович. И от одной мысли, что живет на свете такой человек, стало как-то особенно хорошо на душе. Существует Степкин город пчелиный, многомиллионный, и не где-нибудь, в Займище! (Оно, это Займище, без него, Родьки, не умерло, как и он не погиб без него!..) И за все это, за многое другое, за Варьку и за Ипата хотелось еще выпить по чарке. Но хватился, Ипат-Ветродуй спит. Сидит на стуле, полураскрыв рот, и тихонько похрапывает. Варька бодрствовала и была трезвой.

С разговорами они засиделись почти до самого вечера. Варвара даже на ферму свою не пошла, наказала что делать там заглянувшей на мгновенье соседке-доярке, женщине тоже справной. Родиону предложила остаться еще на денек.

И он согласился, хотя и нетвердо. А в потемки уже обнаружилось, что на станцию железной дороги идет попутный грузовик геологической партии. И Родион Аверьянович попросился на него. Варьке сказал так: распутица, бездорожье, как бы не завесновать.

8

Домой попал на другой день. Погода на Чулыме стояла студеная, протаявшие было дороги опять заткнуло тонким ледком, и леспромхозовский вездеход со станции железной дороги быстро домчал Родиона. Лихова до Кипрейной гари. Синими вечерними сумерками с чемоданом и баулом в руках Родион Аверьянович входил торопливо в свой дом, уже глядевший на улицу и во двор освещенными окнами. Оставив у порога багаж и расстегнув на все пуговицы пальто, но не успев скинуть его, метнулся к вышедшей навстречу Алевтине. Он целовал ее, куда попадя: в мягко щекотавшие брови и в теплые, как оладушки, щеки, целовал, обнимая, в пульсирующую жилку на шее и в хрустящую раковинку уха.

И Алевтина не уклонялась от его ласки, немного удивленная, ойкала да говорила отрывисто:

— Ты что это, дед Родион?.. Да ты с ума сходишь на старости лет?.. Ой, всю измял, всю растрепал, сумасшедший, и чего только делается с тобой? — Он все-таки ранее не приезжал таким возбужденным и жадным на ласки. — Ты, может быть, выпивши? Так вроде запаха нет. Может, за тобой гнались по дороге разбойники?

— Еще скажешь, черти рогатые.

— Ведьмы с хвостами! Я же чувствую, в отлучке что-то произошло.

— Ничего особенного, значительного. Отпуск, безделье… А в безделье можно удариться в крайности… ежели молодой. — Он выпустил из объятий жену и наконец снял с себя шарф и пальто. — Ну, рассказывай, как тут и что?

— Ты рассказывай. Ты приехал, у тебя дорожные впечатления и новости. Прямиком из Москвы?

— Нет, заезжал в Займище, хотя и не очень попутно. На один день. Даже целого дня не был, несколько часов. — Родион Аверьянович почувствовал, его охватывает смущение, он, как мальчишка, краснеет и, чтобы не заметила смущения Алевтина, встал посередине комнаты, заслонив головой свисающую с потолка лампочку; теперь на лицо падала как-то выручавшая тень. — Притащился туда часов в десять утра, а под вечер уже мчался на попутке обратно, — продолжал он, зачем-то оправдываясь, при этом сердясь на себя. — Ничего там из ряда вон выходящего. Но строятся. Неплохо живут. Твое Бараново видел — разрослось вширь, даже пытается лезть в вышину, так где в наше время иначе?

— Как там у Лени в Москве?

— В Москве? Ах, в Москве!.. Так я же писал тебе: замотались они оба с мальчишкой, Ленька даже позеленел. — Родион Аверьянович хотел сразу сказать о его, Ленькиной, замеченной им, беде, да воздержался, не все сразу, потом. — Тебе надо было еще немного пожить там, дождалась бы меня, а то вышло — разъехались.

— Так ты написал, что дают отпуск, что скоро приедешь, а сам не приехал, ну, я и взяла обратный билет; позднее пришла от тебя телеграмма, первого прилетаешь, а у меня на билете — тридцать первого выезжать. Да что теперь убиваться — прошло! Мальчишечка не болеет, здоровенький?

— Мальчишка, уезжал, вел себя молодцом. Так они же им только и дышат, мать и отец. И еще один дед, одна бабка, наши с тобой сват и сватья, должны были приехать к ним, подсобить. А уж на лето они снова заказывают тебя.

— Ну и съезжу опять, повожусь, — польщенная, сказала Алевтина. — А теперь давай, Родя, ужинать и пить чай, у меня только подогреть на плитке да поставить на стол.

После ужина Родион Аверьянович, неожиданно для Алевтины, засобирался в контору, что она даже упрекнула его, мол, не успел встретиться — и каким соловьем заливался при встрече! — уже побежал. Лихов притянул ее к себе, не в пример некоторым другим расплывшимся бабам, тонкую, гибкую, и поцеловал в щечку.

— Надо. Засекай, Алечка, время, через тридцать минут буду здесь.

И поскольку дал слово уложиться в тридцать минут, пришлось поторапливаться: по темным переулкам и улицам, по обледенелому гравию не шел, а бежал. Бежал легко, быстро, потому что сзади, обхватывая большими ладонями спину, подталкивал ветер. Надобность же сбегать в контору, понимал Родион Аверьянович, была довольно смешная: посмотреть, как там выглядит его кабинет. И все же бежал, торопился. Да еще волновался, так ли там, как он, уезжая, оставил, может, все разворочено без него, поставлено вверх дном.

Дело в том, что, уходя в отпуск и уезжая в Москву, Родион Аверьянович в минуту благодушия проговорился, что остающийся за него главный инженер может перебраться в директорский кабинет, в нем удобнее, Два телефона, районный и внутренний, кроме того, достаточно стульев, чтобы усадить всех, кто приглашается на планерку, и вот теперь думал, терзая мнительностью себя: воспользовался Кузнецов неосторожно оброненным предложением или не воспользовался? Судя по характеру, должен был воспользоваться и все в кабинете переиначить. А переиначив в директорском кабинете, он не постесняется перетрясти в целом леспромхоз, не считаясь, что до него люди тоже работали, тоже старались сделать что-то полезное, нужное и добивались своего.

Рабочий день кончился, но некоторые из служащих еще оставались в конторе, на полу под дверями в рабочком лежала полоса света, за филенчатой дверью бухгалтерии щелкали счеты и верещали кедровками арифмометры. Родион Аверьянович на носочках, чтобы не привлекать чье-то внимание, прошел коридором в приемную с пустой вешалкой и зачехленной машинкой и открыл ключом дверь в свой кабинет, зажег электричество. Тихо и немножечко затхло. Значит, кабинет в основном пустовал. Ни малейшего табачного запаха, — значит, планерки проводились не здесь, на планерках обязательно накурили бы. Столы, стулья и телефоны, — все было на своих местах. Как и до отъезда, щетинились в керамическом высоком стакане ручки и карандаши, поблескивала в графине, поднявшись до плечиков, вода без мутнинки. Зеленое сукно письменного стола припорошила мелкая, только на свету ощутимая пыль. Главный инженер, конечно, приходил сюда, говорил с руководством района, но следов после себя не оставил. Ни-ни!

Родион Аверьянович вышел из кабинета и, стараясь не звенеть ключами, осторожно закрыл дверь, опять же на носочках, чтобы не услышали, не увидели и не догадались, зачем он, только что вернувшись из отпуска, приходил, проследовал коридором. Любопытство было удовлетворено. И удовлетворено было самолюбие: он здесь, в леспромхозе, хозяин. Ни главный инженер, ни кто-то другой под него не подкапываются. Было желание узнать, как сработал леспромхоз без директора, под водительством молодого главного инженера, дотянул ли до ста процентов месячный план, и Родион Аверьянович, возвратившись домой, мог бы позвонить начальнику планового отдела, наконец, самому Кузнецову, спросить, он не стал поднимать трубку, посчитал, что снова обидит жену, она скажет: «Все вы, мужики, одинаковы, не успели войти в дом, уже из дому, не дорогой, не улицей, так по проволоке». Решил, что дождется утра. Не должен сплоховать главный инженер.

А план валки и вывозки древесины за апрель, оказалось, не выполнили. И главный инженер Кузнецов утром говорил об этом без сожаления, не смущаясь. Будто пили чай да оставили недопитый стакан!

Родион Аверьянович, сидевший перед Кузнецовым в приставленном кресле, поежился, крякая.

— Надо было как-то поднажать, поднатужиться.

— Как угодно, но выполнить? Любой, как говорится, ценой? Вы, я знаю, воевали с фашистами, вы там побеждали любой?

— Любой ценой! — подтвердил Родион Аверьянович. — А вы как думали, интересно? Вы считаете, могли победить не любой? Не везде, скажем, и не в каждом в отдельности случае, но побеждали, было бы вам известно, любой. И только так и могли победить!

— Минуточку…

— Других возможностей не было!

— Минуту, минуточку… Вы, Родион Аверьянович, противоречите сами себе.

— Исключено!

— Вы сказали, что побеждали любой ценой. Но вы одновременно и оговорились: «Не везде, скажем, и не в каждом в отдельности случае». Значит, и на войне было, побеждали не любой ценой. Побеждали и малой кровью. Так почему невозможно такое сейчас, в доброе мирное время? Почему любой ценой выполнять план?! А если я хочу получше раскинуть умом и, пусть сегодня в чем-то недотянуть, зато дать вдвойне и втройне завтра и послезавтра?..

— Слова, только слова!

— Без слов тоже нельзя.

— Разговоры! Одни разговоры!

Главный инженер встал за столом, сам маленький, прямо-таки подросток, а шея длинная, и голос басовитый, объемный:

— И откуда в вас, не понимаю, столько прямолинейности? И — боязни излишней?

— Откуда? — не сдержался и Родион Аверьянович и тоже встал. — Не догадаетесь, нет? Да оттуда, все оттуда, из-под хомута и дуги, где приобретается опыт. А по опыту мне известно, что только дай себе спуск, подыщи причину и что-то не сделай сегодня, как причины найдутся, и что-то не будет сделано завтра. Только распусти вожжи! Только не дай в первой половине месяца кубики, их не будет и во второй. И пойдут накручиваться тебе на колеса долги, остановят, непременно остановят машину, — вот откуда и почему!

— Что ж, все это так, — сказал главный инженер примирительно. — Поддаваться самотеку нельзя, сидеть сложа руки, преступно. Так мы тут без вас, Родион Аверьянович, и не сидели. Мы искали возможности, как лучше, сноровистей выполнить увеличенный годовой план…

— …заваливая план месяца. И что же, нашли?

— Да, нашли место, быстренько уточнили, там вполне можно валить и трелевать лес в летнее время. Уже нынче, сейчас! — выделил голосом Кузнецов. — Потому что там есть дороги. Есть жилье, не надо отстраивать заново, только подремонтировать что-то. А главное, есть лес, его хватит не на один год.

«Все же мальчишка! — подумал Родион. — Мальчишка рассказывает взрослому сказки!» Спросил милостиво и снисходительно, прощая его детскость, наивность:

— Где же вам посчастливилось раскопать клад?

— Да вот здесь, не так далеко от Кипрейной, километрах этак в полста. — Кузнецов развернулся со скрипнувшим под ним стулом и встал перед картой угодий их леспромхоза, очертил рукой круг на серых и зеленых квадратах, более серых. Родион Аверьянович и через стол точно определил, что там показывал этот юнец: верховья речушки Яранки, впадавшей ниже Кипрейной гари в Чулым. Места вырубок военного времени! Точно, в тех местах есть дороги, их не успело размыть, они не заросли травами, даже мосты сгнили и обрушились не везде. Точно, там есть жилье. Но есть ли строевой лес?

— Там же вырубки. И по плану угодий хорошо видно, что вырубки, эта серятина. Или успел вырасти заново лес? Может, там не сосна, не лиственница, а, например, бамбук? Он быстро растет.

— Сосна и лиственница, сам проверял.

— По распадкам непроходимым, по кручам?..

— Не только. И не столько, было бы вам известно. А лес хвойный, отличный.

— Тогда с неба свалился. В бурю, грозу, они на Чулыме разгульные.

— Нет!

Это было прежнее «нет», которое ни обойти, ни объехать, и Родион Аверьянович замолчал и поднялся, чтобы уйти. Сколько еще рвать нервы напрасно? Да наконец, он числится в отпуске, ему гулять еще более десяти дней. И он будет гулять. А этот молодой человек пусть похозяйничает. Наломает дров. Пусть! Ему-то, Лихову, что? Он сядет на свой персональный директорский вездеход и рванет с ружьишком подальше в тайгу. С кем-нибудь из старичков. Завтра же!..

9

А назавтра обнаружил случайно, что ребятишки рыбачат на Верхнем озере за поселком, добывают из-подо льда сорожек и окуней. И тоже настроил мормышку. Поймать удалось немного, рыбок пятнадцать. Но и пятнадцать заняли две сковородки.

На следующий день оделся потеплее, хотя и весна, на случай, если припозднится, захватил питья и еды. Под рыбу взял вместо котелка старый рюкзак. И еще прихватил сачок, отыскавшийся в доме.

— Ну, пожелай, Алевтина, новой удачи.

— Ни пуха, говорят, ни пера!

День опять выдался теплый. Потоки мутной воды катились проулками Кипрейной, устремлялись в очистившийся возле берега и клокотавший Чулым. По лугам на обоих берегах реки стеклянно блестели вытаявшие озерушки и лужицы.

А зажатое меж тремя холмами Верхнее озеро выглядело по-зимнему сонным. Снежная пустынная тишина. Стынь. Только кое-где на белом можно было заметить черные точки: ребячьи лунки и его личные, приготовленные им накануне; и выделялось соринкой короткое удилище мормышки, которой он вчера натаскал сорожек и окуньков. Если посчастливится, натаскает и сегодня.

Раздумывая, как шустрые окуньки будут клевать: осторожно подергивать капроновую лесу, а потом вырывать мормышку из рук, как он, Лихов, будет тащить рыбу, быстро-быстро выбирая обеими руками лесу, все вверх-вверх, потом в сторону, чтобы очередной красноперый стригун не сорвался с крючка и не плюхнулся в воду (тут, пожалуй, не выручит и сачок), Родион Аверьянович подходил к крайней проруби. Но он не сразу сообразил, что в ней творится: рыба плескалась, выныривая из глубины и опять уходя вглубь, чтобы вынырнуть снова. Мелкая рыба и покрупней, больше всего окуни; в глазах Лихова мелькало зеленоватое — их бока и красное — плавники. То вдруг, распугав мелюзгу, в чаше проруби начинала делать гимнастику белобрюхая рыбища. Прорубь походила на кипящий котел, в котором уже варилась уха.

Ведь что происходит, когда в глухом озере по весне не хватает жизненно важного кислорода!

Вот тут-то и пригодился Родиону Аверьяновичу сачок, он потянулся с ним к проруби и обмакнул его, а когда тот расправился в «кипятке», рванул кверху и на себя. Один трепыхун-окунек попался. Для начала ничего и один. Где один, там и два, там и одиннадцать. И точно, одиннадцать окуньков вытащил, пока распугал остальных.

Теперь Родион Аверьянович висел над лункой, опустившись на корточки и просунув сачок в горловину проруби на всю толщину льда. Висел, не двигаясь, ожидал, когда в бутылочного цвета цилиндре появится рыбка и всплывет вверх, чтобы проклюнуть носиком поверхность воды; чуть проклюнула и, вильнув хвостиком, булькнула, так поднимай скорее сачок.

Все заплывали красноперые окуньки, одиночно и стайками. Но вот дно проруби притенило. Что там еще?.. Лихов наклонился пониже. А там, в ледяном колодце, несуразно перевертывалось этакое колесо, только с головой и хвостом. Лещ! Скорей, скорей поддеть его снизу сачком. И вы, вы, окунишки, давайте сюда за компанию!.. Всей компанией выволок из проруби и — на снег.

Уже к полдню у него был полный рюкзак рыбы. Родион Аверьянович взвалил его на хребет, можно отправляться домой. Спина сразу же взмокла, охолодала, а он шел, старался не замечать, на ходу прикидывал: засолить рыбку, отменная будет закусочка. Половину можно оставить себе, половину вместе с ягодами послать Леньке.

И вдруг, как молния, мысль: «А откуда там лес?»

Но Лихов вроде бы выдержал нежданный удар, стал думать о другом, об охоте: хорошо бы подстрелить глухаря — опять же для москвичей, — хотя бы рябчика и тетерку. Завтра же махнуть с кем-то на вездеходе в тайгу!

А мчался уже через час. Один. С ружьем, но без патронташа. По знакомой дороге на речку Яранку. И только, кажется, разлетелся — уже владения займищенского Матюхи, все еще обложенные сугробами, но с вытаявшими гребнями крыш. Останавливаться в поселке не стал, сиганул мимо дома с топившейся печкой — из трубы валил дым — дальше к Яранке, она пряталась за перевалом.

С перевала просматривалась и сама речка под вздувшимся льдом, заштрихованная кустами, и заречная, прикрытая дымкой, сине-зеленая тайга. Бескрайнее море хвойной тайги! И это в тех местах за Яранкой, где, судя по карте угодий, серятина вырубок сорок третьего года. Родион Аверьянович не первый раз видел издали эти места, в зимнюю и в летнюю пору, и, случалось, дивился виденному: откуда там зелень? Но никогда, никогда его не осеняло мыслью пройти туда и проверить, что там за лес. Каждые пять лет проводила ревизию древостоя специальная комиссия лесхоза, но и она, выходит, смотрела сквозь стекла очков, сквозь бумагу. А вот новый человек, этот мальчишка, не только разобрался в бумагах, но и съездил за Яранку, и походил там по хвойному лесу, и убедился: строевой лес, лиственница и сосна, руби зимой и летом, трелюй, выполняй увеличенный план. Он, Лихов, там, в конторе, еще пререкался с главным инженером, возражал по инерции, а сам строил предположения, сегодня же догадался: цельный, никогда не рубленный лес, только кем-то зачисленный в вырубленные. Лес не в самых удобных местах, по каменистому склону, изрезанному ручьями, от жилья по тем условиям, военного времени, не так близко. Лес с примесью гарей. Но лес, строевой лес! И вплотную к нему подходят дороги, как эта, поперек перевала, и стоят, ждут людей готовые дома, целый поселок. Чем же это не клад?!

Мост через Яранку был цел, невредим, стоял, прочно впаянный в лед и мерзлую землю; Родион Аверьянович проскочил по нему на машине, даже не оглянулся. По ту сторону речки вырубки не углубились в хвойную целину и на один километр, что-то остановило тогдашних вальщиков и трелевщиков, повиляла проложенная в ту пору и теперь вытаявшая дорога между пеньков и валежин и уткнулась в стоявший стеной желтый сосняк. Так и плавилась на весеннем солнце притемненная временем желтизна крупномерных стволов.

Родион Аверьянович оставил на каменистой дороге машину, сам полез в гущу сосняка, то и дело проваливаясь в заледенелый после оттепели и звенящий по-стеклянному снег. Чем глубже в лес, тем круче подъем, тем крупномерней деревья. Эта закомелистость неохватных стволов на подъеме, конечно, и остановила тогда, в суровую военную пору, здешних заготовителей, они перекочевали с лошадками в другие деляны, где легче взять древесину. Тоже люди мараковали, выгадывали и наверняка не в свою личную пользу, хотели выполнить и перевыполнить план. А тягла настоящего не было… А паек — семьсот граммов черного хлеба и к ним брусника да клюква, если набрал их тут же, в лесу, речной окунь с сорогой, если наловил их в реке…

Нет, не мог строго судить тех людей, предшественников своих, Родион Аверьянович, если они и выгадывали в чем-то и как-то. Если даже и путали карты, налагая серую краску там, где оставалось зеленое. Он и сам, мало ли, старался выгадывать, чтобы выполнить и перевыполнить планы, не лез в кручи, обходил сырые низины, хотя там и был лес. Трудно, ох трудно без осмотрительности, без смекалки в тайге!

Он поднялся по перевалу до самого гребня, — лес, хвойный лес! И по другому склону перевала, и далее, за новым распадком было сине от нетронутого хвойного леса. И были тут пробиты дороги, витиеватые, узкие, но раздвинь их бульдозерами где надо, подсыпь гравия, и пойдут современные лесовозы, попрут пачки хлыстов. Это неплохо придумано без него, пройтись с новой техникой по старым местам.

Возвращаясь к вездеходу, Родион Аверьянович взял немного левее и, одолев каменную россыпь, угодил в густой и ровный сосняк, не старый еще и не молодой, где каждое дерево стояло, вытянувшись в струну. И ни сучочка на каждом до самой вершинки! А площадь ровная, чистая. И уж он ли, директор леспромхоза, не видел в Причулымье лесов, сосновых, лиственничных, кедровых, но и он залюбовался участком, подумал, ну, предшественники, ну, обронили жемчужину, только ради нее можно взобраться на перевал. Пооглядывался кругом, не окажется ли хоть что-то, на что можно присесть, и услышал, чирикнула белка, да и засек ее глазом, она взвилась по сосновому гладкому стволу до сучков, там, устроившись в развилке, насторожилась.

— Ну, чего ты боишься? Кого? — укорял ее Лихов. — Разве я тебя, дурнушку весеннюю, трону? У тебя вон шерсть клочьями. Давай мирно и на равных поговорим. — Он отыскал-таки, на что можно присесть: на обтаявший камень, и устроился на нем, подложив под себя кожаные рукавицы с крагами. — Значит, весна пришла, начинаешь линять? А как зиму жила? Запасы хоть какие-то были? Хватило их?.. Да не пугайся ты, дурочка, осторожно спускайся пониже. Ну… ну… ну!.. — И белочка стала спускаться, вниз головой и как бы обвивая собой дерево. — Вот так, так! И придут сюда люди с пилами, с топорами, не бойся. Ну, вырубят какой лес, так не весь, останется для тебя, зато на вырубках вырастет новый, и в нем будет еще слаще еда. И для нашего брата, людей, польза от вырубок. — Теперь белочка перестала спускаться, она с любопытством выглядывала из-за ствола и внимательно слушала, и Родион Аверьянович продолжал говорить с пущей охотой и доверительностью: — Видишь ли, тут наши были уже, давненько, не взяли всего, мы придем добирать. Развернемся. Еще развернемся! По предложению одного из наших товарищей, молодого да раннего. А я на него, бывало, грешил. И об Алексее Васильевиче думал не то, пока не получил от него поздравительной телеграммы. Укорял Варвару несправедливо. Даже Фроську опять заподозрил было в подкопе, а она… вон на что решилась она!..