"Москва" над Берлином

Только в нашей эскадрилье

По-особому неизгладимо-четко из фронтового далека видится наша первая эскадрилья, ее люди — дорогие моему сердцу боевые друзья, каждый из которых имел свое лицо, свой характер, свои особенности. В какой-то мере проявление их характеров, особенностей, поступков в повседневной фронтовой жизни отличало нас от остальных однополчан и нередко составляло даже предмет определенной гордости: у нас было то, чего не было в других эскадрильях.　

Ну, например, именно в нашей эскадрилье многие летчики и штурманы носили самое распространенное, самое русское из русских имен — Иван. Иван Луценко, Иван Игонин, Иван Осипов, Иван Манаев, Иван Клюшников, Иван Пермяков — вот далеко не полный перечень наших Иванов, который сохранила память. А командир нашей «эскадрильи Иванов», как о ней не раз говорили, капитан Бабуров, как бы подчеркивая свою принадлежность к «коллективу» Иванов, был «Иваном в квадрате» — Иваном Ивановичем. Поэтому, когда где-то кем-то говорилось: «Иваны прилетели», «Иваны пошли в столовую», — то было ясно, что имеется в виду наша первая эскадрилья.　

Нам это как-то даже льстило.　

Льстило потому, что советских солдат и офицеров наши противники именовали обобщенно — «Иваны», а чаще — «русские Иваны». Впрочем, и мы обобщенно называли немецко-фашистское воинство — «Фрицы». Представляется, что когда наши фронты вели наступление, сокрушая все «несокрушимые» валы и железобетонные оборонительные линии гитлеровских войск, а с осени 1944 года до победного конца войны такое наступление велось непрерывно, фронт за фронтом, то среди полчищ противника, среди «фрицев» возникало — и это нам было известно — паническое: «Иваны идут!!!» — значит, и мы, наша эскадрилья.　

Льстило и потому, что командующие двух Прибалтийских, одного Белорусского и двух Украинских фронтов, расположенных с севера на юг, от Прибалтики до Карпат　

а как раз в этой полосе боевых действий воевал наш полк　были тезками эскадрильских Иванов: генералы армии Масленников Иван Иванович, Баграмян Иван Христофорович и Черняховский Иван Данилович; Маршал Советского Союза Конев Иван Степанович и генерал армии Петров Иван Ефимович.　

При таких обстоятельствах принадлежать к «эскадрилье Иванов», числиться в ее составе было совсем неплохо.　

Имена «в квадрате» — это тоже примета только нашей эскадрильи: лишь в ней имена своих отцов, кроме командира, носили его заместители по летной и инженерной части — Петр Петрович Первушин и Федор Федорович Косухин.　

А основным, чем славилась эскадрилья, так это ее адъютантом — старшим лейтенантом Толей Щербиной и штурманом Михаилом Яниным. Об их выдающихся способностях в полку знали все.

О тех, кого знали все в полку

Толя Щербина — бывший боевой летчик, испытавший только за один 1941 год столько, что другому бы хватило на всю войну. В тот страшный и горестный для страны год он только и знал, что горел да на парашюте — с величайшим трудом — покидал разваливающийся в воздухе самолет. Сажать охваченный пламенем самолет и суметь обожженным из него выбраться, дважды свою судьбу доверять парашюту, дважды быть раненым, один раз контуженным — невероятный для одного человека годовой счет войны!　

Толя имел неплохой музыкальный слух и, по нашему мнению, замечательно пел. Поэтому на нечастых полковых офицерских вечерах, устраиваемых по поводу знаменательных дат и событий, он всегда выступал как признанный полковой запевала. Особенно, помнится, душевно исполнял он одну из любимых на фронте песен — «Дорогая моя Москва…». Все присутствующие, как один человек, — даже Дорохов и Чхиквадзе — дружно подхватывали припев песни: о Москве, о Сталине говорилось в ней, а ведь с этими двумя словами у нас, да и не только у нас, было тогда связано понятие о Родине, о советском народе, о нашей, еще будущей, Победе.　

Капитан Янин Михаил Дмитриевич, или Миха Янин, как его любовно многие называли. Общительный человек. Верный товарищ. Желательный участник любых компаний, кроме картежной. Непременный почитатель представительниц лучшей половины рода человеческого. И, главное, — ас визуальной ориентировки и бомбометания, что больше всего ценится в бомбардировочной и любой другой авиации. Такое высокое мнение о его штурманском мастерстве Миха подтверждал неоднократно. И в полетах на Дальнем Востоке, где, бывало, взлетали в ясную погоду, когда, как принято говорить, «миллион высоты, сто тысяч видимости», а посадку выполняли в пургу, при минимальной видимости и в условиях сплошной низкой облачности. Таков характер погоды в тех местах. И в полетах на фронте, в основном в качестве штурмана экипажа, ведущего полковую колонну самолетов. И в полетах на воздушную разведку, когда требовались отличное знание района полетов, надежная ориентировка, мгновенная реакция в оценке того, что экипаж видит и на земле, и в воздухе, активная инициатива. Этими и другими качествами воздушного аса обладал Миха.　

Многим запомнился боевой вылет полка из-под Тулы на бомбардировку немецко-фашистских войск в исходном положении на Курской дуге. Тогда экипаж комэска Семенова — будущего генерала, штурманом которого был Янин, ранним июльским утром вел полковую колонну — три эскадрильи. При подлете к линии фронта, а шли они на высоте 2000–2500 метров, Миха высмотрел в стороне от заданной цели, в кустах опушки леса, подозрительные дымки и, озаряемые лучами восходящего солнца — подлетали-то с востока, — что-то вроде зеркальных отблесков и подозрительное движение. Его как молнией озарило: это же замаскированные, готовые к бою танки противника! Он сразу же по СНУ Семенову:　

— Командир! Справа по курсу танки. Доворот вправо на 20 градусов, курс 2751.　

Семенов и сам уже обратил внимание на подозрительную опушку леса и встревоженно раздумывал: а может, нанести бомбовый удар по этой опушке — по всем признакам там противник замаскировал что-то важное.　

Доклад Михи — Семенов привык полностью доверять своему штурману, не один год вместе летали — утвердил его в правильности принимаемого решения.　

Сообщая на командный пункт о принятом решении, он одновременно и свою эскадрилью, и всю полковую колонну разворачивает на указанный Михой курс. Остальное было делом штурманской техники, в котором, как уже говорилось, Миха чувствовал себя как рыба в воде: бомбы легли точно по новой цели.　

Противодействия противник не оказал: сначала, когда колонна бомбардировщиков шла на прежнюю цель, очевидно, не желая себя демаскировать, а потом, наверное, был просто ошеломлен внезапным изменением их курса и, конечно, не сумел ничего предпринять…　

Уходя от цели, экипажи всех трех девяток полка видели результаты своей работы: на опушке леса, перекрытой сериями взрывов фугасных бомб, в полнейшем беспорядке дымились и горели перевернутые взрывами танки; в самом лесу вверх вздымались огромные языки пламени, сопровождаемые мощными взрывами.　

Последующее дешифрование аэрофотоснимков — на многих самолетах полка устанавливались аэрофотоаппараты — показало, что, кроме десятков танков, бомбовым ударом были уничтожены большие склады боеприпасов и ГСМ, загодя размещенных противником у той опушки леса. Через пару дней наземная разведка подтвердила это.　

…За удачный вылет и проявленную при этом инициативу и решительность экипаж был награжден. Сам Командующий ВВС Красной Армии, осуществляющий, по решению Ставки Верховного Главнокомандования, координацию действий авиации на всех фронтах под Курском, маршал авиации Новиков — ему первому в стране было присвоено это высокое звание — вручил ордена: Красного Знамени — Семенову, Красной Звезды — Янину.　

Подтвердил Миха свое высокое штурманское мастерство и при перелете эскадрильи с подмосковного аэродрома на фронт 24 октября 1944 года. Стояла тогда свойственная Подмосковью и всей средней полосе России в это время года промозглая неустойчивая погода со сплошной низкой облачностью и нудными осенними дождями. Мы порой летели на высоте 20–80 метров. Поверхность многострадальной, истерзанной войной земли русской менялась под нашими самолетами с калейдоскопической быстротой, так что горькое осознание всего виденного на почти тысячекилометровом протяжении от Подмосковья до Прибалтики у нас произошло только после посадки…　

На такой высоте сектор обзора пролетаемой местности сужен до минимума, визуальная ориентировка крайне затруднена — только секунды давались нам на то, чтобы убедиться, точно ли мы идем по маршруту, внести поправку в курс в случае отклонения от линии заданного пути. Редкие радионавигационные средства самолетовождения из- за их ограниченного радиуса действия на малых высотах практически использовать было невозможно. И вот, в таких сложных условиях, ровно через три часа полета, Миха вывел свою эскадрилью на прифронтовой Шяуляйский аэродром.　

Тогда Дорохов допустил к перелету лишь нашу эскадрилью, остальные задержал до выяснения фактической погоды по маршруту, о состоянии которой через условленные промежутки времени радировали на КП и Миша Филиппов — воздушный стрелок-радист Салова, летящего в качестве разведчика погоды впереди эскадрильи на пятиминутном временном интервале, и бабуровский флагманский радист Миша Третьяков. А поскольку радиограммы эти свидетельствовали об ухудшении погоды, то остальным эскадрильям перелет был запрещен и перебазировались они на фронт позже — в холодном декабре. В связи с ухудшением погоды возник вопрос: вернуть эскадрилью Бабурова обратно или дать «добро» на продолжение перелета в сложившихся условиях? Решение Дорохова было однозначным: перелет продолжать! И когда о своем решении он докладывал командиру дивизии полковнику Лебедеву, то на тревожный вопрос последнего — долетят ли, уверенно ответил: «Долетят! Там же штурман Янин!»

…Курляндская группировка фашистских войск была зажата войсками 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов между Либавой (Лиепаей) и Тукумсом. Сильно укрепленная линия обороны противника проходила по лесисто-болотистой местности, позволяющей в осенне-зимнюю прибалтийскую слякоть хорошо маскировать и войска, и боевую технику. Очевидно и поэтому наши войска в этих местах несли неоправданные потери от артиллерийских батарей противника при попытках его атаковать. Скрытые позиции вражеских батарей почему-то было затруднительно обнаружить средствами наземной разведки. Вот, наверное, поэтому полку была поставлена задача: 23 декабря 1944 года обнаружить и бомбардировать вражескую артиллерию на участке фронта севернее латвийского городка Скрунда. Очевидно, аналогичные задачи ставились и другим авиационным частям, действовавшим в этом районе.　

Ответственность за выполнение задачи возлагалась на Бабурова и Янина, поскольку сам Дорохов, и Салов, и Еремин посчитали, что выполнить ее можно тогда, когда в ведущем полковую колонну экипаже будет опытный в визуальной ориентировке штурман. А опытней и удачливей Янина в таких делах в полку не было.　

Перед вылетом Дорохов вызвал их — и Бабурова, и Янина — на КП. Поздоровался. Поинтересовался, как самочувствие. Спросил, понимают ли, какая ответственность на них ложится: надо найти артиллерийские позиции противника, бомбардировать их, а так как они могут находиться вблизи линии фронта, — не допустить поражения бомбами своих войск. Попросил показать маршрут полета и район поиска на штурманской пятикилометровке, доложить, какой маневр намечено выполнить для отыскания и поражения цели.　

Внимательно выслушав бодрые и уверенные ответы Бабурова и Янина, обратился к находящемуся тут же Еремину:

— Как, штурман, правильно они все продумали?　

Тот кивнул головой:　

— Правильно. Они все вопросы выполнения задачи со мною утрясали.　

— Ну, добро, — удовлетворенно закончил разговор Дорохов. Потом, будто что-то вспомнив, доверительно произнес: — Ты уж, Михаил Дмитриевич, — редко кого он называл по имени и отчеству. — Ты уж, Михаил Дмитриевич, постарайся найти эти треклятые пушки. И из дивизии Лебедев звонил, и из армии требуют — никак не могут их найти и уничтожить, задерживается наше наступление…　

…И вот — полк в полете. Мы — над территорией, занятой противником. Видна линия фронта. В этом районе она проходит как раз по реке Вянта, повторяя ее причудливые изгибы, четко различается по кустарникам, буйно окаймляющим берега реки, и по трассам зеленых ракет, которыми, завидев краснозвездные самолеты, наземные войска обозначают свой передний край. Где- то здесь, севернее чернеющего грязным пятном под нами пункта Скрунда, должны быть те самые артиллерийские позиции врага. Нам — мне и Ивану — хорошо видны и Миха, и Бабуров, от нас до них всего восемь-десять метров. Видно, как Миха, наклонясь вперед, почти к самой приборной панели, что-то показывает Бабурову на своей карте. Как Бабуров кивнул головой: мол, понятно. Несколькими доворотами они плавно выводят повторяющие их маневр все три эскадрильи на северный курс, в направлении, близком к направлению линии фронта, оставляя ее справа: так образуется оптимальный сектор обзора для наблюдения за земной поверхностью с западной стороны, когда лучи невысокого зимнего солнца, не слепя глаза, хорошо освещают наземные ориентиры. Видно, как внимательно просматривает местность Миха, даже форточку кабины открыл — не так-то легко отыскать замаскированные батареи с двухкилометровой высоты. Хорошо еще, что нет ни огня зениток, ни истребителей противника. Это — понятно. Первых — чтобы себя не демаскировать, а вторых — видимо, противник придерживал своих истребителей в резерве, на случай прикрытия более важных объектов, чем передовая, — были у него и такие.　

Мы, как и другие экипажи, тоже пытаемся что-то высмотреть внизу. Но кроме черно- и серо-грязных пятен ничего обнаружить не можем — маскироваться немцы умели неплохо, а опыта у многих из нас в ведении воздушной разведки было маловато.　

Так пролетели пять-шесть минут. Значит, кончилась полоса поиска протяженностью сорок-пятьдесят километров. Слышим бабуровскую команду по радио — СПУ было подключено к командной радиостанции самолета: «Заходим на второй круг!» И вся колонна самолетов полка, растянувшаяся примерно на полкилометра, разворачивается на 180 градусов и заходит на южный курс уже с «нашей» стороны. Район поиска неплохо просматривается и с восточной стороны, но различать детали местности стало сложнее — мешали солнечные лучи. И опять цель не обнаружена.　

…Снова полк летит с северным курсом над территорией противника. Мы с понятным беспокойством следим за напряженными действиями Михи и Бабурова. Видим, как Миха переводит взгляд с местности на карту, с карты на местность. В какой-то момент замечаем: он резко повернулся к Бабурову, даже не свернув как следует карту — ее развернутый конец вытянуло в открытую форточку и оборвало встречным потоком воздуха: скорость-то под 500 километров в час! Миха, не замечая этого, — а нам-то видно — усердно жестикулируя, настойчиво показывает Бабурову на что-то внизу, справа. Тот обернулся к Михе, посмотрел вправо. Мгновение помедлив, кивнул головой — значит, в чем-то согласился с Михой. И сразу же мы услышали в наушниках шлемофонов его голос: «Цель обнаружена, заходим на боевой!»　

Оказывается, Миха таки высмотрел батарейные позиции, когда они были от него строго вправо, но для их поражения требовался еще один, уже боевой заход.　

…С третьего захода артиллерийские позиции противника были перекрыты взрывами серий наших бомб. А мне удалось только на боевом пути, только через оптику прицела рассмотреть эти позиции, возле которых, почти совсем незаметно, виднелись продолговатые, вытянутые в сторону наших войск, бледно-серые языки — следы орудийной копоти на фоне тоже бледно-серого, но более свежего снега. Как их сумел рассмотреть Миха — уму непостижимо.　

Когда группа взяла курс на свой аэродром, наш стрелок-радист Леша Тихонов, внимательно следивший за задней полусферой самолета и всей колонны, доложил, что видит тоненькие силуэты немецких истребителей. Я посмотрел назад: да, действительно, истребители, очевидно — «мессеры». Поднялись с аэродромов Либавы и Мемеля (Клайпеды) и следуют по направлению к нашим эскадрильям на разных высотах. Представляется, что авиационное немецкое командование, встревоженное непонятными для него маневрами советских самолетов на переднем крае, которые длились почти полчаса, решило «воздействовать» на них. Поделился своими соображениями с Иваном. Тот беспечно махнул рукой:　

— Не обращай внимания. Уже опоздали фрицы. Мы свое дело сделали, а им нас ни в жизнь не догнать: скорость-то у «мессеров» почти как и у наших Ту-21.　

Логично.　

И в этом боевом вылете Миха Янин подтвердил свой высокий штурманский класс.

Генеральный конструктор

Когда думаешь о своих эскадрильских друзьях-товарищах, вспоминаешь об их делах, об исключительных, неповторимых обстоятельствах, в которые волею судьбы они иногда попадали, то и в самом деле все более и более убеждаешься, что у нас было такое, чего не было в других эскадрильях.　

Например, разве внимание одного из лучших советских авиационных конструкторов Туполева Андрея Николаевича было так обращено на представителя других эскадрилий полка, как на нашего? Нет, не было. А на нашего, на Саню Климука, — было!　

…В погожий июльский день, ближе к вечеру, шли обычные полеты, руководил которыми комэска-три Коваль. На спарке Ту-2 технику пилотирования Сани Климука проверял заместитель Дорохова майор Семенов.　

Саня известен был далеко за пределами полка как лучший в дивизии футбольный вратарь и вообще как спортсмен, всегда готовый отстаивать спортивную славу полка в любом виде соревнований, что он вполне успешно и делал. И еще он был примечателен тем, что время от времени напевал на известный утесовский мотив куплет: «У меня есть тоже Халымончик, на шестерке я его вожу, и пока меня он не тревожит, от него с ума я не схожу». «Шестерка» — номер Саниного Ту-2, мы с его экипажем были в одном звене, которым командовал замкомэска Первушин. А Коля Халымончик — Санин штурман. Он на это не обижался. На дружеский юмор у нас в эскадрильи не обижался никто.　

Так вот, Саня проверялся в технике пилотирования. После того, как, возвращаясь из полета в зону, он вполне нормально «притер» спарку у посадочного «Т», в конце пробега самолета Семенов ровным голосом — он никогда голоса не повышал — приказал:

— Еще два полета по кругу.　

Саня зарулил на исполнительный старт, на линии которого, в удалении шести-семи метров от взлетающих и садящихся самолетов, облюбовал себе «наблюдательный пост» дежурный по полетам инженер Болдин, внимательно — с карандашом и блокнотом — наблюдающий за действиями экипажей при взлете и посадке каждого самолета.　

…В «квадрате», где каждый занимался своим делом — кто готовился к полету, кто следил за находящимися в воздухе самолетами, кто подготавливал к очередному вылету только что заруливший самолет, — вдруг раздался чей-то громкий крик: «Смотрите, смотрите… что на старте!!!»　

Взоры всех, кто бы чем ни занимался, одновременно, как по команде устремились в сторону старта и самолета- спарки на нем, на фоне которой маячила невысокая фигура Болдина.　

А там… с Саниным самолетом творилось что-то непонятное: он стал сначала медленно, мелкими рывками, а потом все быстрее и быстрее поднимать нос, в кабине которого, ничего не понимая, крутили головами Саня и Семенов, затем на мгновение замер, клюнул, совсем по-птичьи, приподнятым носом, как бы присел и… все убыстряющимися рывками начал разламываться в том месте, где его хвостовая часть — в начале задней кабины — крепилась к центроплану.　

Синхронно с рывками переламывающегося самолета приседал все ниже и ниже, разводя руки все шире и шире, также рывками, Болдин. Так что, когда нос самолета поднялся градусов под восемьдесят к горизонту, а хвостовая часть в месте перелома коснулась земли, Болдин, с широко раскинутыми в стороны руками, оказался сидящим на траве аэродрома.　

В довольно-таки интересном положении оказались и Саня, и Семенов. Они полулежали на спинках своих сидений, а на уровне Саниной головы, почти в горизонтальной плоскости, продолжали некоторое время вращаться лопасти винтов, хотя самолетные двигатели своевременно были выключены.　

У разломанного самолета образовалась небольшая толпа, в которой был и Дорохов. Пока три-четыре человека помогали выбраться из кабины поочередно Семенову и Сане — стрелку-радисту помощь не требовалась, — Дорохов подошел к не успевшему подняться с земли Болдину, временно исполняющему обязанности инженера полка:　

— Вставай, инженер, надо что-то делать, взлетную полосу освобождать — другим самолетам садиться надо…　

— Ясно, командир, все будет сделано по науке, — ответил Болдин, поднимаясь и прикидывая в уме, как, с чьей помощью и куда переместить переломленный надвое самолет, не причинив ему дополнительных разрушений: будут же обязательно выяснять причину аварии…　

А Саню и Семенова засыпали вопросами: что, как, почему?.. На что они оба разводили руками — сами ничего не понимали. В воздухе самолет вел себя превосходно, при посадке и рулении лишних перегрузок не испытывал — не было ни «козлов», ни резких торможений, ни крутых разворотов, и поле аэродромное было сравнительно ровным. Вот, может быть, при прогазовывании высоко хвост подняли, а потом, готовясь к вылету, резковато его опустили…　

О случившемся сразу стало известно в дивизии, оттуда незамедлительно доложено в Москву. Буквально через десять-пятнадцать минут «сверху» последовала команда: «Ковер!» — срочная посадка находившихся в воздухе самолетов Ту-2 и в тылу, и на фронте. В то время на таких самолетах воевали полки дивизии полковника Скока — будущего командира нашего 6-го бомбардировочного авиакорпуса.　

И у нас полеты сразу же прекратились. А злополучную спарку, в том виде, в каком она оказалась после аварии, бережно расположили на разложенные самолетные покрышки на тракторных санях и, под руководством Болдина, отбуксировали в надежное — около самолетного тира — место.　

Инженер Болдин «туго» знал свое дело.　

На другое утро в расположении полка появился черного цвета легковой ЗИС. Из него неторопливо вылез представительный, среднего роста, одетый в светло-серую толстовку, на которой красовались орденские планки высших правительственных наград, с поблескивающими под лучами утреннего солнца очками в простой круглой оправе, прикрывающие усталые прищуренные глаза, человек. Его сопровождало несколько гражданских и, достаточно высокого ранга, военных лиц. Человек этот был Генеральный конструктор Андрей Николаевич Туполев.　

Генерал Туполев. Старейшина советских авиационных конструкторов. Человек, о котором ходили легенды. Живой «классик» самолетостроения. Специалист, обладающий волшебной интуицией, колоссальным опытом, беспримерными работоспособностью и энергией, которой он заряжал — как электрический ток аккумуляторы — своих верных помощников и всех, кто с ним соприкасался.　

Говорили, что он мог, например, посмотреть на самолет, стоящий на летном поле, и сказать: не взлетит. И, действительно, самолет не взлетал. Мог постучать по хвостовому оперению другого самолета рукой и произнести: поломается. И через какое то время его предсказание сбывалось.　

И еще говорили, что все свои самолеты, от АНТ-1 до Ту-2, он помнит и знает наизусть, может назвать любой параметр каждого из них, сразу же понять причину отказа или поломки даже второстепенного самолетного агрегата, тут же определить оптимальный вариант устранения поломки или отказа.　

Говорили также, а ныне это достоверно известно, что свой лучший фронтовой бомбардировщик Ту-2 он создал, правда, в одном-единственном экземпляре, названном им «Верочкой» — столь велика была его вера в свое детище, — в тюремном заключении, будучи голословно обвиненным бериевскими провокаторами в неправдоподобном, надуманном предательстве и вредительстве: он обвинялся — страшно подумать! — в продаже Мессершмитту чертежей самолета, названного Ме-110.　

Но и «там» он был всегда уверен, чем и товарищей своих, также бездоказательно обвиненных во вредительстве — Мясищева, Петлякова и других, — духовно поддерживал в том, что правда и свобода восторжествуют. И «там» он говорил:　

«Все мы любим Родину не меньше, а больше тех, кто нас собрал здесь. Война на носу, поэтому мы должны сделать первоклассный самолет»[6].　

И опять-таки говорили, что теперь он пользуется безграничным доверием Верховного Главнокомандующего.　

…Дорохов, заранее извещенный о прибытии Генерального конструктора, ринулся к заинтересованно оглядывающему все, что было на аэродроме — полк располагался на его окраине — Туполеву, чтобы представиться и доложить, как положено по Уставу, о случившемся. Генерал ведь, хотя и не в форме. Но тот прервал его на полуслове, совсем по- граждански протянул свою руку, крепко пожал руку несколько растерявшемуся от такого обращения Дорохову и совсем обыденно проговорил:　

— Спокойно, спокойно, — прозвучало как «спукойно, спукойно», — вот сейчас по порядку во всем и разберемся. Где она, ваша спарка, способная сама по себе, как мне доложили, разламываться?　

— Да здесь, недалеко, с полкилометра отсюда, — ответил Дорохов. — Поедемте, я покажу где.　

— Ну, раз недалеко, тогда давайте пешком и пройдемся — видите, утро-то сегодня доброе какое, да и воздух не в пример московскому, чистый, прямо как на курорте, — мечтательно улыбаясь и в самом деле радуясь и светлому утру, и голубому небу, и пышной зелени аэродромного поля, окруженного кольцом березовых рощиц, проговорил Туполев. — Позавидовать вам можно. Пошли…　

— Ба, знакомые все лица, — подходя к разломанному самолету и оглядывая собравшуюся около него группу «заинтересованных» инженеров, техников, летчиков, приветливо «удивился» Туполев. — Здравствуйте! Только, — он поднял вверх правую руку, — не надо хором отвечать «Здравия желаем!» — как-то неудобно так здороваться с человеком в гражданской, — он намеренно пробасил это слово «гр-р-ражданской», — одежде. По-моему, на нашем заводе почти всех вас недавно видел… Ну-с, посмотрим, что ж тут у нас имеется…　

Он внимательно осмотрел место разлома самолета сначала с одной стороны, потом — с другой. Перегнулся через борт лежащей на земле задней кабины — рассмотрел разлом изнутри. Пощупал, покачал фитинговые крепления, соединяющие хвост самолета с центропланом. Провел рукой по краям разлома. Медленно обошел вокруг самолета, постучал по покрышкам, на которых тот был разложен, — амортизируют. Лукаво-озорно усмехнулся, оглядел стоявших на некотором удалении от самолета и с живым любопытством следивших за каждым его движением людей, негромко спросил:　

— Кто самолет-то так аккуратно сюда доставил?

— Я, инженер третьей эскадрильи, капитан Болдин! — отрапортовал выступивший из общей группы людей Болдин.　

— Ничего не скажешь, очень внимательно и умно работаете и вы, и те, кем вы руководите — все в полной сохранности оказалось, нетрудно мне было причину аварии выяснить. Молодцы! — похвалил Туполев и продолжал: — Просьба у меня к вам, товарищ инженер эскадрильи. Нужно осторожно вырубить несколько фитинговых узлов и завтра же доставить их на известный вам наш завод. Надо будет провести анализ их состояния на рентгеновской установке в заводской лаборатории, займитесь этим, пожалуйста.　

Выслушав заверения Болдина в точном исполнении его приказания — именно так понимал просьбу Генерального конструктора Болдин, — Туполев отошел немного в сторону от спарки, оглядел ее еще раз, задумчиво покачал головой и, обращаясь к окружающим, задал вопрос:　

— А где те счастливцы, что в спарке были, когда она разваливалась?　

Саня и Семенов чуть ли не бегом поспешили к нему: как же — генерал, да еще и Туполев, которого они не раз видели на заводе, которого, как и все другие, глубоко уважали. На их намерение представиться он, точно так же, как и Дорохову, крепко по-дружески, пристально разглядывая каждого, пожал руки, проговорил свое «спукойно, спукойно» и, еще раз окинув взглядом уныло сложившуюся по центроплану машину с неестественно устремившимися вверх двигателями, сказал:　

— Считайте, повезло вам, братцы, что это произошло не при взлете и не при посадке. — Затем, обращаясь ко всем присутствующим, заключил: — Понятно, почему авария произошла. Не выдержали фитинговые соединения — очевидно, ослабли от тряски при частых взлетах и посадках. На соединительные нижние лонжероны надо будет наложить дополнительные жесткости — и все будет в порядке. Через пару дней будете летать и на этой, и на других машинах. Страшного тут ничего нет. Если не считать, — он обернулся к Сане и Семенову, — страха, которого вы натерпелись, когда вдруг нос самолета вверх начал смещаться.　

Помолчав, он вновь обратился к окружающим его людям и с тайной заинтересованностью спросил:　

— А как вообще-то, самолет вам нравится?　

В разнобое голосов не было ни одного с отрицательным ответом. Такая машина, да могла бы кому-то не понравиться! Конечно, нравится!　

Из уст в уста передавался рассказ очевидцев о том, что еще в 1942 году, когда первые Ту-2 проходили войсковые испытания на Калининском фронте, они произвели ошеломляющее впечатление на противника мощью своего бомбового удара, о чем поведали случайно уцелевшие от одного из таких ударов пленные немцы.　

Они, немцы, находясь тогда в обороне, заметили направляющийся в их сторону на высоте около двух километров советский двухкилевой самолет. «Пе-2, - подумали они, — на всякий случай достаточно укрыться в окопах, «сотки» этого самолета большого вреда им не причинят». Каково же было их удивление и растерянность, когда от этого Пе-2 отделились три «тысячные» фугаски, разметавшие во все стороны и окопы, и — было прямое попадание в блиндаж — блиндаж, и все, что было вокруг окопов и блиндажа… Это, конечно, был Ту-2.　

Да и от друзей наших, которые на этом же аэродроме недавно переучивались и уже несколько месяцев воевали на Ту-2, шли к нам лишь лестные отзывы о выдающихся летно-тактических и эксплуатационных качествах этого самолета. Достаточно сказать, что он на одном двигателе мог не только выполнять горизонтальный полет, но и набирать высоту. Это ли не лучшая характеристика самолета!

— Ну, добро, спасибо, — удовлетворенно, потеплевшим голосом проговорил Туполев. — Приятно такое слышать. Если вдруг еще какие недостатки выявятся, что там у вас не так вылезет — на бумагу, в пакет и прямо мне. — Он уже было собрался возвращаться к своему ЗИСу, но остановился, услышав чей-то громкий, прерывающийся от волнения голос:　

— Товарищ генерал, а вот недоработочка на вашем самолете есть, маленькая недоделочка, а делу мешает!　

Голос принадлежал технику звена Орлову, Туполев повернулся к нему.　

— Ведь что получается, — запальчиво продолжал пробиравшийся сквозь сгрудившихся людей Орлов. — Гайки крепления выхлопных патрубков, особенно от цилиндров передней «звезды» двигателей, прямо-таки как назло упрятаны так, что надо быть фокусником каким-то, чтобы отвернуть и завернуть их, когда патрубок меняешь: ключ на гайку почти невозможно наложить, а наложишь, чуть ключ перекосишь — он с гайки срывается. Да и повернуть ключ почти некуда — на два-три градуса, не больше… Вот с раннего утра мучаемся с механиком, чтобы один патрубок заменить.　

Туполев с большим вниманием слушал сбивчивые слова Орлова, проникнутые и обидой — такой самолет, такие двигатели, а несчастные гайки доставляют столько неприятностей, и с надеждой — Туполев, он ведь все может… Подумал: волнуется человек, значит, болеет за свое дело, за свой самолет, стремится, чтобы лучше, удобнее было готовить его к полетам. Видно: работяга, из тех, на которых вся авиация держится. Хотя это и не мое дело, двигатель-то швецовский… Но самолет-то мой, туполевский… Надо помочь.　

Склонив совсем по-птичьи голову сначала в одну, затем в другую сторону, оглядел один за другим двигатели спарки. Подошел поближе к одному из них, потрогал, нагнувшись — патрубки почти касались покрышек, на которых размещался переломленный самолет — один, потом другой патрубок. Попросил открыть капот двигателя, внимательно осмотрел место крепления патрубков. Отошел от самолета. Поглядел на Орлова:　

— А каким ключом вы гайки отворачиваете?　

— Да вот, — встрепенулся тот, доставая из-за спины неказистый, военного времени изготовления торцовый ключ размером на 13 и протягивая его Туполеву: — Вот этим.　

Туполев покрутил ключ в руках. Иронически усмехнулся:　

— Да-а… Таким ключом только на тракторе гайки заворачивать. А самим вам, — он обернулся к слушающим их диалог людям, — не стыдно таким инструментом работать? Вы ж — умельцы. Неужели не смогли что-то толковое сообразить?　

Он помолчал, испытующе переводя взгляд с одного техника на другого — по внешнему виду, одежде, загорелым обветренным лицам, натруженным рукам их легко можно было выделить среди летного состава и различного уровня начальства. Потом продолжил:　

— Впрочем, и мы, и специалисты Швецова в этом деле не доработали. Посоветуемся с ними — что-нибудь совместно придумаем. Решим этот вопрос. А что, — после некоторой паузы задал он вопрос, — может быть, еще у кого есть замечания по винтомоторной установке? По самолету, я вижу, замечаний нет.　

Замечание сделал стоящий невдалеке от Туполева на правах «хозяина» спарки Болдин:　

— Есть, товарищ генерал. Вот посмотрите, — он указал на то место у края мотогондолы, где при открытых створках капота отчетливо просматривались следы потертости, — двигатель-то крепится к моторной раме на амортизационных резиновых бобышках, почему при его работе на малых оборотах хотя и незначительно, но трясет, а створки его капота задевают мотогондолу. Может ведь, в конце концов, вывести ее из строя.　

Туполев мельком взглянул на то место, куда показывал Болдин. Весело улыбнулся:　

— Эх, товарищ инженер эскадрильи! Вам бы догадаться тяги створок отрегулировать так, чтобы они не плотно прилегали к мотогондоле, а имели бы двух-трехмиллиметровый зазор. Только и всего.　

Болдин смущенно опустил глаза. На его обветренном лице проступил стеснительный румянец, сливающийся с рыжеватыми прядочками редких волос головы, выбивающимися из-под пилотки, и тоже рыжеватых бровей. В голове крутилось: черт меня дернул глупый вопрос задавать, самому можно было додуматься до того, о чем сказал Туполев.　

Мы знали, что, несмотря на свою эрудицию, громадный опыт в самолетостроении и беспрекословный авторитет, Туполев очень внимательно и терпеливо прислушивался к мнениям, предложениям, замечаниям по недостаткам своих самолетов — чего бы они ни касались и от кого бы они ни исходили. И, если это было дельное мнение, предложение, замечание, — незамедлительно вносил изменения в конструкции узлов и деталей самолета. Поэтому все были уверены, что с «патрубскими» трудностями будет скоро покончено: у него, Туполева, слова не расходились с делом. И не ошиблись: через некоторое время комплект инструмента каждого самолета пополнился специальным заводским ключом под измененной формы гайки крепления выхлопных патрубков двигателей, которыми были заменены старой формы гайки. Сменять патрубки стало гораздо удобнее, легче, быстрее. «Орловский» — так в шутку «окрестили» новый ключ друзья-товарищи Орлова.

…Через день после посещения полка Туполевым, авиазаводская бригада «доводчиков» поставила на нижние соединительные лонжероны поверх обшивки фюзеляжа две симметричные — по обоим бортам всех самолетов полка — небольшие, толщиной в четыре миллиметра, пластинки из дюралевого сплава.　

Все последующие, в том числе и послевоенные, серии самолетов Ту-2 поступали в части с пластинками-жесткостями на обоих бортах фюзеляжей, обязанные своим появлением на свет июльскому, 1944 года, полету на спарке нашего Сани Климука.　

Ну, разве было что-либо похожее на наших Иванов, на людей, носивших имена «в квадрате», на Толю Щербину, Миху Янина, Саню Климука и связанные с ними удивительные события в других эскадрильях?　

Конечно, не было.