"Москва" над Берлином

^{Выписка из личной летной книжки}

Тревога

Миха Янин брился.　

Яркое мартовское солнце по-весеннему весело освещало небольшую комнату одного из двухэтажных зданий аэродромного городка на окраине литовского города Шяуляй, в котором размещался офицерский состав полка. Солнечные лучи придавали своеобразный оттенок всей по- фронтовому немудреной обстановке комнаты: и трем простым железным кроватям, аккуратно заправленным по солдатскому образцу, и круглому столу, на котором в кажущемся беспорядке, а на самом деле так, как надо, лежали полетные карты, положенная эскадрильская документация, бланки; и единственной неприхотливой тумбочке с расположенными на ней графином с водой и полевым телефоном. Солнечный зайчик от висящего на стене небольшого зеркала, у которого брился Миха, причудливо отражался в графине, образуя там миниатюрную радугу.　

Миха жил в этой комнате вместе с командиром эскадрильи Бабуровым и всеобщим любимцем и запевалой полка адъютантом эскадрильи Толей Щербиной. Впрочем, глаголы «жил», «жили» не вполне соответствовали в данном случае их житейскому значению. Все обитатели комнаты — и Бабуров, и Щербина, и, наконец, сам Миха — штурман эскадрильи — в этой комнате, служившей одновременно и эскадрильским штабом, занимались, в основном, подготовкой эскадрильи к боевой работе.　

А ее, боевой работы, было немало: в иные дни приходилось выполнять по два боевых вылета на бомбардировку важных стратегических и оперативных объектов противника в Прибалтике, Восточной Пруссии и в северо-восточных районах Польши. Для бомбардировочной авиации, действующей в боевых порядках больших групп самолетов, на значительных удалениях от аэродромов, это достаточно сложно. Поэтому подготовка к боевым полетам, их выполнение, послеполетный разбор и анализ действий экипажей в боевой обстановке отнимали много времени. Понятно, что ничего удивительного не было в том, что жильцам комнаты, как, впрочем, и всему офицерскому составу эскадрильи, приходилось только поздней ночью «предаваться», по выражению Михи, отдыху и сну с тем, чтобы назавтра ранним утром, еще затемно, начинать делать то, что ими делалось накануне. Правда, в редкие часы после боевого вылета, или когда по каким-то причинам боевой работы не было, например, по погодным условиям, — им предоставлялась возможность, как, в частности, и в этот солнечный весенний день, передохнуть, поделиться по свежим следам своими впечатлениями о только что выполненном боевом задании. А впечатлений от более чем двухчасовых напряженных полетов — и радостных, когда боевой вылет заканчивался без потерь, и печальных, когда буквально на глазах всех, участвующих в полете, погибали, сраженные смертельным огнем зениток или истребителей врага, наши боевые друзья — всегда было предостаточно.　

Ведь боевой вылет выполняется при постоянно изменяющихся обстоятельствах по месту, времени, режиму полета, воздушной и наземной обстановки, в том числе и возможности воздушного боя — немецкие истребители активно действовали до самого конца войны. Он, боевой вылет, связан с большим нервным напряжением, с затратой не поддающихся учету умственных, психологических, физических сил, когда экипаж в любой момент, в самых сложнейших условиях, должен быть готовым принять и выполнить одно, единственно правильное, решение — в авиации иначе нельзя. Все это вызывает такую разнообразную и сложную картину впечатлений, так подсознательно каждый участник полета сопереживает в себе совсем недавно происшедшее и видимое им, что потребность как-то выразить эти впечатления, сопереживания длится долго-долго, а иногда — всю жизнь.　

Сбросить с себя хотя бы частично давивший каждого тяжкий груз впечатлений и сопереживаний, «встряхнуться», порой просто таки было необходимо. Кроме того, во время «встряхивания» можно было привести себя в порядок, поговорить с товарищами не только о делах служебных. «Встряхнуться» требовалось и сейчас. Эскадрилья лишь перед обедом возвратилась на свой аэродром после удачной бомбардировки вражеских войск, скопившихся в городе-порту Розенберг залива Балтийского моря Фришес- Гафф, расположенного примерно в сорока километрах западнее Кенигсберга. Там, на площади порядка десятков квадратных километров, по существу сосредоточились окруженные и притиснутые огненным полукольцом к берегам залива войсками 3-го Белорусского фронта все остатки еще довольно многочисленной восточно-прусской группировки противника, пытавшейся сдержать наступательный порыв наших частей на узкой прибрежной полосе от Кенигсберга до устья главной польской реки Вислы.　

Боевая задача авиации, главным образом бомбардировочной, состояла в том, чтобы воспретить эвакуацию немецко-фашистских войск в глубинные районы Германии через Балтийское море кораблями, множество которых находилось в гавани порта Розенберг.　

О том, как эту задачу выполняли экипажи эскадрильи и полка, о своих еще «горячих» впечатлениях о вылете, велся неторопливый разговор Бабурова с Михой. Толя Щербина, сам боевой летчик, по состоянию здоровья списанный с летной работы, с профессиональным интересом вникал в ровно текущий разговор, высказывая, как правило, толковое и объективное суждение по тому или иному вопросу, затронутому в разговоре. А говорилось, что летчики показали хорошую слетанность и умение надежно держаться в боевом порядке: после взлета, к третьему развороту эскадрилья уже собиралась в плотную девятку; при полете к цели и обратно, над самой целью строго соблюдались установленные дистанции и интервалы между самолетами и звеньями, и это, несмотря на то, что в районе цели приходилось много маневрировать; посадку, хотя на летном поле творилось настоящее столпотворение — боевую работу с аэродрома вели и многие другие полки — все выполнили нормально. И что штурманы неплохо сработали: цель была поражена точно в заданное время — секунда в секунду. Что в этом большая заслуга ведущего всей полковой группы майора Салова и его штурмана Жени Чуверова. Что наши истребители прикрытия над районом Кенигсберга и всего залива Фришес-Гафф недурственно поработали: ни один «мессер» или «фоккер» самолеты полка не потревожили. Что зенитный огонь над Розенбергом был очень силен, поэтому боевой путь эскадрилий — прицеливание, сбрасывание бомб, фотографирование их разрывов на прямолинейном участке полета — самолеты проходили в сплошном окружении разрывов зенитных снарядов и разноцветных трасс — следов от очередей зенитных пулеметов врага. И это понятно: ведь все, что могло стрелять и изрыгать смерть у противника — стреляло и изрыгало. Залпами вели огонь зенитные и даже противотанковые батареи, корабельная артиллерия, а она очень мощная на боевых судах. Со всех сторон района скопления вражеских войск строчили «эрликоны», тем более что наша высота полета — около трех тысяч метров — была в пределах эффективного действия этих малокалиберных зенитных немецких пушек. С нескрываемым удовлетворением говорилось о том, что шквал огня и смерти на боевом пути, длившемся четыре-пять минут, на этот раз не коснулся самолетов полка, наших потерь не было; что в этом опять- таки заслуга майора Салова, сумевшего, как уже не раз было, перехитрить противника. В начале боевого пути он вел группу со скоростью пятьсот-пятьсот десять километров в час, затем, за счет снижения на двести-триста метров и форсирования двигателей, резко увеличил скорость почти до шестисот километров в час — бомбардировочный прицел автоматически учитывал изменения высоты и скорости, — а после выполнения фотоконтроля, видя, что впереди идущая группа бомбардировщиков уходила от цели со снижением и разворотом налево, повел свою группу с набором высоты и с правым разворотом. И вышло: в первом случае трассы от зенитных пулеметов прошли сзади, а разрывы зенитных снарядов — сзади и выше наших самолетов; во втором — слева и ниже.　

Настроение у всех было превосходное. Еще бы: очередной поединок со смертью закончился не в ее пользу!

Миха брился, не прекращая разговора. У него в голове, как бы между прочим, мимолетно, не мешая общей канве разговора, возникали различные тривиальные и довольно-таки приятные мысли. И о том, что вылет прошел очень неплохо и навряд ли будет повторный вылет. И о том, что он правильно поступает, приводя себя в порядок, кстати, надо бы подшить чистый подворотничок — от ослепительного белого подворотничка на гимнастерке такого ладного офицера, каким является он, Миха, а это, он тоже знал, — признавало большинство его товарищей, зависит его импозантность, что ли, впечатление, производимое им на окружающих, в частности, на лучшую половину рода человеческого, к которому он всегда особенно благожелательно относится…　

Возможно, размышлял Миха, вечером удастся попасть в уже приведенный в божеский вид шяуляйский театр, где намечаются концерт и танцы. Война войной, но ведь и на войне иногда должны быть хотя бы маленькие радости и развлечения, которых он сегодня вполне заслужил…　

Его приятные мысли и весь разговор прервал телефонный звонок. Бабуров взял трубку:　

— Слушаю. Капитан Бабуров.　

Сразу же лицо его посерьезнело, весь он как-то подтянулся, многозначительно взглянул на Миху, на Щербину. Ответил коротко невидимому абоненту:　

— Есть.　

Положив телефонную трубку на место, с несколько показным спокойствием ответил на немой вопрос тревожно замерших Михи и Щербины:　

Калиниченко передал: командир полка приказал готовиться к повторному вылету, — повернувшись к Щербине, четко распорядился: — Летному составу готовиться к полету по тому же маршруту, по той же цели. Бомбовая нагрузка: в люки — по четыре ФАБ-250, наружная подвеска — две пятисотки. Готовность номер два, — он посмотрел на наручные часы, — через двадцать минут. Я со штурманом, — он повернулся к Михе, — в штаб полка.　

Внезапный, незапланированный вылет. Вылет по тревоге. Последнее время такие вылеты у нас практиковались редко — очевидно, к концу войны настолько слаженно работала система управления авиацией сверху донизу, что стало возможным четко планировать ее боевое применение, организовывать взаимодействие как родов авиации между собой, так и авиации с наземными войсками, добиваясь тем самым высокого эффекта боевых действий.　

Вылет по тревоге вызывается, как правило, неожиданным изменением обстановки в районе боевых действий, требующим незамедлительного воздействия авиации. И подготовка, и выполнение такого вылета производятся в сжатые сроки. Все должно выполняться быстро, по заранее отработанным вариантам, когда каждый человек — от рядового-моториста до командира, принимающего решение на такой вылет, четко представляют себе, что, как, когда и где он должен делать по тревоге, каждый должен знать «свой маневр».　

Поэтому действия каждого человека в полку по тревоге, совершенствуемые на систематических тренировках и в процессе проведения учебных тревог, доводились до автоматизма и строго контролировались по точности и времени. Результаты таких тренировок были неплохими. Например, на подвеску бомб на самолетные бомбодержатели в количестве от трех до одиннадцати и калибром от ста до тысячи килограмм экипажи затрачивали восемь — десять минут. В этой работе, ответственность за которую нес штурман, участвовал весь экипаж самолета — и технический, и летный.　

При объявлении тревоги каждый человек четко и без промедления обязан выполнять все подаваемые команды и распоряжения. Именно поэтому Щербина сразу ринулся организовывать подготовку эскадрильи к вылету. Миха, интуитивно понявший после произнесенного Бабуровым слова «есть», что предстоит боевая работа, не теряя времени, вытер полотенцем недобритую щеку, торопливо собрал со стола свое штурманское снаряжение, заправил в планшет видавшую виды полетную пятикилометровку с нанесенным на ней и сохранившимся в памяти маршрутом, занес необходимые для полета и известные ему по первому вылету навигационные данные в бортовой журнал. Увидев, что Бабуров почти облачился в зимнее летное обмундирование, Миха быстро надел свой, еще довоенного производства добротный меховой комбинезон, проверил, есть ли — на всякий случай — в его объемных карманах запасные патроны к «ТТ».　

…Через шесть-семь минут они уже подходили к расположенному поблизости штабу полка. Перед тем, как открыть дверь в штаб, Бабуров, с долей недоумения и иронии в голосе, отметил:　

— Странная манера у этого Калиниченко: любой служебный разговор — надо, не надо — начинает со слов «командир полка приказал». Как будто нельзя просто сказать — «объявляется боевой вылет по тревоге»…　

Миха тактично промолчал.

А мы в это время…

Мы собрались в своем общежитии — большой, почти квадратной комнате на втором этаже большого кирпичного дома. И — ждали. Мы — это летчики и штурманы «эскадрильи Иванов», пребывающие в приподнятом настроении: и день-то сегодня по-настоящему весенний, солнечный, и боевой вылет обошелся как никогда благополучно, без каких-либо неприятностей — в полете все у всех получалось как надо было, и девушки-официантки, только что угостившие нас отменным обедом, казалось, были по-особому уважительны и обходительны с нами — даже украсили наши обеденные столы благоухающими букетиками первых подснежников.　

А ждали мы команду. Команду, которую обычно передавал Толя Щербина и которая определяла наш дальнейший распорядок дня после возвращения из боевого полета. Иногда звучала приятно услаждающая слух команда «отбой!» и это значило, что каждому предоставляется долгожданный отдых до истечения дня, и что каждый может распоряжаться свободным временем по своему усмотрению. Но в большинстве случаев подаваемая Щербиной команда указывала место и время послеполетного разбора, порядок постановки задачи на следующий день и подготовки к ее выполнению.　

Это — довольно широкий круг вопросов, о которых и летный, и технический состав эскадрилий должен был иметь полное представление и предельно четко знать, как этот круг вопросов в части, касающейся каждого летчика, штурмана, техника и вообще любого причастного к полку человека, будет решаться в день боевого вылета.　

Вопрос вопросов — постановка боевой задачи, которая у нас всегда начиналась привычными словами начальника штаба полка Калиниченко: «Командир полка приказал…» А далее и сам Калиниченко, и командир полка Дорохов или его заместитель Салов, и старший штурман полка Еремин, другие офицеры штаба доводили до присутствующих краткую характеристику предполагаемого объекта бомбардировки и заданное время нанесения удара по нему, маршрут и режим полета, порядок и сигналы взаимодействия с истребителями сопровождения и нашими наземными войсками, расположение запасных аэродромов и средств земного обеспечения самолетовождения (ЗОС), наземную и воздушную обстановку по маршруту и в районе цели.　

Указывался боевой порядок группы. Этот вопрос всегда брал на себя Дорохов, манипулируя длинной указкой по художественно выполненной — творчество Калиниченко — схеме боевого порядка, он уточнял, какой экипаж назначается ведущим всей группы, какие — ведущими эскадрилий, экипажи — заместители ведущих, расположение эскадрилий в группе, звеньев и самолетов в эскадрильях. Он же определял общий порядок выполнения полета от взлета самолетов, сбора группы и ее следования по маршруту, действия группы и каждого экипажа на боевом пути и в особых случаях полета, — до роспуска и посадки всех самолетов на своем аэродроме.　

Схема была хороша. Она отражала все элементы и этапы боевого полета. И место каждого самолета в боевом порядке группы, с указанием его номера и фамилий членов летного экипажа. И — условными обозначениями — средства ЗОС и запасные аэродромы. И маршрут полета с его основными точками: исходным, поворотным и конечным пунктами маршрута, контрольными ориентирами, началом боевого пути, цели, все это изображалось красочно, с соблюдением конфигураций пунктов и характерных ориентиров около них. И маневры при сборе эскадрилий в группу и при встрече с истребителями сопровождения. И действия экипажей в особых случаях: при ухудшении погоды, при вынужденной посадке, при потере ориентировки. И сигналы взаимодействия с нашими войсками. Особо тщательно отображались варианты маневра группы при подходе к цели и уходе от нее.　

Слушая Дорохова и внимательно рассматривая схему, каждый член любого экипажа имел возможность четко представить себе и место своего самолета в боевом порядке по отношению к другим — с экипажами соседних самолетов всегда уточнялся порядок огневого взаимодействия при отражении атак истребителей противника, и всю динамику предстоящего полета, уяснить его детали.　

Постановка боевой задачи всегда заканчивалась, как и начиналась, традиционными словами Калиниченко: «Командир полка приказал, — хотя Дорохов находился рядом с ним и незаметно было, чтобы он что-то приказывал, — командирам эскадрилий обеспечить подготовку летного состава и техники к выполнению боевой задачи до … часов, о чем доложить ему через меня…»　

Подготовка к боевому вылету. Тоже многогранный вопрос, который решали сами экипажи под контролем и с помощью звеньевых и эскадрильских специалистов. Обычно, созвав своих подчиненных, каждый командир эскадрильи коротко уточнял детали подготовки, отвечал на возникшие вопросы и давал команду на продолжение подготовки в звеньях и экипажах. Это значило, что технический состав должен приводить в боевую готовность самолеты, воздушные стрелки-радисты и стрелки, под руководством начальника связи эскадрильи — флагманского радиста — готовить самолетные рации, уточнять и изучать новые радиокоды и сигналы, проверять свое стрелковое вооружение — знаменитые безотказные УТВ.　

Самым важным элементом подготовки, конечно же, была подготовка летчиков и штурманов — от них, от их летного мастерства и умения, в конечном счете, зависел успех боевого вылета. Их подготовка велась, в основном, поэкипажно. Каждый летчик со своим штурманом прокладывали на полетных картах и одновременно изучали маршрут полета, производили его инженерно-штурманский расчет. Большое внимание уделяли изучению цели, особенно, если по ней приходится действовать впервые и она представляет собой важный объект противника.　

Например, когда нам впервые предстояло нанести бомбовые удары по целям, расположенным в стратегически важном пункте — городе-крепости Кенигсберг, мы несколько дней по крупномасштабным картам и громадному, размером с небольшой ковер, фотостенду внимательно рассматривали и изучали заметно выделяющиеся на фотоснимках контуры всех трех оборонительных рубежей противника, окружавших город, с их старинными крепостными фортами и бастионами, с цитаделью-крепостью в самом центре Кенигсберга. Невольно наше внимание обращалось на сооружения и объекты, которые, возможно, в ближайшее время могли быть предметами бомбардировочных ударов. Поэтому тщательно рассматривались кенигсбергский аэродром Девау, на котором базировалось более сотни «мессеров» и «фоккеров», склады горючего в районе Амалиенау, гавани и судостроительные верфи в устье реки Прегель. Показалось нам странным появление в долине этой реки, восточнее города, большого озера, очертания которого отсутствовали на картах самого крупного масштаба. Позднее выяснилось, что гитлеровцы специально открыли шлюзы реки, чтобы затруднить наступление наших войск.　

Мой летчик, Иван Луценко, кудрявый, внешне похожий на артиста Николая Крючкова в кинокомедии «Свинарка и пастух» и обладающий располагающей к нему способностью удивляться вслух всему новому и необычному, тогда удивился:　

— Вот это — цель! Такой мы еще не видели. Нелегко нам будет с ней!　

Не только Иван, все мы были поражены защитной мощью этого города-крепости, города-стража Восточной Пруссии, города-форпоста «Великой Германии» на востоке. Но вместе с тем были уверены: Кенигсберг будет взят!　

Изучая район цели перед нанесением бомбового удара по порту Розенберг, он, рассматривая только что нанесенную на полетную карту линию соприкосновения наших и вражеских наземных войск, не смог не проявить свою непосредственность:　

— Смотри, Боря, — обратился он ко мне, — по нашим картам немцев-то зажали на крохотном участке побережья залива — шесть сантиметров в длину и полтора-два в ширину. Это ж полоска земли тридцать на семь — десять километров! Вся их группировка нашей артиллерией простреливается. Худо их дело!　

А вот сейчас, находясь в ожидании команды, сулившей кратковременный отдых, и вспоминая, как точно на этой занятой врагами полоске побережья легли разрывы наших фугасок, он убежденно заметил:　

— Нет, немцам больше трех-четырех дней на этой полоске не продержаться. Сбросят наши их в воду. А мы этому делу поможем.　

Район цели и сама цель изучались так подробно, так увязывалось расположение цели с ближайшими линейными и площадными ориентирами, что каждый экипаж, как правило, мог на память, без карты обнаружить ее и поразить.　

И, наконец, сколь бы ни были летные экипажи ограничены во времени, они обязательно уделяли должное внимание проверке исправности самолета и его оборудования: навигационно-пилотажного, бомбардировочного, стрелково-пушечного. Одновременно с этим продолжалась и подготовка членов экипажа к вылету, оговаривалось, отрабатывалось взаимодействие между летчиком и штурманом — «владельцами» передней кабины и воздушным стрелком-радистом и стрелком — «жителями» задней кабины.　

Главным образом, отрабатывались поставленные обычно летчиком и реже другими членами экипажа вопросы — кто, когда и как обязан действовать в той или иной ситуации полета. Ставился вопрос: ну, вот, вышли мы на начало боевого пути. Что должен делать стрелок-радист? Воздушный стрелок? Или: а какой код связи с запасными аэродромами? А как должны вести оборонительный огонь «жителю» задней кабины и штурман, если «мессер» атакует нас сверху справа? А снизу слева? А что будет делать штурман, если перед посадкой шасси самолета полностью не вышли?..　

И постановка вопросов, и ответы на них велись в непринужденной форме, в дружественной обстановке. Каждый из нас понимал, что вопрос ставится не потому, что летчику — командиру экипажа — захотелось его поставить, а потому, что в боевом полете экипаж — это единое целое, один организм; что действия каждого члена этого организма должны быть не только отработаны до автоматизма, но понятны и ясны другим его членам. Короче говоря, должно было выполняться и выполнялось неписаное правило: в любом полете, особенно в боевом, экипаж, его члены не только и не столько действуют, сколько взаимодействуют.　

Итак, мы ждали. Все было словно по Михалкову: «кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел…» Большинство просто «абстрактно» отдыхало — из памяти еще не изгладились впечатления от недавно так благополучно — даже не верилось — закончившегося вылета, многими владело чувство удовлетворения своей боевой работой. Кто-то перечитывал солдатские треугольнички-письма — всегда долгожданные и редкие весточки от родных и знакомых. Кто-то приводил в порядок свое обмундирование, что, по существу, сводилось к подшиванию свежего подворотничка к гимнастерке, как правило, единственной и в обычной, и в парадной обстановке: имущества то у нас никакого почти и не было — на войне не до имущества.　

Несколько молодых летчиков и штурманов сгрудились около «штатного» эскадрильского острослова — флагманского радиста Миши Третьякова, знавшего несчетное число неизвестно откуда появляющихся анекдотов, побасенок и историй, преимущественно, так сказать, авиационного и нашего, полкового, содержания, рассказывавшего их с серьезным и невозмутимым видом, всегда вызывая оживление и смех среди слушавших его, что, между прочим, совсем неплохо: смех, он благотворно действует и на нервную систему, и на настроение человека.　

Вот и сейчас взрывы смеха раздавались из того угла комнаты, где поместился и «травил баланду» Миша.　

— …А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»? — спрашивал он заинтересованных слушателей. Тогда, и длительное время после окончания войны, самые уморительные и до нелепости неправдоподобные истории, реплики и анекдоты приписывались, по какой-то загадочной игре случая, армянскому радио, не имеющему ко всему смешному и уморительному никакого отношения.　

— А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»: что это такое — вокруг меха, а в середине медикаменты? — Миша вопросительно посмотрел на окружающих.　

На такого рода вопросы обычно мог ответить лишь сам спрашивающий, что, выждав небольшую паузу, и сделал Миша, ибо несуразный вопрос требовал и несуразного ответа, которого никто, кроме него, не знал и не мог знать.　

— Это — Коля Семенов в своих собачьих унтах бегает вокруг избы-аптеки, взаимности аптекарши добивается.　

Коля Семенов, находящийся тут же, среди Мишиных слушателей, голубоглазый, со светлыми вьющимися, как у девочки, полосами, один из самых молодых наших летчиков, опустив глаза, смущенно заулыбался: не очень-то приятно в окружении товарищей про себя самого анекдот, даже если он дружески-иронический, слушать, где ты не в самом лучшем, в потешном облике представлен…　

А ведь такое и правда было.　

Одно время наша эскадрилья размещалась в небольшой, притулившейся около полевого аэродрома деревеньке. Проживали мы по нескольку человек в чудом сохранившихся после изгнания гитлеровцев избах, хозяйки которых — большинство мужского населения было в армии — очень тепло и доброжелательно к нам относились. Пожилые и старые, наверное, видели в нас своих сынков и внуков, молодые — братьев, женихов, мужей. В их доброжелательности сквозила затаенная подлинно женская грусть: такие они — мы, значит, — все молодые, красивые, где-то по ним матери, бабки, сестры, невесты, как и мы, грешные, по своим, скучают. Им бы невест искать, своими семьями обзаводиться, а вместо этого воевать приходится. Кто до конца войны из них доживет — бог знает… Может, и наши где-то вот так, как они…　

Так вот, одна из избушек деревни была занята под небольшую гарнизонную аптеку. В ней же одну теплую комнатку, в которую выходила широкой стороной огромная сельская печь, занимала молоденькая, симпатичная — молоденькие все симпатичные — медицинская сестра, она же заведующая аптекой.　

И он, наш Коля, вдруг почувствовал непреодолимое влечение к хорошенькой медсестре или, как мы ее про себя называли, «сестре-мед».　

Однако все его попытки добиться взаимности желанного результата не давали. Улыбки — да, были. Лукавые и кажущиеся многообещающими взгляды — их тоже источали ее прелестные голубые глазки: известно — девичье кокетство! Танцевать — как и с другими — пожалуйста. Даже проводы до избушки-аптеки. До порога. А дальше — взмах маленькой изящной ручки и — закрытая изнутри дверь. Все.　

Коля решил предпринять кавалерийский наскок — навестить предмет своего обожания поздно вечером, внезапно, а ведь в полумраке избы-аптеки можно будет обо всем «договориться». И причина для начала найдется: голова болит, лекарство понадобилось, даже по долгу милосердия и сострадания к «заболевшему» заветная дверь должна будет открыться…　

Но когда поздним вечером Коля приступил к выполнению своей тщательно продуманной «акции», которой, казалось бы, успех гарантирован, то, несмотря на его страдальческие интонации в голосе, умолявшем красивую аптекаршу смилостивиться, впустить его, «больного», в аптеку, или, по крайней мере, открыть дверь избушки, успокоить «болящего» чем-нибудь исцеляющим, болеутоляющим — дверь не открывалась; даже свет в избушке сразу же погас, как только Колин голос был услышан, а его приплюснутый к оконному стеклу взволнованно-вопросительный лик увиден «бессердечной» девушкой. Как ни ходил Коля от двери то к одному, то к другому окошку избушки, как ни стучался и ни взывал отнестись к нему «по-человечески», — ответом ему были темнота и молчание…　

Наутро вокруг избушки-аптеки можно было увидеть глубокую узкую дорожку, протоптанную Колиными меховыми унтами: вечер-то был морозный.　

…Обо всем этом и поведало, под громкий смех слушавших, «армянское радио» Миши Третьякова.　

— Ну вот, у нас говорят, — спокойно и рассудительно продолжал Миша, когда смех стих и внимание присутствующих вновь обратилось на него, — «сачок», «сачок». А кто такой, этот «сачок»? Чем он от других людей отличается? Вы, молодые, этого не знаете. А «сачок» означает: Самый Авиационный Человек Особого Качества? Вот что такое «сачок». И вполне благополучно многие «сачки» здравствуют среди нас, следуя определенным, проверенным жизнью и ими, «сачками», правилам: быть посредине в строю — всегда «мессеры» первыми начинают атаковать тех, кто с краю; ведомым в полете — меньше спроса, за все ведущий в ответе; первым в столовой — первый черпачок из общего котла всегда пожирнее и повкуснее. А по отношению к начальству они руководствуются еще двумя оправдавшими себя постулатами. Постулат первый: ругаться с начальником — все равно, что против ветра плевать, сам же и запачкаешься. И второй: лучше быть подальше от начальства иди уж совсем близко от него. В обоих случаях «сачку» — польза. Это — основные, без учета второстепенных, правила.　

Несколько переждав и дав осмыслить окружающим изреченное им, Миша начал новую историю:　

— Вы хотя и летчики да штурманы, так сказать, «летная братия», а наверняка не знаете, кто совершил первую штурманскую ошибку.　

Естественно, никто не знал. Все ожидали, что же остроумного по этому вопросу скажет Миша. Их ожидание было не напрасным; обведя «аудиторию» насмешливым взглядом, Миша, растягивая слова, внушительно проговорил:　

— Ма-тр-ос Железняк. Он шел на Одессу, а вышел к Херсону…　

— А знаете, как наш доктор Чхиквадзе майорское звание получил, — начал было рассказывать очередную историю Миша. Но…　

— Боевой вылет по тревоге! — прозвучала громкая команда почти вбежавшего в комнату Толи Щербины. — Цель — та же. Все — по самолетам!

И наших сбивают…

Когда мы с Иваном, разгоряченные быстрой ходьбой, оказались около нашей «пятерки», работа по подготовке ее к вылету близилась к концу. «Глава» технической службы экипажа, техник самолета Вася Рухлов, как положено, доложил командиру — Ивану:　

— Двигатели опробованы, все системы самолета исправны, бензином и маслом баки заправлены полностью!　

И действительно: все, что требовалось от наших техников, механиков и мотористов, было сделано — ведь приведение самолета в боевую готовность началось сразу же, как только мы возвратились с боевого задания. По установившимся правилам, пока самолет не был полностью подготовлен к новому вылету, никто из технического состава экипажа с самолетной стоянки не уходил, сколь бы долго ни длилась подготовка.　

На долю летного экипажа — а наши воздушные стрелок- радист Леша Тихонов и стрелок Паша Еропов раньше нас прибежали к самолету — возлагалась обязанность проверки оборудования самолета, всех его систем и вооружения. А вот бомбы и подвешивались, и снаряжались только при нашем присутствии и участии.　

И сейчас четыре «сигары» — ФАБ-250 и две «чушки» — ФАБ-500, хранящие в себе сотни килограммов разящей взрывчатки, мирно — одна к другой — солидно возлежали в своих уже раскрытых упаковках-решетках под самолетом. Механик по вооружению Боря Ардзинба расторопно устанавливал на правой стойке шасси самолета бомбовую лебедку, с помощью троса которой, пропущенного через систему роликов, будут подниматься бомбы. Замки, закрепленные на бомбах, должны будут точно войти в предназначенные для них места — цапфы держателей, расположенных внутри фюзеляжа самолета — в бомболюках. Тут же, около колес шасси, стояли две цинки: одна — с пиропатронами, другая — со взрывателями.　

Установка замков на бомбах была привычным делом и для нас с Иваном, и для нашего стрелка-радиста Лёши Тихонова, который, не теряя времени, взводил механизмы замков, закреплял их на ушках бомб, регулируя положение замков относительно продольных осей бомб на их поверхности.　

Подвеска бомб — ФАБ-250 в люки, ФАБ-500 на внешнюю подвеску — было делом пяти-шести минут. В этой работе главное — не допустить перекоса замков бомб при их заводе в цапфы-защелки: при сбрасывании перекошенный замок не сработает, бомба «зависнет» и при посадке сможет сорваться с цапф; последствия в таких случаях обычно очень и очень неприятны для экипажа.

На самую тонкую работу в подвеске и снаряжении бомб — установку пиропатронов в сбрасывающее устройство, ввертывание в очки бомб взрывателей, крепление ветрянок взрывателей вилками на тросиках механизма «взрыв- невзрыв», которую сноровисто и споро выполнял Ардзинба, — было любо-дорого смотреть, чем мы все и занимались, еще и еще раз убеждаясь, как умело делает свое дело этот немногословный абхазец.　

Нам, летному экипажу, осталось только привести в готовность свои рабочие места, оборудование и вооружение, с которым придется иметь дело в полете.　

Воздушным стрелку-радисту и стрелку — проверить исправность радиостанции, настроить ее на заданную волну, убедиться в надежности креплений пулеметов в походном и боевом состояниях, в плавности поворота турели.　

Мне, штурману, — проверить правильность установки аэрофотоаппарата, закрыть бомболюки, установить исходные данные на командном приборе аэрофотоаппарата, высотомере, электрическом сбрасывателе бомб, на щитке управления радиополукомпаса, проконтролировать, точно ли в положение «невзрыв» установлен механизм «взрыв-невзрыв», заложить в ракетницу зеленую ракету — сигнал взаимодействия со своими войсками и истребителями сопровождения «я — свой самолет», убедиться в надежном креплении блистера пулемета.　

Ивану, командиру, — убедиться в исправности и надежности систем управления рулей высоты и поворота, элеронов и закрылков, триммеров; получить доклады от членов экипажа об их готовности к полету.　

Только-только успели закончить мы эту работу, как раздалась команда: «Летный состав — на построение!»　

Летный состав полка выстроен в каре — в виде буквы «П», справа налево, в порядке номеров эскадрилий. Так что наша эскадрилья, если смотреть с фронта, представляет собой в плане как бы левую вертикальную черточку «П». Все стоят в строю поэкипажно: летчик, штурман, стрелок- радист, стрелок. Значит, я стою за Иваном, за мной — Леша Тихонов и Паша Еропов — строго в затылок друг другу. Мы — почти первые от края, справа от нас только экипажи Ва- бурова и Первушина — нашего замкомэска. Самолет Первушина в одном из предыдущих вылетов был сбит, весь экипаж, за исключением его, погиб. Он и сам лишь чудом избежал гибели, сумев с неимоверным трудом, способом «срыва» — раскрыв парашют еще в кабине — покинуть разваливающуюся от взрывов снарядов в центроплане и плоскостях свою «четверку»: атака вражеского «фоккера», внезапно вынырнувшего из-под облаков, оказалась неожиданной и роковой для экипажа. Первушина на несколько вылетев освобождали от боевой работы — пусть немного успокоится после случившегося, нервы свои в порядок приведет. А вот сейчас он со своим новым экипажем, в который штурманом назначен Миша Кузнецов, стоит рядом с нами. И самолет ему новый, только что пригнанный с завода, еще безномерной, накануне вручили. И боевое крещение новый самолет и обновленный первушинский экипаж сегодня в первом вылете на Розенберг получили. Поэтому и настроение у них, как видно, превосходное.　

Примерно в створе с нами и замыкающими экипажами строя третьей эскадрильи — правой вертикальной черточки «П» — полковое начальство: Дорохов, Салов, Еремин, Калиниченко, несколько офицеров штаба.　

После коротких «Равняйсь!», «Смирно!», «Вольно!» — положенные в таких случаях рапорты комэсков командиру полка, по причине нехватки времени не отдавались — Калиниченко, как обычно, зачитал боевой приказ:　

— Командир полка приказал: сегодня, 19 марта 1945 года, в 14.00, двумя девятками нанести повторный бомбовый удар по скоплению войск противника в порту Розенберг, с задачей затруднить эвакуацию остатков частей врага с еще занимаемого ими плацдарма… Высота полета ввиду сильного зенитного огня противника — 5000 метров… Скорость полета, маршрут следования к цели и обратно — как и в первом вылете… Истребители сопровождения прикроют полк в районе цели, по маршруту их не будет…　

Закончив чтение приказа, объявил:　

— По боевому порядку и в особых случаях в полете, — он сделал шаг вперед, — даст указания командир полка.　

— Результат первого вылета по оценкам командования дивизий и корпуса, — с явным удовлетворением начал свои указания Дорохов, — удачен, оценен на отлично. Во втором вылете девятки поведут командиры эскадрилий Бабуров, экипаж которого возглавит боевой порядок полка, и Половченко. Посмотрите на изменения боевого порядка. — Он взял поданную одним из офицеров штаба длинную указку и по исправленной схеме боевого порядка первого вылета — новую такую схему Калиниченко не успел подготовить — продолжал:　

— В первой девятке, слева от самолета Бабурова, его заместителем пойдет Первушин, оба на новых безномерных самолетах. Справа от него, на «одиннадцатой» — экипаж Игонина. Левое звено поведет Жуков на самолете номер двадцать один; справа у него, на «пятерке» — экипаж Луценко… — Острие указки останавливалось последовательно на каждом изображении силуэта самолета боевого порядка группы. Следя за ее движением и разъяснениями Дорохова, мы, как бы про себя, мысленно прослеживали, проигрывали предстоящий полет.　

…Ага, значит, экипаж Игонина, неизвестно почему — по- видимому, так Бабурову захотелось — пойдет на нашем «штатном» месте, а Первушин — слева. Когда Бабуров ведет эскадрилью, а Первушин запланирован на полет, он всегда слева ходит. А мы — в какое звено ни назначат, но обязательно справа. Так. Круг сбора, очевидно, как всегда будет левым. Значит, в первую очередь будут выруливать правые звенья и правые ведомые самолеты. Выходит, мы будем взлетать после валета звеньев Бабурова и Зинакова. Вслед за Жуковым. А у Зинакова слева идет Коля Семенов. Значит, мы будем выруливать за семеновской «девяткой» и держать при рулении дистанцию чуть больше положенной — чтобы по пути пропустить вперед жуковский самолет. Взлет, как уж повелось, — по отрыву от полосы впереди взлетающего самолета. Истребителей сопровождения по маршруту не будет. Так, так… А с кем из штурманов придется вести огневое взаимодействие в случае атак «фоккеров»? Ага: слева по полету у Жукова — Паша Дябин, справа — Миша Кузнецов у Первушина, Иван Дубских у Игонина и Жарков Володя у Семенова. Ну тут — порядок, все ребята надежные. Так, Кенигсберг будем обходить с юга. Вот там осмотрительность надо будет усилить: наверняка над городом-крепостью воздушные бои будут идти, «фоккеры» и на нас могут обратить внимание, хотя в последнее время они большой активности не проявляют: и маловато их стадо, и, очевидно, топливо у гитлеровцев на исходе. Подвоза-то у них нет, все пути-дороги заблокированы. С моря — нашими подводными лодками и самолетами-торпедоносцами. По воздуху — нашими истребителями и зенитками. А наземные пути сообщения давно перекрыты нашими войсками, да и штурмовики — «горбатые» — по наземным целям неплохо действуют.　

Так, так… Бабуров, он, как правило, еще до НБП скорость максимальную держит, стало быть, к этому следует подготовиться. А бомбы как сбрасывать? По приказу — по отрыву бомб у самолета ведущего девятки, то есть по отрыву бомб у самолета Бабурова. А он может быть закрыт самолетом Первушина, его левого ведомого. Значит, надо так: я слежу за самолетом Бабурова, а Иван — за сбросом бомб с самолета Жукова, там Дябин всегда прицеливание ведет самостоятельно и бомб мимо цели не кладет. Ну и свой прицел будет в готовности. Так сказать, тройное дублирование. Вовремя надо будет люки открыть: откроешь раньше — отстанешь от ведущего, позже — вперед выскочишь. Ведь на больших скоростях лобовое сопротивление самолета встречному воздушному потоку от открытых створок бомболюков резко возрастает, отсюда — и скорость резко изменится. Так, так… После сброса бомб люки не закрывать — надо разрывы бомб сфотографировать. Не забыть бы прицел на 180° развернуть, чтобы лучше разрывы бомб просмотреть и убедиться, что в бомболюках какая-нибудь из них не зависла. Редко, но и это бывает. А в случае вынужденной посадки, где садиться? Ближе всего от линии фронта в районе Розенберга — Кенигсберга запасной аэродром Лабиау. Это и по схеме видно, — восточнее Кенигсберга, там еще река Дейме и железная дорога пересекаются…　

А Дорохов уже заканчивал давать пояснения и указания.　

— Все остальное, — заключил он, — как и в первом вылете. Готовность к запуску двигателей — он посмотрел на часы, — через пять минут. Запуск, — привычно скосил глаза на Калиниченко, в руках которого красовалась ракетница, — по зеленой ракете. Выруливание и взлет в установленном порядке по моей команде с КП. Круг сбора группы — левый. Набор высоты — при сборе и полете по маршруту.　

Вперед вышел Калиниченко. Скомандовал:　

— По самолетам!　

На нашей стоянке техники, механики и мотористы деловито наводили порядок вокруг уже готовой к вылету «пятерки» — в кабинах самолета, после того, как подвешены бомбы и проведена его предполетная подготовка летным экипажем, никто, кроме этого экипажа, не имел права находиться. Таков боевой закон авиации.　

Неторопливые движения наших «технарей» не могли скрыть их обеспокоенность предстоящим вылетом. И этим, и любым другим. Конечно, и тем, как покажет себя в полете самолет — они же его готовили. Но главное — все ли обойдется благополучно с их товарищами, друзьями боевыми — летным экипажем, как обходилось раньше, при предыдущих вылетах.　

…Бывают люди везучие, у которых все получается, все выходит так, как надо. Бывают и невезучие — у них, как бы они ни старались, обязательно что-нибудь да не выйдет, не получится. Вася Рухлов — наш верный техник, числился везучим. Для какого бы летного экипажа ни готовил он самолет, каким бы сложным ни было боевое задание, всегда боевые вылеты заканчивались без больших неприятностей. Но сам Вася каждый вылет подготовленного под его бдительным руководством самолета, судьбу боевого задания и экипажа, выполняющего это задание, глубоко и тяжко переживал. Не отрывал взгляда от своего самолета и тогда, когда он, самолет, выруливал. И когда этот самолет взлетал и скрывался вместе с другими самолетами полка в бесконечной и не совсем понятной ему, Рухлову, таинственно-тревожной голубой дали. И почти бесцельно пересекая в разных направлениях осиротевшую стоянку своего самолета, показывая вид, что он чем-то занят — все у него валилось из рук, когда экипаж находился в боевом полете, — не отвечая ни на какие вопросы, он часто-часто просматривал небосклон в том направлении, откуда должны были появиться возвращающиеся с задания самолеты, в том числе и его, Рухлова, самолет, его, Рухлова, экипаж.　

И не было для него большего счастья, чем увидеть среди появившихся в небе полковых девяток свой самолет, встретить своих «летунов», первым поздравить их с удачно выполненным боевым заданием, с напускным спокойствием поинтересоваться, как вел себя в полете самолет, заранее зная обычный ответ: «нормально, спасибо, все было хорошо».　

Его «везучесть» некоторым образом отражалась и на нас: мы не позволяли себе даже подумать, что с нами в полете может что-то случиться. Впрочем, каждый летный экипаж перед боевым вылетом, вероятно, размышлял примерно таким же образом.　

Когда мы подошли к самолету, Вася Рухлов и все его немногочисленные помощники обратили внимание только на нас: что сейчас последует — срочный вылет, его задержка, а может быть «отбой», чем помочь своим товарищам перед предстоящим им опасным делом — может, даже напутственным словом — «на счастье». На написанный на Васином лице немой вопрос Иван коротко ответил:　

— Готовь машину к запуску!　

Затем медленно обошел самолет. Посмотрел, сняты ли струбцинки с рулей высоты и поворота, элеронов, все ли лючки закрыты. Постучал зачем-то — больше по привычке — каблуками по пневматикам шасси. У задней кабины, где воздушные стрелок-радист и стрелок, помогая друг другу, надевали парашюты, заметил Леше Тихонову:　

— Подвижной-то козырек фонаря оставь на земле на всякий случай — легче будет выбираться, если потребуется.　

— Конечно, оставлю, — ответил Леша, — только, командир, никакого такого случая у нас быть не должно…　

…Мы — на своих местах. Лямки парашютов плотно обхватывают наши тела. Шлемофоны — шлемы с наушниками и ларингофонами — подключены к СПУ в положении «внутренняя связь». Короткий доклад каждого Ивану: «стрелок-радист и стрелок — готовы», «штурман — готов».　

— Порядок! — подытожил Иван. — Ждать команды!　

А вот и она, команда, — зеленая ракета. Вася Рухлов, стоя на стремянке и перегнувшись через борт кабины, помогает Ивану запустить двигатели, еще раз убеждается в их нормальной работе в различных режимах. Иван переводит работу двигателей на малые обороты.　

Рухлов в последний раз придирчиво осмотрел показания приборов, контролирующих работу двигателей, — все нормально, все, как надо; похлопал по плечу Ивана, потом меня, произнес традиционно напутственные слова, хотя в реве двигателей их традиционно не было слышно. С земли окинул весь самолет внимательным взглядом: вроде все в порядке.　

Мы, переключив СПУ в положение «командная радиостанция», напряженно слушаем эфир, ждем команду на выруливание.　

И эта команда поступила: «Лебедь-271», — это позывной Бабурова, — выруливание разрешаю!»　

Выруливают и следуют мимо нас самолеты Бабурова и, с некоторым опозданием, Первушина. Около своей стоянки между ними вклинивается «одиннадцатая» Игонина. Мы внимательно следим: дистанции между рулящими самолетами десять — пятнадцать метров, нам на старте надо быть восьмыми, а со стоянки выруливать вслед за Семеновым. Так, так. Видим, как последовательно выруливают самолеты Коли Зинакова, Осипова Ивана. Уже и Семенов вырулил. Выждем немного — вперед же самолет Жукова надо пропустить. Так. Все. Наша очередь. По знаку Ивана — руки вверх, ладони — в стороны, — Вася Рухлов, не доверяя никому, всегда только сам, убирает стояночные колодки из-под колес шасси. Самолет начинает плавное движение со стоянки, а затем, после крутого разворота на 90° влево — по рулежной дорожке. К старту подруливаем вплотную за самолетом ведущего звена Жукова.　

Наблюдаем за взлетающими самолетами: красиво взлетают! Вот и Жуков пошел на взлет. Небольшими поворотами Иван ставит нашу «пятерку» на взлетный курс сектора газа и штурвал — полностью вперед. Самолет, содрогаясь от сотрясающего грохота двигателей, удерживается только на тормозах. В момент отрыва от земли самолета Жукова Иван, мягко отпуская тормоза, заставляет «пятерку», стремительно увеличивая скорость, взлететь.　

Действия Ивана направлены на одно: быстрее занять свое место в звене. Мое дело — следить за впереди идущими самолетами, включить механизм времени полета часов АЧХО и вовремя, после набора самолетом пятнадцати-двадцати метров высоты, убрать шасси.　

Все мы делаем как положено. Все у нас получается. К первому развороту мы уже «впритирку» идем справа от самолета Жукова. Ко второму — наше левое звено встало на свое место в девятке Бабурова. Сбор эскадрильи закончен.　

Вторая эскадрилья к четвертому развороту также собралась и встала в кильватер нашей: полковая группа в боевой порядок собрана.　

Идем по маршруту. Хорошо идем. Высота — 5000 метров. Скорость — 400 километров в час. По прибору. Истинная скорость — почти на сотню километров больше. Пролетаемая местность — знакома, неоднократно в этом направлении летать приходилось, наносить бомбовые удары по Кенигсбергу, Хайлигенбайлю и другим объектам противника, расположенным в полосе действий нашей воздушной армии.　

Внимательно осматриваем воздушное пространство — мы же в небе войны, а в нем нет ни линии фронта, ни своей или чужой территории, враг может появиться в любом месте, в любое время.　

По ходу полета провожу навигационные измерения, определяю параметры ветра на высоте полета, уточняю данные на бомбометание: боевой магнитный курс — БМК, боевой угол разворота прицела — БУРП, угол прицеливания. Последний устанавливаю на прицеле. Одновременно в его механизм ввожу значения скорости и направления ветра. Если мои расчеты верны, то выработанный автоматикой прицела угол прицеливания на боевом курсе будет равен расчетному. Это — для контроля. Проверим. Так. Для бомбометания все подготовлено. Прошло пятьдесят минут полета… Впереди справа просматривается голубая гладь Балтийского моря. И на его фоне — громадный серочерный столб дыма. Это — Кенигсберг. А дым — это след штурма города-крепости нашими войсками. И пехотой. И артиллерией. И более всего — авиацией: ни один, самого крупного калибра, артиллерийский снаряд не создавал столько разрушений, огня и дыма, сколько полутонные и тонные бомбы, которыми уже несколько десятков дней и ночей бомбардируют мощнейшие фортификационные сооружения в системе обороны этого города наши самолеты, в том числе и самолеты Ту-2. Страшная картина разрушения, даже когда ее видишь с высоты нескольких километров. А на земле?! Пролетели еще пятнадцать минут. Кенигсберг — точно в правом створе, на одной линии с ведомыми самолетами правого звена. Внимательно следим за маневрами звена Бабурова и, не менее внимательно, за воздухом. Истребителей противника не видно. Порядок. Выполняем маневр бабуровского звена — заход всей группы на начало боевого пути — НБП. Впереди, чуть справа, просматривается цель — Розенберг, он расположен полукольцом по берегу небольшой бухты залива Фришес-Гафф. Над Розенбергом, несколько ниже нас, — гроздья разрывов вражеских зенитных снарядов, через которые девятка за девяткой проходят и наносят бомбовые удары следующие от НБП самолеты других полков. И к НБП с нескольких направлений подходят колонна за колонной девятки бомбардировщиков. Очевидно, бомбардировочный удар по окруженной немецко-фашистской группировке наносит не только одна наша воздушная армия.　

НБП — характерный ориентир, один для всех. И его требуется проходить точно, секунда в секунду. Что мы и делаем — штурманом-то у Бабурова Миха Янин! И в тот же момент, почти одновременно, как по команде, из выхлопных патрубков двигателей самолетов вырываются кольца черного дыма. Это, вслед за Бабуровым, на всю «железку», в режим форсажа перевели двигатели летчики всех самолетов полка. Скорость — максимальная.　

Как и договорились, я слежу за правой полусферой строя девятки, в основном за самолетом Бабурова, Иван — за самолетом Жукова. Мы — на боевом пути, самом важном и ответственном участке боевого полета.　

Наши мозг и память, слух и зрение, наши чувства боевого товарищества и взаимовыручки, долга и ненависти к врагу, принесшему так много горя всем нам; чувства мужества и, что скрывать, затаенного страха, все наше внимание, наши действия направлены единственно на одно: поразить цель — центр порта, который хорошо виден точно по курсу.　

Пусть рвутся залпы зенитных снарядов противника. Пусть атакуют нас «мессеры» и «фоккеры», сотрясает самолет лихорадочная дрожь оборонительных очередей крупнокалиберных пулеметов наших стрелков. Пусть даже самолет будет подбит. Все равно мы должны поразить цель.　

На боевом пути, да еще в составе группы самолетов, мы не имеем права изменять режим полета, особенно — курс, пока не сброшены бомбы и не зафотографированы результаты бомбового удара. Он, боевой путь, короток по времени — три-четыре минуты, но тем, кто находится на этом пути, каждая минута кажется часами…　

…Мы — на боевом пути, вдруг слышу голос Ивана: «Люки!», вижу, как распахиваются створки бомболюков у самолетов бабуровского звена — все это делается одновременно, мгновенно — я ставлю тумблер управления бомболюками в положение «открыто», рукоятку механизма «взрыв-невзрыв» в положение «взрыв». Наша «пятерка» вздрогнула, как автомашина, колеса которой на полном ходу наскочили на незамеченную шофером неровность дороги. Это — следствие аэродинамического удара, вызванного добавочным лобовым сопротивлением самолета воздушному потоку, возникшим при раскрытии бомболюков. Скорость-то около шестисот километров в час!.. Взглянув направо, я с удивлением замечаю, что правая ведомая машина звена Бабурова — игонинская «одиннадцатая», непонятно почему, начинает отставать от общего строя первого звена и как бы двигаться в обратном направлении по отношению к остальным самолетам девятки, пристраиваясь в левый пеленг к самолету Семенова — четвертым самолетом в правом ведомом звене. Ба! Да это Иван Дубских вместо открытия бомболюков выпустил шасси! Тумблеры управления шасси и бомболюками расположены рядом — вот Иван в волнении их и перепутал. Пока он исправлял свою ошибку, прошли какие-то доли секунды, а «одиннадцатая» метров на сто отстала от своего звена и очутилась на одной линии с ведомыми самолетов ведомых звеньев. Вот что значит возросший скачок — за счет выпуска шасси — лобового сопротивления самолета! «Одиннадцатая» на свое место уже встать не сможет — исчерпан запас скорости.　

Пристально смотрю в прицел. Цель «идет» нормально — строго по курсовой черте его оптики. И угол прицеливания его автоматика отработала тот же, что и расчетный; значит, мои предварительные расчеты выполнены правильно. За несколько мгновений до сбрасывания — все внимание самолету Бабурова.　

И вот, опять одновременно, слышу голос Ивана: «Бомбы!», вижу, как пошли вниз бомбы, сброшенные Михой Яниным с самолета ведущего девятки и нажимаю кнопку сброса бомб. Что бомбы сброшены — ощущается сразу: самолет резко подбрасывается вверх. Как-никак, а его вес уменьшился почти на двадцать процентов, равновесие между силой тяжести и подъемной силой самолета, существующее в горизонтальном полете, тоже резко изменилось в пользу подъемной силы, вот она-то и подбросила нашу «пятерку» вверх. Ощущение привычное.　

…Да-а, на боевом пути нервное и физическое напряжение экипажа достигает высочайшего накала. Тут все решают мгновения. И — целеустремленные, осмысленные, предельно четкие действия каждого его члена.　

Но почему-то странные и ненужные вроде мысли — как будто ты сам себя наблюдаешь со стороны — посещают тебя в эти мгновения. Ну, зачем, скажем, мне думать об аэродинамических ударах или неравновесии силы тяжести и подъемной силы, когда надо было думать только о том, как лучше выполнить боевое задание? Зачем было думать об ошибке Ивана Дубских, выискивать ее причину, когда требовалось только прицеливаться и сбрасывать бомбы?　

А вот сейчас, когда после сброса бомб, развернув прицел на 180° и убедившись, что ни одна бомба не зависла, все они сброшены на «взрыв», а затем, переместив индекс углов визирования прицела на величину угла отставания бомб и держа большой палец правой руки на кнопке пуска аэрофотоаппарата я, уткнувшись в оптику прицела и с понятным нетерпением ожидая взрыва бомб, почему-то подумал: «Наверно, моя Машенька, — дружил я тогда с симпатичной девушкой-связисткой из подразделения связи дивизии, будущей спутницей всей моей жизни, — сидит у радиостанции и тоже с понятным нетерпением ожидает кодового радиосигнала флагманского радиста нашей группы о выполнении задания…»　

Наконец-то — мощные взрывы наших бомб. Точно по цели. Выполняю фотоконтроль, закрываю бомболюки — теперь можно и противозенитный маневр выполнять. Но… В это время наша «пятерка» вздрагивает, как от сильного удара. Небо вокруг нас внезапно наполнилось зловещими клубами серо-грязного дыма, которые росли, вздувались, лопались ослепительными вспышками впереди и справа — эскадрилья попала в облако разрывов зенитного залпа противника, потом в нашей девятке что-то произошло. Что — я сначала не понял. В памяти запечатлелось: сплошная завеса дыма, а сквозь нее — яркая вспышка и клубящийся дымный султан, вознесшийся посредине и чуть сзади самолетов Бабурова и Первушина, беспорядочно метнувшиеся вправо самолеты звена Зинакова, оставшийся в одиночестве самолет Игонина…　

И опять в этот момент в голове возникло совершенно вроде бы и не к месту, и не ко времени чересчур рассудительное сравнение: а ведь наша эскадрилья, если смотреть снизу, в плане — равносторонний треугольник, в углах которого расположены самолеты ведущих — Бабурова, Зинакова, Жукова. Разрывы обрушившегося на эскадрилью зенитного залпа пришлись по вершине этого треугольника и левее самолета Бабурова. Поэтому осколки зенитных снарядов могли только задеть наше звено, а вот игонинская «одиннадцатая» оказаться вне поражения смогла лишь по «счастливой» ошибке Ивана Дубских, она же сзади оказалась…　

Спустя мгновение — и в самом деле получается, что весь боевой путь из мгновений складывается — мы «выскочили» из дымного облака и… перед нами предстала удручающая картина: впереди и справа прямо на наших глазах разваливался, как карточный домик в замедленной киносъемке, бабуровский самолет. Сначала как-то исподволь, как бы короткими рывками, отвалилась левая плоскость. Самолет стал медленно, а затем все быстрее и быстрее вращаться по неимоверно-чудовищной спирали, распадаясь на все более и более мелкие части… Из самолета Первушина, к которому, после того как обрушились вниз обломки самолета Бабурова, устремилась игонинская «одиннадцатая», вдруг вырвался длинный язык пламени, стало видно, как один за другим отделяются от объятого огнем самолета маленькие, на фоне огромного голубого неба, фигурки его экипажа — раз… два… три… Четвертая фигурка буквально вырвалась из пылающего, перешедшего в крутое пике уже и не самолета, а огненного факела, оставляющего за собой длинный хвост огня и черного дыма… Резко под нас ушла игонинская «одиннадцатая»…　

И над падающими вниз обломками самолета Бабурова белыми одуванчиками раскрывались купола парашютов тех наших боевых товарищей, которым удалось выброситься из кабин своего разрушающегося самолета. Купол одного из них, попав в огненный след падающего со все возрастающей скоростью первушинского самолета, ярко — как тополиный пух от зажженной спички — вспыхнул, и кто- то, не то из бабуровского, не то из первушинского самолета, камнем устремился к земле, навстречу своей скорой и уже неизбежной смерти, неумолимо приближающейся к нему, вместе с надвигающейся на него все ближе и ближе земной поверхностью.　

Мы просто-таки замерли от неожиданности: вот ведь, секунды назад, все они были живы, здоровы, а сейчас… Особенно мучительно переживалась обреченность того, со сгоревшим парашютом… Нам много раз приходилось смотреть смерти в глаза и видеть, как безжалостно она уносила наших боевых товарищей: война есть война, без жертв она бывает только в ура-патриотических рассказиках да отретушированных кинофильмах. И каждый раз для нас, оставшихся в живых, их смерть отзывалась острой, как укол иглы, болью в наших сердцах, горечью утрат, большим несчастьем. Но сейчас мы видели еще живого, но уже обреченного — и все понимающего — именно этого нашего боевого друга-товарища. Видеть такую картину было непереносимо тяжело…　

Когда мы пришли в себя — все только что происшедшее промелькнуло перед глазами в один чудовищный, невообразимый и непоправимый миг — очнулись и огляделись, до нас «дошло», мы поняли, осознали, что в этом огромном безоблачном небе над серыми вблизи, а не голубыми, как казалось издали, водами Балтики и территорией противника, наш самолет оказался единственным — всех остальных разметал тот злополучный взрыв снарядов зенитного залпа…　

Мы снижались как очумелые, взяв курс на свою территорию не только для того, чтобы сбить с толку зенитки противника — им, очевидно, было не до нас, но, вернее сказать, из-за желания побыстрее покинуть это гибельное, как нам казалось, для нашей эскадрильи место.　

Вдруг — мы-то полагали, что все неприятности остались позади, — нас встревожил раздавшийся в шлемофонах взбудораженный крик Тихонова:　

— Бензин! Бензин!　

Мы с Иваном смотрим: на приборной доске — полный порядок. Давление масла — в норме. Топливомер показывает, что бензина еще много. И приборные стрелки других индикаторов показывают то, что они должны показывать.　

А в наушниках опять режет слух крик Леши Тихонова:　

— Бензин! Из правой плоскости! Бензин!　

Оказалось, что удар, полученный нашей «пятеркой» после сброса бомб, был вызван не только ударной волной взрыва залпа зенитных снарядов; один из этих снарядов ударил в правую плоскость, пробил ее, но, к нашему счастью, разорвался выше. В сутолоке происходящего в то время мы этого не заметили. А вот сейчас, посмотрев повнимательнее вправо, я «узрел» с внешней стороны двигателя рваную пробоину, из которой сильной струей выбивался бензин, сразу же превращаясь в почти невидимую прозрачную пелену, стелившуюся позади плоскости, как шлейфом, покрывавшую хвостовую часть самолета и кабину стрелка-радиста и стрелка.　

Я — Ивану:　

— Разворачивай потихоньку влево, выключай правый двигатель, можем сгореть…　

Иван, с трудом осознавая сложившуюся ситуацию — по приборам-то все в порядке, а правую плоскость за двигателем ему совсем не видно: сидит-то он впереди и бронеспинка мешает — вводит самолет в малый левый крен и, одновременно, плавно отводя сектор газа на себя, выключает правый двигатель. Говорит озабоченно:　

— Пошли на вынужденную, давай курс на запасной…　

Лучший вариант-запасной аэродром Лабиау. Рассчитываю и даю Ивану курс на него. Вернее, — слов, кажется, недостаточно — показываю значение курса острием штурманского карандаша на индикаторе компаса. Иван молча кивает головой: понятно. Смотрю вправо: лопасти винта двигателя по инерции еще продолжают вращаться, бензиновая пелена несколько уменьшилась в размерах — наверное, бензин в баках правой плоскости кончается, да и боковым потоком воздуха ее относит от хвоста самолета вправо, мы же в левом развороте…　

Зуммером вызываю заднюю кабину:　

— Как там у вас?　

— Вроде лучше, перестало заливать, — уже спокойно отвечает Леша, — куда идем?　

— На вынужденную, в Лабиау…　

На одном левом двигателе… Все-таки еще раз хочется сказать: хорошую машину сделал Туполев. Выполняя плавные развороты влево, в сторону «здорового» двигателя, мы доводим «пятерку» до запасного аэродрома. Заходим на посадку. Сначала выходим в горизонтальном, с небольшим левым креном, полете на посадочный курс. Затем, теряя скорость и высоту, выпускаем щитки и шасси, постепенно убирая крен и обороты единственного двигателя, приземляемся у «Т» на почти высохшее летное поле аэродрома Лабиау.　

Мы усталые, вспотевшие — сказывалось напряжение последних минут полета — медленно вылезли из кабины на правую плоскость. Постояли, ошеломленные окружившей нас тишиной и спокойствием, по-весеннему теплым воздухом, ярким солнцем. Война здесь давала о себе знать лишь приглушенными расстоянием отзвуками далекой артиллерийской канонады, доносившейся со стороны Кенигсберга, редкими колоннами бомбардировщиков в небесной выси, да стайками штурмовиков Ил-2, в сопровождении «Яковлевых» и «Лавочкиных», бреющим полетом проносившихся над нашими головами. Ну и несколькими боевыми самолетами, совершившими, как и наша «пятерка», вынужденную посадку, напоминала о себе война.　

Но после «воздействия» на наши уши в течение более чем двухчасового полета оглушительного рева мощных двигателей «пятерки» все звуки, которые улавливал наш притупившийся слух, казались нам райской музыкой.　

По плоскости мы, как с горки, соскользнули на землю, где, внимательно оглядывая нас — все ли в порядке, уже находились взволнованные пережитым «хозяева» второй кабины. Все вместе, «кучей», подошли мы к правому двигателю. Поглядели, пощупали пробоину. Молча. Каждый из четверых. И тут, наконец, мы смогли позволить себе обдумать, взвесить то, что только что было, и даже удивиться: как это нам удалось выбраться невредимыми из той злополучной воздушной кутерьмы, которая творилась над Розенбергом.　

Вот когда нам в самом деле стало страшно. У меня, например, шумело в голове, неестественно вздрагивали руки, в ногах была непонятная, противная слабость. Не лучшим образом выглядели и Иван, и Леша, и Паша Еропов. Наверное, это объяснимо. Ведь за неполные полчаса столько увидеть, столько пережить, каким-то необъяснимым чудом избежать собственной гибели: зловещая рваная пробоина, диаметром двенадцать — пятнадцать сантиметров находилась на расстоянии пяти-шести сантиметров от внешнего выхлопного патрубка двигателя; разорвись снаряд при попадании в самолет, его бы вместе с нами разнесло на мелкие кусочки; не выключи мы своевременно двигатель — бензин мог бы попасть на раскаленный патрубок и нашу «пятерку» ждала бы участь первушинского самолета, а нас — участь его экипажа.　

Из такого «шокового» состояния нас вывело появление на посадочном курсе Ту-2 нашего полка. Нашего потому, что красных коков двигателей, килей, красно-белой молнии по фюзеляжу и крупно выведенного слова «МОСКВА» — таких заметных отличительных признаков не было, кроме как у самолетов нашего полка, ни у каких других.　

В ходе приземления самолета мы разобрали его номер. Это была «семерка» Коли Зинакова. Что-то неладное или с самолетом, или с экипажем произошло, раз Коля на запасной аэродром приземляется. Просто так на вынужденную посадку никто не идет.　

«Семерка» подрулила к нам, ее экипаж увидел «своих» — нас, значит. Коля выключил двигатели. Весь его, вылезший из своих кабин, экипаж, проявил живой интерес к тому, что стряслось с нами — очевидно, слишком «подозрительно» мы выглядели. Подошли к «пятерке». Каждый, как и только что мы, внимательно осмотрел пробоину. Иван Пермяков, Колин штурман, и на просвет посмотрел: видно ли снизу через пробоину небо? Оказалось — видно. Мнение всех высказал Зинаков:　

— Повезло вам, хлопцы, здорово повезло, — посмотрел на нашего Ивана. — Под счастливой ты, Иван, звездой родился. По всем законам физики должны вы были сгореть. А у нас, — он махнул рукой в сторону «семерки», — что-то давление масла ниже нормы опустилось на правом двигателе. Вот остынет немного — надо будет проверить.　

…Оказалось, ко всеобщему удовлетворению, что правый двигатель зинаковского самолета вполне исправен, просто был немного перегрет, в чем убедился сам Коля, проверив вместе с Иваном Луценко его работу на всех режимах.　

Как быть дальше? Решили, обменявшись взаимными соображениями: мы — я и Иван — летим на зинаковской «семерке» домой, в Шяуляй, чтобы детально доложить начальству о том, что произошло с нами и с нашим самолетом, что нужно, чтобы быстрей ввести его в строй. Леша Тихонов и Паша Еропов остаются «хозяевами» не только задней кабины, но и всего самолета, благо, что теплое общежитие и столовая при аэродромной комендатуре имеются…

Домой…

И вот, мы летим. Иван — пассажиром в передней кабине, вместе с летчиком и штурманом. Я — в таком же качестве во второй кабине, в обществе стрелка-радиста и стрелка зинаковского экипажа.　

Для меня это был первый полет в роли пассажира за всю мою сравнительно недолгую летную жизнь. Как-то даже не по себе. Не надо ни навигационные измерения и расчеты производить, ни ориентировку вести, ни беспокоиться о том, почему это радиополукомпас плохо работает, ни думать о режиме полета.　

С интересом рассматриваю пролетаемую местность. Не с точки зрения штурмана — определить местонахождение своего самолета, выяснить, не отклонился ли он от линии заданного пути, рассчитать время прибытия в определенный пункт маршрута и так далее. А просто так, из чистого любопытства понаблюдать, что же на этой местности, кроме линейных и площадных ориентиров, имеется. Тем более что высота полета порядка шестисот метров, позволяет все хорошо просматривать.　

Ага, вот Тильзит. Раскинулся по обоим берегам Немана. Постой, постой, ведь место-то это историческое! Здесь перед Отечественной войной 1812 года, почти сто сорок лет назад, в середине июня 1807 года, на обставленном по-царски плоту — чтобы величественно было и никто бы не подслушивал, император российский Александр I и французский император Наполеон вели переговоры о мире.　

Сумел тогда Наполеон Александра обмануть: и передышку своим войскам обеспечить, и вероломно, как впоследствии и Гитлер, без объявления войны и тоже в июне нарушить границы России во многих местах одновременно, в том числе и через этот водный рубеж у Тильзита — реку Неман. Но, как и та война закончилась разгромом наполеоновских полчищ и приходом российских войск в Париж, так и эта — Великая Отечественная — неминуемо закончится разгромом гитлеровского вермахта и наша Красная Армия непременно будет в Берлине и, по всему видно, в ближайшем будущем. Дожить бы до этих дней… А все-таки получается, что история-то повторяется!..　

Не очень-то этот много повидавший город разрушен.　

…А земля-то, бедная, как искалечена! Окопы и следы, награждений, похожие на полузажившие рубцы раненого человеческого тела повсюду. Сгоревшие фольварки-хутора — деревень и сел в этих местах, как и по всей Прибалтике, нет. Вдоль дорог — разбитые автомашины, танки, разная военная техника.　

А вот — шоссе и невдалеке, правее, — железная дорога. Их ниточки-пути и через Шяуляй тянутся. Хорошо по таким ориентирам детальную ориентировку вести и корректировать курс полета.　

Фу-ты, опять на штурманскую точку зрения стал… А вон, справа впереди, поблескивает озеро, Шяуляйское озеро, сверху похожее на большую голубую грушу. Значит, там и аэродром наш.　

…Коля Зинаков делает круг над аэродромом, а я — самолет-то в крене — разглядываю стоянку своей эскадрильи. Ого! Только четыре самолета, от которых, под лучами низкого вечернего солнца отбрасывались причудливые длинные серые тени, стоят на своих местах. Остальные, как и наша «пятерка», с задания не вернулись… Где же стоянка «пятерки», наша стоянка? Ага, вот она. На ящике с самолетными чехлами и немудреным наземным самолетным имуществом сидит наш Вася Рухлов. Видно, что заметили с земли зинаковский самолет. Видно также, как взоры всех, находящихся на стоянках, обращены на него: чей? Сейчас распознали, наверное, чей. Потому что Вася Рухлов, вскочивший было на ноги и напряженно, из-под приставленной над глазами ладони, наблюдавший за заходящим на посадку самолетом, вдруг обреченно махнул рукой — не моя «пятерка», — заплетающейся походкой возвращается на свой ящик…　

«Семерка» плавно приземляется у «Т» — Коля Зинаков, он тоже летчик не из последних, а опыта, и летного, и боевого, у него порядочно, побольше, чем у нас с Иваном. Вот он и рулит с явным удовольствием, лихо разворачивает послушную ему машину на поворотах рулежной дорожки, с шиком заруливает на свою стоянку и, к радости техника самолета и многих других, абсолютно точно устанавливает ее на обозначенное белыми метками место. К радости от того, что его командир уж больно красиво рулил и аккуратненько, тютелька в тютельку на положенное место установил самолет. Но главное, от того, что и самолет цел, и его экипаж, по всей видимости, в полном здравии.　

Вокруг «семерки» собрался почти весь технический состав эскадрильи — летному составу был объявлен «отбой». Ведь вернулся считавшийся пропавшим самолет, более двух часов о нем ничего не было известно!　

Один наземный экипаж «пятерки» во главе с Васей Рухловым остался на своей, расположенной рядом, стоянке. Не могли они, видимо, примириться с мыслью о гибели их самолета, их экипажа — другие-то, и когда их уже не ждут, возвращаются…　

Для всех было полной неожиданностью увидеть в открывшихся кабинах «семерки» не только экипаж Зинакова, но и нас. Просто как в заключительной сцене гоголевского «Ревизора» картина получилась? Все замерли в недоуменных позах: откуда они, эти, с «пятерки», взялись? Не менее окружающих и мы были удивлены их удивлением.　

Последующие минуты почему-то запомнились с невероятными подробностями. Как сейчас, явственно видятся бежавшие к «семерке» наши «наземники», впереди которых, высоко поднимая ноги в огромных сапогах, разбрасывая во все стороны брызги из полузамерзших лужиц, мчался Вася Рухлов. Как они, бесцеремонно расталкивая окружающих, вытащили нас из кабин — это же их «личные» боевые друзья-товарищи! — и, выплескивая свои чувства радости, чувства сбывшегося томительного ожидания, долго-долго тискали нас в своих объятьях, хлопали по плечам, жали руки, толкали в бока, восклицая: «Вот это — да!», «Ну и ну!», «Как это вы сумели?!», «Молодцы!..» Вот только не целовали — тогда между нами это считалось не мужским занятием.　

А мы, ошеломленные таким «натиском», будучи не в состоянии членораздельно ответить на град сыпавшихся на нас вопросов, восклицаний и междометий, только успевали крутить головами и глупо улыбались.　

Спустя несколько минут мы, окруженные галдящей, жестикулирующей и улыбающейся, небольшой, но активной толпой, прямо по мартовской хляби двинулись в штаб полка.　

Технический состав других эскадрилий — в полку все были в курсе событий боевого вылета — с удивлением провожал глазами странную процессию. Как же те, которых все считали погибшими, вернулись, как с того света, на самолете Зинакова? Что они — в воздухе пересаживались, что ли?　

При подходе к штабу несколько человек из нашего «окружения» забежали вперед, нарочито торжественно, как для важных персон, открыли входную дверь, затем, пропустив нас вперед, без стука, так же торжественно — дверь в кабинет командира полка и, после того, как мы предстали перед удивленными Дороховым, Саловым, Ереминым и Калиниченко, бережно и тихо ее прикрыли…

И опять домой…

На другое утро, еще до рассвета, на лендлизовском американском «студебеккере», мы — Иван, я, Вася Рухлов — в крытом кузове (в кабину сесть никто не изъявил желания, всем хотелось побыть вместе, пообщаться на «свободные» темы хотя бы в дороге) — захватив с собой бензиновый бак, двигались в направлении к Лабиау, к нашей «пятерке».　

И опять, как и накануне, мы видели следы недавних боев во всей их неприглядности и жестокости, но не с высоты птичьего полета, а вот так, непосредственно, вблизи. Наглядевшись на разбитую военную технику — искореженные остовы автомашин, танков и артиллерийских орудий, обломки самолетов, на разрушенные здания и мосты, на выжженные поля и леса, на развалившиеся здания в редких селениях, на вздувшиеся трупы домашних животных и видневшиеся под неглубокой пеленой остатков снега подозрительные, похожие на неубранные человеческие трупы бугорки, наш Иван грустно проговорил:　

— Нет, ребята, все-таки воевать в воздухе приятнее: погибнуть шансов, конечно, больше, врагу ты виден и с земли, и в воздухе — в окоп или иное укрытие там не спрячешься — но, по крайней мере, не приходится, как в пехоте, такие страшные картины видеть…　

Чуть ли не с криками «Ура!» встретили нас у «пятерки» Леша Тихонов и Паша Еропов. Говорят: соскучились, хотя со времени нашей разлуки и суток не прошло.　

…Все мы, под руководством Васи Рухлова — в том числе и Иван (командир беспрекословно выполнял все, что требовал Вася) — занялись ремонтом пробитой снарядом плоскости. Хотелось «пятерку» побыстрее в боевое состояние привести. И привели. Привели за один день. А потом целых два дня не могли улететь — летное поле аэродрома раскисло от кратковременных весенних дождей. И даже лучи нечастого в прибалтийском небе солнца, сиявшего ярко-ярко, как бы радуясь небывало ранней и теплой в этих местах весне, не успевали подсушивать взлетную полосу до состояния, позволяющего руление и взлет нашего самолета.　

В такие светлые солнечные часы думалось: а может быть, небывало светлой, теплой и радостной стала весна этого года потому, что она — Весна Победы?　

Но и теплые весенние дни нас не радовали. С грустью следили мы за Ту-2 нашего и других полков, стройными девятками идущими мимо запасного аэродрома, прямо над нами. Тайно завидовали нашим однополчанам, находящимся сейчас в воздухе, в своих самолетах. Обидно было, что нет среди них ни нашей вполне исправной «пятерки», ни нас. Они — там, им хорошо — делают свое нужное, хотя и опасное дело. А мы — вот, хоть пропадай пропадом из-за того, что взлетная полоса как следует не просыхает от коротких, но обильных дождей. Поэтому с большим упорством, не один раз в день «исследовали» мы взлетную полосу: не просохла ли она, не выдержит ли наш самолет, нельзя ли уже взлететь. Поэтому не один раз упрашивали временного коменданта — «хозяина» аэродрома — дать нам разрешение на вылет: воевать же надо! И когда, вероятно, чтобы отвязаться от нас, комендант пообещал подумать, возможно, к концу прояснившегося дня и дать такое разрешение, мы, не дождавшись к вечеру официального «добро» на вылет, взлетели, так сказать, «приказу вопреки», тем более что полетный лист на наш перелет был подписан самим майором Саловым и моральное право на его осуществление мы имели.

Через пятьдесят минут полета наша «пятерка», под одобрительные взгляды присутствующих на аэродроме, зарулила на свое стояночное место.　

На другой день — 25 марта — снова боевая работа. И первый вылет — снова на Розенберг.　

В последних числах марта в полк вернулся экипаж капитана Первушина, самолет которого сгорел над Розенбергом. Его штурман Миша Кузнецов горестно поведал нам о трагической судьбе своего командира.　

…Направив горящий самолет в сторону наших войск, подав команду экипажу покинуть его, и выждав, пока она не будет выполнена, — настоящий командир, каким и был Петр Первушин, всегда покидает подбитый самолет последним — он, из-за возросших перегрузок, был вынужден снова выбираться из самолета способом «срыва», раскрыв парашют еще находясь в кабине. Мгновенно взбухший от встречного потока воздуха парашют буквально выдернул Первушина из кабины, но… к несчастью, правая шайба стабилизатора своего же, пылающего, резко перешедшего в крутое пике самолета, ударила его по голове. Парашют бережно опустил Петра Петровича Первушина на нашу территорию — уже мертвым…　

Об экипаже Бабурова никаких известий не было. В полку посчитали всех его членов не вернувшимися с боевого задания, а по сути дела — погибшими. На очередном построении личного состава полка не вернувшихся с того и последующих вылетов почтили минутой молчания… Особенно удручала многих гибель Первушина и Янина. Именно поэтому совершенно стихийно и, как сейчас принято говорить, спонтанно, среди особо помнящих их возникло желание каким-то образом отметить их последний боевой вылет, постоянно помнить об их беззаветной преданности нашему правому делу, полагать, что они как бы незримо присутствуют среди нас в каждом боевом полете.

Поэтому надпись «За Петра Первушина» красочно изобразил на левом борту передней кабины самолета майора Салова его техник Петр Федотов　

Поэтому надпись «За Михаила Янина», под наблюдением всего экипажа, лично вывел на борту передней кабины нашей «пятерки» Иван Луценко. Он, кроме всего прочего, обладал и отменным художественным вкусом, и каллиграфическим почерком.

Возвращение Михи Янина

Я — один в небольшой, на четыре человека, комнате, тоже небольшого двухэтажного уютного особнячка, в котором проживают офицеры нашей эскадрильи. Наша комната — на втором этаже. Для наступившего и длившегося уже три недели непривычного послевоенного времени она неплохо обставлена. Вполне приличная трофейная мебель. Ковры, правда, уже не новые. Даже громадные напольные часы в изящном футляре-коробе, с двумя бронзовыми гирями на бронзовых же цепях и с необычайно, для нашего неискушенного слуха, торжественным, через каждые четверть часа, боем. Все это наследство от бывших хозяев особнячка, имевших непосредственное отношение к геринговской авиации.　

На тумбочках — забавные безделушки и цветы. Это — дело девушек нашей эскадрильи, взявших над нами негласное шефство, чему мы не оказываем никакого сопротивления.　

В окно видно голубое безоблачное небо — хорошо!　

Лучи яркого, еще нежаркого утреннего солнца заливают комнату — хорошо!　

Вокруг тишина, спокойствие — все мои товарищи по комнате разбрелись по своим делам — день-то нерабочий — тоже хорошо!　

…Какой-то странный шум, крики, смех, возгласы, раздающиеся снаружи, привлекли мое внимание. Я подошел к окну поближе, выглянул из него и… не поверил своим глазам!　

Около нашего особнячка стоит немецкая санитарная автомашина марки «Даймлер-Бенц» с красно-белыми крестами на бортах и — мне сверху хорошо видно — на крыше кузова. Из ее кузова через заднюю дверцу выбираются девушки и сравнительно молодые люди в гражданской одежде, а у раскрытой кабины автомашины, в кругу наших однополчан — да, да, глаза меня не обманывают — тоже непривычно по-граждански одетый в запыленную, с масляными пятнами, белую рубашку, в необычно странных плетеных туфлях на ногах… Миха Янин!　

Как ему, сбитому на наших глазах 19 марта над Розенбергом, в последнем его боевом полете, удалось сегодня, в воскресенье 27 мая, оказаться в расположении нашего полка в Шнайдемюле? Как ему удалось на немецкой «санитарке» привезти с собой летчиков других полков, тоже, очевидно, считавшихся, как и Миха, погибшими, вместе с угнанными на чужбину советскими девушками, которые, как выяснилось позже, помогли и Михе, и многим другим в свое время бежать из фашистского плена (а именно они выбирались из кузова «санитарки»)?　

На эти и еще многие «как?» сразу однозначно и коротко ответить невозможно. Это — разговор особый, непростой. Это — предмет особого отдельного рассказа.　

…Когда страсти, вызванные неожиданным появлением считавшегося погибшим Михи Янина, несколько поутихли, мы — Иван и я, сразу же очутившиеся возле Михи, чуть ли не насильно потянули его, недоумевающего — зачем? — на стоянку самолетов. Подвели к «пятерке». Стянули чехол с передней кабины:　

— Смотри!　

«За Михаила Янина!» — медленно вслух прочитал Миха надпись на борту самолета. Помолчал. Молчал долго. Молчал, охваченный неизъяснимым чувством добросердечной признательности, которое вызвала в нем эта надпись: его не забыли, о нем помнили, он, и будучи лишенным возможности воевать — воевал! Воевал вот на этом самолете, вместе с его экипажем…　

Он медленно повернулся к нам, взволнованным необычайностью происходящего и стоявшим в некотором отдалении от него. На его глазах были слезы. Миха, неунывающий оптимист, веселый и верный товарищ, боевой друг наш, лишенный, казалось, малейшей сентиментальности, или, по крайней мере, никогда не проявлявший ее… не сдержал слез…

Второй день рождения

Почти у каждого фронтовика есть свой второй день рождения.　

У Героя Советского Союза Маресьева это, пожалуй, не тот мартовский 1942 года день, когда он, тяжело раненный, сумел посадить свой подбитый «ишачок» — И-16 — за линией фронта и восемнадцать дней и ночей, в невероятно трудных условиях пробирался к своим, а один из июльских дней 1943 года, когда он, с протезами вместо ног, вновь, на новом самолете Ла-5, вступил в бой с воздушным противником в небе Курской дуги.　

У майора Салова, который, по твердому убеждению большинства наших однополчан, только по недоразумению не удостоен звания Героя, — человек ведь совершил 432 боевых вылета, водил в бой полковые девятки на Кенигсберг и Берлин, — вторым днем рождения был серый сентябрьский 1941 года день, когда техник его самолета, после боевого вылета, извлек из бензобака саловского Р-5 неразорвавшийся вражеский снаряд скорострельной зенитной пушки «эрликон». Взорвись он — тот боевой вылет для Салова мог бы быть последним. Это «вещественное доказательство» своего военного счастья Салов хранит до сих пор.　

У дороховского воздушного стрелка-радиста, который, как правило, летал и с Саловым, Климаса Геннадия, вторым днем рождения было 21 декабря 1944 года. Тогда, пытаясь насильно вытолкнуть из кабины разваливающегося и стремительно падающего вниз самолета своего растерявшегося и бессмысленно упирающегося воздушного стрелка Назимова, он смог покинуть самолет лишь на высоте примерно около семисот метров, при этом купол его парашюта разорвало. Только чудо могло помочь ему благополучно приземлиться. И чудо произошло. Даже два чуда.　

…При раскрытии парашюта он вначале почувствовал тугой удар взрывной волны, а спустя мгновенье — грохот взрыва бомб и бензобаков с огромной скоростью врезавшегося в землю своего самолета. Взглянув вверх, он увидел лишь половину купола парашюта — вторую оторвало осколками взрыва. Внизу, в какой-то сотне метров — ширящееся озеро полыхающего бензина, в середине которого из горящих остатков самолета фейерверком вырывались струи разноцветных трасс — это рвались запасы патронов к трем «УТБ» и снарядов к двум пушкам… Климас находился как раз над центром этого озера огня и разноцветных трасс. Взрывная волна как бы несколько приподняла его, замедлила скорость его снижения — он же спускался только на половине купола парашюта.　

Это — первое чудо.　

К его счастью, у поверхности земли дул сильный порывистый ветер, который «сумел» отнести половину парашюта вместе с его владельцем метров на пятьдесят в сторону от пылающего озера.　

Это — второе чудо.　

Не будь этих двух чудес, Гена Климас погиб бы дважды: разбившись, спускаясь только на половине купола парашюта, и сгорев в пылающих остатках своего самолета.

Правда, у земли ему не удалось принять нужное для приземления положение — не хватило времени — и, падая на промерзшую землю, он растянул правую ногу. Но по сравнению с тем, что могло бы случиться, такая травма — сущий пустяк.　

Для экипажа Коли Зинакова, на самолете которого тогда, 19 марта, мы перелетели из Лабиау в Шяуляй, вторым днем рождения было 7 апреля 1945 года, когда, во время боевого вылета на бомбардировку Кенигсберга, он сумел свою подбитую и охваченную огнем «семерку» посадить на «пузо» на нашей территории вблизи линии фронта. Только-только вместе со штурманом Иваном Пермяковым успели они вытащить из перекошенной и искореженной при ударе о землю второй кабины своих тяжело раненных боевых товарищей, как самолет взорвался.　

Посади Коля свою «семерку» чуть позже, опоздай он вместе со штурманом с вызволением своих боевых друзей из пылающего самолета на несколько секунд — едва ли кто- нибудь из зинаковского экипажа был бы жив.　

Многих из того боевого вылета на Розенберг ныне уже нет. Одни — тогда погибли; их имена занесены на Стелу Славы нашего 6-го бомбардировочного авиационного Берлинского ордена Кутузова полка, сооруженную на месте бывшего нашего аэродрома на окраине города Шяуляя. Другие — ушли из жизни уже после войны — лет-то сколько прошло после ее окончания! О третьих — по разным причинам ничего не известно. Но все они — и первые, и вторые, и третьи — навсегда в памяти наших, еще пока что здравствующих, однополчан…　

Под 19 марта каждого года мы, оставшиеся чудом от того вылета живыми и нашедшие друг друга более чем через тридцать лет — Михаил Дмитриевич Янин, Иван Павлович Луценко и я, — поздравляем друг друга со вторым днем рождения.