"Москва" над Берлином

Среди Мазурских озер

Наш полк «работает» с аэродрома Грислинен, имеющего превосходную взлетно-посадочную полосу, множество рулежных дорожек, хорошо оборудованные места стоянок самолетов. Подумать только: мы — в самой гитлеровской Германии, а точнее, на территории ее восточного форпоста, служившего плацдармом для агрессии против нашей страны — в Восточной Пруссии!　

С этого аэродрома взлетали фашистские стервятники в горькое для нас раннее утро 22 июня 1941 года, чтобы обрушить смертоносный груз на еще не проснувшиеся наши мирные города и села, положив начало неисчислимым бедствиям нашего многострадального народа. И в последующие дни, месяцы и годы с этого аэродрома велись боевые действия вражеской авиации вплоть до начала 1945 года, когда части 2-го Белорусского фронта вынудили немецкофашистские войска спешно покинуть южные районы Восточной Пруссии, в том числе и места, окружающие аэродром Грислинен, не успев — настолько стремительным было наше наступление — хотя бы частично повредить и сам аэродром, и близлежащие поселки, хутора, фольварки.　

Неплохо располагалась здесь элита гитлеровского вермахта — прославленные в небе многих стран Европы асы и технический персонал люфтваффе. Аэродром, удобно расположившийся в кружеве Мазурских озер, утопает в необычном для нас прилизанном и ухоженном хвойном лесу. Стройные сосны наполняют живительным ароматом и без того чудесный весенний воздух. На опушке леса ряд основательных — создается впечатление, что у немцев все основательно, по-хозяйски — типично готической архитектуры больших и малых зданий, со множеством лоджий, балконов и балкончиков, с изящными башенками, оканчивающимися ажурными шпилями-флюгерами на крутых островерхих черепичных крышах, с оригинальными окнами, окошками и оконцами самой разнообразной формы: прямоугольные и квадратные, круглые и овальные, ромбовидные и треугольные. Некоторые из окон, особенно на верхних этажах, под самой крышей зданий, заставленные искусно подобранным цветным витражом, поражали наши неискушенные взоры игрой всех цветов радуги в лучах утреннего и вечернего солнца, изредка проглядывающего сквозь редкие разрывы затянутого облачностью неба.　

Симметричное расположение окон и, как правило, уменьшение их числа и размеров по высоте снизу вверх, башенки на островерхих крышах — все это создавало иллюзию вертикальной перспективы зданий, делало их будто бы стройнее и выше.　

Мы всем полком разместились в одном из таких зданий — громадном трехэтажном особняке санаторного типа.　

К высоким резным дверям особняка вела широкая парадная лестница. Она — лестница — как бы продолжалась и внутри здания, ведя от просторного светлого вестибюля на площадки второго и третьего этажей. А иллюзия вертикальной перспективы сохранялась и внутри здания, поскольку высота помещений тоже уменьшалась снизу вверх.　

На первом, самом престижном этаже, с лепными, высотой пять-шесть метров, потолками, располагались штабы полка и эскадрилий, а также соответствующие начальники. Тут же размещались полковой класс подготовки к полетам и комфортабельная столовая.　

Второй этаж, комнаты, окна и наружные двери которых выходили на лоджию — галерею, окаймляющую этаж по всему периметру здания, «оккупировали» офицеры эскадрилий.　

Третий этаж был отведен под жилье рядового и сержантского состава всего полка.　

Получилось, что в размещении личного состава образовалась своего рода «субординационная» перспектива снизу вверх; начальство — ниже, подчиненные — выше.　

Обитатели второго этажа поселились в небольших, на три-четыре человека каждая, комнатах, обставленных вполне приличной мебелью, картинами и коврами на стенах, а лоджия-галерея, прилегающая к комнатам — набором шезлонгов, плетеных кресел-качалок, шахматных и журнальных столиков, предназначенных, очевидно, для отдыха и принятия воздушных или солнечных ванн жильцами комнат: ранее — любимцами Геринга, сейчас — нами.　

В нашей комнате, кроме меня и Ивана Луценко, — Саня Климук со своим штурманом — Халымончиком. Очень дружная и порядочная компания образовалась: Саня со своими прибаутками и шутками, мой Иван со своими нерастерянными еще привлекательными привычками чрезмерно удивляться всему новому, молчаливый и часто улыбающийся Коля Халымончик, ну и я, чрезвычайно довольный и тем, что хорошо устроились, и тем, что лучшие друзья вот тут, около тебя.　

После вкусного и плотного ужина — шеф-повар летной столовой, улыбающаяся, симпатичная в своем белом халатике и такой же белой шапочке, небольшого роста, голубоглазая, средних лет женщина, с чисто русским радушием и женской непосредственностью, заявила: «Ребятки, я буду кормить вас от души, «от пуза», а вы уж воюйте как следует и, пожалуйста, возвращайтесь невредимыми с каждого вылета». Это и подтвердилось качеством ужина. А когда вся наша честная компания укладывалась «почивать», Иван по-своему выразил личное впечатление от первого дня пребывания на новом месте:　

— Эх, в такой комнате, да в такой кровати, да после такого ужина, да еще Клава моя бы тут была — и спать бы не захотелось, — мечтательно произнес он, уже лежа в постели и, в который раз, с интересом оглядывая окружающую всех нас обстановку.　

Почему-то в комнате установилась тишина. У каждого из нас была где-то своя, если не Клава, то Зоя, Маша, Люба…　

— Лучше переспать, чем недоесть! — прервал тишину Саня Климук. — Тушите свет, завтра рано вставать.　

И, натянув на голову пуховую перину — они у немцев служили и одеялами, Саня где-то такую отхватил, — он притворно громко захрапел.　

Свет выключил Коля Халымончик — его кровать была ближе других к выключателю. Но еще долго — может, от слов Ивана? — в темноте ворочались с боку на бок обитатели комнаты.　

Пожалуй, в таких комфортных условиях мы еще никогда не размещались. Только вот пользоваться этими благодатными условиями у нас не было времени — столь напряженной была обстановка. Мы либо вели боевую работу и наносили бомбардировочные удары по окруженным нашими войсками группировкам противника в районах Данцига и Кенигсберга, либо «сидели» в готовности к боевому вылету и буквально (ведь Данциг и Кенигсберг — морские порты) «ждали у моря погоды», которая в конце марта — начале апреля, с точки зрения боевого применения авиации, была отвратительной.　

В первом случае у нас действительно не было времени — приходилось готовиться к возможному повторному вылету сразу же по возвращении с задания. А во втором — после безрезультатного «сидения» в готовности № 1 — в самолетах, или № 2 — под самолетами и возвращения в свой полковой особняк настроение наше находилось в настолько испорченном состоянии, что все прелести нашего прекрасного «бытия» нас не радовали.　

А нашу эскадрилью Иванов в это время считать эскадрильей можно было только условно. Что ж это за эскадрилья, в которой нет ни комэска, ни его заместителя, ни штурмана, ни начальника связи?　

Так что кроме как адъютанту эскадрильи Толе Щербине командовать оставшимися шестью экипажами — Зинакова, Луценко, Осипова, Игонина, Семенова и Климука — было некому. Что он, Щербина, вполне добросовестно и делал, на должном уровне решая и организационные вопросы, и вопросы внутренней службы. А места наших экипажей в боевых порядках пока что двухэскадрильского состава — другие две эскадрильи имели меньшие, чем у нас, потери — в каждом боевом вылете указывала полковая плановая таблица полетов. И заранее нельзя было знать, на каком месте в бой пойдет тот или иной экипаж, с кем ему, экипажу, в случае необходимости придется взаимодействовать огнем и маневром. Только наш экипаж, мы с Иваном могли быть уверены: если полк поведет Садов, то мы будем у него, в его ведущем звене, правыми. Иван ведь — «правая рука» Салова.

Когда не было погоды…

— Если погода будет хорошая, полк поведет майор Садов, если плохая — поведу я! — заключил Дорохов в одну из повторных — боевые полеты откладывались именно из-за плохой погоды — предполетных подготовок после уточнения задания и боевого порядка на вылет.

Но хорошая или хотя бы сравнительно хорошая погода выдавалась не так уж часто, почему в большинстве случаев полк на боевые задания водил действительно майор Салов, а в плохую — кто ж в плохую погоду полковые девятки в бой пошлет?　

Ну, вот и пребывали мы в ненастные дни подолгу в состоянии той боевой готовности, которая определялась на предполетной подготовке. И тогда тоскливо посматривали мы на хмурое небо и ругали разными нехорошими словами всю метеорологическую службу, как будто она виновата в нелетной погоде.　

Нельзя сказать, что мы совсем уж ничем не занимались, а лишь ждали… Занимались.　

Молодых летчиков проверяли в технике пилотирования — в районе аэродрома иногда можно было выполнять отдельные полеты одиночными самолетами. Многие из нас, наблюдая за этими полетами, думали: а ведь можно было бы на боевые задания ходить и одиночными самолетами, и при низкой облачности. И подтверждение этому было: прилет из Шяуляя на малой высоте, под самыми облаками экипажа Володи Зайцева, чей самолет после небольшой, по вине штурмана, аварии, ремонтировался силами самого же экипажа, почему и задержался с перелетом.　

А авария произошла так. На рулении после выполнения боевого задания, желая подзарядить гидроаккумулятор, для чего требовалось поставить тумблер управления бомболюками вверх, в положение «закрыто», Володин штурман — Саша Васильев — поставил вверх, — в положение «убраны» рядом расположенный тумблер управления шасси. Заметив ошибку штурмана, Володя моментально было перевел тумблер вниз, в положение «выпущены», но… было поздно: левая нога шасси сложилась, и самолет, накренившись на левую плоскость, прочертил ею по земле замысловатую кривую, повредив консоль.

Самым неприятным для Саши Васильева был укоризненный взгляд техника самолета Васи Букшенко, переводимый то на помятую плоскость, то на него, Сашу Васильева: что ж это ты, как можно так небрежно с гидросистемой обращаться… Вот что прочитал Саша в этом взгляде.　

К исходу следующего дня, когда весь полк покинул шяуляйский аэродром, усилиями Букшенко самолет был приведен в соответствующий порядок: повреждение было несложным. Но перелет в Грислинена комендатура аэродрома не разрешала: низкая облачность затянула всю Прибалтику. Не разрешала день. Не разрешала второй. И на третий день не разрешала. И тут терпение экипажа кончилось: как же так, весь полк, наверно, боевую работу ведет с нового аэродрома, а мы здесь «загораем»! Неужели на малой высоте не долетим до Грислинена? И Володя Зайцев принимает рискованное решение: выполнить перелет самовольно.　

Рискованное само по себе — полет на малой высоте, под самой кромкой облачности, таит в себе много неожиданных опасностей, чреват возможным столкновением с наземными препятствиями, со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями.　

Рискованное и потому, что — не дай бог, что-нибудь случись с экипажем или с самолетом — не миновать тогда Володе, как командиру, военного трибунала.　

Однако перелет экипаж выполнил благополучно. И этим подтвердил мнение многих: одиночными самолетами и при низкой облачности можно осуществлять боевые полеты. Но — и на это, очевидно, были веские причины, например, возможность поражения осколками своих же бомб, сброшенных на малой высоте, — такие полеты нам не разрешали. До конца войны мы участвовали только в массированных, в составе полка, налетах на вражеские позиции на важнейших направлениях боевых действий наших наземных войск.

Была организована встреча летного состава полка с прикрывающими нас летчиками-истребителями, чьи самолеты — «яки» — располагались на этом же аэродроме и которые так же, как и мы, томились вынужденным ожиданием боевой работы.　

Интересная получилась встреча. Часа два длилось наше знакомство. Они, такие же молодые ребята, как и мы, делились с нами впечатлениями о совместных боевых полетах. Произносили одобрительные слова и фразы в наш адрес, вроде таких, как «Красиво в строю ходите», «Быстро собираетесь», «С удовольствием смотрим, как ваши бомбы точно по целям ложатся…», «Молодцы!»　

Не сказать, что это нам не нравилось. Нравилось. Тем более что в основном все так и было. Но мы тоже по правилам «хорошего тона» не остались в долгу и «выдали» истребителям несколько теплых фраз — «Вы тоже молодцы, быстро к нам пристраиваетесь», «Когда вы с нами, как-то и на душе у нас спокойней», «Раз «мессеры» и «фоккеры» последнее время нас не беспокоят, значит, вы хорошо работаете…» Что тоже так и было.　

А вообще шел нужный заинтересованный разговор. Обговаривался порядок взаимодействия истребителей и нас в боевом полете, особенно на самом важном его этапе — боевом пути. Высказали они нам претензию:　

— Что ж вы, ребята, по своим, которые вас прикрывают, стреляете? Вот его, — указали на симпатичного невысокого лейтенанта с орденом Отечественной войны на груди,　чуть не сбили.　

Мы уточнили:　

— А где он, по которому стреляли, в тот момент был?　

Оказалось — в задней полусфере одной из наших девяток.　

Было разъяснено: когда самолет-истребитель находится в задней полусфере бомбардировщика под нулевым ракурсом или близким к нему, то экипажу бомбардировщика — штурману и стрелкам в задней кабине — практически невозможно разобрать, «як» это или «мессер», «лавочкин» или «фоккер». Были случаи, когда вражеский истребитель принимали за своего, — и очень, очень плохо это кончалось для экипажа, допустившего такую ошибку. Поэтому у нас, бомбардировщиков, выработалось неписанное, но непреклонное правило: если у тебя в «хвосте» истребитель — бей, не разбирая, чей он, а то может быть поздно. Пришли к обоюдному соглашению, что у наших истребителей тоже должно быть непременным, как закон, правило: в «хвост» своим бомбардировщикам не становиться — могут быть неприятности.　

И «личностно-самолетные» контакты завязывались. В том смысле, что мы, например, узнавали, какой номер самолета у того или иного летчика-истребителя, какое место тот или иной самолет-истребитель занимает в общем боевом порядке. А некоторые из них, летчиков-истребителей, узнали, например, что наш экипаж летает на Ту-2, на борту которого выведена цифра «5», что мы всегда в каком-то звене, чаще всего в ведущем, ходим правыми.　

И когда в последующих боевых вылетах в кабине идущего справа от нас «яка» покажется знакомое лицо летчика, да еще он, летчик, либо приветливо помашет рукой, либо одобрительно — мол, все будет хорошо! — поднимет вверх оттопыренный большой палец левой руки, либо — от избытка чувств — выполнит «бочку», как-то радостнее становится на душе, улучшается настроение: вот, в воздухе своего знакомого встретили.　

…Все это — когда не было погоды.

Боевая хроника весны 1945 года

Если погода благоприятствовала полетам, мы воевали. Вот боевая хроника тех, 1945 года, весенних дней.　

27 марта. Две полковые девятки, ведомые комэском-три Ковалем, в боевом полете. Мы — на своем штатном месте — у Коваля справа. Левым ведомым в звене — его заместитель Иван Беспалов, со своим недавно «произведенным» в штурманы звена Левой Косенко.　

Вторую девятку — «счастливую» эскадрилью, не имеющую пока что потерь, ведет ее командир Половченко Федор Андреевич.　

Цель — военно-морская база противника, город-порт Данциг. Вернее, окруженная войсками 2-го Белорусского фронта крупная восточно-померанская вражеская группировка — до двух десятков фашистских дивизий, — сосредоточившаяся в основном в районах центра города и порта, единственного места, откуда вражеское командование имеет призрачную возможность морским путем эвакуировать хотя бы часть обреченных на разгром своих солдат и офицеров. Именно призрачную и именно только возможность. И это потому, что, как нас информировал замначштаба полка майор Резник, ведающий вопросами разведки, в боях на подступах к Данцигу наша авиация так «насела» на вражеские военные корабли, поддерживающие мощным артогнем свою оборону, что они поспешно покинули порт и находятся на востоке Данцигской бухты, где-то за косой Хель.　

Накануне, когда нам, только что вылезшим из самолетных кабин после перелета из Шяуляя в Грислинен, не успевшим оглядеться, освоиться с новым аэродромом и со сменившейся обстановкой, ставилась боевая задача, мы были несколько обеспокоены ее важностью.　

Данциг! Это же старинный славянский истинно польский город, долгие годы находящийся под пятой гитлеровских оккупантов. Сейчас он превращен в первоклассную крепость. Мощные, хорошо замаскированные форты — как и в Кенигсберге — держали прилегающую к городу местность под обстрелом своих орудий. Крепостной вал, сохранившийся еще от далеких ганзейских времен, окружал город, а перед этим валом — пояс оборонительных сооружений со множеством железобетонных и камнебетонных дотов.

Вода подступала к городу не только с востока, с бухты, но и с затопленных немцами южного и юго-восточного его пригородов. И противовоздушная оборона города была достаточно сильна.　

Все это мы узнали из информации майора Резника. А еще узнали, что 27 марта начнется решительный штурм города. И что задача авиации и нашего полка тоже — бомбардировочными ударами поддержать штурмующие город-крепость наземные войска.　

Значит, сегодняшний наш боевой вылет нацелен как раз на выполнение этой задачи.　

Все, вроде, по уму получается. И — взлет. И — сбор девяток. И — встреча с истребителями сопровождения. Вон они, четверки «яков», расчетливо заняли свои места в боевом порядке: справа и слева, почти на нашей высоте — это группа непосредственного прикрытия; метров на 600–800 выше и сзади — ударная группа. Одно удовольствие идти в таком сопровождении на боевое задание. Хотя в последнее время истребители противника нас не очень-то и тревожат…　

Отошли от исходного пункта маршрута. Вдруг, непонятно почему, самолет Коваля с резким снижением и правым разворотом неожиданно для нас покидает строй. Подключаем СПУ к командной радиостанции, слышим последние слова доклада Коваля на КП полка: «…сдал двигатель, иду на вынужденную…»　

Иван подстраивает нашу «пятерку» к самолету Беспалова. Видим: между ним и Левой Косенко происходит возбужденный диалог, сопровождающийся оживленной жестикуляцией. А как же: решают вопрос, как вести группу на цель: они же оказались ведущими группы.　

Вдруг раздается команда с КП: «Лебедь-281, - это позывной Половченко, — выйти вперед, вести группу!»　

Иван, переключив СПУ на внутреннюю связь, иронизирует:

— Ну вот, получили ЦУ — ценное указание. — И снова подключает СПУ к командной радиостанции — надо же быть в курсе того, что в эфире творится и что нас может касаться.　

А под нашу уже не девятку, а восьмерку, подныривает и становится во главе группы эскадрилья Половченко. Решение командования понятно: Половченко опытный ведущий, да и его штурман — Виктор Добринский — по негласной «табели о рангах» стоял на втором месте в штурманской иерархии полка после Михи Янина. А раз уж Михи нет, значит, он, Добринский, первый, самый лучший. Кому же, как не этому экипажу, вести полк на ответственное боевое задание к неизведанной для полка непростой цели, в очень сложной и непрерывно изменяющейся обстановке — ведь идет штурм окруженной и отчаянно сопротивляющейся группировки противника. Тут малейшая ошибка может привести к удару по своим.　

…Прошло минут сорок полета. Под нами Висла, главная река Польши, польская Волга. Отличный линейный ориентир — в ее дельте и расположен Данциг. Впереди, на фоне устремленного вверх клубящегося столба грязного дыма — это горит Данциг — и полупрозрачной пелены дымки, заполнившей все обозримое воздушное пространство, вырисовываются очертания Данцигской бухты, знакомые по прежним вылетам изгибы береговой черты залива Фришес-Гафф, косы Фрише-Нерунг. Просто, как на географической карте, только нет меридианов и параллелей.　

Слышим по радио: «Лебеди, Лебеди, — нам, значит, — цель — корабли в бухте, цель — корабли в бухте!» — и позывные КП 4-й Воздушной армии генерала Вершинина. Это — перенацеливание. Интересно, почему?　

Иван коротко резюмирует:　

— ЕБЦУ — еще более ценное указание. Посмотрим, к чему это приведет.　

Подлетаем ближе. С высоты полета и не разберешь сразу, где кончается Данциг и начинается Гдыня. Они, по существу, слились в один город. Но сейчас-то, когда этот сплошной город почти под нами, Данциг опознается хорошо: он весь в огне и дыму, даже сверху понятно, что там идут ожесточенные бои.　

Ага, понятна и причина перенацеливания: вблизи данцигского берега бухты показались вражеские корабли. Ведут — видно по вспышкам корабельных орудий — огонь по нашим войскам. Раз, два, три… шесть крупных — наверное, крейсеры, более десятка мелких кораблей…　

Половченко берет курс на скопление кораблей. Идем сквозь завесу взрывов зенитных залпов — вся корабельная артиллерия обрушивается на нас. Дело привычное, на это уже не обращаешь внимания. Тем более что мы идем на порядочной высоте — около 4000 метров. И это, и пелена дымки от пожаров на земле, и сплошной слой серой облачности, впритирку к которому идут наши девятки, затрудняют противнику возможность и наблюдать за нами, и вести прицельный огонь. В воздухе нам тоже ничто не угрожает — вражеских истребителей поблизости нет, одни «яки» за нашей работой внимательно наблюдают.　

Мы — на боевом пути. Короткое прицеливание, сброс бомб, фотоконтроль — все, как всегда, в отработанной до автоматизма и проверенной боевым опытом последовательности. Потерь нет.　

Проскочили Данцигскую бухту и оказались на своей территории — вся Восточная Померания занята нашими войсками. Только вот в Данциге, на косе Хель, да в восточной части дельты Вислы армиями 2-го Белорусского фронта намертво «заперты» разрозненные остатки восточно-померанской группировки противника.　

Выполняем левый разворот. Справа — гладь Балтийского моря. Где-то здесь, на выходе из Данцигской бухты, совершил беспримерный подвиг экипаж подводной лодки «С-13» под командованием капитана 3-го ранга Александра Маринеско: в конце января этот экипаж потопил германский лайнер «Вильгельм Густлов», а в начале февраля — транспортный пароход «Генерал Штойбен», вместе с которыми ушли на дно моря тысячи представителей фашистской элиты, спасавшиеся, вместе с награбленным ими добром, от возмездия за свои преступления на востоке, и не один десяток подготовленных экипажей подводных лодок — последняя надежда гитлеровского подводного флота. О подвиге экипажа «С-13» было известно на всех фронтах.　

…Иван вдруг забеспокоился:　

— Смотри, давление масла на левом двигателе падает. Убрать ему обороты — в строю не удержимся, из строя не выходить — двигатель загубим…　

Я смотрю на приборную доску. Да, стрелка масляного манометра левого двигателя медленно, но неуклонно сдвигается влево — давление масла действительно уменьшается.　

Посмотрели друг на друга. Решение было однозначным: надо выходить из строя. Мы это — с разрешения Половченко, он же ведущий группы, — и делаем.　

Иван устанавливает наиболее благоприятный режим работы двигателей, в одиночном полете это не трудно. Идем, обгоняя свою группу, к Грислинену со снижением.　

Интересно выглядит земная поверхность с высоты нескольких тысяч метров. Все, что на ней расположено — строения, озера, реки, леса, поля — кажется хаотичным, безжизненным, однообразным, игрушечным и плоским. Как будто все это вылеплено по прихоти разыгравшейся детской фантазии из пластилина или песка. А при снижении она, земная поверхность, мало-помалу становится разнообразной, объемной, цветной. Постепенно приобретают четкие очертания границы озер и лесов, реки, дороги, резче просматривается рельеф. А потом уже становится виднее и виднее то, что на земле живет и движется.

Изменяющаяся картина земной поверхности при снижении, а это непременный элемент каждого полета, если, конечно, тебя не сбили, никогда не надоедает, она всякий раз поражает твое зрение необъяснимой новизной.　

…При заходе на посадку мы сначала прицеливаемся к аэродрому издалека и свысока, выполняем маневр для выхода с курсом посадки в точку четвертого, последнего перед посадкой, разворота. А дальше — точный расчет и посадка, что Иван благополучно и осуществляет — он же мастер своего дела!　

Вот лишь не разрешили нам на свою стоянку зарулить, приказали ожидать посадки подходящих к аэродрому самолетов полка в конце посадочной полосы.　

Приказ есть приказ. Наша «пятерка» в конце аэродрома, метрах в тридцати от посадочной полосы. С великим наслаждением дышим свежим весенним воздухом, отчего удачно завершенный почти двухчасовой напряженный полет кажется не таким уж и напряженным, и трудным.　

Внимательно наблюдаем за садящимися самолетами. Первым почему-то на посадку идет беспаловский, с бортовым номером 24, самолет. Что это он — первым же по всем правилам должен садиться Половченко? Наверно, как и у нас, что-то случилось…

28 марта. Боевой вылет. Цель — остатки вражеских войск на косе Хель. Полк ведет майор Салов. Все было бы нормально, если бы и цель, и все побережье Балтийского моря не оказались закрытыми толстым слоем облаков. Бомбы приказали сбросить в озеро, невдалеке от аэродрома.　

Это — первое боевое задание, не выполненное полком. Настроение — пасмурное, как погода. Одно успокаивает: после нашего «удара» по озеру к его берегу приплыло много оглушенного судака. Жизнерадостная шеф- повариха несколько дней потчевала нас «двойной», очень вкусной ухой.

30 марта. Боевой вылет. Цель — один из крепостных фортов системы обороны противника на южных подступах к Кенигсбергу. Вылет как вылет. Ничего особенного, кроме огня зенитной артиллерии. Потерь нет.　

Вечером с удовольствием слушали сообщение по радио о разгроме нашими войсками данцигской группировки противника и овладении городом-крепостью Данцигом. Может, этому и наш бомбовый удар по вражеским кораблям в некоторой степени помог.　

Удивительно, что, как указывалось в приказе Верховного Главнокомандующего по поводу взятия Данцига, среди прочих трофеев, наши наземные войска захватили… 45 исправных подводных лодок.　

Это, кажется, единственный случай в истории войн.　

7 апреля. После недельного ненастья погода улучшилась. Наше настроение — тоже. И причина тому понятна: после длительного «загорания» и «перевода времени в дугу» — никакие мероприятия не могли компенсировать тоску летного состава по боевым действиям — получена боевая задача. Полк привлекается к участию в массированном налете на Кенигсберг в составе нескольких воздушных армий. Это, видимо, будет штурм города-крепости с воздуха, совместно с его штурмом наземными войсками. Задача по своим масштабам — грандиозная.　

При постановке задачи обращалось наше внимание на возможное одновременное присутствие в кенигсбергском небе множества самолетов на встречных и встречно-пересекающихся курсах, поскольку предполагается осуществление налета групп бомбардировщиков и штурмовиков с разных направлений — «звездный» налет — на разных высотах. Поэтому указывалось на особую необходимость строго выдерживать режим полета, главным образом по высоте. Сообщалось, что возможен повторный вылет.　

^{Летная книжка}

Наша цель — оборонительные сооружения врага на юго-западных подступах к Кенигсбергу. Высота полета — 2500 метров.　

И вот, две полковые девятки, ведомые Саловым, в воздухе. Наша «пятерка», как всегда, справа от саловской «двойки». С истребителями сопровождения встретились так, как было задумано. Набрали заданную высоту по пути следования на Кенигсберг. Примерно на половине пути вдруг попадаем в полосу — зону плохой видимости земли, в какую-то сплошную не то облачность, не то дымку непонятного происхождения.　

Салов разворачивает свой самолет и всю группу вправо — там просматривается светлая полоска неба. Через 30–40 секунд полета полоса «облачности-дымки» резко обрывается, земля просматривается достаточно хорошо. Ну да, все ясно! Зона плохой видимости образовалась от дыма горящего много дней Кенигсберга. Дым, рассеиваясь и распространяясь по ширине и высоте, вытягивается в юго-западном направлении. А Салов, значит, пытается эту зону обойти справа. Так, так. Вот он доворачивает влево, наверно, курс на Кенигсберг возьмет. Нет, снова заводит обе девятки в полосу — зону плохой видимости и только после этого мы разворачиваемся на нужный курс. Зачем же это? Хотя маршрут нам и известен — не первый раз на Кенигсберг идем, — но ведь при видимости земли полет выполнять и надежней, и удобней! В чем же дело? Подумаем. Полоса «дымки-облачности» начинается в Кенигсберге. Значит, если мы идем в ней, к, так сказать, ее истоку, то обязательно выйдем в район города. Это — раз. Нам плохо видно землю, но ведь и немецким зенитчикам нас тоже почти не видно с земли. Да и истребители их едва ли быстро нас обнаружат в таких условиях. Это — два.　

Ну вот, опять понятна очередная хитрость Салова: он же хочет наши девятки избавить от вражеских глаз на земле и в воздухе!　

И — избавил. При подходе к Кенигсбергу он своевременно вывел всю группу в точку начала боевого пути; сброшенные по команде Жени Чуверова — его штурмана — бомбы восемнадцати самолетов точно перекрыли заданную цель. Наверное, все же наше появление над Кенигсбергом действительно было внезапным для противника: ни один зенитный снаряд, ни один немецкий истребитель нас не побеспокоил.　

Только начали выполнять разворот от цели — слышим по радио голос Главного маршала авиации Новикова — он со своего КЦ координировал действия многочисленной авиации в кенигсбергском небе:　

— Отлично сработали, «Лебеди»! — это мы, значит. — Всем объявляю благодарность!　

Иван, улыбаясь, оборачивается ко мне. Поднимает вверх большой палец правой руки: приятно такое в воздухе услышать.

…После отхода от цели снова — на всякий случай — Салов заводит группу в полосу плохой видимости, которая, впрочем, вскоре сместилась с нашей линии пути к Грислинену.　

На аэродром вернулись без потерь, воодушевленные удачным завершением вылета. С большим удовлетворением получили задание на повторный вылет во второй половине дня — вот это настоящая боевая работа! С удовольствием и звериным аппетитом, который, как известно еще со времен веселого француза Франсуа Рабле, приходит во время еды, мы поглощали заботливо приготовленный вкусный обед. Неожиданным сюрпризом для всех оказался огромный именной торт, преподнесенный Салову от имени работников столовой все той же шеф-поварихой. Василий Геннадьевич собственноручно разделил это произведение кухонного искусства на соответствующее количество частей и оделил ими каждого летчика.　

Хорошее настроение не покидало нас и в начале повторного вылета, когда полк на задание вел Половченко. Наша «пятерка» шла справа «двадцать третьей» Коваля, ведущего второй девятки. Справа от нас звено вел Коля Зинаков, а нашим ближайшим соседом справа был экипаж Ивана Ланина и штурмана Жени Верещагина.　

В отличие от первого вылета, группа шла без истребителей сопровождения. Было известно, что над Кенигсбергом бомбардировщики будут прикрываться патрулирующими в воздухе нашими «Яковлевыми» и «Лавочкиными». И видимость земли по маршруту оказалась хорошей — полосу облачности-дымки изменившимся ветром сместило на восток. Так что мы еще издали увидели на фоне чистого неба и высоченный столб клубящегося черно-серого дыма, возвышающегося над Кенигсбергом, и где-то на востоке растворяющуюся в небесной голубизне стену его грязносерой пелены.　

Подлетая к Кенигсбергу ближе, мы заметили то, что не удалось рассмотреть в первом вылете: множество колонн самолетов-бомбардировщиков, следующих с разных направлений, — вот он, «звездный» налет! — на разных высотах, в одну, казалось, точку — центр города; четверки наших истребителей, тоже на разных высотах, готовых отразить возможные атаки «фоккеров» и «мессеров», которых, между прочим, не было видно; стайки идущих пеленгами по пять — семь самолетов знаменитых Ил-2 на малой высоте, наносивших бомборакетные и пушечные удары по противнику, поддерживая непосредственно на поле боя непрерывные атаки наших наземных войск.　

Да, это был штурм. Совместный штурм вражеских позиций и наземными войсками, и всеми видами авиации.　

…Выходим на линию боевого пути. И сразу же попадаем в зону ожесточенного зенитного огня, который сопровождает нас до самого сброса бомб. Только обрушили мы их на заданную цель — бросилось в глаза: самолет Коли Зинакова с резким разворотом уходит вниз, под нашу девятку, а за ним вслед стелется шлейф огненно-черного дыма: подбили зенитки… И одновременно, прямо на нас и чуть выше, буквально налезает ланинский самолет, под плоскостями которого зловеще чернеют почему-то не сброшенные «пятисотки»…　

А получилось, очевидно, так…　

Когда разрывы зенитного залпа подбили зинаковскую «семерку», Иван Ланин «шарахнул» свой самолет в нашу сторону. Но, чувствуя, что он может столкнуться с нашей «пятеркой», увеличил высоту, и его «двадцать шестая» очутилась над нами. Женя Верещагин, не ожидая такого резкого маневра, «просмотрел» момент сброса бомб, а потом было уже поздно, можно «накрыть» свои войска. А наша «пятерка», как только бомбы сорвались со своих замков, «вспухла» — подпрыгнула вверх и поэтому очутилась на расстоянии метр-два под ланинской «двадцать шестой».　

Иван-то мой всего этого не видит — занят соблюдением своего места в строю. А мне и стрелкам каково? Мы-то видим «пузо» ланинского самолета, бомбы… Чуть уменьшит высоту своего самолета Ланин — он «сядет» на наш — обоим экипажам будет плохо. Сбросит бомбы Верещагин — они могут на нашу «пятерку» попасть, взорваться — мало кто из всей девятки уцелеет…　

Обидно стало: вражеские зенитки нас пощадили, а свой самолет, вот он, над нами — может и себя, и нас погубить… Но вот ланинский самолет потихоньку отходит от нас и становится, вместе с правым ведомым самолетом зинаковского звена, в правый пеленг нашему самолету. Уф, слава богу, кажется пронесло…　

Все это длилось считанные секунды. Но сколько за эти секунды нам пришлось пережить! Полностью это сможет понять только тот, кто сам попадал в аналогичную ситуацию.　

Боевую задачу мы выполнили. Ланинский экипаж благополучно приземлился с бомбами. Ни Ланина, ни его штурмана Женю Верещагина — никто особенно не укорял за промашку: на войне всякое бывает. А вот судьба Коли Зинакова и его экипажа всех нас тревожила. «Горю, иду на вынужденную…» — такие последние Колины слова услышали по радио те, у кого СПУ были подключены к командной радиостанции.　

Ох, как не хотелось всем нам, чтобы в такой, в общем-то удачный для полка, боевой день с Колиным экипажем случилось несчастье…　

8 апреля. Нормальная боевая работа — ничего особенного.　

Выполнили два боевых полковых вылета на бомбардировку значительной гитлеровской оперативной группы «Земланд», стремившейся с запада деблокировать окруженные в Кенигсберге войска.　

В первом вылете, когда ведущим был Салов, полк на нес бомбовый удар по Гросс-Хайдекругу — опорному пункту противника, расположенному на юге Земландского полуострова, у самого берега Кенигсбергского морского канала, примерно в пятнадцати километрах западнее центра города.　

Во втором вылете полк вел Половченко. Бомбовый удар мы нанесли по пункту Видиттен, находящемуся в двух-трех километрах западнее Гросс-Хайдекруга. В районе этих пунктов как раз и должны были сосредоточиваться деблокирующие силы противника.　

Никакого сопротивления нашим девяткам ни с земли, ни с воздуха оказано не было. Очевидно, силы противовоздушной обороны фашистов в этом районе уже иссякли. Поэтому удары были нанесены отменно точно, в спокойной обстановке — как на полигоне.　

Представлялось нам, что после мощных бомбовых ударов авиации, совместно с артиллерийской обработкой мест сосредоточения войск противника, ему, противнику, было уже не до сосредоточения своих войск и, тем более, не до деблокирующих контрударов.　

9 апреля. Боевой вылет, если смотреть со стороны, прост, как пареная репа: согласно приказу две-три полковые девятки устремляются туда, куда надо, делают там то, что требуется, и сразу же возвращаются на аэродром. Все. Боевое задание выполнено. Не война, а что-то вроде воздушной прогулки.　

На самом деле каждый боевой вылет — это сложный во всех отношениях — психологическом, физическом, умственном, моральном — комплекс действий экипажа, направленный на одно: выполнение боевого задания.　

В боевом полете, особенно на боевом курсе, мы, каждый из нас, — комок нервов, в ожидании того, что предстоит увидеть, ощутить, выполнить через ближайшие две- три минуты. Наше внимание напряжено до предела; и хотя мы внешне спокойны, в этом спокойствии прячутся неведомые и не всегда понятные нам самим, скрытые, до нужного момента, силы. Они проявляются, когда потребует обстановка полета и порожденная ею ситуация, проявляются самым необъяснимым образом. Но, проявляясь, они, эти силы, позволяют выполнить экипажу, казалось бы, невыполнимую задачу, найти выход из, казалось бы, безвыходного положения, явить пример беззаветной взаимовыручки и самопожертвования во имя спасения боевого друга-товарища, когда, казалось бы, следовало что-то делать только для спасения своей жизни; оказаться, наконец, живым и здоровым и заявиться, как с того света, перед своими фронтовыми друзьями, когда, казалось бы, они, верные твои соратники, могли лишь теплым словом вспомнить о тебе: был, вот, хороший человек, верный друг, с которым в любой бой можно было идти…　

Такие мысли обуревали мою голову в то время, когда перед нами, вынужденно отдыхающими от полетов, — погода опять испортилась — вдруг, как с того света, заявились подбитые позавчера над Кенигсбергом Коля Зинаков и его штурман — Пермяков Иван; когда с неослабным интересом и вниманием слушали мы их, до неузнаваемости грязных и оборванных, безмерно усталых, но чрезвычайно довольных тем, что их «одиссея» закончилась, они — среди своих.　

А поведали они нам о том, что пришлось им пережить, перечувствовать за последние 48 часов.　

…Их «семерка» уже в конце боевого пути, перед самым сбросом бомб, оказалась в центре разрывов зенитного залпа.　

И в этот же момент стрелок-радист Паша Шубин закричал по СПУ:　

— Командир, горим!　

Какая-то неведомая сила заставила Колю нарочито спокойно ответить:

— Ясно, без паники… — и продолжать выдерживать боевой курс: боевое задание должно быть выполнено, несмотря ни на что.　

Только после громкого восклицания штурмана, занятого лишь прицеливанием: «Бомбы сброшены!» — он, пытаясь сбить пламя, охватывающее правую плоскость, резко, со скольжением и потерей высоты, развернул самолет влево, в сторону своей территории, успев сообщить по радио: «Горю, иду на вынужденную!..»　

«Семерка», оставляя за собой шлейф огня и дыма, стремительно снижается…　

Диалог Коли со штурманом:　

— Горим? Огонь не уменьшается? Посмотри, мне плохо видно…　

— Горим, Коля. Надо садиться или прыгать…　

— Прыгать поздно — мала высота… И к фрицам можем попасть. И со стрелками что-то стряслось — они вот молчат…　

— Территория уже наша. Смотри — впереди поляна. Может, на наше счастье, без мин. Сажай на живот…　

— Все, сажусь… держись крепче…　

Горящий и почти неуправляемый самолет, рубя лопастями винтов и сбивая плоскостями макушки зеленеющих распускающимися почками деревьев, рухнул, просто-таки чудом не развалившись, на размягченную от весенних дождей и еще не покрывшуюся травой поляну, прополз два десятка метров по ней, поднимая вокруг себя фонтаны грязи и, завалившись на левое крыло, замер.　

Иван, а за ним и Коля, выбравшись из непривычно низкого, распластавшегося по непролазной грязи, горящего самолета, бросились к перекошенной и искореженной при такой посадке второй кабине, откуда доносились негромкие стоны с невнятными и непечатными ругательствами обессиленных и неспособных выбраться наружу стрелка- радиста и стрелка: оба были тяжело ранены. С трудом, сквозь огонь, чад и дым горящего самолета — при ударе о землю пожар вспыхнул и на разрушенной левой его плоскости — через турель стрелка-радиста (хорошо еще, что колпак кабины перед вылетом, как обычно, был снят) вытащили они своих отяжелевших боевых друзей, буквально поволокли почти бегом — откуда и силы взялись — один — радиста, другой — стрелка в сторону от превращающегося в огненный факел самолета.　

За первым бугорком, метрах в двадцати от самолета-факела, Коля уставшим голосом, хрипло скомандовал:　

— Ложись!..　

Они, опустив на мокрую землю раненых и, дыша, как загнанные кони, плюхнулись рядом, прямо в грязь.　

И вовремя. Тотчас же, как будто продолжая повиноваться Колиным командам, «семерка» взорвалась. Прощальным салютом грохотали рвавшиеся в огне пылающего самолета запасы патронов к пулеметам и снарядов к пушкам, взметывая ввысь струи разноцветных трасс…　

Посади Коля свою «семерку» чуть позже, опоздай он вместе со штурманом с вызволением своих друзей на какие-то секунды — а не сделать этого они не могли — едва ли кто-нибудь из его экипажа остался бы в живых…　

Коля и Иван сумели доставить своих раненых товарищей в полевой госпиталь, где им была предоставлена первая медицинская помощь и откуда их перевели во фронтовой эвакуационный госпиталь для дальнейшего лечения.　

А они, Коля Зинаков и Иван Пермяков, стали добираться до своего аэродрома. И пешком. И на подводах встречных обозных хозяйственников. Большей частью на попутных автомашинах.　

И повсюду они встречали своих «братьев-славян», разных званий и должностей, всегда готовых войти в их положение, помочь всем, чем могли: и сочувствием, и советом, и кормежкой — как по Симонову: «…ели то, что бог послал, и пили, что шофер достал» — и организацией незамысловатого ночлега, и тем транспортом, который та или иная группа «братьев-славян» имела в своем распоряжении. И все это делалось от чистого сердца, душевно, в стремлении вырулить их, попавших в затруднительное положение.　

Так они добирались до своего аэродрома. И добрались.　

Братьями-славянами на фронте считались не только, например, русские, украинцы, белорусы. Там нам была чужда национальная избирательность. Мы занимались опасным, грязным, тяжелым, но и очень нужным делом — воевали. И любой из нас не думал о том, кто в одном экипаже с ним летит, возможно, на последнее боевое задание; кто идет рядом с ним, возможно, в последнюю атаку на врага; кто ему или кому он помогает, рискуя жизнью, избежать, может быть, смертельной опасности; кто ему или кому он говорит ободряющее слово, сочувствует личной его или кого-то другого касающейся беде, поддерживает пусть даже при незначительном в чем-то затруднении. Любой из нас не думал во всех этих и других непредвиденных и, как правило, экстремальных ситуациях фронтовых дней кто рядом с ним — русский или еврей, украинец или грузин, белорус или татарин. Рядом с нами были наши боевые друзья-побратимы, негласно именуемые «братьями-славянами».　

Кстати, после того, как у нас Пашу Еропова заменил другой воздушный стрелок, фамилию его, к сожалению, память не сохранила, наш летный экипаж стал достаточно интернациональным: летчик — украинец, штурман и стрелок-радист — русские, воздушный стрелок — татарин. Но это не мешало нам единым организмом — экипажем — достойно делать то, что нужно было делать на войне.　

Мы ведь тоже были братьями-славянами.　

Сегодня — выдающийся по неожиданным, приятным и удивительно поразительным новостям день.

Первая такая новость — возвращение Зинакова и Пермякова.　

Вторая — ими же принесенная.　

…Недалеко от передовой и полевого госпиталя, где они оставили своих раненых-товарищей, у одинокого домика на опушке леса им повстречались… наши комэска Бабуров и флагманский радист Миша Третьяков. Радости от этой неожиданной встречи у обеих сторон не было границ. Еще бы! Самим только-только избежавшим смертельной опасности, случайно, у самой передовой, встретить своих, считавшихся погибшими, эскадрильских боевых товарищей — такое даже на фронте бывает редко!　

Оказалось, по их рассказу, что при спуске на парашютах после покидания развалившегося над Розенбергом 19 марта самолета, весь бабуровский экипаж разбросало в разные стороны. Они — Бабуров и Третьяков — приземлились вдали от места приземления штурмана, были пленены и помещены в подвал каменного здания порта.　

Непрерывные отзвуки артиллерийской канонады, грохот рвущихся снарядов и бомб, от чего сотрясались стены и потолок подвала, боли от незначительных, но болезненных травм, полученных при покидании разрушающегося самолета и при приземлении, мучительное осознание случившегося с ними непоправимого, казалось, несчастья — в конце войны и попасть в плен! — все это не давало им покоя ни вечером, ни ночью. А под утро…　

А под утро внезапно распахнулась дверь подвала и в него, вместе с раскатистыми звуками ближнего боя — взрывами снарядов и мин, лязгом танковых гусениц, тататаканьем пулеметных и автоматных очередей, гулом и гамом человеческих голосов, сквозь которые явственнее и все громче и громче слышалось радующее слух пленников русское «Ур-ра-а-а!..», ворвалась с криками «Гитлер капут!..», «Сдавайсь!..», «Рус Иван!..» толпа гитлеровцев.　

Перед изумленными и непонимающими — что происходит?! — Бабуровым и Третьяковым фрицы торопливо складывали оружие и с поднятыми руками отходили в сторону, стараясь устроиться за их спиной.　

…Кучу автоматов и пистолетов, ножей и кинжалов, патронных рожков и сумок, двух — в унтах и меховых костюмах-комбинезонах — «своих» летчиков, позади которых испуганно замерла толпа гитлеровских солдат в нелепых, с поднятыми вверх руками, позах — вот что увидели, разгоряченные недавним боем, готовые ко всяким неожиданностям советские автоматчики, заглянув в подозрительно приоткрытые двери подвала.　

— Что это за вавилонское столпотворение? — удивился лихой лейтенант, командир группы автоматчиков. — И как это вам, братья-славяне, — взглянул смеющимися глазами на Бабурова и Третьякова, а потом на немцев, — целую сотню фрицев в плен взять удалось?..　

…Удачное пленение большой группы солдат противника положительно сказалось на дальнейшей судьбе Бабурова и Третьякова.　

В том домике у опушки леса, где они повстречались с Зинаковым и Пермяковым, обосновались, оказывается, работники СМЕРШа, через соответствующую фильтрацию которых проходили все наши бывшие военнопленные. Смершевцы, разобравшись со всем, что произошло с Бабуровым и Третьяковым от момента приземления их на парашютах до момента «пленения» ими фрицев, посчитали их «чистыми» — учтен был, очевидно, и благоприятный рапорт лихого лейтенанта-автоматчика — и до решения командованием вопроса об их будущем (болезненные травмы существенно давали о себе знать) предоставили им полную свободу действий.　

Судьба штурмана их экипажа — Янина — и воздушного стрелка им была неизвестна. Думалось: или погибли они, или к немцам в плен попали и вырваться из него не смогли. Иначе не миновать бы им этого домика и знакомства со СМЕРШем.

Бабуров очень просил передать командиру полка просьбу поскорее вызволить их из «плена» доброжелательных по отношению к ним смершевцев.　

Третью, очень важную новость, мы с нетерпением ожидали со дня на день. И вот она пришла. Пришла в виде команды: «Готовиться к перебазированию на аэродром города Шнайдемюль». Это — сразу же уточнили по карте — примерно в сотне километров строго на север от Познани и в двухстах пятидесяти от… Берлина! Ясно, нас направляют на Берлинское направление.　

А иного и быть не могло: Данциг взят нашими войсками, Кенигсберг не сегодня-завтра, судя по всему, капитулирует; армии Маршала Рокоссовского очистили от противника всю Померанию и заняли позиции по Одеру севернее войск 1-го Белорусского фронта; отдельные группировки врага, из которых наиболее значительны Курляндская и Земландская, — надежно блокированы нашими войсками.　

Не надо быть большим стратегом, чтобы догадаться — вскоре предстоит штурм Берлина. И каждый из нас понимал: это будут последние бои перед концом войны, что в нашем сознании неразрывно связывалось со взятием Берлина. И тоже каждого — хотел он или не хотел — где-то в глубине души, в тайне от самого себя, точил червь сомнения: доживет ли он до уже близкого и такого желанного дня Победы?..　

Постановкой задачи и подготовкой к перелету руководили Салов и штурман полка Еремин.　

Указали маршрут перелета и порядок его выполнения. Обратили внимание на характерные ориентиры нового района базирования: река Номец, протекающая с востока на запад чуть ли не параллельно железной дороге и шоссе Быгдощ-Шнайдемюль; полоса леса севернее города, окаймляющая отходящее от Шнайдемюля шоссе и текущую через него реку Кюддов — притока Номец; железная дорога, тянущаяся от Данцига на югозапад через Шнайдемюль, Кюстрин и далее к Берлину. Ориентиры, как у нас принято считать, надежные.　

Подробно остановились на характеристике аэродрома: он расположен в северозападной части города на насыпном песчаном плато, имеет две взлетно-посадочные полосы; садиться следует на одну из этих полос и рулить лишь по рулежным дорожкам, сход с которых может привести к капоту самолета, поскольку в песчаном грунте аэродрома колеса шасси могут увязнуть; со стороны города аэродром начинается почти вертикальным обрывом, поэтому посадка и взлет осуществляются исключительно с этого направления — взлетающие в сторону города самолеты рискуют при, например, прерванном взлете или неисправности тормозов при посадке угодить в этот обрыв.　

^{Масленников Б. Н. перед боевым вылетом, г. Шнайдемюль, апрель 1945 года}

Присутствующий при постановке задачи всезнающий майор Резник «просветил» нас в отношении характеристики самого Шнайдемюля. Мы узнали, что, являясь узлом железнодорожных и шоссейных путей, Шнайдемюль был одним из основных опорных пунктов созданной еще в тридцатых годах системы обороны вдоль старой немецко-польской границы. На окружающей город местности располагались мощные, сейчас уже разрушенные, оборонительные сооружения, противотанковые и противопехотные препятствия, которые к началу этого года были включены гитлеровцами в так называемый Познанский рубеж, один из семи «неприступных» рубежей гитлеровской обороны на пятисоткилометровом пространстве от Вислы до Одера, прикрывающих дальние подступы к Берлину. Этот рубеж проходил по реке Номец на запад от Быгдоща, у Шнайдемюля круто сворачивал на юго-восток и, почти по прямой линии, проходя через Познань, заканчивался у границ Чехословакии.　

Шнайдемюль не подвергся штурму, он был обойден нашими войсками и около двух недель находился в их тылу. Двадцатипятитысячный, хорошо вооруженный шнайдемюльский гарнизон — фашистское командование через «воздушный мост» снабжало окруженную группировку всем необходимым — прекратил свое существование 14 февраля не в самом городе, а вне его, в ожесточенных боях при попытке вырваться из окружения и пробиться к группе армий «Висла», сосредоточенной в районах Восточной Померании и южнее Данцига. Однако в городе имелось много разрушений: покидавшие его гитлеровцы поджигали все, что можно было поджечь, а гасить возникшие пожары было некому: большинство жителей города его покинуло. Более или менее целыми оказались здания той части города, где находился аэродром и в районе самого аэродрома — места нашего предстоящего жительства.　

…Значительность и ответственность предстоящих боевых действий осознавались всеми. Даже поведение и внешний вид каждого из нас отражали эту значительность и ответственность. Причина этому понятна и не раз наблюдаема: проявление сложного чувства ожидания чего-то неизвестного и опасного нового, результат реакции наших нервных систем.　

Возбужденное и шумное обсуждение того, что нас ожидает, охватило весь наш трехэтажный особняк снизу доверху и длилось до позднего вечера. До тех пор, пока по радио нам стала известна последняя, тоже давно ожидаемая приятная новость в виде приказа Верховного Главнокомандующего, в котором были строки: 　

Это же и мы отличились, наш полк, входящий в состав дивизии полковника Лебедева, отличился! Ура!..　

11 апреля. Покидаем Восточную Пруссию — перелетаем в Шнайдемюль. Лишь экипаж Володи Зайцева — и летный, и технический — остается на транспортном Ли-2, загруженном двумя новыми двигателями и запчастями, направляется в Шяуляй — ему поставлена задача срочно отремонтировать и перегнать в Шнайдемюль самолет, который на одном работающем двигателе не совсем удачно посадил, возвращаясь с боевого задания в начале марта, за аэродромом Яша Черствой. Ну, а лучше Володиного техника Васи Бука- шенко кандидатуры для такой работы в полку не найти.　

При подлете к Шнайдемюлю на малой высоте внимательно присматриваемся к местам нашего нового базирования. Вокруг города — следы ожесточенных боев, о чем нас и информировал майор Резник: разрушенная техника, развороченные окопы, взорванные оборонительные сооружения, сожженные строения, перепаханная взрывами и воронками земля. И сам город выглядит как громадное пожарище с кое-где, казалось, чудом уцелевшими кварталами и отдельными зданиями.　

Уже на самой посадке, перед четвертым разворотом, видим несколько поставленных «на нос» Ту-2 полка, прилетевшего сюда перед нами. Не приняли во внимание летчики коварства песчаного поля аэродрома, не смогли удержать самолеты на рулежных дорожках — вот и оказались в «интересном» положении. Беда-то небольшая, повреждено лишь переднее остекление кабины. Но — неприятно.

Сразу же после посадки, которой руководил прилетевший сюда накануне майор Салов, приступили к изучению особенностей аэродрома и района боевых действий — приказ на боевой вылет мог быть получен в самое ближайшее время.　

13 апреля. Погода не позволяет вести боевую работу. Продолжаем готовиться к решительным боям. Уточняем свои, еще школьные, знания о главном объекте предстоящих бомбовых ударов — фашистской столице. Берлин расположен в центре Среднегерманской низменности, на реке Шпрее, которая разделяет город на две, почти равные, части. Является мощным узлом железнодорожных, шоссейных и водных путей. Насчитывает десять вокзалов дальнего следования, шесть автострад и восемь шоссе. Столица окружена кольцевой железной дорогой. Из двенадцати административных округов, входящих в Берлин, шесть являются старейшими и составляют его центр. В этих округах, в «старом городе» имеются семьдесят две площади, пятьдесят четыре моста, до тысячи улиц и около шестисот тысяч каменных строений.　

Местность на подступах к Берлину на самом коротком расстоянии, по линии Кюстрин — Берлин, способствует организации длительной обороны. Здесь протекает множество рек, сравнительно крупными из которых являются Одер, Даме и Шпрее. Много каналов — и ирригационных, и судоходных. Сейчас, в весеннее время, — это серьезные водные препятствия на пути наступающих войск. Густая сеть городов и поселков, связанных между собою железными и хорошими шоссейными дорогами. Каменные застройки позволяют противнику превращать города и населенные пункты и даже отдельные здания в мощные узлы сопротивления и опорные пункты своей обороны. На этом направлении фашистское командование создало пять рубежей обороны, которые затем переходили в три оборонительных обвода самого Берлина.

И сам Берлин представлял собой сплошной укрепленный район, тщательно подготовленный к обороне в инженерном отношении. Каждый его квартал — узел сопротивления. Каждое здание — спорный пункт. Каждый подвал — место сосредоточения войск. Сотни дотов, бункеров, врытых в землю на перекрестках улиц танков, железобетонных колпаков, позволяющих вести круговой обстрел, системы траншей и прочных баррикад. Все это создавало благоприятные условия для длительной и упорной обороны города.　

Обо всем этом нам поведал все тот же вездесущий майор Резник.　

Сегодня после обеда полку поставлена общая боевая задача: в период Берлинской наступательной операции наших войск массированными бомбовыми ударами разрушать опорные пункты, подавлять огневую систему, уничтожать живую силу и боевую технику противника в полосе прорыва его обороны 1-й Гвардейской танковой армией и наступления 8-й Гвардейской армии генерала Чуйкова, отличившейся в сталинградских боях.　

Мы узнали, что наши боевые порядки будут прикрывать непосредственным сопровождением до целей и обратно уже известные нам по Шяуляю летчики 4-й Гвардейской истребительной авиадивизии. Они — ребята боевые. Значит, атаки «мессеров» и «фоккеров» на нас сведутся к минимуму. Это хорошо.　

Такое конкретное задание на всю операцию до нас доводилось впервые.　

В полку началась напряженная — все понимали важность боев для окончательного разгрома фашизма — подготовка к ожидаемым не сегодня-завтра боям.　

Мы, летный состав, внимательно изучали расположение вероятных целей в районе, прилегающем к пункту Зеелов, где, по полученным от Резника сведениям, немецко-фашистское командование создало особо прочную оборону, сокрушить которую должны были наши войска. На только что полученных аэрофотоснимках — результате воздушной разведки — вся система обороны противника явственно просматривалась.　

Хотя мы имели немалый боевой опыт, все же каждый из нас невольно размышлял о том, как могут завершиться предстоящие бои по времени, результатам, в том числе и по потерям, и о том, что скорый разгром ожесточенного противника, эффектность бомбовых ударов наших Ту-2, наименьшие потери, — все это зависит от подготовки и умелых действий в воздушных боях каждой эскадрильи, каждого звена, каждого члена экипажа, а значит, и от него самого.　

Поэтому мы самым серьезным образом готовились к боевым действиям. Готовились тщательно и много. Готовились в классе и на самолетах. Готовились в составе экипажа, звена, эскадрильи, полка. Готовились так, как было надо.　

Наши беззаветные труженики — инженерно-технический состав — от моториста до инженера полка Чекалова, скрупулезно проверяли и перепроверяли исправность и самолетного оборудования, и самих самолетов. Не жалея сил и времени доводили до полной «кондиции» авиационную технику, понимая, что нанести сокрушительные бомбовые удары на подступах к фашистской столице, да и в самом Берлине — собственном логове фашистского зверя, возможно только на безукоризненно подготовленных самолетах. Чтобы готовить самолеты как-то иначе, они даже и представить себе не могли. Активизировалась партийно-политическая работа. Проводились лекции, беседы, разъяснения по волнующей всех тематике близких боев и в связи с приближающимися в те дни 75-летием со дня рождения вождя партии и создателя Советского государства В. И. Ленина. Выпускались эскадрильские и звеньевые Боевые листки, в которых освещался боевой опыт лучших экипажей, выражалась уверенность в том, что каждый из нас не пожалеет сил, а если потребуется — и жизни, чтобы достойно выполнить почетнейшее и ответственнейшее задание Родины — покончить окончательно с ненавистным врагом. Материалы боевых листков были предметными и конкретными. «Подвиг экипажа лейтенанта Зинакова!», «Отомстим за погибших товарищей!», «Впереди — решающие бои!», «Берлин будет наш!» — вот такие заголовки украшали наши Боевые листки.　

Во всех эскадрильях, в том числе и в нашей, прошли открытые партийные и комсомольские собрания, на которых главным вопросом был вопрос о долге каждого — коммуниста, комсомольца, офицера, сержанта и рядового — сделать все возможное и даже невозможное в предстоящих боях для окончательного разгрома врага.　

На партийном собрании нашей эскадрильи три человека из нашего экипажа — Иван Луценко, Леша Тихонов и я — были приняты в члены ВКП(б).　

У всех троих слишком долго для военного времени длился кандидатский стаж — более двух лет, ибо кандидатами в члены партии мы были приняты еще на Дальнем Востоке, в начале 1943 года. Но переводы нашего экипажа с Дальнего Востока на фронт, из одного полка в другой, из одной дивизии в другую, задерживали прием нас в члены ВКП(б), поскольку оформление производилось политотделами дивизий, куда вслед за нами следовали и наши, не успевающие оформиться, партийные дела.　

А сейчас, перед решающими боями, это свершилось. Мы пойдем на штурм Берлина полноправными коммунистами.　

…Передо мной — фотоснимок тех дней, выполненный полковым фотографом Васей Седуновым: на фоне трех солдатских простыней, натянутых на длинном силовом трофейном кабеле, на доске, положенной на стулья, — что поделаешь, война! — шесть будущих коммунистов. Крайние — Леша Тихонов и я. Далее — Вася Большаков и Иван Луценко. Выделяется темным кителем (во всем полку только у него да у Коли Семенова имелись такие, неизвестно каким путем добытые кители) и подчеркнуто независимой — руки в карманах — позой. Ох, какими молодыми мы тогда были…　

^{Шесть будущих коммунистов.　Крайние — Леша Тихонов (крайний справа) и я. Далее — Вася Большаков и Иван Луценко}

15 апреля. Погода несколько улучшилась. Полк — в полной готовности к боевой работе: все сделано, все проверено-перепроверено, все изучено и уяснено. То, что можно изучить и уяснить. Все, как всегда, в состоянии томительного ожидания: когда же? Когда начнется начало конца гитлеровского фашизма, принесшего столько бед многим народам?!　

К середине дня обстановка прояснилась. Дорохов, Салов, Калиниченко, Еремин, последние дни и ночи пропадавшие в штабе корпуса, штабах дивизий — нашей и истребительной, — где уточняли и согласовывали детали совместных боевых действий, довели до нас особенности и конкретный порядок выполнения боевой задачи.

Каждый из нас твердо уяснил, что завтра, 16 апреля, две наши полковые девятки в составе дивизии — на трехпятиминутных интервалах между полками — должны нанести два-три массированных бомбовых удара по противнику; что конкретная цель бомбардирования каждый раз будет указываться перед вылетом; что у немцев достаточно сильная ПВО — и зенитная артиллерия, и истребительная авиация; что встреча с истребителями сопровождения будет осуществляться не как всегда над их аэродромами, расположенными в непосредственной близи от линии фронта, — встреча, по существу, проходила бы на глазах противника, — а над городом Кельтшен, удаленном от передовых позиций более, чем на сорок километров; что в воздухе нам может дать любую команду специальный пункт управления, где находятся оперативные группы связи и от нашего, бомбардировочного, и от истребительного корпусов; что указания нам могут поступить и от Главного маршала авиации Новикова, который со своей оперативной группой размещается на КП 16-й воздушной армии.　

И еще мы уяснили, что бомбовая нагрузка на самолет должна быть максимально возможной для каждого экипажа, а калибр бомб — тысячные и, в крайнем случае, — пятисотки. Понятно почему. ^:　

Был уточнен боевой порядок на первый вылет: ведущий первой девятки — Салов со штурманом Женей Чуверовым; заместителем у него его левый ведомый — замкомэска-два Байдаков со штурманом Мишей Демаревым; наш экипаж — справа у Салова. Вторую девятку ведет комэска-три Коваль.　

Уточнили мы и сигналы взаимодействия с истребителями сопровождения, с наземными войсками и с оперативными группам пунктов управления авиацией. Кажется, все, что нам доводилось, уточнили и еще раз уяснили.　

Скорей бы завтра наступало.

16 апреля. Получена боевая задача: нанести бомбовый удар по опорному пункту и артиллерийским позициям противника в районе Зеелова.　

После кратковременной предполетной подготовки — уточнение маршрута, проверка каждым летным экипажем исправности своего самолета, его приборного оборудования, стрелково-пушечного вооружения и подвески бомб — митинг.　

…И снова полк выстроен в каре — в виде буквы «П», справа налево в порядке номеров эскадрилий. На правом фланге наша «урезанная», всего шесть экипажей, «эскадрилья Иванов» во главе с Толей Щербиной, поскольку вопрос с командиром эскадрильи решен еще не был.　

Перед строем эскадрилий — полковое начальство: Дорохов, Салов, Калиниченко, майор Дроздов — замполит, Чекалов, несколько офицеров штаба. Над их головами реет Знамя. Наше, полковое.　

Под шелест его полотнища митинг открыл майор Дроздов. После короткого вступления он предоставил слово командиру полка.　

Дорохов, подчеркивая важность и значительность происходящего, сделал три строевых шага вперед по направлению к строю, внимательно окинул взглядом своих однополчан, ожидающе следивших за каждым его движением и, замерев по стойке «смирно», зычным голосом проговорил:　

— Обращение Военного совета фронта!　

По поданному ему Калиниченко листку, на котором даже издали были заметны строчки наклеенной телеграфной ленты, таким же зычным голосом начал читать:　

— Смерть немецким оккупантам!..　

Думается, что текст этого документа будет интересен многим, поэтому привожу его полностью:

Глубокое молчание, охватившее весь полк, длилось еще некоторое время после того, как Дорохов закончил чтение Обращения…

Затем выступили летчики, штурманы, техники. С большим вниманием слушали мы взволнованное выступление майора Салова, на которого была возложена ответственность за нанесение сегодня первого бомбового удара по врагу. А смысл всех выступлений был один: сделать все, чтобы добить врага в его собственной столице, последнем его пристанище.　

…Ровно полгода назад 16 октября 1944 года происходило памятное событие, прочно патриотической нитью связанное с этим митингом: делегация Киевского района Москвы передала полку 32 самолета-красавца Ту-2, построенных на средства трудящихся этого района. Каждому командиру торжественно вручался формуляр на самолет, около которого в четком строю замерли члены его экипажа. И Ивану моему был вручен формуляр на нашу «пятерку»…　

И так же, как сегодня, был митинг, проходивший, как и сегодня, при реющем алым полотнищем полкового Знамени, охраняемом рослыми знаменосцем и его ассистентами. Тогда короткие прочувственные слова произнес секретарь Киевского райкома столицы Ликовенков. Он пожелал личному составу полка успехов в боевых полетах по разгрому коварного и жестокого врага, солдатского счастья. Выразил уверенность в том, что наши самолеты будут над Берлином.　

С ответным словом выступили Дорохов, Байдаков, инженер эскадрильи Болдин. Они единодушно поклялись не жалеть сил и своих жизней для полной победы над фашизмом, заверили делегатов столицы, что оправдают оказанное им доверие, отомстят врагу за все злодеяния, совершенные им на вашей земле. Заверили также, что пожелание москвичей их однополчане воспринимают как наказ: врученные экипажам самолеты будут над Берлином!　

После митинга на левом борту каждого самолета в разрыве красно-белой по направлению полета молнии появилось такого же цвета знаменательное слово «МОСКВА». А под ним, мелким — «От трудящихся Киевского района».　

…И вот теперь наказ москвичей и наша мечта — быть над Берлином — близки к осуществлению: совсем недалек день, когда самолеты с надписью «МОСКВА» появятся в небе Берлина.　

«МОСКВА» над Берлином — это символично!　

Мы — в готовности к вылету. Волнуемся — почему не вылетаем, погода-то хорошая?! Разъяснил полковой метеоролог: низкий туман, а затем плотная облачность, образовавшаяся в результате рассеивания тумана и дыма от многочисленных пожаров, покрывают большую часть территории противника, прилегающей к Одеру, в том числе и район Зеелова.　

Плохо… Но всему, даже плохому, приходит конец. Мы слышим, как запускаются двигатели невидимых нам самолетов соседнего полка. А вот и видим, как взлетают его самолеты. Значит, слава богу, и до нас скоро очередь дойдет. Дошла. Получаем команду на вылет. Заняли свои места в кабинах. Ждем сигнала на запуск двигателей, который традиционно будет подавать Калиниченко. Нам он виден, поскольку полковой КП, с развевающимися над ним знаменами — желто-голубым, авиационным, и алым, полковым — рядом со стоянкой нашей «пятерки». Вот он, Калиниченко, поднес левую руку к глазам, посмотрел на часы, потом — на самолеты, неторопливо поднял вверх правую руку с зажатой в ней ракетницей, на какое-то мгновение замер в этой своеобразной позе и, наконец, выстрелил зеленую ракету — постоянный сигнал на запуск двигателей.　

Быстро, без задержки запускаются опробованные заранее двигатели. Наша «пятерка» готова к рулению. И как только саловская «двойка» минула нашу стоянку, она двинулась вслед, выдерживая установленную дистанцию десять-пятнадцать метров. Я оглядываюсь назад. Довольно внушительное зрелище представляют полковые девятки: медленно, строго соблюдая заданные дистанции между собою, приближаются к старту тяжело нагруженные, полные скрытой мощи самолеты. Колонна девяток напоминает составленную из бусинок-самолетов гигантскую, зелено-голубую, с ярко-красными точками их килей и коков змею-ожерелье, которая, повторяя в своем движении изгибы рулежной дорожки, извивалась на серо-желтом фоне аэродрома.　

Голова змеи-ожерелья — «двойка» Салова — уже почти достигла линии исполнительного старта, а хвост теряется где-то в районе самолетных стоянок. Почему-то представилось, как, по мере взлета самолетов, эта змея-ожерелье постепенно будет укорачиваться и исчезнет, растворится в голубом небе, превратясь в стройную колонну двух построенных клином девяток.　

Старт. Разбегается и отрывается от земли самолет Салова. И, как только между нижней частью саловского самолета и взлетной полосой образовалась ниточка просвета, на взлет пошла наша «пятерка». Все делается как положено: вовремя убираются закрылки и шасси, регулируются триммера. И вдруг — только-только убрались шасси — Иван громко:　

— Смотри, смотри, впереди-то что!..　

Впереди, как раз там, где саловский самолет выполняет первый разворот, сверкнули ниточки разноцветных трасс. Похоже на стрельбу… А на эти трассы идет и «пятерка» — ничего уже изменить невозможно, поэтому мы продолжаем полет, не изменяя курса и благополучно пристраиваемся к «двойке». Ничего с нами не случилось. И трасс больше не видно. Может, нам показалось?.. Опять голос Ивана:　

— Посмотри, что-то у Салова не в порядке… Внимательно смотрю. Что это он закрылки из взлетного положения и шасси не убирает? Ну-ка, послушаем, о чем он с землей разговаривает. Переключаем СПУ на командную радиостанцию. В наушниках голос Салова:　

— Авария, иду на вынужденную, группу вести Байдакову…　

Снижаясь и разворачиваясь влево, саловская «двойка», похожая, с выпущенными на 15° закрылками и неубранными шасси, на большую взъерошенную птицу, уходит из строя нашей уже восьмерки и скрывается из глаз…　

Мы встаем в правый пеленг к самолету Байдакова. Видим — и Василий Васильевич волнуется. И неудивительно. Любой экипаж волновался бы: так, нежданно-негаданно, получить приказ быть ведущим — первый раз! — полковой колонны. Ответственность-то какая!　

…Идем с набором высоты. На Кельтшен — точку встречи с истребителями сопровождения, пришли в установленное время на высоте 4000 метров. Пока все получается нормально — встреча произошла так, как было задумано. Вот она — наша охрана. Четыре четверки «яков»: две — по флангам группы, две — сверху сзади. Такого прикрытия — почти по истребителю на каждый Ту-2 — мы еще никогда не имели. Значит, богато стали жить.　

Теперь — на цель. Видим впереди Одер. А за Одером — море огня. Горит, кажется, все, что может гореть. Да-а, наша артиллерия и «горбатые» лихо поработали.　

Линия фронта видна невооруженным глазом. Она обозначена заметной с высоты полета артиллерийской дуэлью с обеих сторон, усиленной с нашей стороны сверкающими молниями гвардейских «катюш».　

Наша группа на боевом курсе. Цель просматривается отчетливо. Она дополнительно обозначается средствами наземного целеуказания — обрамлена сериями зеленых ракет со стороны наших позиций. Неплохо работает немецкая зенитная артиллерия. Но на нашей высоте полета ее эффективность невелика, так что не очень страшно, да и к разрывам зенитных снарядов, большинство из которых ниже нас, мы уже притерпелись. И истребителей противника нет — что они, дурные, что ли, на рожон лезть. Вон у нас какое мощное прикрытие! В общем, работать мы можем спокойно.　

Мы делаем все по науке. И прицеливание. И сбрасывание бомб. И фотоконтроль. И противозенитный маневр при уходе от цели в сторону наших войск, на восток. Молодцы все-таки и Байдаков, и Миша Демарев!　

…После выхода на аэродром истребителей и расставания с ними группа встала на курс в направлении Шнайдемюля.　

И тут оказалось, что успешно выполненное экипажем Байдакова боевое задание сыграло с ним и с Мишей Демаревым злую шутку. Трудно судить, что там у них в кабине происходило. Нам — мне и Ивану — было видно, что они вели между собой оживленный диалог. Может, подтрунивали над своими переживаниями, когда внезапно, не успев как следует и утвердиться на своем месте в строю — слева от самолета Салова, — получили они ответственнейший приказ вести всю группу на боевое задание. Может, радостно обсуждали детали успешного боевого вылета — бомбы-то точно своими разрывами перекрыли цель и потерь группа избежала. Может, посчитали, что все трудности уже позади, что на земле их ожидает заслуженная похвала, что можно несколько расслабиться, не столь много внимания уделять завершающему этапу полета: самое главное-то сделано.　

Все могло быть.　

Так или иначе, что-то из этого «все» привело к тому, что они после пролета пункта Ландсберга, в районе которого располагался аэродром истребителей и курс полета на который от Зеелова совпадал с протекающей через Познань рекой Варта, продолжали вести группу вдоль этой реки, принимая ее за реку Нотец, впадающую восточнее Ландсберга в Варту и ведущую в Шнайдемюль. А причина этому одна — пренебрежение золотым штурманским правилом: одно средство самолетовождения проверяй и контролируй другим. Они же не посчитали нужным проверить, совпадают ли другие ориентиры, кроме реки, с заданной линией пути, уточнить показания магнитного компаса и радиокомпаса — зачем что-то сличать, проверять, когда ясно, что они летят вдоль реки Нотец, которая наверняка приведет всю группу в Шнайдемюль…　

То, что группа уклоняется вправо от маршрута, заметили многие экипажи.　

Разговор с Иваном:　

— Смотри, Павлович, — показываю ему полетную карту, — отклоняемся вправо, в направлении Познани. Видишь, вот и эта железная дорога Кюстрин-Шнайдемюль, и река Нотец от нас далеко слева остаются…　

Тот посмотрел на карту, потом налево, на местность. Помолчал. Еще раз посмотрел на местность.　

— Точно. Да и стрелка РПК, смотри, показывает: аэродром слева!.. Слева!.. Чтобы выйти на него, надо на 20° влево довернуть. А может, группа получила команду идти на другой аэродром, а мы с тобой эту команду прослушали? Переключи-ка СПУ на командную радиостанцию, вдруг что-то интересное услышим…　

В наушниках шлемофонов раздраженный разговор кого- то из летчиков с Байдаковым:　

— …Командир, уклоняемся вправо, идем на Познань.　

— Ошибаешься. Видишь под нами река Нотец? Она ведет на аэродром.　

— Это но Нотец. а Варта.　

— Не путай, идем правильно.　

Иван переключил СПУ на внутреннюю связь:　

— Точно. Байдаков с Демаревым перепутали…　

— Может, выйти вперед, как положено по штурманским правилам, показать им правильное направление полета?..

— Так ему кто-то из наших сказал, что не туда летим… Подождем немного, посмотрим, что будет, топлива еще много…　

А ничего не было. Не было, пока все экипажи и, конечно, байдаковский, не увидели впереди, справа по полету, руины древнего польского города Познани — след яростных боев при его штурме нашими войсками в феврале этого года. И тогда группа выполнила крутой разворот влево почти на 90° в направлении «родного» Шнайдемюля.　

В целом, не считая этого досадного эпизода, боевой вылет закончился благополучно. А о конфузном эпизоде много не говорили: мало ли чего не бывает на войне.　

Напряженным был боевой день — 16 апреля 1945 года. Полк выполнил еще два успешных боевых вылета: нанес мощные бомбовые удары по скоплению войск и боевой техники противника на железнодорожной станции Фюрстенвальде, что в сорока километрах строго на запад от Франкфурта-на-Одере, и снова — по вражеским позициям на Зееловских высотах. Вечером, когда мы, усталые, разморенные после хорошего ужина с заслуженными ста граммами, с не прошедшей еще от событий минувшего дня взволнованностью — три вылета в день для бомбардировщиков, наносящих массированные удары, случай исключительный, — шумно делились рвущимися наружу впечатлениями от увиденного, услышанного, запомнившегося, выполненного, — к нам, сразу притихшим, подошел майор Салов.　

Не везет мне, — сокрушенно проговорил он, с непривычной для него долей зависти глядя на наши возбужденные лица, — когда перед вылетом приходится речь произнести. Вот и сегодня, так уж не хотелось на митинге выступать, да замполит уговорил. «Ты, говорит, основной ведущий, полк сегодня в бой поведешь… тебе и карты в руки… Люди ждут твоего слова…» Я человек не суеверный, но заметил: как только выступлю или выскажусь на каком-то собрании, так что-нибудь да случится. И сегодня ведь все вроде началось хорошо. Перед взлетом с удовольствием посмотрел, как вы красиво рулили. Подумал: «Сила! Дадим фашисту прикурить!..» Только взлетел — попал в полосу каких-то необъяснимых взрывов. Проскочил эту полосу. Стал убирать шасси — не убираются. Не убираются и закрылки. Значит, думаю, гидросистема из строя вышла. И все потому, что на митинге выступил. Ну а что было дальше, вы сами видели: доложил на КП, передал командование боевым порядком Байдакову… Произвел посадку с бомбами нормально. А на самолете техники обнаружили перебитую осколком снаряда трубку гидросистемы. Гидросмесь вся вытекла, поэтому нельзя было убирать или выпускать шасси, закрылки, открывать и закрывать бомболюки, температурные шторки двигателей. Обидно, что без меня сегодня воевали, хорошо воевали… Теперь зарекся: перед вылетом — никаких выступлений.　

— А что взрывалось-то? — спросил кто-то из нас.　

— Очевидно, по курсу взлета недалеко от аэродрома находится склад боеприпасов. Вот он и начал взрываться. А почему начал взрываться, когда мы взлетали, и есть ли там в самом деле склад — СМЕРШ разберется. Само собою, думаю, ничего не взрывается.　

18 апреля. Все живем одним желанием: как можно больше оказать помощи нашим наступающим на Берлинском направлении войскам. Но — опять нет погоды в районе боевых действий. Майор Салов дважды пытался вести полк на боевое задание. Первый раз полковая группа пробилась через облачность к цели, но она была закрыта облаками. По команде с земли бомбы пришлось спросить в близлежащем к аэродрому озере. Во втором вылете погода резко ухудшилась, даже до аэродрома истребителей — нам местом встречи снова установили их аэродром — не дошли, и Салов дал команду садиться с бомбами. Ничего, все приземлились нормально, хотя многие самолеты, как и наша «пятерка», несли на себе по три тонных бомбы.　

Обидно: столько усилий — и напрасно. Я даже в летную книжку не стал эти вылеты заносить — задание-то не выполнено. Зря, наверное: ведь если летчик-истребитель в боевом полете не собьет самолет врага, ему же такой боевой вылет наверняка засчитают.　

20 апреля. Наконец-то настал долгожданный день: мы идем на Берлин! Цель — вражеские позиции на «непреодолимом», так говорилось в специальном приказе фашистского командования по обороне Берлина, внутреннем оборонительном обводе германской столицы, который почти совпадает с линией берлинской окружной железной дороги.　

Вроде бы нас уже трудно чем-нибудь удивить — многое мы видели, многое пережили, многое сделали. Но это ж — Берлин! Логово фашистского зверя! Пока еще живого и яростно огрызающегося. И наши Ту-2 с ярко-красным знаменательным словом на бортах «МОСКВА», и мы таки будем над Берлином. Это здорово!　

Каждого из нас охватило смешение чувств. И удивления — Берлин же! И неверия — да не может быть! И что-то похожее на чувство мести — ну, вы, которые в бункерах! Теперь на себе узнаете, что такое наши Ту-2! И уверенности: все сделаем как надо, не впервой русским воинам брать Берлин! И опасения — минуют ли тебя, твой самолет снаряды злобно изрыгающих огонь вражеских зениток и истребителей. И ожидания — скорей бы вылет, а то по какой- нибудь причине отменят…　

Но воодушевлены были все. С исключительным усердием, в приподнятом настроении готовили самолеты к вылету наши техники и механики, внимательно проверяли они все самолетные системы. Особенно вдохновенно вели себя оружейники. А как же! Они ведь готовят тонные и полутонные бомбы, предназначенные обрушить свою фугасную мощь на головы гитлеровского охвостья, засевшего в укреплениях Берлина!　

Иметь дело с такими неподъемными «штучками», как фугасные бомбы, оружейникам, среди которых было много девушек, нелегко. Но и тут они не растерялись. Когда наш летный экипаж приблизился к своей «пятерке» для предполетной проверки самолета, подвески и снаряжения бомб, то были крайне удивлены: тяжеленные бомбы ворочали… пленные гитлеровцы! А наши симпатичные оружейницы, с этаким независимым видом, будто они много раз имели дело с пленными, командовали: «Сюда!», «Туда!», «Назад!»… Немцы их прекрасно понимали. И исполняли все, что требовалось, охотно. Очевидно, рады-радешеньки тому, что война для них уже закончилась, пусть даже пленом. Плен все же лучше, чем смерть, читалось по их глазам, заискивающим улыбкам, поведению.　

На многих бомбах, в том числе и подготовленных к подвеске на наш самолет, белой краской выведено: «Подарок Гитлеру!», «На Берлин!», «Смерть фашизму!» И даже по- немецки: «Ein Geschenk fur Hitler!» («Подарок Гитлеру!»).　

Готовясь снаряжать взрывателями «наши» бомбы и видя, что мы с недоумением рассматриваем немецкую надпись, звеньевой оружейник Боря Ардзинба пояснил:　

— Да это вон тот немец, — он кивнул головой в сторону молодого белобрысого пленного, старательно кантующего решетку от тысячекилограммовой фугаски, — захотел личное послание своему фюреру с нашей бомбой переправить. Видно, их фюрер ему много неприятностей доставил. Мы разрешили, раз это для пользы дела. И подумали: а вдруг послание на немецком языке быстрее найдет своего адресата…　

Взволновала надпись «За маму!». Так, наверное, могла написать только девушка…

Митинга не было. Агитировать было и некого, и незачем. Все понимали, что надо делать. Ждали только: когда?　

Было обычное предполетное построение летного состава. Но оно, за исключением нескольких моментов, имело и нечто необычное.　

В боевой полет пойдут две девятки. Ведущий первой — Салов. Вот он стоит около дающего последние указания Дорохова и, как воды в рот набрал, — молчит. Мы-то его понимаем.　

Наша «пятерка» по традиции пойдет справа от самолета Салова. Уточнен маршрут полета, место и порядок встречи с истребителями сопровождения, сигналы взаимодействия с ними и с наземными войсками. Это пока что все обычное, что бывает на каждом предполетном построении. А потом началось необычное.　

Необычна была цель — Берлин. Когда Дорохов уточнял положение точек прицеливания, особенно значительно выговаривая «Берлин», «Берлинское направление», «Берлинская окружная дорога», «Фашистские войска, обороняющие Берлин», — значительность и необычность предстоящего боевого вылета передалась и нам.　

Необычным было сообщение о том, что между нашими и англо-американскими войсками установлена демаркационная линия, проходящая с юга на север по течению рек Мульда и Эльба примерно до пересечения последней с меридианом города Шверина, а дальше — строго на север до Мекленбургской бухты Балтийского моря. Приближаться к этой линии ближе 20 километров или — не дай бог! — пересекать ее строжайше запрещено. Нам сообщили знаки и сигналы взаимного опознавания наших войск и войск союзников.　

Мы прикинули по карте: от Берлина до демаркационной линии — около сотни километров. Это примерно десять минут полета на наших Ту-2.　

— Смотри-ка, совсем близко до второго фронта! — удивился, не разучившийся всему удивляться Иван Луценко. — Должны наши войска скоро с союзниками встретиться.　

Он был недалек от истины. Впрочем, это было ясно каждому из нас.　

Необычной, наконец, была и доведенная до нас информация Военного совета фронта о том, что наша дальнобойная артиллерия сегодня, 20 апреля 1945 года, начала вести огонь по отдельным целям в Берлине, в том числе по рейхстагу. Ну, а раз дело дошло до «бога войны» — конец фашизму близок. Мы постараемся его ускорить.　

…Мы, экипаж, в кабине «пятерки». Все у нас готово. Ждем сигнала на запуск двигателей. Волнуемся: каким получится первый боевой вылет на фашистскую столицу. Я даже — чего никогда не было — не выдержал, закурил в кабине. Чтобы нервы успокоить. Иван, учуяв запах табачного дыма, обернулся, посмотрел на меня, понимающе-укоризненно покачал головой. Ничего не сказал. Хотя — не положено.　

Ракета. Так. В кабину, через меня, пробирается Вася Рухлов — наш техник, помогает Ивану запустить двигатели. Убедившись в их четкой работе, он, ободряюще похлопав нас по плечу — дескать, все будет в порядке, — соскальзывает по правой плоскости самолета на землю. Отбежал в сторону, внимательно наблюдает за нами. Видно — переживает.　

Выруливаем за «двойкой» Салова. Почему-то опять захотелось увидеть: а что у нас сзади. А сзади — одна и та же, не раз виденная, динамичная картина: вырулившие со своих стоянок самолеты змейкой тянутся вслед за нами к старту. Но вот что-то случилось с этой змейкой, она как бы разделилась на две части: одна — меньшая, продолжает свое поступательное движение к старту, а вторая — большая, замерла на месте. В чем дело?.. А… Понятно. Самолет Лени Белоусова, ведущего левого звена в нашей девятке, стоит, накренившись вправо: колесо его правого шасси сошло с рулежной дорожки и увязло в песчаном грунте аэродрома.　

Видно, как белоусовский штурман Коля Пахомов выскочил на плоскость самолета, руками машет в направлении самолетных стоянок, сигналит, помощи просит… А вон и выручка спешит — целая куча «технического» народа устремилась к скособочившемуся самолету, благо, стоянки недалеко. Сейчас водворят его, самолет, на рулежку… Так. Раз- два, ухнем: толкают, облепив самолет со всех сторон. Порядок. Отставшие самолеты, возглавляемые белоусовской «тридцаткой», начинают догонять переднюю часть полковой змейки и вскоре она приобретает свой первозданный вид. Вот что значит — нервное перенапряжение. Даже у такого опытного летчика, как Леня Белоусов, нервы немножечко сдали, перестарался, не удержал в развороте самолет на рулежной дорожке…　

Наши девятки в полете. Высота небольшая — около 2000 метров. А под нами — хорошо просматриваемая земная поверхность. Надо полагать, что и с земли нас хорошо видно — легче будет «якам» к нам пристраиваться. Что в свое время они и делают, над своим аэродромом занимают положенные им месте в общем боевом порядке. Ого! Вот это «охрана»! 24 «яка» на 18 Ту-2! Значит, вражеских истребителей нам опасаться нечего. Только бы их зенитки нам не помешали…　

Внимательно всматриваюсь вперед. Там, в сером мареве смога, образовавшегося из рассеивающегося тумана, дыма и пыли от взрывов снарядов и бомб, с разрушенных и разрушаемых объятых огнем зданий — Берлин. По мере приближения к городу четче и объемней становятся детали его пригородов: зданий, каналов, берегов Шпрее, путей сообщения. А вот узкой поблескивающей ленточкой огибает городские кварталы окружная железная дорога — тот самый внутренний оборонительный обвод, на котором располагается наша цель. Обнаружить ее нам опять помогают фейерверком взметнувшиеся в нужном направлении со стороны наших позиций серии зеленых ракет. Ничего не скажешь: очень оперативно и точно делают свое дело наши наземные средства целеуказания.　

Теперь — по отработанной до автоматизма, проверенной в боях методике, обычная работа на боевом пути — прицеливание, сброс бомб, фотоконтроль, уход от цели с противозенитным маневром…　

В предыдущих полетах мне как-то не удавалось проследить за траекторией падающих на противника бомб с момента их отрыва от самолета до взрыва на земле — не позволяли большие высоты бомбометания и обстановка полета. В этот раз такая возможность представилась, поскольку и высота — специально уточнил по высотомеру — лишь 1800 метров, и «фоккеров» не видно, и вражеские зенитки молчат. А ведь это — Берлин!　

Странно… Очевидно, — дело было под вечер — раньше над городом стояла низкая облачность, исключающая удар бомбардировщиков — противник ослабил бдительность и появление над головой наших девяток для него оказалось неожиданным. А может, вынужденный все свои усилия направлять на отражение неудержимо-яростного штурма нашими наземными войсками на последнем рубеже своей обороны он, противник, просто был не в состоянии организовать свое противовоздушное прикрытие.　

…А сейчас, нажав кнопку сброса бомб, я гляжу вниз, под видимую мне правую плоскость «пятерки». Впечатляющее зрелище!　

Все три тонные бомбы, напоминающие огромных черных майских жуков, с распущенными летательными крылышками-стабилизаторами, оторвались одна за другой от самолета и сразу же очутившись на десять-пятнадцать метров ниже него — именно на такое примерно расстояние подбрасывает вверх облегченный почти на 30 процентов веса самолет его подъемная сила в момент сбрасывания бомб — выстроились «ступеньками», на одинаковых дистанциях и превышениях одна относительно другой и, по инерции, какое-то неуловимое мгновение продолжают поступательное движение вперед точно под самолетом, мелко, почти незаметно вздрагивая и покачиваясь, словно раздумывая: что предпринять дальше?　

Приобретя необходимую устойчивость и опустив тупорылые, оснащенные взрывателями, головки, они сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее устремляются вниз, к цели, по необычной, если наблюдать с самолета, кривой и со странным, на первый взгляд, изменением скорости своего полета.　

Интересно было смотреть, как они, теряя высоту, отставали от самолета, вначале ускоряя, а потом замедляя свое движение «назад» относительно самолета; в определенный момент это движение, казалось, вовсе прекратилось: выстроившись в кильватерную колонну, бомбы как бы опускались вертикально вниз; затем глазам предстало совсем уж вроде необъяснимое: снова наращивая поступательную скорость в кажущемся стремлении вновь очутиться под самолетом, стремглав несутся бомбы по-над самой землей и, почти осуществив это стремление, заканчивают свой причудливый полет чуть сзади самолета, на расстоянии, именуемом в баллистике «отставанием бомбы», мощным взрывом своей начинки — тротила.　

…Вздыбленную землю, взметнувшиеся вверх желто-огненные всплески взрывов, рушащиеся, как игрушечные домики, многоэтажные здания, переламывающиеся, как спички, и разлетающиеся в стороны столбы и мачты электропередач, заводские трубы — вот что породили на земле взрывы наших бомб.　

Ни разу мне не довелось наблюдать картину бомбового удара во всей ее динамике. Результаты ударов — да, видел. А картины процесса развития и динамики — от сброса до взрыва тяжелых бомб — нет, не видел. А тут — довелось. Внушительная картина. Вряд ли гитлеровцы сумеют оказать сколь-нибудь серьезное сопротивление нашим наступающим войскам на так авиационно «обработанном» участке обороны.　

Когда летный состав расположился за празднично убранными, в знак успешного вылета на Берлин, столами офицерской столовой и предвкушал особо вкусный, обещанный по этому поводу поварами, ужин, Салов, провозглашая тост за нашу близкую Победу, сказал, что с такими ребятами, как мы, можно выполнить любую боевую задачу, что, одним словом, мы молодцы.　

Мы — молодцы. Это хорошо Ужин действительно оказался отменным. Это тоже хорошо.　

22 апреля. Сегодня — 75 лет со дня рождения В. И. Ленина. О том, чтобы достойно отметить этот юбилей, говорилось на предполетном построении всего полка. А отметить знаменательный юбилей мы могли лишь одним: обрушить на головы врагов разящий бомбовый груз, на головы тех, кто попытался уничтожить созданное Лениным социалистическое государство — Союз Советских Социалистических Республик.　

И — отметили. И — нанесли. Нанесли, обрушив мощный разящий удар по позициям фашистского зверя в его логове — Берлине. Нанесли, несмотря на сложные метеорологические условия, из-под самых облаков, с высоты всего 1300 метров. Нанесли очень удачно, в чем большая заслуга майора Салова — ведущего полковой группы в этом, посвященном ленинскому юбилею, боевом вылете.　

23 апреля. Стоит очень плохая нелетная погода. Мы сидим у самолетов с подвешенными бомбами в готовности к вылету. Отбой готовности дали только вечером.

После ужина комсомольцы батальона аэродромного обслуживания (БАО) пригласили летный состав к себе на встречу. Торжественная, теплая встреча получилась. За столом президиума — командир дивизии полковник Лебедев, справа от него — наши Салов и Дорохов, слева — командир БАО Попов, комсорг батальона.　

В начале встречи до присутствующих было доведено воззвание Военного совета фронта к бойцам, сержантам, офицерам и генералам по случаю начала штурма Берлина. В нем говорилось: «… перед вами, советские богатыри, Берлин. Вы должны взять Берлин и взять его как можно быстрее, чтобы не дать врагу опомниться… На штурм Берлина — к полной и окончательной победе, дорогие товарищи!..»[8]

Затем делились своими впечатлениями о боевой работе наши летчики, штурманы, радисты, стрелки… В заключение выступил майор Салов. Его — это было заметно всем — «уговорил» выступить полковник Лебедев, дав ему весьма лестную характеристику. Собственно, такую, которую тот вполне заслуживал.　

Салов говорил не о себе, а о боевых делах своих однополчан, о тех, кто не вернулся с боевых вылетов. От имени однополчан он заверил слушавших его, что задачу, поставленную в воззвании Военного совета фронта, полк выполнит, сделает все от него зависящее для полной и окончательной победы над ненавистным врагом.　

С большим вниманием слушали окающий голос Салова и мы, не раз участвовавшие с ним в боевых полетах, и, полуоткрыв рты — так это было для них таинственно-интересно, — комсомольцы батальона. А потом они, комсомольцы, преподнесли Салову огромный, завязанный двумя кумачовыми бантами — чувствовалось, что тут не обошлось без девичьих рук — букет полевых цветов. На ленте букета надпись: «Майору Салову от комсомольцев части подполковника Попова».　

А поздним вечером мы узнали приятную новость: Приказом Верховного Главнокомандующего объявлялась благодарность доблестным войскам 1-го Белорусского фронта, отличившимся при прорыве обороны и начавшемся штурме Берлина.　

Среди отличившихся в этих боях соединений указывалось и «…летчики… генерал-майора авиации Скока…»　

Значит, и летчики нашей 326-й бомбардировочной авиационной дивизии, значит, и нашего 6-го бомбардировочного авиационного полка, значит, это и про нас…　

Разве это не приятно?!　

25 апреля. Погода в районе аэродрома, если смотреть с земли, хорошая. Получаем боевую задачу: нанести бомбовый удар двумя девятками по центру Берлина, в точнее, — опорному пункту и скоплению фашистских танков в районе так называемой Имперской канцелярии.　

Во дворе этого здания находится бункер ставки Гитлера, где, по неизвестно откуда полученным сведениям майора Резника, засели, охраняемые не одной сотней эсэсовцев, Гитлер и его ближайшие сподручные.　

Мы знали, что бои в запертом нашими войсками Берлине стремительно перемещаются от его окраин к центру; что оборона противника с каждым шагом вперед наших солдат становится все плотнее и плотнее, упорнее и упорнее; что главари 3-го рейха, несмотря на явную близость своего краха, потребовали от солдат, запуганных россказнями геббельсовского ведомства о зверствах большевиков, сражаться до последнего патрона, поставив, кроме того, под ружье — в отряды «фольксштурма» — старого и малого, мужчин и женщин; что еще крупный военный гарнизон Берлина, состоящий в основном из эсэсовских частей, обороняется умело и ожесточенно — там война идет не на жизнь, а на смерть.　

Знали мы и то, что страстное желание поскорее покончить с войной, а это у каждого советского человека неразрывно воспринималось с необходимостью взятия Берлина, заставляло, воодушевляло наших воинов проявлять чудеса храбрости и решимости, отваги и героизма, готовности идти на любые жертвы ради достижения победы.　

Знали мы все это и переживали: там наши воины, не жалея сил и жизней своих, неся большие потери, ведут непрерывные — днем и ночью — яростные бои, а мы — какой уж день! — оказать им помощи не можем. Как бы облегчила их невыразимо-тяжелую участь наша помощь: разбитые нашими фугасками доты, дзоты, опорные пункты… Сколько бы при этом напрасных смертей можно было бы избежать…　

На коротком предполетном построении летного состава был уточнен боевой порядок полка. Первую девятку, составленную из экипажей остатков нашей и третьей эскадрильи, поведет Салов. Его заместителем и левым ведомым — замкомэска-три Беспалов. Правым ведомым — наш экипаж. Ведомые звенья поведут: слева — Леня Белоусов, справа — Коля Цыба.　

Вторую девятку — вторую эскадрилью — поведет ее командир Половченко.　

Была также определена бомбовая нагрузка самолетов — максимально возможная — и указан порядок выхода на цель и уход от нее.　

Остальные детали выполнения боевого задания в уточнении не нуждались: за двое с лишним суток вынужденного отлучения от боевых полетов нами было изучено-переизучено, уяснено-переуяснено все, касающееся боевых действий по Берлину, от «а» до «я».　

…Полк в полете. Идем к месту встречи с истребителями сопровождения. Погода, такая хорошая в Шнайдемюле, начинает, по мере удаления от него, ухудшаться. А в районе аэродрома истребителей вблизи Кюстрина, где должно состояться наше «рандеву», местность оказывается покрытой семи-восьмибалльной облачностью. Вдруг саловская «двойка», а за ней и все самолеты группы ринулись в крутом планировании через разрыв облачности к земле — наверное, Салов получил команду с КП на выход под облака. Так оно и есть. Выходим в район нужного аэродрома. Нас с него заметили, и наши экипажи получили редкую возможность воочию наблюдать мастерские взлеты и пристраивания к нашим девяткам пар юрких «лавочкиных».　

Теперь — на цель. Сквозь просвет в облачности всем боевым порядком выходим за облака на высоте около 3000 метров.

^{Цель накрыта!　Справа вверху — командир и ведущий группы майор Салов В. Г., слева внизу — его штурман старший лейтенант Чуверов Е. Г.}

Своеобразный воздушный пейзаж открылся перед нами: простирающееся до самого горизонта белоснежное, с темно-синими пятнами просветов, облачное поле, покрытое там и тут облачными же холмами, горками и даже Казбеками и эльбрусами мощных, отливающих темной синевой кучевых облаков, вершины которых терялись где-то в голубой выси.　

Холмы и горки мы «проскакивали», не изменяя курса, а облачные башни казбеков и эльбрусов обходили, соблюдая общее направление полета на Берлин, стороной, дабы не испытывать на своих самолетах воздействия восходящих и нисходящих потоков воздуха, свойственных кучевым облакам, и не поставить под угрозу сохранность боевого порядка группы. Так, представляется, размышлял Салов, вынуждая обе девятки и сопровождающих их истребителей выполнять тот или иной маневр вслед за своей «двойкой».　

В первом случае — при «проскакивании» — то один, то другой из самолетов отдельных звеньев, а то и сами звенья как бы проходили сквозь полупрозрачные слои облачных холмов и горок, а иногда оказывались в удивительно странном положении: фюзеляжи и плоскости самолетов погружались в лохматую пену облачности, на поверхности же виднелись лишь поблескивающие плексигласовые фонари кабин с торчащими в них головами членов экипажей.　

Во втором случае — при обходе заоблачных казбеков и эльбрусов — наши самолеты нам самим казались кружащимися мошками около сверкающих подсиненной белизной сахарных головок.　

Временами казалось: не самолеты движутся в этом волшебном облачном царстве, а облака — холмы и горки — стремительно надвигаются на самолеты, облачные монбланы величественно проплывают мимо них. Ощущение — сильнейшее…　

Но это сильнейшее ощущение все же было мимолетным, не главным. Некогда было нам любоваться небесными прелестями. Над нами довлела тягостная, неотвязная мысль: неужели Берлин будет закрыт облаками, неужели мы не выполним такую нужную боевую задачу?　

Ловим каждый просвет в облаках, чтобы проверить и, при необходимости, скорректировать по наземным ориентирам правильность нашего полета. Пока идем точно. Вот- вот начнутся пригороды Берлина, а облачность не кончается. Что ж будем делать?.. Из-за облаков, вне видимости цели, удар невозможен. Подключаем СПУ к командной радиостанции: может, узнаем что-нибудь… Слышим голос Салова, запрашивающего у КП воздушной армии разрешения выйти под облака. После некоторой тягостной для нас паузы с КП последовал хитрый ответ — наверное, там, у командующего генерала Руденко, долго его обдумывали: «Разрешается нанести удар визуально»…　

^{В Берлинской наступательной операции принимало участие до 8400 советских самолетов. Советские истребители в воздушных боях сбили более 1100 вражеских самолетов, а наши бомбардировщики и штурмовики уничтожили большое количество солдат, офицеров и боевой техники фашистов}

Как это понимать? А если цель закрыта облаками и ее визуально не обнаружишь? Непонятно.　

Салов понял так, как подсказывали ему его недюжинная интуиция, готовность взять ответственность за принятое решение на себя, отсутствие боязни пойти на риск, уверенность в своих возможностях и возможностях своих ведомых. Он, обнаружив разрыв облаков — «окно», образовавшееся, к нашему военному счастью, над окраиной Берлина, сквозь которое просматривался искомый нами центр города, «ухнул» в это «окно» свою «двойку» и все самолеты группы… Началось пологое пикирование.　

Я окинул взглядом устремленные к земле самолеты группы. Справа — звено Коли Цыбы, сзади — девятка Половченко, слева — звено Лени Белоусова под эскортом восемнадцати — один к одному — Ла-7, слитно, — как будто летчики этих самолетов все время только тем и занимались, что в полковом строю пикировали, да облачность пробивали, — самолет к самолету, выдерживая заданные интервалы и дистанции, расположились в одной, наклоненной к горизонту градусов под 60, плоскости. Как будто летели они таким слитным строем в горизонтальной плоскости, а она, эта плоскость, вдруг почему-то вместе с самолетами взяла и наклонилась…　

Постой, постой, а где же самолет саловского заместителя Беспалова? Его нет на своем месте — слева от «двойки»!.. Взглянул вверх назад. A-а… Вон он где. Решил выйти под облака одиночно. Все в разброд, один Беспалов в ногу… Конечно, так безопасней, но…　

Смотрю на приборы. По мере стремительного уменьшения высоты — 3000… 2500… 2000… 1500… метров, не менее стремительно возрастает и скорость — 500… 550… 600… 700… 750… километров в час. Ого! Скоро стрелка указателя скорости, рассчитанного на предельную скорость 800 километров в час, до упора дойдет…　

Взглянул вниз. А оттуда… с вражеских позиций — целый фонтан красно-оранжевых трассирующих пуль и снарядов. Все, что у гитлеровцев могло стрелять, очевидно, стреляло по нашим самолетам. Но странное дело: казалось, пули и снаряды противника обладали тем же необъяснимым магнетизмом, что и наши самолеты. Поэтому их трассы, вначале направленные прямо на нас, затем, следуя по искривленным, под влиянием того же магнетизма наших самолетов, загадочным «магнитным» линиям-изгонам, как бы изгибались и обходили нас снизу и сзади. На самом же деле, наши пикирующие самолеты, с необычайной для них скоростью — более 800 километров в час, — опережали траектории вражеских трасс, рассчитанных, очевидно, для обычных — до 600 километров в час — скоростей самолетов Ту-2.　

Мы неслись навстречу земле, наблюдая, как смутные очертания городского ландшафта, изувеченного следами прошедших и идущих сейчас боев, на глазах укрупнялись, превращаясь в полуразрушенные кварталы, в стены коробок зданий, с пустыми глазницами окон и дверей, в гигантские, поднимающиеся в небо огненные смерчи пожаров…　

Впереди просматривается наша цель — вон она, недалеко от громадного, буквой «Г», здания Имперской канцелярии. Мы вышли на боевой курс настолько точно, что поворачивать не было необходимости.　

…При резком снижении — ощущение своеобразное: уходит из-под тебя сиденье, словно какая-то неведомая сила приподняла твое тело вверх так, что голова твоя слегка ударяется о колпак фонаря кабины; затем — пружинистый, почти незаметный толчок снизу, будто бы та же неведомая сила потихоньку опустила тебя на сиденье и вновь поднимает вверх… Ты как бы некоторое время пребываешь в невесомости.　

На высоте около километра, следуя маневру саловской «двойки», самолеты группы выводятся в горизонтальный полет. При этом тоже возникает своеобразное, но несколько другое ощущение: ты становишься намного тяжелее своего веса; возникшие в твоем бедном теле излишки килограммов прямо-таки вдавливают все твое существо в сиденье.　

Мы — в горизонтальном полете, высота которого уменьшилась за счет просадки при выводе самолетов из пикирования еще на 200 метров. И — на боевом пути. Открываем бомболюки. Не обращая внимания на непрекращающийся зенитный огонь, выполняем прицеливание.　

В нужный момент, как по команде, все самолеты сбросили бомбы. Точно по цели сбросили. В этом мы убедились в момент фотоконтроля их взрывов. И в то же мгновение самолеты группы тряхнула ударная волна этих взрывов — высота-то лишь 800 метров! Нам она вреда не причинила, а вот от оборонительных сооружений противника в районе цели мало что осталось…　

Маневрируя курсом и высотой, Салов выводит группу на окраину Берлина, уже занятую нашими войсками, и над озером Хафель у Потсдама плавно разворачивает ее вправо, в обход города с севера.　

Мы идем на высоте 300 метров; настроение — лучше не надо: в сложных условиях задачу выполнили, надо думать, неплохо. Можно перевести дыхание, чуть — но не более — расслабиться. Посмотреть, что творится вокруг. И на земле, и, что особенно нас всегда интересует, — в воздухе. Тем более что нам сейчас ничто и никто не угрожает: под нами — наши войска, значит, зенитного огня бояться не надо; над нами и по флангам девяток — «лавочкины», значит, если и встретится на нашем пути заблудившийся «фоккер» — ему не сдобровать. Так что возможность увидеть, что творится в небе Берлина, у нас имеется.　

А творится там настоящее воздушное сражение. Наверно, одно из последних сражений, поскольку еще оставшиеся у гитлеровцев считанные аэродромы блокированы нашими истребителями, а авиация противника, как, собственно, и все его войска, на грани разгрома. Но — на грани… Поэтому, огибая город с внешней стороны окружной железной дороги, мы с понятным волнением переводили свои взоры с одного участка берлинского неба на другой.　

Оно было заполнено самолетами. И бомбардировщиками. И штурмовиками. И, больше всего, истребителями. И нашими, и фашистскими — где какие — сразу их в столпотворении и не разберешь.　

В самом низу на бреющем полете проносились, прокладывая путь нашим, штурмующим центральные районы Берлина войскам, штурмовики Ил-2. В мареве пыли, копоти, дыма, сгустившемся у земли, видны были мелькающие огоньки раскаленных газов у вытянутых вдоль двигателей штурмовиков выхлопных патрубков.　

Из-под нижней кромки облаков наносили бомбовые удары по противнику звенья Пе-2 — и с горизонтального полета, и с пикировки. Сброшенные ими и штурмовиками бомбы, вкупе с «катюшинскими» реактивными снарядами, перемалывали Берлин в развалины, сеяли всюду разрушения, пожары, смерть. Берлинцы, пожалуй, заслуженно испытывают на себе невзгоды затеянной правителями нацистской Германии войны. В свое время летчики из люфтваффе причиняли все это жителям многих тысяч городов и сел нашей страны и Европы. Это — справедливое возмездие.　

Занимая все пространство над Берлином, замысловатыми молниями проносятся истребители. Весь обозримый кругозор пересекают пунктиры пулеметных и пушечных трасс. Оранжево-красных — немецких, зеленых — наших. То там, то здесь вдруг какая-то трасса оборвется — прямое попадание в самолет — и горящий факел, волоча за собой шлейф черного дыма, устремляется к земле. Иногда над факелом — парашют и маленькая фигурка под ним. А иногда — только факел. А вот, вдалеке — подбитая «пешка», Пе-2, тоже пылающим факелом рушится вниз. Рушится, оставляя позади и выше себя, три, ступеньками выстроенных, раскрытых парашюта. Хоть бы уцелели ребята…

Переключаем СПУ на командную радиостанцию; интересно, что за разговоры ведутся в эфире боевого берлинского неба?　

А там слышится голос войны: смесь короткой, четкой, как тататаканье самолетной пушки, речи и наивно-ребяческих — воевали-то молодые — фраз, непечатных ругательств, которые, очевидно, воспринимались не как грязное сквернословие, а как одно из проявлений душевной напряженности человека в сложнейших — на грани жизни и смерти — обстоятельствах.　

«Бей!», «Еще один заход!», «Делай, как я!», «Прикрой хвост!», «Горишь, Иван!», «Справа огонь!», «Прыгай!», «Вот тебе, гад проклятый!», «А… не хочешь!», «Так твою!..», «Прощайте, ребята…», «Что ты, дурак, делаешь?!», «Мама, милая…» — вот такого порядка набор слов и фраз услышали мы в наушниках своих шлемофонов. И произносили их те ребята, которые вот сейчас, на наших глазах, на тех самолетах, которые мы видим, — бомбардировщиках, штурмовиках, истребителях, в сложнейших условиях ведут бой.　

Вдруг в наушниках наших шлемофонов прозвучал вызов-зуммер, а затем в них раздался приподнято-четкий голос стрелка-радиста Леши Тихонова: «Командир! Радиограмма Салову — и нас касается: «Леопард 101 (позывной Салова). Командующий благодарит за отлично выполненное задание в результате дерзкого налета!»　

Я смотрю на своего Ивана. А тот, повернувшись ко мне расплывшимся в широкой улыбке лицом, — ай да мы! — торжествующе потрясал высоко поднятой правой рукой с оттопыренным вверх большим пальцем. Затем, сразу посерьезнев, задумчиво произнес почему-то на родном украинском: «Що ж… воно, мабуть, так и було…»　

…Это был последний боевой вылет полка в Великой Отечественной войне.　

^{Экипаж машины боевой, на борту которой надпись «За Петра Первушина!», после последней бомбардировки Берлина (слева направо): моторист Гребенщиков, техник звена Кривобородов, штурман Чуверов, пилот Салов, стрелок-радист Климас, воздушный стрелок Муравьев, техник самолета Кулаков, механик Федотов}

Правда, мы сидели целыми днями в готовности к вылету № 1 до майских праздников. 1 мая боевая готовность была снята. А потом — опять готовность № 1. И так — до победной даты 9 мая 1945 года.　

Наше сидение в состоянии неопределенного ожидания — вылет-то будет или «отбой» дадут?! — скрашивал поток волнующих фронтовых известий, в основном — о предсказуемых событиях.　

Среди множества таких известий о победоносном наступлении трех Белорусских и четырех Украинских фронтов в полосе от Балтийского до Черного морей, протяженностью более чем полторы тысячи километров, особо будоражили наши умы и души те, что свидетельствовали о скором завершении войны. Это — сообщение о том, что 25 апреля в 13 часов 30 минут — как раз тогда, когда наши Ту-2 обрушили мощный бомбовый удар по центру Берлина — в самой середине Германии, в районе города Торгау на реке Эльба войска Красной Армии встретились с союзными нам американскими войсками, что означало разрыв фронта фашистских войск. И о том, что 30 апреля Знамя Победы было водружено на куполе рейхстага, и, как логическое продолжение этого события, весть о том, что 2 мая наши войска полностью овладели Берлином.　

Эти события явно предвещали крах гитлеровского вермахта в ближайшие дни, были предвестниками нашей Победы. Но — лишь предвестниками. А мы нетерпеливо ожидали самой Победы, известия о ней. Известия, выстраданного четырьмя годами тяжелейшей войны. Известия, содержанием которого был насыщен майский 1945 года воздух планеты.　

Но, как всегда, то, что тревожно-нетерпеливо ожидается, приходит вдруг, как гром среди ясного неба, ошеломительно, нежданно-негаданно. Оно, известие о Победе, пришло к нам 9 мая, задолго до официального сообщения о капитуляции фашистских вооруженных сил. Пришло через дневальных, вестовых, различного уровня дежурных, по той системе фронтовой связи, что называлась «солдатским телеграфом», и которая, как правило, опережала официальные сообщения, распоряжения и приказы вышестоящих инстанций.　

Как мы встретили это знаменательное известие — словами передать невозможно…　

Такими событиями закончилась для нас Великая Отечественная война.　

1985–1988 гг.,

г. Новосибирск