"Всего я и теперь не понимаю"

Всего не запишешь, но вот кое-что. Почти весь май Гамарник пролежал больным дома с обострением диабета. Когда Тухачевский уезжал в Приволжский <военный> округ, он приезжал к нему прощаться. 31 мая вечером в НКО стало известно, что опечатан кабинет зама Гамарника Осепяна, а через час опечатали кабинет Г. и сейфы его секретарей (сразу после самоуб<ийства> Гамарника). 31 мая после полудня на квартиру к Г. приехал Блюхер и разговаривал с ним наедине. Тот был взволнован разговором. Домашние уже знали об аресте Уборевича, но от Г. это скрыли. Возможно, Б. ему рассказал. В пятом часу вечера приехали от Ворошилова Булин и Смородинов (управляющий делами НКО). Они говорили с ним минут 15. Когда они вышли из комнаты, но еще стояли в передней, раздались два выстрела. Они бросились обратно. Г. был уже мертв, и из виска сочилась кровь. Оказалось, что они приезжали ему сообщить о его снятии. Секретарь Гамарника узнал об этом, когда приехал в Красково на дачу. Ему рассказала жена, услышавшая сообщение по радио. А рано утром к нему приехал перепуганный шофер. В Москве им разрешили навестить вдову Г. В тот день Г. лежал в кабинете под простыней. Жена Г. была испугана и отмалчивалась. Слова «враг народа» еще не произносились. Кое-что рассказали шоферу дочь и домработница. Вдова всё звонила в НКО насчет похорон, но с ней не хотели разговаривать.

Он говорил и говорил, и я даже не мог вставить про Лёву. Он бы испугался и пожалел о своей откровенности.

Никого из крупных военных не «брали» дома или на службе, видимо, чтобы исключить сопротивление: их сначала куда-то отправляли, и уж потом арестовывали, когда не было личной охраны.

30 июля

Наконец видел Машу. Она меня очень удивила. На вопрос о брате, она насупилась и ответила: «Раз взяли — значит виноват...» Но когда я ей рассказал про Лёву, то заплакала. Разумеется, я не стал с ней философствовать и делать исторические обобщения. Довольно и с меня одного этой совершенно ненужной обузы. Как изуродованы у нас самые естественные человеческие чувства!

31 июля

После большого перерыва виделся с Х. Встретились случайно. Он был уязвлен тем, что ничего не слышал о Лёве. Ведь он претендует на то, что знает всё. Бродили по бульварам.

Многое из того, что он рассказывает, совпадает с тем, что говорил Игорь. Волна репрессий не сходит на нет. Круг арестованных становится все шире. Это уже не только начальство, партийная элита, но и средние звенья хозяйственников, студенты, обыкновенные врачи и инженеры. Х. говорит о том, что сейчас автоматически срабатывает карательная машина, если ее питает сырье самых неправдоподобных доносов. Посадить можно всякого, если на него завелась в органах бумажка и пошла ходить по столам. Никто не возьмет на себя ее остановить. Аппарат НКВД, по его словам, это взбунтовавшийся робот. Но это касается общей массы репрессируемых, а на главных есть план, умысел и расчет <...>

Август

2 августа

А.Н.Арбузов. 1930-е годы

<...> Вечером заходит Игорь, и мы с ним идем смотреть новый фильм «На Дальнем Востоке» по Павленко. Очень плохо, но когда с экрана звучит старая каторжная песня об осенней ночи, черной, как совесть тирана, то меня вдруг прошибает слеза³⁵. И потом долго эти слова звучат во мне.

Игорь рассказывает о самоубийстве Лукьянова и Файнберга, об аресте наркоминдельца Неймана, близкого человека к Литвинову. Слухи о Бубекине, Чернове, Хатаевиче, Крыленко и об опале Шумяцкого.

После кино кружим с ним вокруг Никитского бульвара, чтобы сбить со следа воображаемых агентов (кому мы нужны, чтобы за нами следить?), и расстаемся. Всегда любил одиночество, но теперь не очень приятно возвращаться в пустую квартиру. Идешь и смотришь, кто на дворе, оглядываешься на шаги, всматриваешься в кусты.

3 августа

У меня нет обиды на друзей, мгновенно исчезнувших с горизонта. Есть только удивление: так вот, как это бывает... У Маши начались экзамены, и я ее почти не вижу. Никогда еще я не жил так однообразно: сплю, читаю, работаю дома и в Ленинской библиотеке. Денег мало, но нет желания иметь больше.

И думаю, думаю. Война в Испании разрушила миф о непереносимых ужасах войны: великий пацифистский миф Барбюса и Ремарка. Она снова приучила многих к мысли, что война — это не мировой катаклизм, не трагедия человечества, а одно из состояний жизненных будней. Именно в этом, а не в возможном поражении республиканцев, ее огромное реакционное значение в истории ХХ века. После того, как она закончится, еще больше забряцает в Европе милитаризм, еще наглее и самоувереннее станут генералы с погонами всех цветов.

4 августа

Безоблачная синева неба, звенящий воздух, размягченный асфальт. Лето продолжается, москвичи стремятся за город, и иногда трудно представить, сколько десятков тысяч дышит спертым парашечным воздухом тюремных камер.

Ко мне сегодня зашел Вовка Л<обода>. Читал свои новые стихи. Он способный, но еще какой-то гимназист. Недавно ездил к отцу в Александров. Тот редкий экземпляр: пишет про себя в анкетах «Я троцкист». И еще цел, но надолго ли? <...>

Сегодня вдруг позвонил Плучек. Стал развязанно шутить над тем, что я стал анахоретом. Я оборвал разговор. Не по доброй воле я анахорет <...>

5 августа

Смотрю в кино «Ша нуар»³⁶ гаринскую «Женитьбу». Есть обаятельные талантливые эпизоды, но все же не удалось Гарину выскочить из-под мейерхольдовских крыльев: он еще весь под ними, хотя и фрондировал против старика, когда снимал картину <...>

6 августа

<...> Под вечер захожу к Маше. Павел арестован не один. В ту же ночь взяли еще нескольких инженеров с его завода. На партсобрании их уже называют «врагами народа». Маша сурова, напряжена, задумчива. Что-то решается сейчас в ее головке. И это больше, чем размышление о судьбе самого любимого из братьев, гордости этой настоящей хорошей рабочей семьи, члена бюро райкома. Разговор о комсомоле. Жена Павла сразу уехала с ребенком к родным в Каширу, и в окна справок ходят сестры. Он, как и Лёва, сидит в Бутырках. Наверно, Лубянка переполнена.

Бойцы республиканских войск Испании у итальянского танка, захваченного ими на фронте Гвадалахары. Фото из газеты «Правда» от 8 апреля 1937 года

7 августа

Вечером снова у Маши, потом захожу в Серебряный переулок к М.Я.Шнейдеру. <...> Появляется К.И., только что приехавший из Ташкента. Там тоже идут непрерывные аресты, а в Таджикистане арестовано все поголовно партийное и советское руководство. В провинции аресты заметнее, чем в Москве. В учреждениях стоят пустые кабинеты начальников и всюду плачущие и дрожащие от страха секретарши. Наводнение доносов. Беспрерывные собрания с разоблачениями.

Слух об арестах в Москве польских политэмигрантов. В конце июля забрали Бруно Ясенского.

М.Я. называет то, что происходит, «чумой». Ушли с К.И. вместе.

8 августа

Нет, это не «чума». Чума это всеобщее бедствие, одевающее город в траур. Это налетевшая беда, которая косит, не разбирая. Это, как бомбежка Герники: несчастье, катастрофа. Но это несчастье не притворяется счастьем, во время него не играют беспрерывно марши и песни Дунаевского и не твердят, что жить стало веселее. Наша «чума» — это наглое вранье одних, лицемерие других, нежелание заглядывать в пропасть третьих; это страх, смешанный с надеждой («авось, пронесет»), это тревога, маскирующаяся в беспечность, это бессонницы до рассвета, но это еще — тут угадывается точный и подлый расчет — гибель одних уравновешивается орденами других, это стоны избиваемых сапогами тюремщиков в камерах с железными козырьками на окнах и беспримерное возвеличивание иных: звания, награды, новые квартиры, фото в половину газетной полосы. Самое страшное этой «чумы» — то, что она происходит на фоне чудесного московского лета, — ездят на дачи, покупают арбузы, любуются цветами, гоняются за книжными новинками, модными пластинками, откладывают на книжку деньги на мебель в новую квартиру, и только мимоходом, вполголоса, говорят о тех, кто исчез в прошлую или позапрошлую ночь. Большей частью это кажется бессмысленным. Гибнут хорошие люди, иногда нехорошие, но тоже не шпионы и диверсанты. Кто-то делает себе на этом карьеру. Юдин и Ставский такие же карьеристы, как и погубленные ими Авербах и Киршон³⁷.

На днях арестована Лидия Густавовна Багрицкая (Суок)³⁸. Боярский назначен директором Художественного театра после снятия и ареста Аркадьева. Когда-то он на заре карьеры Ежова работал с ним в Акмолинске и ползет вверх. Это тип беззастенчивого карьериста <...>

9 августа

Был в Загорянке и опять уехал вечером. Днем я там относительно спокоен: купаюсь, брожу, читаю, а к ночи меня охватывает какая-то маниакальная тревога. Кажется, что вот сейчас, в эту минуту, там, в Москве за мной придут, а я здесь, и не знаю. И меня тянет туда. Так тянет бездна. Какое-то удивительное чувство: нет, не страх, а что-то другое... Усталость от напряжения? Ожидание? Жажда решения, разрядки? И еще мучительно не хочется, чтобы взяли при маме. Невыносима мысль о прощании. Лучше уж там, в Москве. И я поздно вечером, как лунатик, бреду к платформе <...>

Слухи об аресте акад. Державина и наркомфина Гринько. Сегодня в «Известиях» статья Крыленко. Значит, он цел. В Испании убит вождь ПОУМа Андреас Нин ³⁹. Когда-то он мирно жил в Москве, работал в Профинтерне и даже был членом художественного совета ГосТИМа. В.Э. его хорошо помнит: у нас был о нем разговор.

10 августа

Снова Ленинская библиотека, книги, одиночество. У меня почти никто не бывает и телефон молчит. Это иногда тяготит все же... Питаюсь как попало. Бульонные кубики надоели. Покупаю масло, паштет из печенки, помидоры, булочки по 36 копеек и уничтожаю все это с крепчайшим чаем. Изредка жарю на электрической плитке яичницу с колбасой. Чаю выпиваю очень много. Иногда балуюсь пивом. Раза два-три ходил обедать в Дом Печати. Там всегда много знакомых: скучные и однообразные дураки. Недавно открыл в кухне утюг и теперь часто глажу брюки и галстуки. Все лето хожу в трикотажных спортивных голубых рубашках с короткими рукавами, которые мамой поочередно стираются. Чуть-чуть отпустил усы. Читаю очень много: не пропускаю ничего из новинок, все литературные журналы и 4-5 газет. В моем распоряжении оба этажа нашей квартиры, но я живу внизу и сам не знаю, почему не устраиваюсь. По-прежнему сплю на составленных креслах. Ощущение непрочности, временности, ожидание какой-то перемены.

Сегодня бродил по бульварам и встретил нескольких знакомых. Снова слухи об арестах писателей. Будто бы взяли Д.Бедного. В Союзе писателей зловеще ведут себя, инсинуируют и запугивают Ф.Березовский и Бахметьев; двусмысленно-угрожающе: Фадеев, Вишневский, Ставский. Исключен из партии Безыменский⁴⁰ .

11 августа

И.А.Халепский — народный комиссар связи СССР. Фото М.Наппельбаума («Правда» от 6 апреля 1937 года)

<...> Перечитываю «Былое и думы» Герцена. Это куда выше прозы Гейне. Наверное, я раньше не мог оценить эту книгу по-настоящему, но зато теперь наслаждаюсь, смакую, тяну. Пером Герцена следует описать наше время, но когда и кто осмелится?

12 августа

Целый день с Игорем в Загорянке. Бродили с ним по лесным и полевым дорогам и говорили, говорили, говорили... Он умен, хотя мы на многое смотрим по-разному и всегда спорим. Жарко, как в середине июня. Купались и загорали. Совсем ночью вернулись: он в свою Тарасовку, я в Москву.

В числе прочего спорили и о том, как оценивать исторически то, что происходит. Он вспомнил фразу жирондиста Вернье «Революция пожирает саму себя». Т.е. — заложено ли это все в природе вещей и является ли закономерным? Или это насилие над революцией, м.б., даже измена революции? Он склоняется к первой точке зрения, я думаю, что верна вторая. Оба мы опасаемся, что страну впереди ждет своеобразный бонапартизм. Игорю нравится уклон в патриотизм, народность. Он пророчит, что скоро Сталину понадобится церковь.

13 августа

<...> В только что вышедшем № 6 «Знамени» незамысловатый и наивный роман Э.Синклера «Но пассаран!», который, однако, читается с волнением, потому что там про Испанию, а Испания и ее борьба — это одна из подлинностей в нашем озверевшем и изолгавшемся мире. Она аккумулировала наши лучшие чувства, хотя, должно быть, и там хватает своего вранья и предательств. Даже, судя по нашим газетам, можно узнать, что и там ищут троцкистов и тому подобное⁴¹ <...>

16 августа

Месяц, как Лёвка в тюрьме. И почти месяц, как я не встречался с большинством из приятелей, с которыми был неразлучен почти до середины июля <...>

17 августа

Под вечер вернулся с дачи, пошел за хлебом и на Арбатской площади встретил Х.

Арестован наркомсвязи Халепский и вместо него назначен чекист Берман. Пост наркомсвязи — это почти вестибюль Внутренней тюрьмы. С него прямо на Лубянку попали Рыков, Ягода, Халепский. Любопытно, что ждет Бермана? Случайность это или чья-то игра ума?

Вместо Гринько наркомфином назначен Чубарь. Х. интересно рассказывал об исторической подоплеке дела Тухачевского. Многое правдоподобно. История это длинная и начинается с советско-польской войны.

О Леваневском ничего не известно⁴².

Третьего дня в «Правде» удар по издательству «Академия». Оно названо «кормушкой врагов народа». «Гнилой либерализм» и пр.⁴³

А.Н.Афиногенов. 1930

18 августа

Говорят, что в Переделкине арестован В.Правдухин, муж Лидии Сейфуллиной, который весной приходил с ней на репетиции «Наташи»: пьяница, охотник, типичный русак. Когда его увезли черной ночью, она упала на землю и истошно выла.

Арестованы кинооператоры Цейтлин и Иоселевич за какие-то оргии с несовершеннолетними девочками. Политический террор так осточертел, что все говорят об этом, хотя их преступление просто буколическая идиллия по сравнению с тем, в чем сейчас обвиняют вчерашних руководителей государства <...>

19 августа

Встретил на Тверском бульваре П.Орешина, о котором уже говорили, что он сидит, и даже печатно называли «врагом народа» <...>

20 августа

Осень. Книжные магазины полны подростками, покупающими учебники, футбольные матчи начинаются уже не в семь, а в шесть, а затем и в пять, пыльная листва бульваров стала яркой и праздничной, на Арбатской площади продают арбузы — все как полагается, словно мир не треснул пополам этим проклятым летом <...>

21 августа

Утром позвонил приехавший из Ленинграда Э.П.Гарин и сказал, что вечером зайдет <...>

Настроение у нас одинаковое: недоумение перед тем, что повсюду делается. Он числится актером Большого драматического театра в Ленинграде и должен на «Ленфильме» ставить «Поединок» по Куприну. Он побаивается этой работы и не хочет ее, но студия заставляет. Рассказывает, что в Ленинграде на днях арестованы А.Д.Дикий и Адриан Пиотровский, и там же в гостиничном номере К.Н.Виноградской на ее глазах застрелился ее любовник — инженер или директор большого завода, ждавший ареста. Я даже не знал о существовании такого, хотя К.Н. была со мной откровенна. Или он появился в самое последнее время? Говорили еще о многом <...>

22 августа

Днем с Машей в кинотеатре «Художественный» на «Шахтерах». Когда-то сценарий этой картины, написанный А.Каплером, назывался «Садовник» и прославлял донбасского хозяина Фурера, но сейчас сам Фурер уже «враг народа». По слухам, он застрелился, ожидая ареста⁴⁴.

В фойе перед началом вижу стоящего в очереди за мороженым Афиногенова. Он заметил меня, но отвел глаза: должно быть, многие теперь при встрече делают вид, что не узнали. Тогда я сам подошел к нему. Он явно обрадовался и долго тряс мне руку, словно я был его близким приятелем. Обо всем говорили в общей форме, избегая уточнений. Он сказал, что сидит на даче и пишет дневник⁴⁵. Потом начал говорить, что самое главное — было бы на что жить, и как-то горячо. Познакомил его с Машей. Он был один (уже в этом признак неблагополучия). Показался мне похудевшим, словно еще выросшим, одет в полуморской синий китель.

25 августа

Арбатская площадь. Конец 1930-х годов

Позвонила Марина Португалова (жена Вальки) и рассказала, что в окне справок Бутырской тюрьмы ей сказали, что Валентин «выбыл на этап». Это может касаться и Лёвы, так как, вероятно, у них одно общее дело. Говорила она почти иносказательно, и я плохо понимал. Потом она пришла сама и рассказала все подробно. Надо думать, что Валька отправлен в лагерь и, следовательно, осужден. Сейчас никого не выпускают и не оправдывают, но все же нас это очень расстроило — уже нет места надежде, хотя бы и несбыточной.

Мне нужно было зайти по делу в ГосТИМ подписать какой-то акт. Там много актеров. Очень мне обрадовался мой бывший подопечный Женя Мюльберг. Настроение у всех плохое.

Вышел из театра, поднимаюсь по улице Горького — навстречу К.Н.Виноградская. Сразу понимаю, что рассказанное Гариным правда: она выглядит почти страшно. Небрежно запудренное лицо осунулось. Под глазами синяки. Как-то необыкновенно мне обрадовалась и, волнуясь, тут же стала все рассказывать. К рассказу Г. прибавилось несколько страшных подробностей. Условились о встрече.

26 августа

Вчера вечером ездил в Загорянку рассказать о Португалове. Мама плачет.

В «Известиях» статья, резко критикующая проект нового здания ГосТИМа⁴⁶. Это еще один удар по Мейерхольду, бесспорно. <...>

Поиски Леваневского все еще продолжаются, хотя почти ясно, что надежд нет.

В Испании неуспех на Северном и успех на Восточном фронте.

27 августа

Под вечер долгий разговор с отцом. Он смотрит на все очень мрачно. Ему кто-то рассказал о возможности высылки из Москвы всех, связанных с репрессированными. А почему нет? Все может быть. И худшее также может быть.

Угнетенность, грусть, почти тоска.

Как смешно сейчас думать, из-за какой ерунды я приходил в отчаянье прошлым летом.

Днем встретил на улице Горького Цетнеровича⁴⁷. Веселый и возбужденный, он шел подписывать договор к Мейерхольду. Должен быть сорежиссером инсценировки «Как закалялась сталь». После двух-трех встреч с В.Э. он уже готов думать, что в ГосТИМе все прекрасно. Как умеет наш старик гипнотизировать людей! Какую власть имеет его обаяние, его расположенность к человеку! П<авел> В<ладиславович> отлично должен помнить, как обычно кончались в последние годы подобные приглашения (Грипич, Майоров и др.), но вот снова верит и радуется. Я его не стал разочаровывать. Может, и в самом деле все обойдется и старик со своим театром снова всплывет. И если он меня опять поманит пальцем, разве я не брошусь к нему?

30 августа

А.Я.Вышинский. Середина 1930-х годов

Ольга Владимировна сказала мне (разумеется, по секрету), что обо мне справлялись в домоуправлении. Кто-то из милиции. Но они, конечно, скажут, что из милиции. Спрашивали, где я работаю и вообще. Рассказал об этом Игорю. Он перепугался. Не знаю еще, скажу ли маме и отцу. Или все-таки сказать? Или, если что произойдет, пусть всё будет неожиданным — так легче. Ожидать всего страшнее.

Сентябрь

1 сентября

Среди ночи проснулся от шагов по асфальту у входной двери. Явственно слышал. И как будто несколько ног. Было еще темно. Ждал. Встал и оделся. Но звонка нет. Еще подождал. Вышел во двор. Никого. Но я действительно слышал. Разделся, заснул.

Несколько дней подряд шел дождь, но во всем еще чувствовалось лето. Воздух был пряно тепел и листва зелена. Погода изменилась в одну ночь. Ветер стих. Небо безоблачно. Но в какой-то чересчур отчетливой ясности воздуха, в ровной, но умеренной жаре вдруг показалась осень, и сразу листва запестрела красным, желтым, золотым.

Этим летом кончилась моя юность. Смотрю вперед без радости, но не без любопытства <...>

2 сентября

<...> Вчера исключен из Союза писателей Афиногенов. Видимо, это предшествует аресту.

3 сентября

Эти дни — бессонница, ожидание, почти не ем, пропал аппетит. Почти как в конце июля. Какая унизительная штука — страх <...>

Захожу к Виноградской, живущей у Ромма⁴⁸ в проезде Художественного театра. Ее рассказы о смертях в ее жизни. Снова разговор об аресте Афиногенова. А он сидит у себя на даче и пишет, вернее, пытается писать пьесу.

Вчера в газетах под заголовком «Хроника» сообщается о самоубийстве 30 августа бывшего председателя Совнаркома Украины А.Любченко. Говорят, в последний раз Любченко видели в Москве на заседании президиума ЦИК в середине июля. Он сидел рядом со Сталиным и чему-то смеялся, говоря с ним. Ему было 40 лет, и он занимал этот пост с 33-го года <...>

4 сентября

У меня еще хватает мужества, чтобы бриться по утрам.

А.И.Микоян. Рисунок Н.И.Бухарина. 20 октября 1927 года. Авторская надпись: «Ирригационная система»

5 сентября

Ночью читал дневники Лорера и прислушивался к звукам во дворе. Предчувствие превращается почти в галлюцинацию. Засыпаю только под утро.

Вчера смотрел в кино «Петра Первого». Не умно и посредственно <...>

Перед пленумом ЦК ВЛКСМ был арестован Василий Чемоданов (КИМ)⁴⁹ и много секретарей комсомола на периферии и в национальных республиках. Многих тут же на пленуме исключали и арестовывали. Пленумом руководил Каганович. Вокруг Косарева полно арестов, а он все держится⁵⁰.

6 сентября

<...> Позвонил М.Я.Шнейдер и позвал к себе. Пошел. У него опять Маргарита Барская⁵¹ и турецкий художник Аби. Барская кокетничала со своей тяжеловесной непосредственностью, М.Я., умиляясь на нее, хихикал, а Аби изредка мрачно острил. Мне стало тягостно, и я ушел <...>

7 сентября

«Где сердце друга, хитрых глаз прищур?..»⁵² Нет, дело даже не в том, что мои приятели боятся, но беда моя и тоска моя вносят какой-то неприличный диссонанс в этот великолепный мир героических перелетов, физкультурных парадов, стадионов и патриотических фильмов. Они живут в этом мире и без его признания не заработают себе на кусок хлеба с маслом. И мой вид их раздражает, он почти непристоен, как непристойно появляться на бал с унылой рожей.

8 сентября

<...> Встретил Штока. Он сделал второй вариант сценария о своем чудаке, но и его отклонили. Гиков снял наши фамилии с титров фильма о канале Волга — Москва, который, все-таки, выходит на экраны. Я спросил его о Киршоне, но он вдруг страшно испугался и прекратил разговор. Недруги инкриминируют ему дружеские отношения с ним и Афиногеновым <...>

Слышал, что Голодед не был арестован, а после стычки с доверенным Сталина Маленковым покончил жизнь самоубийством. Из Киева слух, что Любченко, перед тем, чтобы застрелиться, застрелил сына и жену⁵³.

В седьмой книжке «Знамени» исступленно лирически обнаженная поэма С.Кирсанова «Твоя поэма» о смерти его жены Клавы Кирсановой. Пожалуй, после «Смерти пионерки» Багрицкого в нашей благополучной поэзии впервые чья-то живая боль <...>

9 сентября

Встретил Пильняка. Значит, он не сидит. А о нем тоже говорили. Я знаком с ним шапочно, но поклонился, и он ответил. А, может, это был не он? Нет, он. Но ведь его уже называли в газетах врагом народа.

В.В.Вишневский. 1931

В «Комсомолке» статья о «вражеском засилье» в Детиздате. Фашистами и шпионами оказались директор Цыпин⁵⁴ (тот, что был в «Вечерке») и его жена, редактор «Сверчка» Олейников (тот самый, талантливый поэт), главный редактор Лебедев и др. <...>

10 сентября

Мама иногда приезжает в город днем и заходит, когда меня не бывает дома. У нас уговор: ложась спать, я прячу в уборной ей записку, а утром, если ночь прошла благополучно, вынимаю ее, и так до другой ночи. Ведь во время обыска мне написать ей не дадут. А она может зайти и не знать, что меня взяли. Записки пишу бодрые, нежные. Это придумала сама мама.

11 сентября

Очень плохие слухи. Ладно! Не буду думать!..

Навсегда запомнить летнее утро, когда я проснулся на дачной террасе, где спал, и увидел, как мама тихо метет пол и плачет о Лёве, думая, что ее никто не видит.

13 сентября

Весь день с Машей. Вечером у ее родных. О Павле ничего не известно. Братья о нем говорят более чем странно: «Просмотрели мы Пашку...» Можно подумать, что они верят, что он «враг». Или это так при мне? Или (еще вероятней) тут тоже берегут свой гармоничный, хотя и выдуманный, мир? Или это полуосознанный инстинкт самосохранения?

14 сентября

День МЮДа⁵⁵. На трибуне мавзолея Сталин, Молотов, Микоян, Чубарь и др.

Крыленко снят с наркомюста РСФСР, но оставлен наркомюстом СССР. Наркомюстом РСФСР назначен Антонов-Овсеенко, о котором уже ходили всякие слухи. А интересно, собственно, что сейчас делает юстиция?

Партгруппа ССП вчера разбирала дело о защите поэтом А.Твардовским в Смоленске некоего Македонова, «агента троцкистско-авербаховской банды»⁵⁶. Могут исключить.

Встали чудесные, безбрежно-ясные, теплые дни. Рынки завалены фруктами и цветами.

18 сентября

В.Э.Мейерхольд в Радиокомитете на прослушивании радиопостановки пьесы А.С.Пушкина «Каменный гость». 1935. Сидят: дирижер Е.Б.Сенкевич, В.Я.Шебалин, В.Э.Мейерхольд, С.С.Прокофьев; стоят: Ю.К.Олеша, З.Н.Райх, А.В.Февральский, В.Д.Нещипленко, В.В.Сомов, композитор В.А.Власов, П.В.Капралов, Ю.Ф.Донской, Г.М.Мичурин, М.И.Царев, работник Радиокомитета А.А.Дорменко

Звонок Юзовского. Говорит, что рекомендовал меня на разные дела в отдел культуры «Рабочей Москвы» и мне оттуда будут звонить. Что ж, спасибо! <...>

Павленко и Эйзенштейн пишут сценарий об Александре Невском. Это мой святой. Мои имянины праздновали в день его памяти. Вечером звонок Любы Ф<ейгельман>. Просит зайти. Она, бедняга, все еще без работы: ей живется нелегко. Откуда-то знает про Лёву.

Возвращаясь от нее, прошел ночью улицу Горького от бульваров вниз. Она полна эффектными блондинками, пьяными командировочными, машинами с компаниями. Шумно, почти как днем. За мной увязалась и долго шла рядом проститутка. Из ресторанов гремят модными мелодиями джазы. Но во всем какая-то лихорадочность и непрочность. Или это мне так кажется?

19 сентября

В «Известиях» фельетон братьев Тур о пьяных дебошах А.Дикого, Орешина и композитора Мосолова. Тут же речь Вышинского на съезде союза работников суда, оголтело-проработочная, грубо-угрожающая.

Слух об аресте (в который раз?) Карахана и Семеновой. <...> Реставрируют Храм Василия Блаженного. Вышел толстый том «День мира»⁵⁷.

21 сентября

В Загорянке. Жарко, как в июле. Плаваю, загораю и читаю Герцена и «Историю Молодой России» М.Гершензона.

Ночью слушаю из Парижа трансляцию нашего краснознаменного ансамбля, где начальником Миша Шульман. Сложное сплетение чувств.

Странное дело — как мне ни трудно одиночество, я все же предпочитаю его семье. Мне душно в маленьком мирке взаимных забот, мне мешает слишком близко слышащееся рядом со мной человеческое дыхание. Я могу болеть острой тревогой за судьбу семьи и почти тяготиться ею.

23 сентября

Ходил в Музей новой западной живописи для очерка в «Рабочую Москву». Когда-то я пропадал там⁵⁸.

Разбирая старые книги, валявшиеся за ванной, нашел там свой ранний дневник с 1926 года по 1931 год. Я был уверен, что он потерян. Довольно интересно, хотя и сверхнаивно.

24 сентября

Б.В.Щукин в роли Ленина («Человек с ружьем» Н.Погодина). Театр им. Евг. Вахтангова. 1937

Ясная и жаркая погода кончилась. Льет дождь. Но только чуть-чуть начали желтеть березы.

Встретил Килигина. Он второй сезон ничего не играет. Ругательски ругал ГосТИМ. Подсчитали с ним, что за три года в Москве закрыто 10 театров только из числа заметных.

Предчувствия Вени <Радомысленского> оправдались. Вчера в «Сов. искусстве» напечатано, что он «освобожден от работы» в Студии Станиславского <...>

25 сентября

Полдня провел с Виноградской. Она немного пришла в себя, но говорит, что уверена, что больше не сможет работать по-прежнему. И верна себе — от идеализации своего погибшего любовника уже постепенно начинает переходить к тому, что она в нем, «может быть, ошиблась». Хотя я его и не знал, но уверен, что дело не в нем, а во времени. Но Катерину Николаевну так и тянет прижиматься к государству <...>

26 сентября

Сдал очерк в редакцию. Лучшую его часть написал прямо в редакции, на краешке стола, пока ждал секретаря редакции Р.Лерт. Взял еще задания <...>

27 сентября

Обедал в Диэтическом ресторане (б. Филиппова) на улице Горького и встретил там Варшавского. Оказывается, Радомысленского не только сняли с работы, но и исключили из партии «за связь с врагом народа» Аркадьевым.

Потом зашел к Виноградской. Она говорит, что этот год был и самым счастливым и самым несчастным в ее жизни. Уже стилизует свое несчастье.

Встречи с Рудерманом, Долматовским, Норой, Олешей. У Юрия Карловича большое несчастье. Его приемный сын Игорь (сын его жены), талантливый юноша, заболел шизофренией и 15 сентября, на глазах у матери Ольги Густавовны Суок, выбросился из окна 5-го этажа, разбившись насмерть. Незадолго до этого была взята его тетка, вдова Э.Багрицкого и многие отцы и матери его школьных товарищей.

29 сентября

<...> Встретил в театре Февральского, который сказал, что на днях арестован Сергей Третьяков. Мы разучились за этот год удивляться, но на этот раз оба удивлены. Третьяков! И тени фронды в нем не замечалось. Впрочем, он часто ездил за границу, когда-то участвовал в правительстве ДВР...

30 сентября

«Отныне и навсегда» (установка рубиновых звезд на башнях Кремля). 1935. Фото М.Маркова-Гринберга

В «Рабочей Москве» на 4-й полосе напечатан подвалом мой очерк о Музее новой западной живописи. Давно уж я не печатался. Кажется, с весны.

Купил по этому случаю арбуз.

Октябрь

2 октября

<...> Шатался по букинистам и вдруг купил мемуары А.Белого «Между двух революций», почти не попадавшиеся в продаже. Говорили даже, что эта книга была изъята.

Встретил на Арбатской площади В.Я.Шебалина. Стояли с ним минут 20. У меня в руках был арбуз, что его почему-то смешило. Он пишет симфонию и заканчивает скрипичный концерт. Говорит про себя, что находится в опале из-за «строптивости характера».

Еще встреча на Гоголевском бульваре с Б.Л.Пастернаком. Он меня узнал и приветливо заговорил. Сразу, не понижая голоса, начал говорить об «ужасном времени» и, довольно спокойно, о своем возможном аресте. Удивительный человек!

Вся Москва говорит о таинственном деле — убийстве доктором Афанасьевым-Дунаевым своей жены Амираговой⁵⁹.

3 октября

У Виноградской. Ее рассказы о жизни С.Третьякова перед арестом. Желание взять все от жизни до наступления старости, ссоры с женой, сплетня, что будто бы он живет с дочерью Таней, его сухой тиранический эгоизм, страшная нервность и прорывающийся страх и растерянность. Он предвидел свой арест. Какие-то нити, идущие от его участия в правительстве ДВР, были криминалом, и он это знал. Его измена (Катерина Николаевна так и говорит — «измена») мелка и заурядна и ниже его масштаба человека и деятеля... Допустим, это так, но откуда это все может знать милейшая К.Н.? Я спросил ее об этом, но она ответила уклончиво. И я вспомнил, что ей нравилась «Закономерность» Вирты⁶⁰.

Арестованный нач. автомобильного управления Дыбец обвиняется только в том, что ему в 20-м году при вступлении в партию рекомендацию дал Бухарин. До этого он был анархо-синдикалистом.

6 октября

Утром звонок Лины Войтоловской. Она просит меня написать статью об исполнении Б.В.Щукиным роли Ленина в новом фильме М.И.Ромма «Восстание»⁶¹ для готовящегося сборника. Фильм мне покажут, как только он будет смонтирован, и тогда надо будет написать в срочном порядке. Вот, и фильм еще не кончен, а уже сборники о нем готовятся. Шедевры теперь планируют заранее. Я согласился. <…>

9 октября

Скульптура «Девушка с веслом». ЦПКиО им. Горького. 1930. Фото М.Маркова-Гринберга

Звонок Гарина, приехавшего на несколько дней из Ленинграда. Он репетирует в БДТ роль бандита в «Думе про Британку»⁶² и готовится к съемкам «Поединка». Жаловался, что «Ленфильм» возражает против исполнения им роли Ромашова, так как будто бы он для нее стар. В Ленинграде сейчас находится ГосТИМ. Он слышал, что репетиции «Как закалялась сталь» идут неважно. В.Э. работает вяло, а Цетнерович слишком робко. <…>

10 октября

Встретил в Диэтическом ресторане за обедом Арбузова. Он собирается идти с Плучеком и Дехтеревыми на фильм о канале Волга — Москва (тот самый, который зачинали со Штоком прошлым летом). Иду с ними. Все-таки любопытно. Ясик приносит известие, что арестован Шостакович. Все подавлены. Надо позвонить вечером Шебалину: проверить. После кино они все едут к Дехтеревым, а я отказываюсь и иду домой. В фильме от наших замыслов, разумеется, мало что осталось <...>

11 октября

Мое существование сейчас гораздо более призрачно и относительно, чем бесспорное и абсолютное существование Андрея Болконского и Наташи Ростовой.

12 октября

Вчера ездил в Загорянку. Наши уже устроились на новой даче. У них очень хорошо. За окном лил дождь, а у них в ярко освещенном деревянном домике тепло и уютно.

На обратном пути в вагоне громкий и откровеннейший разговор двух пьяных о том, что лучше война, чем когда всех сажают, и что «продали Ленина». Они сидят в конце вагона и кричат так, что постепенно все переходят в другой конец из осторожности. Когда поезд приходит в Москву, я не ухожу сразу, чтобы посмотреть, что с ними будет: донесет ли кто-нибудь, и заберут ли их (народу в вагоне было все-таки довольно много). Нет, никто не донес, и они уходят с вокзала, пошатываясь и поддерживая друг друга. <...>

Снят Бубнов и на его место назначен некий Тюркин⁶³ <...> В Париже умер Вайян Кутюрье⁶⁴. Меня с ним однажды знакомил В.Э.

13 октября

Слух о Шостаковиче не подтверждается, слава богу.

Днем с неба падала какая-то белая крупа: не то снег, не то град. Сыро и холодно, а у меня нет демисезонного пальто. Хожу в плаще. Шляпу повесил на гвоздик. Ношу свою старую меховую черную кепку. Она и плащ — сочетание изумительное. Но это пустяки. Важно лишь одно — что с Лёвой?

14 октября

Наш дом снова пострадал на прошлой неделе. Взяли старичка профессора. Оргия арестов не утихает. Оптимисты считают, что к выборам все затихнет. Выборы назначены на 12 ноября. Логики в этом мало, но верить хочется. А пока что арестован на вокзале вернувшийся с триумфальных парижских гастролей со своим ансамблем Миша Шульман, которому я так завидовал летом.

Виктор Кин. 1937

Вчера в «Правде» сообщено, что в политбюро введен Ежов. Рухимович арестован и на его место назначен М.Каганович. <...>

На улице Горького начали сносить и передвигать дома от угла проезда Художественного театра вверх. На дверях «Бутербродной», что напротив Брюсовского, висит объявление: «Сегодня, по случаю сноса дома, бутерброды не продаются». Есть еще юмор в юморовницах, как сказал бы В.Я.Шебалин.

15 октября

12 часов дня. Только что принесли радиограмму из Владивостока от Лёвы. Сообщает, что здоров, и спрашивает о здоровье. Второе, разумеется, иносказание: мол, целы ли? Больше ничего, но и на этом спасибо. Мы узнали об его отправке в конце августа. Значит, он был в дороге около полутора месяцев. Впрочем, кто знает, сразу ли ему удалось телеграфировать. В тюрьме он сидел немногим больше месяца. Всё говорит о том, что у него не самостоятельное дело, а, скорее всего, он был осужден по делу Вали Португалова, арестованного за два с половиной месяца до Лёвы.

В начале вечера у меня был Ясик Дехтерев, а потом я еду в Загорянку. Приехал почти ночью и едва достучался. Они уже ложились спать. Мама взволнована. Уехал на предпоследнем поезде и опоздал на метро. Кое-как добрался до Центрального телеграфа и дал Лёве телеграмму, что все здоровы.

17 октября

Утром звонок Оттена. Я уж было обрадовался: подумал — новое задание. Но тон у него какой-то странный. Еду с дурным предчувствием (он кратко просил меня заехать в редакцию). Оно оправдывается.

Н<иколай> Д<авидович> спрашивает меня, правда ли у меня брат «враг народа». Он был знаком с Лёвой и говорит об этом, насколько это возможно, осторожно и мягко. Но этими самыми невероятными словами. Я рассказываю ему все и даже про телеграмму. Он молчит и обещает позвонить, когда «руководство» решит, как быть с моим сотрудничеством в газете. Но мне уже ясно, что все решено.

Из редакции иду пешком в ГосТИМ. Я уже знал, что театр вернулся.

В.Э. ходил в шубе по фойе — в театре холодно. Он мне обрадовался и звал заходить на репетиции. Сказал, что увлекся и выпустит спектакль к празднику. В помещении театра идет ремонт. Главную роль играет Валя Назарова. Я спросил о здоровье З.Н., и В.Э. ответил: «Так себе...» Как мне сказали другие, З.Н. пока в работу не вмешивается. Его позвали к телефону, и он ушел. Еще болтал с Назаровой, Исаевым, Козиковым, Кельберером, Степановым, Барановым и др. Как всегда, когда В.Э. сам ведет репетиции, настроение довольно бодрое.

Под вечер приезжает отец и снова рассказывает о тревожных слухах о выселении из Москвы семей, где есть репрессированные, и даже о конфискации квартир и дач. После его отъезда является неврастеник Игорь и еще подбавляет порцию разных дурных слухов и предчувствий. Он считает, что нужно самим уезжать из Москвы, пока не выслали, что Москва сейчас — это огромная мышеловка, где погибнешь и пр. Сам он решил переехать в Калугу, где у него семья. Я с ним спорю, что, по-моему, наоборот, в провинции будешь больше на виду и пр. В Москве же проще затеряться. Но после его ухода остается ощущение неуверенности и тоски.

19 октября

Днем был на Кузнецком в изд-ве «Искусство», где подписал соглашение на статью о Щукине. Все может сорваться, конечно, если и сюда дойдет слух о брате.

Оттуда иду на Чистые пруды в редакцию «Рабочей Москвы». Утром звонил Оттен и просил зайти. Н.Д. ведет меня в кабинет какой-то редакционной шишки, и я рассказываю ему о Лёве. При этом присутствует Р.Лерт, знающая меня с 1930 года, когда я еще был репортером. Все молчат, потом шишка говорит, что они посоветуются с редактором и позвонят мне. Все ясно. Сотрудничество в «Рабочей Москве» кончилось, едва начавшись. Разумеется, никакой обиды у меня на них нет. Они боятся за себя. Сейчас в редакциях так же шерстят, как и везде. Как раз сегодня «Правда» отчитывает «Вечерку» за статью И.Эльвина о выборах в Америке, характеризуя ее как «политически двусмысленную». Н.Д. любезнейше провожает меня до двери и на прощание говорит, что слух о Лёве дошел до них от Варшавского <...>

А.А.Жданов и И.В.Сталин на совещании передовиков сельского хозяйства. Декабрь 1935 года

20 октября

Переношу вниз книжный шкаф и разбираю книги. Днем звоню В.Э., но его нет дома, и разговариваю с З.Н.

21 октября

Днем работал над щукинскими материалами в Музее Театра Вахтангова.

Вечером заходит Игорь. По его словам, на другой день после заметки в «Правде» Эльвин был снят с работы, а ночью арестован.

22 октября

Утром на имя мамы пришли два доплатных письма от Лёвы. Надо было заплатить 80 к., а у меня в кармане всего 8 к. Почтальонша не верит мне в долг и уносит письма. Днем, продав букинисту несколько книг, иду за ними на почту, но их опять унесли. И только вечером я их получаю. Письма из Владивостока, из пересыльного лагеря. Написаны с промежутком в два дня, почти одинаковые по содержанию (очевидно, для страховки). Лёва осужден на 5 лет за «контрреволюционную агитацию» и ждет отправки в постоянный лагерь. Письма хорошие, бодрые.

Совсем под ночь еду в Загорянку и остаюсь там ночевать.

23 октября

День, как и все последние, теплый, солнечный. Вообще, осень в этом году стоит чудесная.

Днем встреча с Б.Ф.Малкиным, которого недавно бранили в газетах за «срыв» выпуска плакатов к выборам. Он директор Изогиза, а в прошлом левый эсер и... друг Ленина, что никакой гарантии безопасности ему в нынешние времена не дает: скорее, наоборот. Очевидно, «ожидание» стоит ему большого напряжения: он на себя не похож.

В Испании плохо. Отдан Хихон.

Межлаук утвержден зампредом Совнаркома и начальником Госплана.

26 октября

В.Э.Мейерхольд. Объяснительная записка об истории посвящения спектакля «Земля дыбом» (1923) Л.Д.Троцкому. Страницы чернового автографа. [Декабрь 1937]. РГАЛИ

Вечер и ночь у Лиды Б. Как мы смотрели из-за штор на машины во дворе, увозившие арестованных. История с выбросившейся из окна женщиной, видимо, женой увезенного. Она, конечно, разбилась. С Лидой истерика. Этого не забыть.

И как я потом шел через мост, и солнечное осеннее утро, и Кремль, и багрец и золото Александровского сада.

27 октября

Яркий солнечный день. Продал букинисту кое-что из книжного старья и чувствую себя Крезом. И сразу покупаю новинки: «Драмы» Синга, «Байрон»

Моруа и второй том романа Ю.Слезкина «Отречение», в котором есть аромат времени.

Все газеты заполнены на три четверти постановлениями о выдвижениях кандидатов в депутаты. Зачем-то печатаются похожие друг на друга, как две капли воды, стандартные тексты постановлений. Гораздо было бы интересней прочесть подробные биографии будущих депутатов. Во многих округах одновременно выставляются кандидатуры Сталина, Молотова, Кагановича, Ежова, Ворошилова, Жданова, Андреева. Постышев, об опале которого давно поговаривают, выставлен от Куйбышева. Выставлены чекисты Фриновский, Заковский, Реденс, Берман, Люшков и др. Выставлены: Вышинский, Щербаков, Косиор, Блюхер, Чубарь, Дыбенко, Стецкий, Г.Димитров, Г.Петровский (об опале которого тоже поговаривали), Микоян, Угаров, Хрущев, Маленков, Булганин, Межлаук, Егоров, Поскребышев, Шолохов и др. Выставлен и наш (друг В.Э. и З.Н.) Иван Панфилович Белов — он сейчас в Белоруссии.

Вчера гулял с Х. Его редакция переехала в новое помещение на Тверском бульваре напротив памятника Тимирязеву. Наркомюстом РСФСР после Антонова-Овсеенко назначен В.Дмитриев. Х. опровергает «бродячие сюжеты» об арестах на вокзале в первую минуту по приезде и Антонова-Овсеенко и Миши Шульмана, которого он, оказывается, знает. Бубнов арестован. Это уже точно. Арестован и Н.А.Милютин, один из членов первого Совнаркома, тоже друг Мейерхольда <...>

Что еще нового? На острове Врангеля найден прилично сохранившийся труп мамонта. Умер писатель Алексей Чапыгин. Завершается установка рубиновых звезд на башнях Кремля. «Краткий курс истории СССР» под редакцией Шестакова напечатан уже тиражом 5 миллионов.

Вечером звонит Лида. Говорит, что не может ночевать одна в квартире, и просит придти. Иду. Она собирается переехать к тетке в Киев.

29 октября

С утра стоит густой белый туман. Ничего не видно с другой стороны улицы. Сквозь туман с утра виден оранжевый шар солнца, потом он исчезает <...> Утром на нашей дороге у шлагбаума платформы Лось крушение. Из-за него и продолжающегося тумана весь график сбит <...> Почти остановилось в городе движение троллейбусов и автобусов. Трамваи идут медленно, непрерывно звоня. Люди переходили площадь, держась за руки, как дети.

В шести шагах уже ничего не видно. В жизни не видел подобного <...>

Опять много слухов <...> После ареста директора «Мосфильма» Соколовской (жены Яковлева, тоже объявленного «врагом народа», одесской подпольщицы в гражданскую войну) там идут непрерывные скандалы. Выяснилось, что Райзман из подхалимства с ней жил. Александров всячески отмежевывается от своего арестованного друга оператора Нильсена (я знаю его жену, маленькую актрисочку), поливает того грязью и всем говорит, что тот его гипнотизировал. Нильсен объявлен шпионом⁶⁵. Положение Шумяцкого тоже очень поколебалось после ареста Нильсена и Соколовской. Снова приходится круто и Н.Эрдману. Его сценарий по «Женитьбе Фигаро» для Александрова забракован. Дескать, «выхолощено революционное содержание». Так заявил на каком-то обсуждении В.Б.Шкловский. Ему бы поблагороднее было помолчать, а то в теперешней горячке от таких формулировок недалеко до беды. Газета «Кино» на днях назвала Эрдмана «контрреволюционным пасквилянтом».

Ноябрь

Стенограмма общего собрания работников театра им. Вс.Мейерхольда по обсуждению статьи П.М.Керженцева «Чужой театр». 22 декабря 1937 года. Выступление В.Ф.Ремизовой. РГАЛИ

2 ноября

Радиограмма от Лёвы с его новым адресом: «ДВК Нагаево, почтовый ящик 3». Сразу к карте. Бухта Нагаево находится на Колыме. Дорога туда морем. Это очень далеко. Там суровейший климат. Бедный Лёвка! Кроме прочих трудностей и опасностей — цинга.

Еду в Загорянку. Как ни странно, мама скорее рада. Все-таки какая-то определенность. Есть куда собирать посылки, а значит, есть и о ком заботиться.

3 ноября

Зашел сегодня к М.Я.<Шнейдеру>. Он читал мне свою очень резкую статью о книгах Б.Шумяцкого. Ну, что ж, статья верна, но если ее напечатают, то это будет означать, что Шумяцкий на самом деле в опале — а чем это сейчас пахнет для старого большевика, тоже известно, — и тогда стоит ли устраивать танец на его поминках? А если он вывернулся и вышел из опалы, то статью просто не напечатают. Литературная полемика хороша в другие, более спокойные времена. Вот Мирский осмелился критиковать роман Фадеева «Последний из удэгэ», его обвинили в диверсии, он исчез и, м.б., уже погиб⁶⁶. Будущий историк советского кино не простит Шумяцкому многих преступлений (один «Бежин луг» чего стоит), но время ли теперь сводить эти счеты? М.Я. со мной спорил, но, кажется, все же заколебался. Прибегала М.Барская, пощебетала что-то о своих снах и убежала.

4 ноября

Утром звонок В.Э.Мейерхольда. Говорим о том и сем. Жалуется на усталость. Зовет придти завтра на прогон «Одной жизни». Невесело шутит: «Посмотрите, а то запретят...» <...>

5 ноября

На прогоне «Одной жизни» в ГосТИМе. Прогон шел при пустом зале: комиссия приняла меня за работника театра, а Кудлаи и Рицнеры, хотя и косились, но ничего не сказали. Сидел в сторонке слева. В.Э. дважды подходил ко мне, как бывало. Прогон длился почти пять часов (вместо трех). Оформление готово, но монтировка не налажена. Обстановка до капли воды напоминает злосчастный просмотр «Наташи» 25 апреля. По словам студентов, накануне они работали всю ночь, освобождая помещение от старых декораций и размещая части оформления «Одной жизни». Холодно. Театр еще не отапливается. Перед началом В.Э. командовал монтировкой в пальто и берете. Подойдя ко мне, он вспомнил репетиции «Зорь» в холодном зале б. Зона.

И при всем этом — спектакль есть. Кто-то звонит, допишу завтра...

6 ноября

Спектакль есть.

Он совсем не такой, как я ожидал. Он трагический. В нем есть подъем: он не минорен и уныл, но он трагичен. Ни на волос той «парадности», которую В.Э. так бранит в большинстве спектаклей других театров в последние годы <...>

После конца сижу с молодежью.

А.К.Гладков. Дневниковая запись от 18 декабря 1937 года. Автограф. РГАЛИ

Где-то заседает комиссия с Всеволодом Эмильевичем.

Как ни странно, комиссии спектакль понравился. Председатель Василевский сказал, что «спектакль приемлем». Критиковали отдельные (и лучшие) эпизоды спектакля, такие как «Казнь», «В бараке», «Смерть Сёмы» и др. Театру предложено показать спектакль после праздников, т.е. 11–12 ноября, устранив отмеченные недостатки. Мейерхольд согласился, но как-то безрадостно (по словам Вали Назаровой).

Сегодня целый день в Ленинской библиотеке. Встретил там Х. Он рассказал, что на днях арестован Виктор Кин. Последнее время он работал редактором «Журналь де Моску». В молодости он был в подполье в Приморье, потом корреспондентом ТАСС в Италии и Франции. Х. его хорошо знал по ТАСС <...>

11 ноября

Эти дни снова хожу на репетиции в ГосТИМ. В.Э. сам позвонил мне и пригласил. Репетиции идут неровно, но с блестками истинного творчества <...>

14 ноября

Сижу на репетициях В.Э. <...> Многое превосходно. Вчера в театре был Вишневский. Поздоровался со мной.

Помнит <...>

18 ноября

<...> Звонок Жени Мюльберга, что на завтра назначен прогон «Одной жизни» для комиссии ВКИ, но приказано никого не приглашать. Он уверен, что если я позвоню В.Э., то он меня пригласит, но я решаю не ходить. Спектакль я видел, и маячить на глазах у моих недругов не хочу (Кудлаи и пр.).

19 ноября

Вчерашний прогон прошел нервно. Комиссия назначила обсуждение на сегодня в ВКИ, пригласив только режиссуру, художника и директора. Вчера и сегодня в театре были производственные совещания, на которых В.Э. делал замечания.

20 ноября

На этот раз обсуждение в ВКИ было очень резким. И это несмотря на то, что В.Э. выполнил указанные на прошлом просмотре замечания. Особенно непримиримо говорил Керженцев, который фактически дезавуировал оценку предыдущей комиссии. Решено, что В.Э. будет снова переделывать. А потом опять покажет спектакль ВКИ. Прямо после заседания В.Э. поехал к семье Н.Островского, чтобы, по его словам, получить новый импульс к работе и борьбе за спектакль. Намечен новый срок выпуска — к выборам.

Лидия Сейфуллина. Портрет работы К.Ф.Юона. 1930

Мне каждый день звонит Женя Мюльберг и рассказывает обо всем, что делается.

22 ноября

<...> Вечером у меня Мюльберг. По его словам, В.Э. кажется бодрым и энергичным. Но я не верю в это: просто он, когда нужно, умеет казаться. Десять раз в день подхожу к телефону, чтобы позвонить ему, и не решаюсь.

24 ноября

А большой город живет своей шумной жизнью. Страх перед происходящим и непонимание так велики, что об арестах говорят сравнительно мало — разве уж очень доверяющие и близкие люди. Даже в пострадавших семьях стараются плакать потихоньку. Об исчезновении родных и знакомых молчат. Узнают на работе, соседи — начнутся вполне реальные неприятности, которые тоже неизвестно чем могут кончиться. Иногда кто-нибудь в компании брякнет о новом слухе «взят такой-то», и все делают вид, что не слышали, или какой-нибудь самый отъявленный дурак начнет <говорить>, что это не случайно и этого-то следовало ожидать.

Идет подготовка к выборам. Газетная демагогия. Марши и песни по радио, плакаты. Улицы полны толпой. В магазинах не протолкаться. И со стороны какому-нибудь Фейхтвангеру все это, наверно, кажется нормальной кипучей жизнью. Но каждую ночь из тюрем в длинных составах идут на север и восток эшелоны вагонов, и каждую ночь опять наполняются тюремные камеры.

Снова тревожные слухи о выселении с конфискацией.

25 ноября

Целые дни читаю в Ленинской библиотеке. Очень интересна книга И.Тэна о Наполеоне. Он разрабатывает теорию, что диктатором может быть всегда чужак, иноплеменник. М.б., потому, что он не связан сентиментальными узами с управляемым народом и свободен от жалости. Наполеон — корсиканец. Кемаль — полугрек. Гитлер — австриец, т.е. о Гитлере — это уже мое продолжение его мысли. Сталин тоже.

26 ноября

Умер Сулейман Стальский.

Вовка сказал мне в библиотеке, что восстановлены в партии Безыменский и Либединский.

28 ноября

<...> Вокруг беды. У Мейерхольда неудача со спектаклем. ГосТИМ снова в тяжелейшем положении <...>

Расчистка руин церкви Димитрия Солунского и колокольни XVII века. 1930-е годы. Фото Э.Евзерихина

Слухов по-прежнему много <...> Говорят, что в тюрьмах при допросах бьют. Будто бы на это есть высшая санкция, подписанная Сталиным и Ждановым. При мысли об этой подлости кровь кипит в жилах <...>

Декабрь

3 декабря

Газеты битком набиты материалами к выборам. «Правда» сегодня печатает длинное стихотворение Джамбула «Нарком Ежов» <...> Мне очень интересно, с какими лицами читали этот низкопробный лубок сами герои, С<талин> и Е<жов>. У Ежова на фото странное выражение глаз. Не удивлюсь, если он окажется психопатом. Все это так гадко и мизерно, что глазам своим не веришь, когда читаешь.

4 декабря

Сегодня в ГосТИМе замена. Вместо «Одной жизни» идет «Горе от ума» (бывшее «Горе уму»). Это, видимо, означает, что премьера официально запрещена. Долго думаю: позвонить В.Э. или сейчас это бестактно <...>

5 декабря

В Ленинской библиотеке встречаю в курилке А.В-ова. Последнее время я его постоянно встречаю тут. После разных преамбул он рассказывает, что пришлось уйти из редакции, так как арестовали его приятеля, зав. отделом. Подробности чистки в «Комсомолке» после ареста Бубекина. По его словам, Косарев уже давно висит на ниточке, и только личное расположение Сталина его спасает. Сейчас в Ленинской библиотеке можно заметить много людей, читающих разные странные книжки и, видимо, не знающих, куда девать свой досуг. Я пригляделся к ним и узнаю сразу: они резко отличаются от завсегдатаев. Это «снятые» и «ушедшие сами». Они скрывают от соседей свою вынужденную безработицу и просиживают в читальне целые дни.

8 декабря

<...> Видел Х. Заговор против Сталина действительно существовал. Будто бы Тухачевского разоблачила французская разведка, так как ей стало известно, что его группа ориентируется на военный союз с Германией. Арестованный еще летом директор Большого театра Мутных, бывший работник ПУРа, должен был организовать арест членов политбюро во время какого-нибудь торжественного спектакля. Так уверяет Х. Однако я сомневаюсь.

9 декабря

<...> Со странным чувством проходишь сейчас мимо здания НКВД на Дзержинской. Сколько в этих стенах бывшего страхового общества «Россия» и внешне ничуть не зловещих, заключено тайн, политических загадок, скрыто злодеяний и преступлений. Все москвичи знают, что в части здания, выходящей во двор, находится знаменитая Внутренняя тюрьма, а где-то в подвале расстреливают.

В Москве есть еще большие политические тюрьмы: Бутырская, Лефортово, Таганская, Матросская Тишина и др., но это — самая главная и секретная. Прохожие инстинктивно избегают проходить по тротуарам мимо здания и переходят на другую сторону.

10 декабря

Лев Гладков. 6 июля 1935 года. РГАЛИ

<...> Все думаю о версии Х. о «заговоре». Поверить в это мешает простейший здравый смысл. Если «заговор» был, то, судя по арестам, его силы значительно превышали силы Сталина: руководство армии, органов НКВД, ключевые посты в правительстве, ЦК нац. партий. Допустим, Сталин опередил заговорщиков. Но аресты продолжались долго и уж, конечно, во всяком серьезном заговоре должен быть запасной центр и параллельные группы. Даже арест Желябова не помешал Народной Воле убить царя при их наивных организационных средствах. М.б., «заговор» и был, но небольшой и локальный, а все прочее, так сказать, детонация. Это правдоподобней, но возникает новый вопрос — может ли с чисто логической точки зрения называться «заговором» выступление большинства ЦК против меньшинства, — хотя бы даже потенциальное, зреющее выступление — ведь по любым конституционным законам большинство право...

12 декабря

Выборы! Улицы в красных флагах. Из радиорупоров с крыш несутся мелодии Дунаевского и попурри оперетт. Снежная, нарядная зимняя погодка. Наш избирательный участок помещается на улице Коминтерна в доме «Крестьянской газеты»⁶⁷. Рано утром приехала голосовать мама. Часам к 11, по пути в библиотеку, зашел и я. Организация отличная, вся процедура разработана прекрасно. Никаких очередей, ни минуты задержки. Мы избирали Булганина и И.М.Москвина <...>

14 декабря

Утром в газетах сообщение Комитета искусств об итогах октябрьских спектаклей в театрах СССР. После хвалебного перечня названий и театров говорится: «Лишь театр им. Вс. Мейерхольда не дал юбилейной постановки...» и далее резко оценивается спектакль «Одна жизнь» как проникнутый «безнадежным пессимизмом и обреченностью». И кончается это так: «Поэтому ВКИ эту постановку, как политически ошибочную, не разрешил».

Звонок Гарина. Потом он заходит. Сначала, разумеется, говорим о Мейерхольде. Мы оба думаем, что ГосТИМ может не выжить сейчас. У него тоже неудачи: снят из плана «Поединок» и он сам снят с роли в спектакле «Дума о Британке» «за формализм». У него болят глаза. Видимо, это от пьянства. Он много пьет. Провели с ним почти весь день и пили «Шамхор». И он тоже слышал, что Тухачевского выдала французская контрразведка в пику немцам.

16 декабря

<...> «Правда» сегодня пишет, что на каком-то собрании в Академии наук акад. Фесенков «смазал роль врагов народа, орудовавших в астрономии». Фесенков отстранен от руководства Астрономическим советом. Итак, «враги народа» появились уже и в астрономии. Там они тоже хотят «вернуть помещиков и капиталистов»? На Луну, что ли? <...>

Встретил на улице Горького Х. Прошлись немного. Как всегда, рассказы. <...> Обстоятельства бегства из Афин нашего б. посла Бармина таковы. Зная о расправах в Москве, Бармин стал бояться за себя. В Афины пришел советский пароход, и капитан стал настоятельно приглашать Бармина на борт судна «выпить чаю». Бармин заподозрил ловушку и отказался. Секретарь парторганизации посольства тоже настаивал на визите, а то, мол, обидятся. Но, зная о том, как часто наши пароходы увозили из-за границы похищенных нашими агентами людей, Бармин категорически отказался ехать на судно и, убедившись, что дело на самом деле неладно, поехал во французское посольство и попросил себе визу во Францию. Сейчас он в Париже. Х. с ним хорошо знаком.

17 декабря

Сегодня в «Правде» статья Керженцева «Чужой театр», полная злобы, политических инсинуаций и передержек. Малая доля правды в ней густо сдобрена всевозможной клеветой. «В те дни, когда наши театры показали десятки новых произведений... отразившие величайшие проблемы строительства социализма, борьбу с врагами народа — театр им. Мейерхольда оказался полным политическим банкротом»... Далее соответствующим образом препарируется весь путь Мейерхольда, начиная с дореволюционных лет. Поминается посвящение «Земли дыбом» Троцкому. Кстати, в тексте посвящения стояло «Красной Армии и первому красноармейцу — Л.Троцкому». Но ведь Троцкий-то тогда на самом деле был вождем Красной Армии — это исторический факт и этого никуда не денешь. Дальше Керженцев говорит о репертуаре ГосТИМа, вспоминает книгу «Гоголь и чорт» Мережковского (конечно, названного «белоэмигрантом», хотя, когда вышла книжка, никакой белоэмиграции не было ⁶⁸). Тут набросана куча таких слов, как «формализм», «трюкачество», «выверты» и пр. Еще дальше: «Присяжными поставщиками В.Мейерхольда оказались господа Эрдман, Третьяков и др. Мейерхольд еще хвастал, что поставит пьесы теперь разоблаченного шпиона Бруно Ясенского, исключенного из Союза писателей поэта Корнилова и тому подобных господ». «Окно в деревню» — «карикатура на советскую деревню», «Командарм» — «издевательство над нашей армией», «Выстрел» Безыменского — «троцкистская контрабанда». Дальше говорится, что Мейерхольд «добивался постановки пьесы “Хочу ребенка” врага народа Третьякова, которая являлась вражеской клеветой, пьесы Эрдмана “Самоубийца”, защищающей права мещанина на существование». Тут Керженцев припоминает какое-то выступление З.Н.Райх в защиту этой пьесы и называет его «вражеской вылазкой» и «антисоветским». Дальше идет столь же пахучий разбор «Одной жизни»: «Основной темой спектакля является фатальная обреченность бойцов революции» и «В результате получилась политически вредная и художественно беспомощная вещь»... Ну, как тут не вспомнить, как мне сказал В.Э. весной: «Я знаю, за что меня снимут — за режиссерскую безграмотность». «Систематический уход от действительности, политическое искажение ее, враждебная клевета на нашу жизнь привели театр к полнейшему идейному и художественному краху, к позорному банкротству» и «Он сделал себя чужеродным телом в организме советского искусства. Разве нужен такой театр советскому искусству и советским зрителям?»

Конечно, судьба театра уже решена. Но это еще полбеды. Хуже всего, что инкриминируемые В.Э. действия («троцкистская контрабанда», «вражеская вылазка», «антисоветское выступление» и др.) в нынешнем 1937-м году вполне достаточны для расправы с ним лично. Разве резче говорилось об Авербахе, Воронском, И.Катаеве и др.? Становится жутко, когда подумаешь, что может ждать В.Э.

Днем захожу в театр, надеясь увидеть В.Э., но его нет. Пишу и отправляю по почте В.Э. сочувственное письмо. М.б., неосторожно, но иначе я не могу.

18 декабря

Строительство нового здания ГосТИМа (ныне Концертный зал им. П.И.Чайковского). 1935

Сейчас в Москве «Мейерхольд» — это тема номер один. Вчера в «Известиях» и в «Советском искусстве» тоже антимейерхольдовские высказывания Гольденвейзера и Хмелева. Насчет Гольденвейзера не знаю, а от Хмелева я много раз сам слышал восторженные слова о Мейерхольде, и ему не простится это угодничество.

Заходил в театр. У актеров настроение паническое. Это событие затмило и слухи о новых арестах и все остальное. Одновременность антимейерхольдовских выступлений в разных газетах доказывает организованность кампании. Сегодня «Известия» печатают гнусные интервью с Царевым, Садовским, Чкаловым.

Сегодня в ГосТИМе мне сказали, что уже получена бумага о передаче нового здания Филармонии.

19 декабря

Утром звонок В.Э. Он получил мое письмо и благодарит. Просит зайти в театр <...>

В.Э. ходит по фойе в шубе и с тяжелым портфелем в руках. Он очень плохо выглядит, подавлен, растерян и как-то дряхл. На голове шапка. Из-под нее торчат седые волосы. Постояли с ним, облокотившись на прилавок гардероба, затем ходили по фойе, потом сидели на одной из первых (справа) скамеек в фойе. Повсюду нас окружали актеры и студенты. В.Э. брал меня под руку и уводил, но нас снова окружали. Я спросил, будет ли вечером играть З.Н. Он сказал, что она в ужасном состоянии, но постарается играть. Он сказал, что утром позвонил Станиславскому. Тот не знал о статьях против В.Э. Домашние от него скрыли. Когда я уходил из театра, В.Э. сидел в фойе на скамеечке, а вокруг него молча сидели молодые актеры, словно ожидая, что он что-то скажет, но он молчал, опустив голову, и все сидели неподвижно.

Я купил в кассе билет за 20 р. на вечерний спектакль «Дамы». У кассы стояла очередь, но я, воспользовавшись старыми связями, купил, зайдя сбоку.

Вечером на «Даме». У входа давка с перепродажей билетов спекулянтами. Многие не попадают. Почти премьерная публика. Есть и журналисты.

Первый акт З.Н. играла слабо, второй очень хорошо, третий начала слабо и кончила прекрасно, а 4-й и 5-й — блестяще. Садовский⁶⁹ волновался, но был мил. Когда после 4-го акта стали вызывать В.Э., З.Н. испуганно и довольно громко сказала «Нет! Нет!», но стали топать ногами, крики продолжались, и В.Э. пришлось дважды выйти. Он раскланялся из глубины сцены справа, из-за игорного стола. А после конца Садовский объявил, что В.Э. нет в театре. Но он был. В антрактах <я> был за кулисами с ним. Прощаясь, он крепко сжал мне руку.

20 декабря

Пресса продолжает бомбить Мейерхольда. Кроме нескольких интервью, все статьи подписаны псевдонимами или без подписи. Сегодня бранят В.Э. за его речь на вчерашнем партсобрании в театре (которое было днем, когда я ушел).

Днем снова зашел в ГосТИМ, чтобы купить билет на послезавтрашнюю «Даму», и опять говорил с В.Э. Его особенно оскорбила статья в «Литературной газете», где есть фраза: «Мейерхольд лопнул, как мыльный пузырь»⁷⁰ и где о нем говорят, как о выразителе «авербаховщины в театре», что вообще уже полный бред — В.Э. и Авербах были злейшими врагами. Сказал мне, что у него нет ни копейки сбережений и почти нет денег <...>

21 декабря

Все мысли о Мейерхольде, и мне не работается и не читается.

Парк культуры и отдыха имени Горького. 1930-е годы. Фото Б.Игнатовича

Днем захожу опять в ГосТИМ. Я заметил, что В.Э. радуется, увидев меня, и понимаю, что ему легче разговаривать со мной, чем с другими: ведь я уже вроде человек сторонний. Завтра начинается «актив». Спрашиваю В.Э., не придти ли мне, но он даже замахал руками: «Нет, нет, вас мои недруги особенно не любят и сразу обрушатся. Да вы не бойтесь, вас и так не забудут, но лучше не высовываться...» Опять вспомнил фразу из «Литературной газеты», что он «лопнул, как мыльный пузырь». «Меня это добило. Может, это только кажется мне, что я с вами разговариваю, а меня нет, ведь я уже лопнул...» И продолжает развивать эту тему в своей обычной гротесковой манере. В это время Костя Карельских пришел в театр с породистой собакой, и В.Э. с преувеличенной серьезностью стал ее щупать и осматривать и даже присел на колени, чтобы заглянуть ей под веки. «Я ведь знаток собак. Ну, что ж, могу собаководом стать. Ведь где-нибудь нужны собаководы. Я даже догадываюсь — где...»⁷¹

Ко мне подходит П.В.Цетнерович и, отозвав в сторону, спрашивает совета, не попросить ли ему В.Э. написать письмо в редакцию, что он, П.В., никакого отношения к постановке «Одной жизни» не имеет (в статье в «Советском искусстве» было сказано: «постановка В.Мейерхольда и П.Цетнеровича). «Вы же знаете, Александр Константинович, какой я сопостановщик рядом с Мейерхольдом. Ему все сойдет, а у меня будут неприятности...» Я спросил у П.В., возражал ли бы он, если б спектакль разрешили, и согласился бы, чтобы его имя стояло на афише? «Ну, конечно, но ведь это совсем другое дело...» Тогда я, стараясь держаться спокойно, сказал ему, что если он, П.В.Цетнерович, и останется в истории русского театра, то только потому, что он где-то когда-то помогал Мейерхольду, и что он может просить В.Э. о чем угодно, но что такая просьба опозорит его до конца его дней. Он был смущен и стал что-то лепетать.

Вечером зашел к Виноградской. Она посвежела и поздоровела с осени, хотя и говорит, что неважно себя чувствует. Ее откровенные рассказы о юности, о том, как она была в вахтанговской студии, о гипнотической властности Вахтангова, о том, как он однажды приказал ей раздеться догола и она подчинилась.

22 декабря

В ГосТИМе начался «актив». В.Э. должен выступать первым.

Вечером на «Даме с камелиями». Спектакль шел, как никогда, с необычайным подъемом. Публика премьерная, масса актеров, художников, журналистов. З.Н. играла превосходно, я бы сказал, вдохновенно. После конца тут же на сцене потеряла сознание. Овации были страшные. Кричали: «Мей-ер-холь-да!» и топали ногами, но В.Э. не вышел. Когда Миша Садовский объявил, что Мейерхольда нет в театре, раздались крики: «Неправда! Он здесь! Передайте ему привет! Браво! Браво!» Я смотрел 1-й, 3-й и 4-й акты, а остальное время сидел с В.Э. за кулисами. Наш разговор ночью записал в блокнот.

Ушел из театра со Штоками. Ольга Романовна смотрит спектакль впервые. Она потрясена. Захожу к ним, и мы долго еще просидели, говоря о Мейерхольде <...>

23 декабря

В ГосТИМе продолжается актив. Пресса громит Мейерхольда за вчерашнюю речь на партсобрании⁷². «Мейерхольд встал в позу благородного героя и призывал все беды на свою голову, рассыпался в комплиментах перед вполне здоровым, крепким коллективом театра». Коллектив вполне показал себя. Против В.Э. выступили: Темерин, Субботина, Абдулов, Вейланд Родд, Рицнер, Богорская (которую я привел в театр), В.Громов. В «Советском искусстве» напечатано «Открытое письмо Мейерхольду» Б.В.Щукина, не слишком ругательное, половинчатое, с комплиментами. В нем он вспоминает хвалебно Гарина — Чацкого⁷³. Враждебные интервью с Любимовым-Ланским⁷⁴, Светловидовым⁷⁵, Свободиным, который год назад хотел поступить в ГосТИМ. Мейерхольд и юбилей Руставели — вот две темы последних номеров газет. Еще в «Советском искусстве» большая статья без подписи «Искусство, враждебное народу» с небывалым набором ругательств и инсинуаций. Все-таки любопытно, что самые пахучие статьи идут под псевдонимами или без подписи. Значит, какие-то борзописцы берегут свои «честные имена».

В одном из наших разговоров в эти дни В.Э. сказал, что месяц с лишним тому назад ему сказали, что я арестован. Он мне позвонил, чтобы проверить. Да, вспоминаю, в начале ноября он звонил, и я тогда еще не мог понять — зачем? Я ему ответил, что, наверное, спутали меня с братом. Он посмотрел мне в глаза и потрепал за плечо, как бывало.

24 декабря

Утром снова в ГосТИМе на «Лесе», а вечером опять «Дама».

Газеты печатают речь Микояна, произнесенную 21-го на юбилее НКВД и полную восхвалений Микояна. Говорят, что Карахан за несколько часов до расстрела был формально разведен с М.Семеновой по личному указанию Сталина⁷⁶.

Агония ГосТИМа продолжается. То, что его судьба еще официально не решена, возбуждает много толков и даже надежд. Но градус поношений Мейерхольда в прессе все повышается. Слава богу, хоть юбилей Руставели частично вытеснил антимейерхольдовские матерьялы <...>

В.Э.Мейерхольд. Портрет работы Серена де Первиля («Солнце России», № 1 за 1914 год)

25 декабря

Днем ноги сами понесли меня в ГосТИМ. У выхода из театра встречаю В.Э. Он просит проводить его на Брюсовский. Идем. У телеграфа переходим улицу, чтобы посмотреть витрину какого-то восточного магазина. Я, по привычке, хочу перебежать перед идущим сверху автобусом. В.Э. удерживает меня за рукав пальто.

— Вы что думаете — я вам жизнь хотел спасти? Просто мне не хочется, чтобы про вас написали, что вы покончили с собой, запутавшись в своих связях с Мейерхольдом...

Эта формула несколько раз мелькала в газетах в этом году. Помнится, так сообщили о смертях Томского и Гамарника. Говорит это В.Э. серьезно, но в глазах искорки смеха.

Спрашивает, что говорят о нем в Москве. Рассказываю о слухах насчет Александринки.

— Короче — высылают? Нет, Ленинград — это слишком близко. Они меня, наверно, куда-нибудь в Алма-Ату⁷⁷...

— В.Э., а где бы вы предпочли работать — в опере или в драме?

— Я, как Хлестаков — в любое богоугодное заведение, только не в тюрьму...

Я замечаю, что он сегодня свежо выглядит.

— Да, потому что побрился.

У дома на Брюсовском зовет меня зайти пообедать. Мне трудно с ним расстаться, и я иду.

Пока накрывают на стол, говорим о разном. Он относится ко мне с приязнью и доверием. Он чувствует мое отношение к себе, как женщина чувствует чью-то влюбленность. Он и ведет себя со мной, как женщина, заинтересованная в ощущении своей власти, немного играя себя сам, чуть кокетничая, чуть позируя, очаровывая своей искренностью и даже в эти трагические дни.

К столу З.Н. не выходит. Детей тоже нет. Теперь я понимаю, почему В.Э. зазвал меня: чтобы не обедать одному.

Говорим о его литературных планах. Я брякаю, что теперь самое время за них взяться.

Два друга. 1936. Фото из книги И.Г.Эренбурга «Испания. Т.2. No pasaran!» (Л., 1937)

— Нет, это уж когда все кончится. Никогда не умел два дела сразу делать. Меня, когда я пол мету, даже к телефону не зовут.

Уходит к З.Н. и зовет ее выйти, но возвращается один. Рассказывает о своем трудном материальном положении. За квартиру надо доплатить 18 тысяч (кому? в кооператив?). У него нет ни копейки сбережений. Придется продавать машину.

Приходят, один за другим, Зайчиков и какой-то старый адвокат, фамилию которого я не разобрал. Адвокат рассказывает об обстоятельствах падения б. наркомздрава Г.Каминского⁷⁸, которого В.Э. знал.

Потом разговор возвращается к положению театра. В.Э. рассказывает о собраниях актива. От него все время требуют новых и новых покаяний, причем степень их максимальности с каждым днем возрастает. В.Э. вовсе не хочет упрямиться. Он понимает, что самокритика входит в правила игры, но он старается обойтись тем минимумом, который можно совместить с остатками самоуважения. Но недалекие актеры (большей частью бездарные) считают, что упрямство В.Э. губит театр и осыпают его упреками, в том числе люди, обязанные В.Э. буквально всем. Предательство части труппы — самый печальный штрих драмы крушения театра. Находятся глупцы, которые надеются, что В.Э. уберут, а театр сохранят: точно кому-нибудь нужен театр Мейерхольда без Мейерхольда.

— Да, я сам теперь вижу — театр надо закрыть, — говорит В.Э. — Разве это труппа? Все предатели!..

Пьем коньяк. Ухожу уже в сумерки.

27 декабря

Кончается страшный, нелепый, таинственный, трагичный и бессмысленный 1937-й год. Когда-нибудь о нем будут писать романы и исследования, поэмы и драмы. Историки разберут страшные архивы (если они сохранятся) и ничего не поймут: почему вдруг в такой талантливой, здоровой, молодой и сильной стране оказалось так много преступников и притворявшихся друзьями и патриотами врагов. Почему самые умные и смелые были побеждены самыми тупыми и трусливыми. Много тайн и загадок принес этот год, и все ли их разгадает будущее? Не знаю, в чем виноваты Бухарин и Тухачевский, но я знаю, что брат Лёва ни в чем не виноват, и знаю, что мой великий учитель Всеволод Эмильевич Мейерхольд, имя которого запятнано и унижено, неизмеримо выше, глубже, благороднее тех, кто сейчас его поносит. Может, близкие Бухарина и Тухачевского думают так же.

Советские люди дрейфуют на льдине у Северного полюса, огибают на крылатых кораблях без посадки половину земного шара, советские люди в зашторенных кабинетах на Лубянке избивают и мучают, добиваясь чудовищных признаний, таких же советских людей, тянутся на восток и север бесконечные составы теплушек, набитых советскими людьми, и их с пулеметами на крышах охраняют другие советские люди. А в городах в ресторанах гремят джазы, на сценах театров страдает Анна Каренина, типографии печатают в миллионах экземпляров стихи Пушкина и Маяковского, и десятки миллионов людей голосуют за невысокого коренастого человека с лицом, тронутым оспинками, и желтоватыми глазами, человека с солдатскими усами и рыбацкой трубкой, именем которого совершались все подвиги и подлости в этом году.

28 декабря

Почти каждый день хожу в ГосТИМ на хорошо знакомые спектакли, которые, наверно, больше никогда не увижу. Сознание, что каждый спектакль может быть самым последним, придает им горькую прелесть, хотя они и идут в слабейших составах. Агония театра длится уже одиннадцать дней. Ежедневно раскрываю утром газету, ожидая прочесть в ней постановление о закрытии театра, но его всё почему-то нет.

Вчера смотрел «Ревизора» (увы, без Гарина), сегодня «Свадьбу Кречинского» (тоже без Юрьева и Ильинского). Завтра снова пойду на «Даму», а послезавтра на «Лес».

Снова мороз.

29 декабря

Пионеры на Красной площади у Мавзолея В.И.Ленина. 1930-е годы

Страшный мороз. Днем в Ленинской библиотеке. Вечером снова на «Даме». Сижу с Таней. Смотрю подряд, кроме 3-го акта, который провожу с В.Э. за кулисами. На спектакле множество знакомых: Б.А.Дехтерев с Володей и Филипповским, Арбузов, Шорин с Аней, Таня Литвинова и др. Нос к носу столкнулся с Варшавским. Не поздоровались.

Сидим с В.Э. на куче декораций у входа в уборную З.Н.

— Скоро уже ничего этого не будет, — (жест на декорации). — Я всегда изумлялся, как быстро можно разрушить театр. Через две недели ничего нигде не найдешь. Как испарится всё. Я это испытал уже... кажется, в двадцатом году... Создавали, тащили, собирали и — фью! — (свист) — ничего, как у Гофмана, помните?

Я ничего подобного у Гофмана не помню, но киваю головой.

Мимо нас проходят загримированные актеры и как-то боком косятся на В.Э. Не все даже здороваются. Раньше, бывало, когда В.Э. вот так затевал с кем-нибудь за кулисами разговор, все старались прислушаться или попросту подходили и окружали его, а сегодня мы сидим вдвоем. Подошел, было, Зайчиков и отошел. Впрочем, он играет Сен Годана и занят ролью.

В.Э. озабочен тем, что Кудлай забрал стенограмму последнего актива и исказит ее своей правкой. Верный себе, он фантазирует, что, должно быть, сейчас Керженцев и Кудлай сидят над стенограммой и штудируют речь В.Э., чтобы на нее ополчиться. Мимо проходит администратор Локтев, В.Э. вскакивает и подзывает его.

— Скажите, Локтев, вы не знаете, Кудлай забрал стенограмму?

— Вряд ли, В.Э. Кудлай просил меня устроить его сегодня в цирк.

— В цирк? Слышите, Гладков? — Мейерхольд неповторимым жестом разводит комически руки, как-то удивленно выпячивая губы — так он всегда изображает беспомощное удивленье. Я невольно смеюсь. При всем своем ничтожестве, Кудлай — одно из главных действующих лиц разыгрывающейся драмы и его пребывание сегодня в цирке — острый трагикомедийный штрих. И я чувствую, что В.Э., несмотря ни на что, как художник, гениально понимающий трагикомедию и гротеск, сам любуется этим штрихом.

А в нескольких шагах от нас измученная, больная, вдохновенно-взволнованная З.Н. играет умирающую Маргерит, может быть свой последний спектакль в жизни.

В.Э. сегодня в черном костюме. Руки почти все время в карманах брюк. Разговаривая, раскачивается, причудливо и гибко сутулясь. Сбоку его фигура необычностью ракурса напоминает его самого на портрете Шерлинга⁷⁹.

— Да, который раз в жизни я должен все начинать сначала. Вы знаете мою биографию. Сколько у меня было таких падений?

— По-моему, семь, В.Э.

— Нет, восемь...

Он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака и показывает мне белый конверт с какими-то документами.

— Вот я все приготовил и ношу с собой... Тут секретное письмо из МК партии, одобряющее линию «Выстрела» и «Рычи, Китай!», точный текст знаменитого посвящения «Земли дыбом» и... рецензия Керженцева на этот спектакль, кончающаяся пышным славословием Троцкому. И еще разное. За театр больше бороться не стану, а за партбилет еще поборюсь.

Подбежавший Локтев зовет его к телефону. Мейерхольд так стремительно уходит, как будто этот звонок может что-то решить, изменить. Через пять минут он возвращается. Снова подходит Зайчиков и начинает что-то рассказывать. Но В.Э., кажется, его не слушает, думая о чем-то своем. Антракт. В.Э. уходит к З.Н. в уборную, которую раньше занимал мой НИЛ. А я иду в фойе.

Спектакль идет с огромным успехом. Конечно, особенные овации после 4-го и 5-го актов. Снова крики: «Мей-ер-хольд!», но В.Э. не выходит. Он очень любил раскланиваться, но в данном случае вызовы его имеют специфический оттенок, и он это понимает⁸⁰ <...>

30 декабря

Днем заходил на «Горе уму». Знаю спектакль почти наизусть, но ноги сами влекут меня в ГосТИМ. Каждый спектакль может быть последним.

Под вечер у меня Валя Назарова и Руфа Бригиневич. Провожаю их и забредаю к Штокам. Там Арбузов и Тоня Максимова. Разные сплетни о том и сем. Все меня зовут встречать Новый год. Но я отказываюсь. Буду один дома.

Дехтеревых, наконец, прописали у нас, и на днях они переезжают. Кончилось мое одиночество <...>

31 декабря

В «Литгазете» сегодня отрывок о 1905 годе из нового романа в прозе Б.Л.Пастернака. Он написан от первого лица и автобиографичен. Это настоящая большая проза. По сравнению с прежними прозаическими вещами Пастернака здесь повествование, рассказ берет верх над процессом «виденья мира», если так можно сказать. И манера более свободная, менее напряженная и сгущенная. Скорей бы он был закончен. Осточертели разные «Хлебы» и «Сыновья трудового народа» ⁸¹.

Днем в библиотеке. Встретил там Х., которого давно не видел. Расспрашивает о Мейерхольде. Как всегда, сам интересно рассказывает. Оказывается, когда умер Фрунзе, Зиновьев предлагал Сталину пост наркомвоена. Он хотел отодвинуть Сталина от партийных дел. Но Сталин оказался хитрее и отказался. Тогда Зиновьев предложил Лашевича. А Сталин выдвинул Ворошилова, который с тех пор стал преданным ему человеком. Одно время Сталин хорошо относился к Тухачевскому, который активно реформировал армию, и примерно год назад думали, что тот заменит Ворошилова. Потом вдруг все переменилось. Как ставку выиграл Ворошилов, неизвестно. Это эпизоды из многолетней борьбы «унтеров» и «офицеров» (как говорит Х.), и Сталин долго держал по отношению к ней нейтралитет. И еще многое другое. Правда ли это? Трудно сказать. Но, конечно, Х. многое знает. <...>

Проверил по телефону свой болтливый будильник, поставил на плитку чайник и снова за книгу.

Год назад в этот час я сидел рядом с В.Э. Его рука лежала на моем плече, и со мной первым он чокнулся, подняв бокал. Ему, Лёве и родным — мои мысли на исходе этого злосчастного года.

Наше наследие, № 109

В.Э.Мейерхольд. 1938

Из дневников. 1938

Январь

3 января

У меня вечером Валя Назарова и Руфа Бригиневич¹.

В ГосТИМе долгое промедление с постановлением о закрытии театра возбуждает безумные надежды на то, что, может быть, все обойдется. Разочаровываю девушек.

4 января

Встали страшные морозы.

5 января

Дважды звоню В.Э. Сначала сказали, что спит, потом он ушел. Говорил с З.Н. Она просит обязательно дозвониться.

8 января

Днем в Ленинской библиотеке прочел в газете постановление о закрытии ГосТИМа². Формулировки очень жесткие. Это больше, чем ошибка, это...

Не работается. Зачем-то пошел в театр. В.Э. там не было. Позвонил ему. Нелепый разговор. Да и что можно сказать?

П.П.Кончаловский. Портрет Всеволода Мейерхольда. 1938. ГТГ

9 января

Созваниваюсь с В.Э. Решаем завтра повидаться.

Сильнейший мороз.

10 января

Днем захожу в ГосТИМ. В.Э. обрадовался, увидев меня, и мы с ним полчаса ходили по фойе. Уже где-то тут заседает комиссия по распределению актеров и его вызвали для консультации, но никто с ним не консультируется. Проформа. Он заметно растерян, расстроен, уныл, подавлен. Ждет еще худшего. Снова мечтает о переезде в Ленинград, город, где он, по его словам, провел лучшие годы жизни и единственное место, где ему почему-то всегда хочется писать. Перебираем с ним текст постановления, говорим о слухах и о его судьбе. Среди прочих, слух о назначении в Новосибирск, к чему В.Э. относится с ужасом. Я упоминаю о слухе о его приглашении в МХТ. «Что вы? Там же мой злейший враг Боярский!..» Вдруг вспоминает, что у него нет моего нынешнего адреса, и записывает его. Он снова много курит, как всегда в минуты напряжения и волнения. Характерный штрих. Докурив папиросу, ищет глазами, куда бросить окурок и, увидя на довольно большом расстоянии урну, бросает в нее и попадает. Глазомер у него удивительный. И этот пустяк — как он издалека точно попал в урну — как-то приободряет его. Со мной доверчив и ласков. Иногда как бы задумывается, словно забыв, где он и о чем разговор. Мне кажется, он все еще не очень ясно понимает — почему всё так случилось. Впрочем, кто же понимает? Разве я понимаю, что случилось с Лёвой? Я спрашиваю, не мешают ли ему мои частые звонки. «Нет, звоните, пожалуйста, звоните…»

Вместе выходим из театра. Метелит. Провожаю его на Брюсовский. Он приглашает меня зайти. Колеблюсь, но захожу и потом понимаю, что им с З.Н. вдвоем тяжелее, чем на людях. Оставляют меня обедать. Разговор неопределенен. На мои дежурно-оптимистические фразы отвечает: «Нет, не дадут мне больше работать...» Разговоры о театре мешаются с тоже не слишком утешительными новостями. В.Э. рассказывает, что арестован их хороший знакомый доктор Левин, лечивший его и З.Н.³ Около 7 часов приходит Б.Л.Пастернак.

Я узнаю его голос еще из передней: этакое милое гудение. Он сидит недолго. Говорит о заразительности безумия. В первые минуты нового года у него родился сын. Потом заходит речь о деньгах. В.Э. снова говорит, что у него нет никаких сбережений и что ему придется продать машину. «Вот, может, Гладков купит у меня библиотеку?» — невесело шутит он. Мне хочется уйти вместе с Б.Л., но В.Э. меня задерживает, и я сижу еще около часа. В столовой стоит клетка с зеленым попугаем, и В.Э. ласково и забавно говорит с ним, поглаживая его желтый хохолок. В.Э. говорит, что теперь ему очень просто разделить просто знакомых и настоящих друзей. Пастернака он называет другом. Друзья — это те, кто звонят и приходят в эти дни. Из завсегдатаев дома, испугавшихся и исчезнувших с горизонта, он с горечью называет Льва Оборина⁴.

12 января

Открылась первая сессия Верховного Совета. Снова жадно рассматриваем фото президиума: кто пока цел? <...>

Под вечер пришел взволнованный Плучек с известьем, что арестован Мейерхольд. Начинаем звонить: на Брюсовский, Февральскому, Гольцевой. На Брюсовском телефон не отвечает со вчерашнего вечера. Все может быть, конечно. Плучеку сказал Цетнерович, а тому кто-то еще.

13 января

Сегодня к вечеру дозвонился на Брюсовский. Разговаривал с В.Э.

Оказывается, он с З.Н. и детьми два дня были на даче. Слава богу! Но характерно само появление слуха. Вчера и сегодня об этом говорила вся Москва <...>

21 января

Только что проводил на метро маму, которая, приехав утром с дачи, едва не застала у меня Тосю Шк. <...>

В.Э.Мейерхольд и З.Н.Райх в доме в Брюсовском переулке. Конец 1930-х годов

Под вечер, провожая маму, был свидетелем странного происшествия. В вестибюле Арбатского метро застрелился постовой милиционер. Трудно забыть его фигуру в луже крови с подвернувшейся шинелью.

22 января

В эти дни Москва обсуждает падение Керженцева. Никто ему не сочувствует. В.Э. считал его почти своим личным врагом. Вся история закрытия ГосТИМа была осуществлена его руками. Он был на редкость непопулярен. Но он счастливее многих других: его не арестуют. Ведь тогда была бы скомпрометирована его борьба с Мейерхольдом. Подлая статья о театре, чуждом народу, — его охранная грамота⁵ <...>

26 января

Днем заходил в ГосТИМ. Там еще заседает ликвидационная комиссия. В коридорах толпятся актеры <...>.

27 января

Сырое, теплое, почти мартовское утро <...> Днем бродил по улицам <...> В газетах новый термин «Указ», видимо, для пущей народности.

28 января

Толки о падении Косиора⁶. Кажется, официальная причина — его якобы примиренческое отношение к украинским националистам. У него был брат уклонист. Он арестован при разгроме кадров тяжелой промышленности⁷. Но сам Косиор всегда считался правоверным сталинцем.

Пресса обрушилась на Ставского⁸.

29 января

На первом исполнении 5-й симфонии Шостаковича.

В Большом зале Консерватории вся Москва и даже В.И.Немирович-Данченко со старой дряхлой женой, раскрашенной и страшной⁹. Шостакович выходил раскланиваться в узеньком сером костюмчике, бледный и утомленный. Говорят, он страшный неврастеник и почти помешался на том, что его должны арестовать <...>

Февраль

12 февраля

Приказ о ликвидации театра им. Вс. Мейерхольда («Правда», 8 января 1938)

По словам Х., число невозвращенцев невелико. Когда-нибудь историки будут недоумевать, размышляя над послушанием, с которым наши дипломаты ехали навстречу смерти в эти годы. Число самоубийств значительно. Большая часть из них чекисты. Вероятно, это самые умные люди. По словам Х., арестован Б.Ф.Малкин ¹⁰. Он говорит, что аресты продолжаются вовсю. Сначала жен не брали, затем их стали брать спустя некоторое время, а сейчас берут одновременно с мужьями.

20 февраля

Афиногенов восстановлен в партии, очевидно, в виде наглядного пособия к постановлению об «искривлениях» для простодушных¹¹. Рад за него, но невольно думается о десятках тысяч других, которым не так повезло. Любопытно, способен ли А.Н. в эту счастливую минуту для себя вспомнить о них, ну хотя бы о своем приятеле Киршоне¹². Афиногенова уже видели в кафе «Метрополь».

22 февраля

Х. рассказывает, что несколько дней назад в Париже умер после неудачной операции желудка сын Троцкого Лев Седов¹³. Когда-то он жил на одном дворе с нами (в 26–27 гг.) в б. особняке мецената Щукина, верхний зал которого расписан Матиссом. Я хорошо помню его гуляющим с собаками по двору. Другой сын Троцкого Сергей расстрелян в прошлом году¹⁴. Он отказался уехать в эмиграцию с отцом и был скромным инженером в Сибири. Старшая дочь Троцкого покончила с собой в Берлине, а другая дочь умерла в СССР от ТБС.

26 февраля

Встретил бледного и дрожащего от страха Веню Радомысленского¹⁵, который рассказал (почему-то под секретом), что пять дней назад арестован В.Ф.Рафалович, завлит МХТ, автор забракованной Мейерхольдом инсценировки «Как закалялась сталь». Летом на той же улице Горького и так же оглядываясь, Рафалович мне рассказывал об аресте М.П.Аркадьева. Веня исключен из партии, но еще на что-то надеется. Пример Афиногенова наполнил его надеждой.

28 февраля

Сообщение прокуратуры СССР о деле «право-троцкистского блока». В числе обвиняемых Рыков, Бухарин, Ягода, Раковский, Гринько, секретарь Горького Крючков, врачи Плетнев, Левин, Казаков и др. Всех как громом поразило, что Горький и Куйбышев были убиты.

Разум это вместить не может. Всё на грани реального. Как трагически окрашиваются последние годы Горького. Но... но логика шепчет, что... Бог с ней, с этой логикой. Посмотрим, какие будут доказательства, кроме самооговора подсудимых.

Среди них секретарь Горького, еще недавно всесильный в литературном мире. Бывшая жена Канцеля¹⁶ Шура Ясиновская дружила с компанией Максима ¹⁷ еще со времен Шаляпинской студии и как-то предлагала мне познакомить меня с Крючковым на предмет протекции в чем-то, но я, из отвращения ко всяческим протекциям, отказался и, как видно, хорошо сделал.

Март

1 марта

Вечером в Консерватории снова 5-я симфония Шостаковича, концерт Брамса и фантазия на темы «Женитьбы Фигаро» Моцарта. Солист — новый лауреат Владимирский.

На концерте встречи с В.Э.Мейерхольдом и Б.Л.Пастернаком <...>

А.К.Гладков. Дневниковая запись за март 1938 года («Заметки о Мде»). РГАЛИ

3 марта

<...> Звоню В.Э. и он приглашает меня завтра зайти. Страшные подробности процесса. Я читаю газеты по утрам в Ленинской библиотеке.

4 марта

Весь вечер у В.Э.

Разговор о многом. Вернулся в час ночи. Просидел у него четыре с половиной часа.

Около половины этого времени с нами сидела З.Н. — все остальное время мы были вдвоем. Когда поднимался по лестнице, встретил уходящих Зайчикова и Фенина ¹⁸.

В.Э. гриппует и сидит дома. Он уже не так нервен, как полтора месяца назад, но в домашней обстановке, с шеей, обвязанной мохнатым шарфом, со стоящими дыбом волосами, он кажется больше стариком, чем на репетициях в театре. Хотя и немудрено постареть после всего этого.

Сидели в кабинете. Там по-новому переставлена мебель. «Чтоб меньше вспоминать прежнее», — говорит В.Э.

Он мрачно смотрит на настоящее нашего театра¹⁹. Расцвет МХТ считает «выдуманным». Потеря идейности и проблемности. Парадность. Думая о своей будущей работе, предпочитает оперу драме. «По ряду соображений». О своем «Гамлете» и о разных крахах в своей жизни. О лермонтовском кружке при ВТО. Говорили, конечно, и о том, что сейчас занимает всю Москву — о процессе и, конечно, так же, как говорят все, т.е. осторожно и уклончиво. Но, в общем, всё понятно.

З.Н. не выдержала дипломатии и начала повышенным тоном говорить, что она «не верит», но В.Э. в этот момент вскочил и сказал, что он забыл принять какое-то лекарство. Я заметил, что в ее отсутствие он со мной гораздо откровеннее. А, м.б., это ставшая рефлексом осторожность — о главном говорить не втроем, а вдвоем. Или он бережет ее?

На прощанье он подарил мне (давно обещал и вспомнил) свою старую книгу «О театре» с длинным посвящением, довольно многозначительным. З.Н. тоже была со мной очень мила. Как будто и не было у нас с ней глупых ссор в театре. Приглашали звонить и заходить.

5 марта

Был на утреннем заседании суда над Бухариным и другими. Билет мне достал Х. Немного опасался идти: нужно показывать паспорт, а билет был на чужое имя. Пришлось взять чужой паспорт. Все это было неприятно и мало ли что могло случиться. Да еще брат — «враг народа». Но любопытство превозмогло.

Продолжался допрос Раковского, потом допрашивали Зеленского²⁰. Несколько вопросов было задано Ягоде.

Пожалуй, самое жалкое впечатление производит Ягода. Он поседел, глаза впали. Я видел его однажды совсем близко (на канале Волга — Москва) — это другой человек. Сидит с опущенной головой в заднем углу скамей подсудимых. Очень постарели Рыков и Бухарин. У Бухарина все время дрожат руки. Его часто куда-то уводили: не то мочиться, не то делать уколы. Раковский отрастил седую бороду. Он старше всех, но держится бодрее остальных. Не раз в его ответах сквозила явная ирония, когда Вышинский добивался, что он жил на нетрудовые доходы от своего румынского имения перед войной: «Как известно, доходы образуются от прибавочной стоимости». Зеленский был особенно жалок, когда речь зашла о том, что он когда-то был завербован охранкой, хотя прочие преступления, инкриминируемые ему, куда страшнее. И все же общее ощущение от подсудимых — не преступники, а люди в страшной беде. Зал меньше, чем я думал.

А.М.Горький с сыном Максимом Пешковым. Париж. 1912

7 марта

Встретил Шурочку Ясиновскую. Она близко знала Макса Пешкова, его жену и Крючкова. Завел с ней об этом разговор, но она испуганно оглянулась и ничего не сказала. Но ведь для того, чтобы подтвердить, что Крючков мерзавец, не надо дипломатничать. Она ничего не сказала, но ее молчание сказало многое. Если и это все ложь, то самая чудовищная ложь века. Эстергази и полковник Анри²¹ — дети по сравнению с Вышинским и его подручными. Горький мог мешать только одному человеку, и этот человек не Ягода, хотя, наверно, и Ягода не Жан-Жак Руссо.

10 марта

Сколько всего приходится слышать. Если даже кое-что и недостоверно (не по сути, а по подробностям), то все равно надо все записывать, ибо иначе может пропасть и достоверное. Пушкин считал своим долгом записывать исторические рассказы о своем и недавнем времени.

Об аресте Дыбенко в конце февраля. Он командовал Ленинградским военным округом (после Приволжского, где на его глазах был арестован Тухачевский). Его вызвали в Москву и предъявили ряд обвинений в потере бдительности и разглашении военной тайны. Председательствовал Ворошилов. Молча сидел Сталин и курил, нагнувшись, не глядя на Дыбенко. Дело как будто кончилось ничем, но его сняли с командования, назначили замнаркома лесной промышленности, послали на Урал в командировку и там арестовали²².

Любопытно, что много раз аресту видных людей предшествовало их мнимое назначение на новую работу (Тухачевский, Ягода, Антонов-Овсеенко, Крестинский и др.). Зачем это? Для усыпления их бдительности, что ли? Чтобы сделать невозможным сопротивление? Или просто — игра ума?

12 марта

Процесс заканчивается. Сегодня в газетах речь Вышинского. Он требует расстрела всем, кроме, почему-то, Раковского и Бессонова. Но Раковский так стар, что, конечно, и долгого заключения не вынесет. Многое все же во всем остается непонятным...

Шушниг вынужденно подал в отставку²³. Немецкие войска перешли австрийскую границу. На языке дипломатов это называется «аншлюс». Здорово попахивает всеевропейским пожаром.

Неужели нашему поколенью суждено тоже пережить большую войну?

13 марта

Австрия как самостоятельное государство исчезла с карты Европы. Блюм сформировал правительство без коммунистов²⁴.

14 марта

Днем с Машей на «Великом гражданине»²⁵. Это, м.б., и не ложь, но это хуже. Это полуправда, творимая с мастерством и увлечением.

У Маши арестовали второго брата Сергея. Семья в отчаянии. Маша ждет от меня каких-то слов, но что я могу сказать ей, кроме того, что вокруг везде такое...

Первое заседание Президиума Верховного Совета СССР 24 января 1938 года («Правда» от 26 января)

15 марта

Вечером у М.Я.Шнейдера. И снова Барская: взвинченная, загадочная, неглупая — не то жертва, не то провокаторша. Собственно, на это намекает только то, что она была близка к Радеку, а ее не взяли. О политике она не говорит. В ней есть какая-то обреченность. Но и во всех нас тоже, вероятно.

16 марта

Вчера расстреляны Бухарин, Рыков, Ягода и другие.

22 марта

Звонил В.Э. Он с неделю как назначен режиссером в оперный Театр имени Станиславского. З.Н. предложили вступить в труппу Театра Ленсовета²⁶. Она отказалась. У нее снова нервное расстройство <...>

29 марта

Гулял по весенней погодке и встретил Х. Говорили о процессе.

По его словам, Бухарин и Рыков все же вели сложную борьбу с Вышинским, иногда довольно острую, признаваясь только до какой-то черты (всё, кроме шпионажа и террора). Газетные отчеты не передают оттенков этой борьбы, в которой Бухарин был зол и даже остроумен.

30 марта

Сегодня мне исполнилось 26 лет. Денег снова нет категорически. Чтобы съездить в Загорянку, придется продать несколько книг. От гонорара за статью о Щукине осталось 30 копеек <...>

Опять слухи об аресте Дыбенко и приятеля В.Э., бывшего командующего Московским военным округом Белова. Он был членом суда над Тухачевским, Якиром и др. — веселый, симпатичный бородач, с кавалерийским шиком ухаживавший за Зинаидой Николаевной <...>

Апрель

6 апреля

<...> Я обещал зайти днем к Февральскому. Захожу ненадолго <...> Февральский теперь живет в переулке на Петровке. Говорили о «старике». Комитет искусств еще не утвердил его назначения к Станиславскому <...>

Д.Д.Шостакович. 1933. Фото Н.В.Варзар

9 апреля

Ежов назначен по совместительству наркомводом. Не означает ли это начала опалы? Не является ли наркомвод псевдонимом наркомсвязи, куда обычно тыкали опальных перед арестом?

Днем в ВТО у Кати Горбуновой. Советую ей заказать В.Э. книгу о «Гамлете». Я уверен, он возьмется с охотой: он пока свободен, да и деньги ему нужны. Берусь быть посредником в переговорах. Она колеблется. Идея заманчива, но... Как и все, она чего-то боится. Все же обещает «подумать» и «посоветоваться» <...>

10 апреля

Смотрим с Машей в «Новостях дня» (б. «Великий Немой»²⁷) хронику о процессе «Приговор народа». У кино огромная очередь. Подсудимых показали только дважды мельком. Большей частью в кадре самодовольно-зловещая рожа Вышинского <...>

16 апреля

У меня Вовка Лобода. Его рассказ об аресте отца. Того ждет страшная участь, ибо тот гордый и упрямый хохол: всегда, при всех обстоятельствах говорил, что он думает, и не выходил из ссылок с конца двадцатых годов.

18 апреля

На премьере «Живого трупа». Встречи с бывшими соратниками по журналистике. Все с наивным видом спрашивают, куда я пропал, хотя отлично знают, что после ареста Лёвы меня без особой дипломатии выставили из трех редакций.

Лицемерие и трусость поголовны.

Сам не знаю, как я прожил эту зиму — по существу, впроголодь.

Вился вокруг меня Б. Мог бы заказать мне рецензию, но промолчал.

20 апреля

Фантастический рассказ Х. о доме Горького, в последние годы битком набитом агентами. И Крючков давний агент, и жена Макса, и сам Макс, и вся прислуга. Горький знал об этом. Он сказал старику Пришвину: «Разве вы не видите, что я под домашним арестом...» Под прикрытием того, что его оберегают, его полностью изолировали от мира.

24 апреля

Процесс антисоветского «правотроцкистского блока» («Правда», 12 марта 1938). На снимках: слева — А.Я.Вышинский произносит речь; справа — часть зала заседания Военной Коллегии Верховного Суда СССР

Со слов Х. подробности ареста Стецкого²⁸. Когда-то любимый ученик Бухарина, он предал своего шефа еще в конце двадцатых годов и делал карьеру в то время, как его былые товарищи испытали ссылки, тюрьмы, расстрелы. Но и он лишился доверия. Или, м.б., его убрали как человека, знавшего что-то, что хочется забыть? Или те, кто моложе и лезут вверх, подставили ему ножку (что сейчас проще простого)?

27 апреля

Открылось движение по новому Крымскому мосту. Он очень красив и наверное понравился бы Маяковскому.

29 апреля

Я счастлив ровно настолько, чтобы не быть в отчаяньи.

Май

1 мая

Лучшее в литературе — дневники покойного Ильфа. Т.е. отрывки из записных книжек.

Написал Лёве письмо и вложил в конверт наудачу вырванные из журнала страницы с рассказом Хемингуэя «Снега Килиманджаро». Вдруг дойдет. Но до литературы ли ему сейчас?

2 мая

Судя по газетам, Блюхер принимал парад в Хабаровске. Стало быть, слухи об его аресте не подтверждаются. Но подтвердился слух об аресте Белова <...>

В «Известиях» хорошая статья Эренбурга²⁹. Сейчас его имя редко появляется в печати, хотя он в Москве. Кто-то недавно видел его в Клубе писателей.

8 мая

Рассказы Х. о разном.

Сталин жгуче интересовался событиями в Германии, связанными с путчем Рема. Ему несколько раз в день посылали подробные сводки, а после много недель подряд сообщали информацию о настроениях немецкого народа. В то время, как наша пресса комментировала резню как симптом ослабления гитлеровского режима, Сталин уже тогда сказал как-то Радеку, что она приведет к усилению диктатуры. Х. сказал это один близкий к Радеку человек из так называемого «бюро Радека». М.б., есть какая-то цепочка между событиями: XVII съезд — путч Рема — расправы после убийства Кирова и 37-й год. Х. очень гордится, что он не пошел работать в «бюро Радека», хотя его и звали. Это спасло Х. — все сотрудники Радека погибли вслед за ним. Он объясняет это не случайностью, а своей интуицией: ему не нравился Радек. В это время Радек в окружении Сталина играл роль фаворита-шута. Его не подпускали к решению ключевых вопросов, но Сталин охотно слушал его и смеялся его остротам. Радек не только не держался оппозиционно, но, наоборот, грубо льстил Сталину и выдумывал всякие пышные определения вроде «зодчего социализма» и т.п. Вероятно, он после сам хохотал над своей лестью. Он был откровенно циничен. Его первым следователем был молодой Кедров³⁰. По августовскому процессу 36-го года долго не давал показаний Мрачковский и еще И.Н.Смирнов. Допрос Мрачковского продолжался 90 часов подряд. Главным следователем был опытнейший чекист, глава нашей разведки Слуцкий³¹. Он после острил: «Начал допрос бритым, а потом выросла борода». Мрачковский был непоколебим. Приезжал на допрос Молотов. Мрачковскому что-то сулили, говорили о долге перед партией. Наконец он сломался. Тогда ему дали очную ставку со Смирновым. Мрачковский уговаривал того подписать протоколы. Они плакали и обнимались. Уговорил. Они попрощались, зная, что ждет их обоих.

Н.И.Бухарин незадолго до ареста. Октябрь 1936 года

9 мая

Надо все-таки хоть вкратце записывать то, что приходится слышать. Особого риска я в этом не вижу: если за мной не придут, то ничего не найдут, а если придут, то с дневником ли, без дневника ли — все равно не выпустят. Может быть, даже будет лучше: успокоятся на дневнике и не станут задавать бредовых вопросов: кому и за сколько я продал Загорянку — японцам за иены или немцам за марки. Ведь чем-то наполнить «дело» нужно, а тут — какой сюрприз — все уже готово: «записывал клеветнические измышления»... Так вот, новые «клеветнические измышления», о которых говорит вся Москва — это новые аресты среди военных.

Еще рассказы: во время февральско-мартовского пленума Ягода еще не был арестован, но предчувствовал, что его ждет. Перед пленумом был арестован его доверенный человек и личный друг, нач. спецотдела НКВД Молчанов³². Он дал какие-то показания. На пленуме Ягоду засыпали вопросами о Молчанове. Особенно горячился Берия. Ягода, бледный, отвечал тихо и сбивчиво, но иногда злобно. Его ответы покрывались криками. Особенно громко кричали те, кто сам опасался репрессий: тогда еще не знали, что бояться должны все. Сталин, сощурившись, смотрел в зал. Самый драматический момент пленума, когда привезли и ввели в зал Бухарина и Рыкова. Бухарин говорил со слезами в голосе и категорически отрицал свою вину. Он умоляет партию поверить ему. Неумолимый голос Сталина раздается именно тогда, когда зал затих, словно задумавшись: «Это не защита революционера, это бабьи слезы... Ты должен привести доказательства...» — «Я докажу, докажу...» — «Ты можешь это сделать и в тюрьме...» Общие крики: «В тюрьму их, в тюрьму!..» Рыков сидит, опустив голову. Их уводят. Около стола президиума бегает и суетится маленькая фигурка Ежова. Он что-то шепчет Сталину. Эйхе, Шеболдаев и Варейкис чуть не сцепились в драке. Они осыпают друг друга обвинениями и угрозами. Сталин смотрит на них с усмешкой.

Перед арестом Ягоды уже были взяты все начальники отделов НКВД, кроме начальника разведки Слуцкого. Его взять было нельзя: он персонально возглавлял сеть наших резидентов. С осени 36 года Сталин в органах опирался на командующего войсками НКВД Фриновского, личного недруга Ягоды. После ареста Ягоды собрался партактив НКВД. Ежов произнес страшную речь, обвинив Ягоду и в шпионаже, и в сотрудничестве с охранкой, а также сотрудников Ягоды Паукера, Молчанова, Воловича, Горба, Гая, Лурье, Островского и др. Артузов выступил с обвинениями Слуцкого. Но тот смело ответил и уцелел. Все собрание проходило в атмосфере звериного страха: все оглядывали друг друга, думая, кто будет взят завтра. После было несколько самоубийств.

Отдельные детали, может быть, и неверны, но общая атмосфера, видимо, точна.

13 мая

Вчера целый день у В.Э. Он сам позвонил и пригласил зайти. При мне ему позвонил К.С.Станиславский и они долго разговаривали, но больше говорил К.С., а В.Э. только подавал реплики. Говорили также о его друзьях и недругах. Он рассказывал об Ю.Балтрушайтисе³³. О разных видах формализма. О том, как он интересовался делом Дрейфуса, когда был юнцом, и бегал даже вечерами в редакции узнать последние телеграммы. И о многом другом <...>

14 мая

Звонил Игорь З. Он собирается вновь перебраться в Москву из Калуги, куда он удрал из паники и страха после ареста Лёвы.

Пошел в Ленинскую библиотеку работать, но вместо того взял читать мемуары Казановы. «Счастье не в том, чтобы иметь то, что желаешь, а в том, чтобы желать то, что имеешь». Описывая свое знакомство с Лючией, он пишет, что их первый поцелуй длился час, прерываемый лишь мгновенными вздохами...

К сожалению, у нас переведена лишь малая часть мемуаров³⁴.

15 мая

Произошло удивительное: мы все привыкли к тому, к чему, казалось бы, привыкнуть невозможно: к бесследному исчезновению людей, к арестам, к слухам о расстрелах и пытках на допросах, к тому, что нужно черное называть белым и изображать мускулами лица восторг при известии об очередной несправедливости или подлости. Я еще прошлым летом заметил, что людей с печальным выражением лица избегают, и сам заметил в себе, что меня уже ничто не удивляет.

М.Я.Шнейдер сказал, что уже потерял счет тому, сколько раз он «чистил» свою библиотеку. Он считает, что это надо делать каждую неделю, а то отстанешь.

16 мая

В.Э.Мейерхольд и К.С.Станиславский в Оперном театре («Студии») имени К.С.Станиславского. Апрель 1938 года

Чувствую, что последнее время мой ум снова в форме. После трудной, тяжелой, нервной, горькой, одинокой прошлогодней осени я ощущаю в себе возрождение духовных сил и даже физический подъем, несмотря на почти нищую жизнь на 2 рубля в сутки.

23 мая

У Маши арестовали третьего брата: Андрея. Судьба других братьев, видимо, печальна: они работали в авиапромышленности.

В Москве снова тревожно: масса слухов (о деле Натальи Сац³⁵ и др.). Поговаривали даже о Ежове, но он на днях присутствовал, судя по газетам, на приеме прокуроров у Молотова <...>

27 мая

Утром звонок В.Э.Мейерхольда. Приглашает зайти.

У него никаких новостей нет. Уславливаемся созвониться еще раз <...>

29 мая

Вечером у В.Э. Он говорит о безмерности гениальности и снова о двух формализмах: новаторском и эпигонском, и о Станиславском. Он с ним уже обсуждает план постановки в его театре «Дон Жуана» Моцарта с Кончаловским.

Снова много слухов о новых арестах. Но — привыкли и говорим об этом среди прочего. Недавно Вышинский на собрании судебных работников назвал Крыленко «презренным негодяем». Значит, он арестован.

Июнь

2 июня

Звонок Вени Радомысленского. Он спрашивает, не переменил ли я намерение пойти служить, и предлагает пойти в Мосэстраду, где он теперь работает. Уславливаемся завтра повидаться.

7 июня

Сегодня первый день работаю в Мосэстраде в Бюро открытых концертов и эстрадных стационаров в должности зам. директора по художественной части. Приказом еще не проведен. Оклад 600 рублей.

П.П.Кончаловский. Эскиз к портрету В.Мейерхольда. 1938

Моя обязанность заключается в составлении программ всех открытых концертов на площадках «Эрмитажа», Колонного зала, клуба МГУ, Парка культуры и т.п. Моя «служба» находится в Газетном переулке, в доме, где жила у А.К.Тарасовой Галя Калиновская, в так называемом «скворешнике». Полуподвал, вход со двора, но комнаты вполне приличные. У меня отдельный кабинет с большим письменным столом. В одном из ящиков стола я обнаружил два пузырька из-под валерьяновых капель. Работа, судя по этому, нервная. В частности, от меня зависит количество выступлений в один вечер эстрадных звезд: задача — ограничивать.

Ко мне приглядываются; я тоже. Чувствую себя не слишком уютно.

8 июня

Побыв часок на службе и просмотрев кучу старых программ, чтобы как-то ориентироваться, я удрал и отправился к В.Э. Он был один, и я просидел у него три с лишним часа. Говорили на тысячу тем.

В.Э. считает свой новый «союз» (он так и говорит «союз») со Станиславским имеющим не только лично-биографическое, но и принципиально-программное, историческое значение. О самом К.С. он отзывается тепло и восторженно. Впрочем, экзамены в Студии, на которых он бывал, видимо не произвели на него большого впечатления — во всяком случае, он согласился с моим отзывом о том, что видел я. Неодобрительно отзывается о помощниках К.С. По его словам, качество актерского матерьяла в ГЭКТЕМАСе в его лучшие годы было выше, чем в Студии, потому что был вернее критерий отбора. Из студентов драматического отделения он не отметил никого. Из вокалистов очень хвалил Соловьеву, певшую арию из «Чио-Чио-сан» (когда у нее печалятся глаза, то никнут и руки — замечательная естественная координация телесного аппарата).

В.Э. рассказывает, что Щукин прислал ему письмо, где пишет, что в редакции исказили его интервью зимой³⁶, и обрадовался, когда В.Э. в ответ позвонил ему.

Как-то ночью он встретил на улице Яхонтова и тот бросился к нему, но В.Э. не подал ему руки (Яхонтов двусмысленно выступил в разгар кампании в связи с закрытием театра).

Недавно он был вдруг приглашен на прием в НКИД по случаю отъезда американского посла. Там его окружили иностранные журналисты и не отходили от него. «Не знал, как отделаться».