Рассказы следователя

Рассказы следователя

Лосьев Георгий Александрович

Западно-Сибирское книжное издательство

Новосибирск 1974

Художник А. ШУРИЦ

РАССКАЗЫ НАРОДНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

Народный следователь

Тысяча девятьсот двадцать седьмой год...

Выписка

из приказа Уполнаркомюста по Западно-Сибирскому краю

По личному составу

«...назначается Народным следователем 7-го участка Зап. Сиб. края, с резиденцией в селе Святском энского округа, с последующим утверждением Районным Испол­нительным Комитетом ».

Подписи. Печать.

Предписание

«...с прибытием к месту назначения организовать меж­ районную Камеру Народного следователя в соответствии с Положением, утвержденным Наркомюстом РСФСР и ст... УПК РСФСР.

Утверждение Райисполкомом и вступление в долж­ность — донести».

Подписи. Печать.

Три глухих удара станционного колокола. Поезд, до­ставивший меня на небольшой полустанок, проскрежетал замерзшими тормозами, дернулся, громыхнул буферами, и вагоны поползли в ночную даль, к Омску. Мелькнул красный фонарик...

Зимняя темь, только из окна станционной конторки бросает на синий снег желтые пятна лампа-молния.

Где-то неподалеку — конское ржанье, но ничего не видно...

Холод. Морозит.

— Далеко следуете, гражданин?

Передо мной огромная фигура в волчьей дохе.

— В Святское. А что — не ямщик, случайно?

— Ямщик. Курков мое фамилие. Еслив пожелаете, свезу мигом! За два с половиной часа домчу. Кони — звери... Тулуп есть... И не заметите.

— Сколько возьмешь?

— Что там! Сойдемся. Айдате... Давайте чемодан­чик...

Кошева широкая, просторная — хоть свадьбу вози.

— Трогай, Курков!

Свист ямщичий, по-разбойному резкий, оглушитель­ но врывается в уши...

— Эй, вы, ласточки!..

Рывок, облако снежной пыли и бешеный перепляс старосибирской ямщичьей пары по набитой дороге-зим­нику. Только цокают копыта коренника в передок ко­шевки, режет лицо ледяной ветер да заливаются шар­кунцы...

— Добрые у тебя копи, Курков!.,

— Чо-о?

— Говорю: кони знатные!

— А-а-а!.. И прадед ямщиком ездил... Коней знаем...

Вокруг морозная пустыня да бескрайние камыши. Озера, озера...

Час скачки. Но вот пустил ямщик лошадей шагом.

— Закуривай, Курков! Угощайся городской папи­роской. Сам-то святский?

— Невдалеке оттель проживаем. В Сивушине. Ране-то здесь Московский тракт проходил. Почитай, полсела на ямщине жили... А вы — к нам на должность али так на побывку, к родне какой?

— Народный следователь.

— А-а-а! Вас в Святском давно ждут. И квартера, кажись, приготовлена. Вона, как сошлось! За вами вро­де два раза исполкомовских лошадей посылали, а дове­лось мне... случаем...

— Да задержался в городе... А что это там за огонь­ки? Вон справа. Деревня?

— Деревень тут на все полсотни верст не сыщешь, до самого райцентру... Волки.

— Смотри-ка? Много зверья? Нападают?

— В редкость. Нонешний год — было... Бабу одну заели... Хворая баба была, а одиношно поперлась со сво­ей деревни в село. К крайней обедне вишь понадобилось. То ли грехи замаливать, то ли от хвори Миколе Зимнему свечку поставить... А пуржило. Ну, через два дни нашли голову да ноги в пимах...

Долго молчим.

— А на проезжих нападают?

— Не-е-е. Зверь с понятием. Учителка ишо шла об­ ратно с сельпа в деревеньку... За карасином ходила на восемь верст. Ну, окружило волчье. И идут в пяту, напе­ред забегают, садятся: вроде, дескать, нет тебе ходу — смерть! Бабенка сперва в смятение вошла, а все ж до­гадалась: юбку порвала и — в жгут, а потом — караси­ном. И подожгла. Зверье — в стороны, а учителка так в невредимости и дошла до жительства. Боле не слыхать было. Волк — он над слабым да хворым куражится, а коли видит, что человек в полной силе — ни в жисть не насмелится.

— Труслив?

— Да ить оно как сказать? В девятнадцатом, как кол­чаки скрозь наше Сивушино да скрозь Святское тоже — отступали, так зверье за имя агромадными стаями шли… Подбирали отставших, замерзающие которые. Стреляли, пуляли колчаки, а ему, зверю тоись, наплевать! Идет валом. Вот и выходит — не труслив, а знает чо к чему.. Умнеющий зверь! И карактерный...

— Как это — характерный?

— А так: если в кошару попал — всем, сколь есть овечек, глотки порвет. Жрать не будет,, а порежет всех. Это у него — обязательно.«

— Вот сволочной зверь! Всех?

— Сколь есть! Сволочной, это верно.

— Слушай, Курков, а с колчаковцами у вас сильные бои были? Они ведь тоже... характерные.

— Да, было... Как же без этого?

— Ну, а как у вас насчет грабежей по дорогам? Были банды?

— Банды не банды а так... блуд кое-какой кажное лето случается... Особливо конокрады. Одначе и тем до­роги перепаханы...

— Милиция ловит?

— И милиция тоже... А боле сами мужики конокрадишек казнят... «метят».

— Убивают самосудом?

— Зачем убивать? Всяка тварь жить хочет... А пой­мают мужики с ворованными конями — леву ладошку на пенек да топором по пальчикам... Не воруй!

— Да... А правую руку не рубят?

— Нет... Ну рази уж вдругорядь изловят. А которые заядлые, ну тех, бывает, и кончают навовсе.

— Нельзя так! Это еще при царе было, а теперь власть своя, рабоче-крестьянская. Бороться с самосудами надо! Беззаконие...

— Да ить, конечно — не похвальное дело... А ну, го­луби!

Снова бьют подковы о передок саней и на поворотах заносит широкую кошеву.

Одолевает дорожная дремота...

— Тпр-р-ру... Приехали, товарищ народный следова­тель.

Подслеповатые домишки. Площадь с неизбежной ко­новязью. Каменный магазин с железными ставнями. Двухэтажный каменный дом. Еще один…

По площади ходит и гремит колотушкой ночной сто­рож.

Вот оно — древнее село Святское. Резиденция камеры народного следователя 7-го участка энского округа...

— Вот, следователя вам доставил. Его к кому на квартеру? Знаешь, поди, — обратился мой ямщик к ста­рику.

Тот объяснил.

Ямщик свернул в переулок, подъехал к покосившему­ся дому-пятистеннику. Кнутовищем застучал в ворота, потом — в деревянные ставни…

— Просыпайся, хозяйка. Примай своего квартеранта...

Двадцатого января 1927 года народный следователь Святского, Болыпаковского и Муромского районов был утвержден Районным Исполнительным Комитетом и на­ чал знакомиться со своим участком, делами его и людьми.

Вот я в квартире райуполномоченного ОГПУ Дьяко­нова.

Он старше меня лет на шесть, сухощав и невысок. Скулы туго обтянуты коричневой от загара кожей. Впо­следствии я убедился: загар этот — вечен. И зимой и ле­том одинаков.

С потолка комнаты свешиваются гимнастические кольца. Около печки — тяжелые гири. Но главное в комнате уполномоченного ГПУ — книги. Книги на трех этажерках, книги на столе, книги на подо­конниках.

— Много читаешь, товарищ уполномоченный?

— Много читаю, следователь... Много. Иначе нельзя. А ты?

— Да, конечно...

— Это хорошо. Наши деятели сейчас тоже к книж­ке потянулись, да не у всех вытанцовывается. Грамоты не хватает. Ну, что ж? Рассказать тебе о районной совет­ской власти?

— Обязательно.

— Гм... Председатель РИКа Пахомов... Лет ему уже… к пятому десятку подбирается. Бывший начальник уго­ловного розыска, при колчаковщине — партизанский во­жак. Мужчина «сурьезный» и большой законник. Уп­рям, очень упрям... Ну что еще о нем?..

— Я с ним уже познакомился. С первой встречи пре­дупредил, что, если из округа не будет соответствующего отношения, не станет отапливать камеру...

— Вот, вот. А если будет бумага с печатью — дрова­ми завалит.

— Ну, у меня печать своя...

— Тогда ты обеспечен... Секретарь райкома Туляков. Хороший человек, прекрасный коммунист... Всем бы взял, да малограмотен. От «пущай» еще не ушел. В бу­дущем году поедет учиться. Учти — в разговорах вспыль­чив и пытается командовать... Заврайзо Косых. Тоже бывший партизанский командир. Политически хорошо подкован, но окружен кулацкой родней. Принимает подношения. С ним еще придется повозиться.

Райком, райисполком, рабкооп, райфо, РАО... За каждым словом, обозначающим учреждение,— живые лю­ди, живой человек, большей частью — большевик, овеян­ный партизанской славой, покрытый рубцами старых ра­нений, но — малограмотен.

Все они мечтают: учиться, учиться... Но учиться не­когда. Работы — непочатый край.

— Слушай, Виктор Павлыч! А в деревне тяга к зна­ниям чувствуется? И как тут у вас... обстоит дело с клас совым расслоением?

— Насчет тяги — а когда ее в деревне не было? Со времен Ломоносова деревня к грамоте тянется, да не выходило... Что ж тебе сказать? Тут роль избачей и учи­телей — огромна. А с ними не все благополучно. Много понаехало к нам городских. В крестьянском хозяйстве — ни уха ни рыла. Нужно своих учителей воспитывать. Вот в будущем году мы твердо решили тридцать человек из окончивших ШКМ оставить в районе... Вынесли такое решение и в райкоме и в РИКе. Касательно же классово­го расслоения... нэп много напутал. В годы военного ком­мунизма было проще: вот тебе кулак, а вот бедняк!

— Как с преступностью?

— Без работы не останешься!

— А контрреволюционный элемент?

И я на биржу труда не собираюсь... Ну, пойдем, пообедаем.

— Спасибо. Буду обедать у своей хозяйки, а то оби­дится.

— Ну, не задерживаю... Да, вот что: ты Достоевско­го читал? «Преступление и наказание»?

— Читал. Не понравилось. Слишком много чернил на убийстве одной старухи...

— Конечно! То ли дело — Шерлок Холмс!

— Издеваешься?

— Издеваюсь. Не нравится?

— Раздеремся.

— Не выйдет. Я сильнее. Хочешь дам «Пещеру Лейхтвейса»? Очень даже завлекательная книжка!

Дьяконов подошел к одной из этажерок, порылся в книгах и подал мне «Братьев Карамазовых».

— Читал?

— Н-нет.

— Прочитай обязательно. Я не без задней мысли: во-первых, тебе, как следователю, нужно особенно жать на психологию, во-вторых, мне, как уполномоченному, нуж­но знать твое развитие.

— Слушай, товарищ уполномоченный, а тебе не ка­жется, что ты — нахал?

— А тебе не кажется, что я ни с кем другим так бы не говорил? О том, что ты бывший чекист и почти хоро­ший большевик, хотя и со срывами, мне уже давно из­вестно. Еще до твоего приезда запросил необходимое… А вот где ты стоишь — «надо мной» или «подо мной»? Ведь работать придется, как говорится, рука об руку...

— Допустим — «над»?

— Не допускаю!.. Уже целый час присматриваюсь. А если так окажется — чудесно! Мне друг нужен... Не такой, чтобы шептаться, а такой, чтобы поправил, где оступлюсь...

— А если — ты «над»?

— Тогда я поправлять буду.

— Будь здоров, Дьяконов!

— Ты куда после обеда?

— Знакомиться с начмилом...

— Шаркунов — человек очень интересный. Типичный осколок военного коммунизма. Пробовал я его за уши вытягивать — не поддается. Он ведь в оперативном отно­шении — в твоем подчинении?

— Как орган дознания.

— А ему — наплевать! Понял? Чем ты его ушибешь? Окриком? Нельзя. Этот из тех, что по первому зову пар­тии па штыки голой грудью бросится. Ученостью? Он лишь посмеется...

— Найду чем, не беспокойся!

— Ну, пока, самоуверенный ты человек!

Огромный, чисто выметенный двор районного административного отдела окружен завознями и конюшнями. Посреди двора — конный строй. Идет рубка лозы.

На крыльце, широко расставив ноги, стоит человек лет сорока в командирской шинели с милицейскими пет­лицами. На голове синий кавалерийский шлем с большой красной звездой. На левом глазу черная повязка. Офи­церская шашка блестит золоченым эфесом.

— Соколов! Шашку вон! Удар справа!

Мчится по двору статный вороной конь. Сверкнула шашка, но лоза не срублена, а сломана.

— Как клинок держишь, раззява? Повторить! Вам ко­го, товарищ?

— Наверно, вас... Я — народный следователь.

— Слыхал. Здравствуйте. Шаркунов, Василий Ивано­вич. Можете просто Василием звать. Спешиться! Смир­нов! Остаешься за меня. Закончишь рубку — проведи еще раз седловку. Ну, пойдем чай пить, товарищ...

— Спасибо. Времени нет. Прошу подготовить все до­знания для проверки.

В единственном глазу начальника милиции нехоро­ший блеск.

— Так-с... Когда прикажете?

— Сегодня к вечеру. Кстати, нет ли у "вас на примете кандидата в секретари моей камеры?

— Писарями не занимаюсь! Для меня все писаря од­ного хорошего сабельного удара не стоят! — и с нескры­ваемой насмешкой: — Не желаете ли попробовать? По лозе? Смирнов! Коня сюда!

— Спасибо. Клинком не владею... Я — моряк...

— Моряки-то на море плавают...

Ну ничего, я знаю, чем пронять таких, как ты.

Браунинг, мгновенно выхваченный из моего кармана, высоко взлетел в воздух, кувыркнулся и снова оказался в моем кулаке.

— Что — в цирке работал?

Ну и дьявол!

— Вбейте вот в это бревно гвоздь наполовину. Това­рищи, найдется гвоздь?

От сгрудившихся вокруг нас милиционеров отдели­лись двое, побежали к сараю и вернулись с большим гвоздем и молотком.

— Вот сюда вбейте. На уровне глаз...

Ну, держи серьезный экзамен, товарищ народный сле­дователь.

Пять шагов... восемь... Еще два... и еще два.

Браунинг три раза выбросил легкий дымок. Из трех одна да найдет гвоздевую шляпку.

Так, есть! Гвоздь вбит пулей. Милиционеры смотрят на меня, широко открыв глаза.

— Да милый ты мои человек! — вдруг в неистовом

восторге кричит начмил.— Да где ж такое видано? Ви­дал стрелков, видал! Но то из винтовки! А тут из такой пукалки! Ура товарищу следователю! С таким не чай пить — водку! Смирнов, Рязанцев, Тропинин! Тащите его ко мне! Арестовать его, артиста!

Как я ни упирался — день пропал. Пришлось пить водку. И пить так, чтобы — ни в одном глазу, как гово­рится. Единственный глаз Шаркунова все время наблю­дает. Внимательно и хитро...

Домой меня доставили на лошади начальника мили­ции. Шаркунов провожал и все время спрашивал:

— Как самочувствие?

— Отлично... Завтра утром — не забудьте — дознания на просмотр...

— Слушаюсь! Ну и орел!.. Так, говоришь, всю граж­данскую — на фронтах? Три раза ранен?

— Дважды ранен и тяжело контужен... Да уезжай ты, сделай милость!

Утром следующего дня Шаркунов предстал перед мо­им столом в сопровождении своего помощника с пачкой дознаний. На замечания щелкал каблуками, позванивая шпорами, приговаривал:

— Слушаюсь, товарищ следователь! Будет исполнено, товарищ следователь!

На третий день вернулся из района секретарь райко­ма товарищ Туляков. Он оказался прихрамывающим человеком средних лет, с простым крестьянским, но не бо­родатым, а гладко выбритым лицом. На пиджаке в боль­шой шелковой, вишневого цвета розетке — орден Красно­го Знамени.

— Садись... Семью не привез?

— При первой возможности... Думаю на будущей не­деле дать телеграмму. Вот только мебелишкой кой-ка­кой обзаведусь...

— Значит, не сбежишь... Не сбежишь? Фронтовик?

— Фронтовик. Не сбегу.

— Дел много. Ох и много дел! Вот тут я тебе нако­пил...

Он хлопает ящиками письменного стола и вынимает одну за другой бумаги с размашистыми резолюциями.

— Это из Глазовки. Там председатель сельсовета совсем закомиссарился. Орет на людей, кулаком стучит по столу. Проверишь и доложишь. А вот из Леоновки. Тут, видишь, дело хитрое: послали мы туда недавно новогo учителя, а он с кулачьем схлестнулся. Вместе пьянствуют, школа по неделям закрыта. Наведи следствие. А здесь из Бутырки пишут: водосвятие устроили, черти! Арестуй попов и доставь сюда! Ну, тут таловские сообщают и тоже об учительнице: с парнями шашни затеяла! Любовь на полный ход, парни из-за нее разодрались, а дело стоит. Поезжай и сделай строгое внушение. Если нужно — хахаля арестуй и привези сюда. Подержим в РАО. Пусть охладится.

— М-да...

— Что? Испугался? Не робей — поможем!

— Да нет... Работы я не боюсь.

— Вот и хорошо. От работы сколь ни бегай — она те­бя все одно сыщет... Ну, поедем дальше: в Хомутовке сельсоветчики секретаря сняли. Красного партизана. Якобы — неграмотный. А приняли секретарем кулацкого сынка. Тут, брат, дело политическое. Нужно со всей стро­гостью закона... Да ты что на меня уставился?

— Ничего, я слушаю. Продолжайте.

— В Ракитине попову дочку изнасильничали. Ну это ерунда, потом можешь заняться, когда освободишься!

Я прочитал заявление поповны об изнасиловании и положил в свой портфель. Остальные бумажки сложил стопочкой и оставил на столе.

— Все эти материалы, Семен Петрович, принять к производству не могу.

— Как? Что ты сказал?

— Говорю, что эти бумаги не могу принять...

— Это почему же, дорогой товарищ?

— За отсутствием признаков уголовно-наказуемых деяний.

— Да ты что — в уме?!

Туляков встал из-за стола. На лице его отобразились поочередно: удивление, злость, гадливость...

— Так вот кого нам прислали?! Так, так... Значит, классового врага защищаешь, а советская власть тебя не касаема? Пущай, значит: на местах дис-креди-ди… дискредитуют, а ты будешь поповну оберегать? Так я вас понимаю?

— Нет, не так, Семен Петрович.

Сколько ни пытался я объяснить ему роль и значение народного следователя, который был в то время в рай­центрах фигурой автономной и осуществлял некоторые прокурорские функции, Туляков оставался непоколебимым. Глаза его смотрели на меня открыто враждебно. А когда я напомнил, что для разбора аморальных по­ступков низовых работников советской власти в районе существует инструкторский аппарат райкома и аппарат РИКа, в его взгляде отразилось нечто новое... Так смот­рят на безнадежно потерянного.

Из райкома я вышел подавленный. Вспомнились по­ следние минуты разговора. Туляков демонстративно сло­жил свои «материалы» в стол, тщательно два раза по­вернул ключ каждого ящика, подошел к купеческому железному сундуку, заменявшему сейф, и так же акку­ратно запер и сундук. Показав этим полное «отгоражи­вание» от меня, Туляков вернулся к столу и, глядя на сукно, заявил:

— Извиняйте, гражданин. Я занят...

Я отправился к Дьяконову. Тот, выслушав меня, ска­зал:

— Ты, конечно, был прав. Но оба вы — никудышные «дипломаты». Знаешь, в чем твоя ошибка? В том, что за­был про Ленина. «О революционной законности». Пусть,конечно, не по данному конкретному поводу, а вообще. Тебе бы доказать, что твоя роль — революционная за­конность. По Ленину. И все встало бы сразу на место! Ты полное собрание сочинений Ильича выписал?

— Н-нет...

— Завтра же выпиши. Какой же ты большевик, если у тебя на книжной полке сочинений Ильича нет. Чем ты вообще в жизни и работе будешь руководствоваться? Циркулярами? Ладно, иди с миром...

...Прошло три недели. Однажды я получил отношение из округа. Прокурор писал:

«...По жалобе, принесенной на вас секретарем Святского райкома РКП (б) товарищем Туликовым, произведе­на проверка. Ваши действия правильны».

А еще через пару дней в камере появился сам Туля­ков. Он... сиял.

— Ну, дорогой товарищ, и дали же мне из-за тебя жару! Оказывается — ты был прав! Забудь! И знаешь что? Есть у меня идея одна... Сможешь сделать для рай­онного актива доклад о революционной законности? Ну что там к чему и так дале... Кому, что и за что положено и прочее...

— И кому чем положено заниматься?

— Само собой! Только шибко функционалку не раз­води. Райком есть райком! Понимаешь?

— Понимаю... Попробую справиться...

— Справишься! Законник! Вас бы с Пахомовым спа­рить, предриком нашим.

— Тут — другое дело, Семен Петрович...

— Да я просто так! Думаешь, секретарь райкома совсем из ума выжил? Значит, приготовь тезисы докла­да. Обсудим на бюро и — давай!

Мне хочется улыбнуться: все-таки получается — «твой, дескать, верх, а моя макушка».

Вскоре в селе Святском состоялся первый от сотворе­ния мира доклад: «Революционная законность и ее клас­совая сущность». А Туляков после доклада сказал:

— Здорово! Я тебя с первого взгляда наскрозь по­нял: этот не подведет!

Милый человек и превосходный коммунист все же не мог обойтись без «макушки».

Скоро его послали учиться в краевую совпартшколу...

Онисим Петрович

На дворе — июль. Жаркий и солнечный. Хозяйка ста­ла вывешивать на воздух перины и обнаружила на кро­вати, под матрацем, забытый женой дневник. Подала его мне.

«...Вот уже пятый месяц, как я в Святском. Мужа це­лыми неделями не бывает дома. Решила работать. Завтра пойду в районе. Пусть назначают учительницей, куда-ни­будь верст за двадцать-тридцать. Прямо стыдно сидеть без дела!»

Я .вспоминаю. В один прекрасный день, месяца пол­тора назад, жена явилась торжествующая.

Объявила:

— Столоваться будешь у вдовы Ремешковой. Я уже с ней договорилась...

— Позволь, а ты?

— Еду учительницей в Бутырку... Уже получила на­значение.

— Может быть, следовало сперва потолковать со мной?

— Это бесполезно.

Рассвирепевший, отправился в районо.

— Ты что же вытворяешь, Рукавишников?!.

— А что я могу поделать? Твоя с моей сговорилась и еще судьиху вовлекли... А у меня девять учительских вакансий. Ну, рассовал их неподалеку и поближе одну к другой... Моя так еще обещалась пожаловаться в окруж­ком, если не дам назначения. Говорит: «Советская власть дала женщине равноправие и стоит на страже ее интере­сов! Кончилась тирания мужа!..». Врет, как по-писаному! Она твои тезисы доклада читала.

Я пошел к Дьяконову. Виктор Павлович сказал со вздохом:

— Они после твоего доклада совершенно ошалели. Мужья жалуются: ни днем ни ночью не подступись… Я сам уцелел только потому, что у Верки трое ребят. А то всенепременно бы и я «овдовел».

Прочитав вышеприведенные строчки дневника, я су­нул тетрадь между книг и поплелся в камеру. Поеду ку­да-нибудь. В Большаковском районе убийство.

От Святского до смежного райцентра Большаково со­рок верст. Если не считать промежуточной деревеньки со странным названием Маргары, все эти сорок — сплош­ное безлюдье.

Дорога широкая, изрытая бесчисленными колеями свертков и объездов, проложена прямо по солончаковой степи. Весной — грязь по ступицу. Летом до самого гори­зонта тянется сухая бесплодная пустыня, покрытая тре­щинами белесого солончака. Лишь кое-где чахлая, мут­ная от пыли прозелень подорожника...

Нет здесь ни буйных сибирских трав, ни ярких кра­сок кустарника-ягодника, и на добрых двадцать верст не встретишь ни одного березового колка...

Секретарь моей камеры, семнадцатилетний Игорь Желтовский, часто выражает свои мысли высоким шти­лем.

— Должен вам сказать,— хмуря лоб, говорит Игорь,— на Большаковской дороге ботаника абсолютно не произрастает.

Я люблю Игоря. Он из беспризорников, воспитывал­ся в детдоме. Я познакомился с ним, ведя следствие о растрате, совершенной детдомовским завхозом. Мне по­нравился начитанный, сообразительный паренек, и я при­вез его в район, устроил сперва делопроизводителем РАО, а потом взял к себе Секретарем.

Он очень впечатлителен, честен и романтичен. Да, Игорь прав. Ни черта на Большаковской дороге действи­тельно не «произрастает». Долго-долго трясешься в скри­пучем ходке, а вокруг все та же солончаковая пустошь...

Сбоку от повозки медленно плывут, один за другим, вразброд поставленные на твердых кусочках земли теле­фонные столбы. Это уже от нового: телефон установила молодая советская власть. Но сохранились еще и черно-бе­лые полосатые «версты» — пережитки не столь давнего прошлого. Иногда у околиц попадаются даже уцелевшие черно-белые шлагбаумы...

Солончаки, солончаки... Вспорхнет с обоженной солн­цем земли пигалица с косичкой на лиловой головке, встретится сидящий на столбе нахохленный кобчик... Вот и вся большаковская «зоология», как выразился бы Жел­товский...

Так на все сорок верст. Про сорок современных автомобильных километров шоферы говорят: «раз плюнуть!» Сорок гужевых верст образца двадцатых годов — вдо­сталь наплюешься!

Своей лошадью я еще не обзавелся. Риковский конюх, запрягая мне откормленного коня рыжей масти и узнав, что я поеду без возницы, сказал:

— Хвалить коня не буду. Не мерин, а наказанье восподне! До того ленив, што, тоись, ни один начальник на ем не ездит... Наплачешься... Но других на конюшне нет. Все в разгоне.

Конюх посоветовал мне запастись двумя кнутами. Я не послушался и прихватил лишь один. Солидный, до­бротный, с длинным березовым кнутовищем. Вполне се­рьезное орудие для увещевания любого уросливого ко­пытного.

Но когда я, выехав за околицу села, предварительно погрозил этим орудием, рыжий лишь презрительно фыр­кнул. Эва, мол, чем пугаешь! Мы и не такое видали. И побежал легкой рысцой.

Считая аллюр недостаточным, я намотал вожжи на левую руку, а правой вытянул коня по жирному, лосня­щемуся крупу.

Мне думалось, что последует рывок, и мы помчимся сейчас с бешеной скоростью — верст пятнадцать» в час. Я даже напрягся, приготовился удержаться. Однако ре­зультат получился совсем неожиданный: мерин снова фыркнул, издал неприличный звук, отравив вонью воз­дух, и... остановился, как вкопанный.

О последующем я всегда вспоминал неохотно. Посто­яв минут десять, жирное животное, взмахнув башкой, словно в назидание мне, спокойно тронулось вперед. Гнусный лентяй плелся шагом, еле передвигая ноги, и когда мы выбрались на солончаковый большак, солнце уже основательно скатилось к западу. На ближайшем верстовом столбе была намалевана дегтем пятерка… Итак, впереди тридцать пять верст, непредвиденная но­чевка в Маргарах и потерянный день завтра. Было от че­го рассвирепеть.

С новым потягом бича мерин опять встал на месте и продолжал стоять в полнейшем спокойствии все вре­мя, пока я мочалил кнут о его, подбитую толстым слоем сала рыжую шкуру.

Он был безучастен. Вероятно, крутившиеся вокруг мухи доставляли ему больше неприятности. От мух он хоть отмахивался хвостом...

Но когда пополам переломилось кнутовище и я швыр­нул бесполезные обломки на дорогу — рыжий ожил. Он покосил глазом на лежавшие в пыли остатки кнута, за­драл башку к небу и вдруг, оскалив желтые зубы, несом­ненно торжествующе заржал...

Выломать хворостину здесь, на голом солончаке, было негде. Мерин трубил победу. Я признал поражение.

Подвязав вожжи к облучку, я достал из портфеля то­щее милицейское дознание «Об обнаружении трупа с признаками насильственной смерти в деревне Плескуновке» и при свете последних лучей заходящего солнца погрузился в чтение.

Дело было обычным. Убийство в пьяной драке, по случаю очередного престольного праздника.

Заурядное дело. Но для следователя крайне «неблаго­дарное».

Найти преступную руку, нанесшую смертельный удар в общей свалке*— нелегкая задача.

Предстоял десяток диалогов такого рода:

— Так, значит, вы невзначай убили в драке Смир­нова?

— Да кто ё знат? Може я, а може и не я. Почитай, тверезых никого не было. Ну и я... тоже на ногах плохо держался.

~ Так если вы на ногах не держались, как же могли добежать до телеги, снять ее с передка и выдернуть ку­рок, которым была нанесена смертельная рана Смир­нову?

Известное дело — не мог! Куда там бегать! Кам­нем, однако, мог...

— Установлено, что смерть последовала не от удара камнем, а от удара тележным курком.

— Само собой... Докторица сказывала — курком. Камнем-то не убьешь. Вот рази что по виску ахнуть...

— А вы камнем били Смирнова?

— Може бил, а може и не бил... не помню...

— Так кто же убил Смирнова?

Сакраментальный вопрос. Из пяти-шести подозревае­мых ни один не ответил: «Я убил». Но и ни один не ска­жет: «Я не убивал».

— Кто ё знат... Темень была, ночь, одно слово. Кто кого сгреб, того и лупил... всей околицей дрались... Не помню, разрази меня гром! Истинный Христос — не помню!

— С кем Смирнов был во враждебных отношениях? Может, насолил кому крепко, обидел чем-нибудь, за чу­жой женой ухаживал?

— Ванька-то? Ни в жись не позволит! Самостоятель­ный мужик был покойник. Всем друг. Николи обиды от него не видели.

— За что ж его убили?

— Одно слово — по пьянке. Ошалели, стало быть.

— Значит, вы не считаете себя виновным?

— Не знаю я... Не помню...

Долго будет тянуться сказка про белого бычка, пока наконец «ухватишь» руку, взмахнувшую тележным кур­ком-шкворнем...

Перелистав дознание, я закурил и с унынием осмот­релся. Солнце уже опустилось и только краешек его зо­лотил горизонт.

Рыжий взглянул на меня одним глазом и, видимо, убедившись в полной моей покорности, вдруг сразу, с места пошел вперед широкой, размашистой рысью. Удов­летворился победой или просто проголодался — черт его знает!

В Маргары он привез меня уже совсем вечером, по-темному. Я еще ни разу не заезжал в эту деревню и толь­ко хотел спросить прохожего, где сельсовет, как мерин внезапно свернул к большому дому солидной постройки и огласил деревню заливистым ржаньем...

Вдоль деревни с хохотом парней и визгом девушек шла «улица». Под перебор гармошек высокие девичьи голоса выводили:

Ты Подгорна, ты Подгорна,—

Широкая улица!..

Зычные мужские глотки подхватывали:

Через тебя, Подгорна,

Перепрыгнет курица!

Иих!.. И-их!.. И-их!..

Женские выкрики, залихватски-истеричные, мужской дробный перепляс... Гудит земля под тяжелыми сапо­гами...

Обычное вечернее развлечение молодежи в деревне. Клуба нет. Школа крестьянской молодежи с ее лекциями и спектаклями — за два десятка верст. Избу-читальню построят только через год, а газеты приходят с таким опозданием, что лишь на раскурку. Да и читают их не­ многие грамотеи. У молодежи вкус к газете, журналу еще не привился.

Так и коротают вечера: летом «улица», зимой «поси­делки» с семечками и поцелуями...

Удалось как-то посмотреть на эти «посиделки». Бе­рутся девушки и парни за руки, становятся в круг, поют, раскачиваясь.

Ураза, ураза!

Целоваться три раза!

На воротах воробей,

Целоваться не робей!..

И — целуются. Безлюбовно и без страсти. Никакой любви, но, впрочем, и никакого похабства. Так просто, вроде отбывают некую поцелуйную повинность.

Вообще и «посиделки» п «улица» — целомудренны. Но похабные частушки на улице — совсем не редкость. Новых частушек еще маловато...

Иногда «улица» сталкивается со встречной «улицей». Если парни трезвы, стукнувшись грудью, расходятся мир­но. Если мозг одурманен самогонкой, вспыхивает над двумя шеренгами матерщина, мелькают в воздухе гирь­ки, подвязанные к веревкам. Кистени обрушиваются на черепа и спины, трещат плетни, из которых выдергивают колья.

Визжащие девушки рассыпаются по домам, а пар­ни дерутся с ревом, рвут в клочья праздничные «спинжаки» и рубахи, ломают друг другу переносицы, крошат зубы… А утром, встречаясь на покосе или уборке, беззлобно смеются.

— Здорово я тебя вчера саданул! Глаз-то заплыл! Больно?

— А ты ребра склеил? Зубы разыскал? Гы-гы-гы!...

— Га-га-га!..

Комсомол борется с «улицей». Комсомольцы устраи­вают коллективные читки, антирелигиозные беседы, орга­низуют «агитпосиделки», учат парней товарищескому от­ношению к девушкам, борются с матом и самогоном. Но пока дело подвигается плохо. Сильны еще в кондовой си­бирской деревне тысяча девятьсот двадцать седьмого го­да остатки дикого старорежимного быта. Цепко держит он молодежь, и немало времени пройдет, пока станет она выходить на дорогу в новое...

От «улицы» отделилась девушка, подбежала к ходку, заглянув мне в лицо, сказала:

— Здравствуйте! А я вас знаю — вы следователь с района! Видала в Святском...

И нырнула в калитку. Стукнул залом ворст, половин­ки распахнулись, и рыжий, как к себе домой, ввез меня в просторный двор, окруженный конюшнями, завознями, сараями и еще бог знает какими надворными построй­ками.

Дом зажиточный. Девушка вспорхнула в сени, и че­рез минуту на крыльце появился приземистый мужик с фонарем. Он поднял «летучую мышь», чтобы рассмот­реть меня, и осветил себя.Человек нестарый, с решительным, волевым лицом. Борода сбрита, под носом щетинка светлых усов под­стриженные коротко.

— Милости просим!

— Ну хозяин, — прошу извинить. В Маргарах я впер­вые. Коню доверился, с него и взыскивайте,— пошутил я.

— Хе-хе-хе... Рыжка дорогу знает! Знает, куда хоро­шего человека привезти... Народный следователь новый? Как же, слыхали. Не в тайге живем... Анка! Распряги Рыжку да приставь. Постоит часок — попой и овсеца мерку--. Ну, пойдемте в избу, не обессудьте, милости про­сим...

Изба — пятистенная. Комнаты убраны по-городскому. Полы выкрашены, домотканых половиков нет, на окнах — тюль и даже граммофон с огромной трубой.

Порхает по кухне миловидная восемнадцатилетняя Анка, хозяйская дочь, собирая на стол поздний ужин для районного гостя. Несет тарелки с пареным и жареным ласковая и обходительная сухощавая хозяйка с откры­тым, бесхитростным лицом русской женщины, клонящей­ся к закату.

— Кушайте, кушайте... Не взыщите: у нас запросто… Кушайте, шанежку берите, сметанки вот, творожку. Свой, не купленный. В районе-то вы такого не достанете... А тут у нас все свое, свеженькое. Колбаски, пожалуйста, своедельной... Кабанчик ножку поломал — пришлось колоть, хоть и не ко времени... Сейчас я еще яишенку спрово­рю... Отец, ты что же это стоишь? Тащи-ка гостеньку гра­финчик с зубровочкой!

— Спасибо, спасибо, хозяин. Не надо.

— Чо так? — удивляется мужик.-- Совсем не прини­маете? Или, может, хворость какая? Так я вам откровенно скажу: от зубровки все болезни шарахаются! После пер­вой еще остаются, ха-ха-ха! По второй — смотришь, у больного уже руки-ноги заходили, а на третьей — все болезни, как рукой снимает!

— Верю, только не хочется.

— А, ну конечно, бывает, случается... У меня тоже иной раз так: не принимает душа и все тут!

Хозяйка метнула в сторону мужа острый взгляд.

— Чтой-то не упомню, муженек, чтобы у тебя душа зубровку не принимала.

Анка, стоявшая у печки, прыснула. Хозяин вздохнул и передвинул графинчик с зеленым пойлом поближе ко мне.

— Анка! — крикнула хозяйка.— Дай-ка мне рюмочку. Тую, венчальную!

Наполнив стаканчик и красивую серебряную рюмку, хозяйка сделала серьезное лицо.

— Ну-ка, гостенек дорогой! С хозяйкой — нельзя не выпить. Обида будет! Хозяйку гость должен уважить! Не нами заведено, не с нами и кончится!

— Что ж поделать?! Как вас звать, хозяюшка?

— Александра Васильевна.

— Ну, будь по-вашему, Александра Васильевна!

— Вот и спасибо, вот и хорошо! Теперь мне отрад­но — гость-то не обидел. Кушайте, кушайте, грибками за­кусите... Своеделошные груздочки. Удались нонче. Жи­вем, если сказать по откровенности... Уж и не знаю, как вас называть? По должности, вроде, не к месту...

— Георгий Александрович.

— Имячко хорошее... Георгий-Победоносец! Вот я и говорю, Георгий Александрович: как Колчака прогнали из Сибири — совсем по-хорошему зажил крестьянин. Сколько те кровопийцы с нас душу тянули! Сколь мыта­рили! Но вот и дождались мы светлого дня. Семой годок идет, как изгинули афицеры, паралик их разбей, а все во сне вижу изгальство ихнее! Отец! Ты что же не налива­ешь себе? Выпьемте все вместе за нашу власть!

Потом Александра Васильевна убирала со стола, про­ворная Анка гремела на кухне посудой, хозяин пошел во двор управиться с конем, а я думал: простые и хорошие русские люди. Надо будет привезти им из района что-ни­ будь в подарок.

В сибирской деревне тех далеких лет каждый приез­жий «деятель» сейчас же становился объектом усиленно­го внимания. Это понятно. Ведь еще и в мечтах нет ра­дио. Газеты доходят через две недели, «киперация» за двадцать верст, и тяга к свежему человеку велика...

Несмотря на поздний час, дом быстро наполнился на­родом. Как водится, первыми просочились сквозь двери вездесущие полуношники-мальчишки, именуемые за буй­ный нрав «ордой». Вслед за ними потянулись озорные хохотушки-девчата и внезапно ставшие солидными парни. Потом, один за другим, степенно здороваясь, стали вхо­дить взрослые мужики.

Я заметил, что не было солдатских гимнастерок, столь распространенных в деревне после войны. Преоблада­ли старинные домотканые зипуны, песочного цвета азямы, домодельная грубошерстная самоткань «шабуров».

Я расстегнул кожанку, швырнул свой портфель под стол, к ногам и, высыпав на кухонный, чисто выскоблен­ный стол, с которого уже сняли неизбежную клеенку, кучку орешков, стал шутить. Ничто так не сближает лю­дей, как шутка... Посыпались вопросы, завязался общий разговор.

Я смеялся вместе со всеми, грыз орешки и даже начал рассказывать какой-то древний анекдот про царицу Ека­терину, когда в избу вошел новый посетитель.

Это был старик лет семидесяти. Рослый и не по воз­расту статный. Лицо суровое, губы плотно сжаты, белые усы и бородка подстрижены аккуратно, по-городскому. Голова с шапкой пышных седых волос не покрыта. И со­всем не похож на стандартных деревенских дедов, лысых, сгорбленных, шарящих перед собой батожком...

У этого глаза не подслеповатые от старости, а живые и властные, с каким-то цыганским огоньком.

Перед ним расступились.

Он подошел ко мне, протянул огромную, словно ло­пата, ладонь и басом сказал:

— Здравствуй, гражданин.

— Здравствуйте. Присаживайтесь.

— И то думаю...

Старик опустился на скамейку, обвел глазами все на­ше собрание и, смотря на меня в упор, заметил:

— Шел мимо. Вижу — окно раскрыто. Постоял, по­слушал...

На минутку взор его задержался на детворе, толпив­шейся у порога.

— Брысь! — громко скомандовал старик.

«Орду», как ветром сдуло. Взрослые почему-то сму­щенно переглядывались, но улыбок я не заметил.

— Так! — сказал старик.— Так!

Наступило общее молчание.

Старец ощупывал меня своим неприятным взглядом, и эта бесцеремонность покоробила. Вежливо, но довольно твердо я спросил:

— У вас, дедушка, ко мне есть вопросы?

Он ответил резко:

— Кому дедушка, а тебе, скажем, Онисим Петрович. А вопросы будут. Перво: объявись, кто ты за человек? Сказывали — следователь. Взаправдашний? Документ у тебя есть?

Я решил: член сельсовета. Достал удостоверение.

Онисим Петрович полез в карман штанов и извлек самодельный футляр-очешник. Я ожидал, что на его мя­систом носу сейчас появятся старинные, перевязанные ниточками или проволокой «дедушкины очки». Но, к мо­ему изумлению, нос старика оседлало изящное пенсне в золотой оправе.

Старик прочитал мое удостоверение, положил пенсне в футляр и несколько смягчился.

— Так. Выходит — всамделишний... Коненшо понынешнему.— И помолчав минутку, вдруг решительно заявил: — Ну, айда со мной!

Припомнив чеховского унтера Пришибеева, я рассви­репел и уже раскрыл было рот, чтобы обрезать старика, но кто-то из мужиков сказал серьезно:

— Сходить нужно, гражданин следователь... Уважь Онисима Петровича.

И два-три человека одобрительно поддакнули.

Я зажег спичку, отыскал под столом портфель и не­ хотя поплелся за стариком. Впрочем, идти пришлось не­далеко — через улицу.

Стол, за которым мы сидели в новой небольшой избе, был пуст. Никаких угощений, обязательных для сибир­ского крестьянина, встречающего гостя.

Мы сидели вдвоем. Жена старика, лишь я переступил порог, не поздоровавшись, накинула на плечи шаль и ушла из дому, наверное, к соседям.

От этого нерадушия стало мне совсем тягостно...

Онисим Петрович, не снимая азяма, посидел против меня молча минуты две-три, потом сходил из кухни в тем­ную комнату-горницу, позвенел там сундучным замком и, снова войдя в кухню, положил на стол массивный се­ребряный портсигар с золотыми монограммами. Час от часу не легче!

— Балуйся! — сказал старик.— Сам я не курящий.

Я открыл портсигар и обнаружил в нем десятка пол­тора старинных дореволюционных папирос с желтыми мундштуками. Курить эти папиросы было невозможно — табак зацвел и зеленел плесенью... Я положил папиросу обратно.

— Спортились? — равнодушно спросил хозяин и зев­нул,— Что ж... давно лежат... Как вас звать-величать?

Я сказал.

— Так... Вот, стало быть, слушайте, Егорий Александ­рович. Годков вам будет от силы два десятка с пятеркой. Ну, может, с восьмеркой. И выходит, вы мне вроде внук… Понятно? Так слушайте и не перебивайте. Кто вы такой есть? Вы есть — власть! Следователь! — он поднял к по­толку черный, похожий на сучок, указательный палец.— Большие права тебе отпущены! А кому много дадено, с того много и взыскивается. Понял?!

Голос старика становился все строже, а глаза так и сверлили.

— А как ты себя оправдываешь? Первое: едешь сам-один на уросливом коне, с которого весь район смеется. Кучера-повозочного с тобой нет. Это не диво, что ты, ска­жем, сам сумеешь коня запречь и распречь, и приставить, и обиходить. Это тебе не в прибыль, а в убыток. Народ в тебе не ямщика хотит видеть, а власть ! Умную, стро­гую. Одно слово — следователь!

Меня снова охватило раздражение.

— Послушай, Онисим Петрович...

Но старик перебил:

— Зови, коли любо, и дедкой. Здесь мы с тобой — сам-друг. У меня безлюдно.

— Слушай, Онисим Петрович,— настойчиво продол­жил я,— пойми, что следователь-то я не царский, а на­родный !

— Вот и именно! Тебя народ возвысил. Народ! Так ты это чувствуй! А о царских-то после поговорим... Дале: приехал ты к нам в Маргары. В сельсовет не заявился, а свернул бог знает куда, к какой избе.— Старик выпря­мился и грозно сверкнул глазами.— А ведомо тебе, что в той избе царский полицейский урядник и колчаковский прихвостень проживает? Микешин фамилия. Простила его советская власть. Посидел, посидел, да и цел остался. Только что лишенец... И мерин рыжий — евонный быв­ший. Нацализировал РИК. Вот и выходит, что ты не на советскую власть, а на мерина полицейского, как бы ска­зать, оперся... Он и завез тебя куды не след народному-то! Эх! Бить бы тебя, да сам большой вырос!

Он вздохнул и смолк, а я сидел — словно по голове дубиной хватили. От прежней брыкливости моей не оста­лось и следа. Я не смел поднять глаз на старика. В клас­сово-расслоенной деревне тех лет «гостеванье» советского работника в доме лишенного избирательных нрав — «ли­шенца», как тогда называли, было чуть ли не равносильно политическому предательству. Вот уж действительно до­верился полицейской скотине, черт побери!

— Ты, поди, партейный? — добавил старик.

Я еще больше опустил голову.

— Не клони головушку, не печаль хозяина,— потеп­левшим голосом сказал Онисим Петрович,— слушай и вникай. Третья твоя вина: шутки-прибаутки разводил, с девками несурьезно балагурил, никдоты мужикам рас­сказывал... Я под окошком стоял. Слышал...

Я встрепенулся.

— Ну, здесь-то, какая беда, Онисим Петрович? Ведь я сам — плоть от плоти, кровь от крови...

— Это верно. Человек ты народный. И плотью, и кровью. Видать... А особо должностью. И народа, конешно, чураться не должон. Пришел к тебе кто за советом там аль за справкой — не чурайся, не гордись, расскажи все, как есть, какой закон к чему и так и далее... А вот никдоты рассказывать по твоей должности не положено. Сегодня ты ему похабный никдот, а завтра он тебя матом обложит. Понял? Или возьмем портфель, опять же. Нешто это можно, чтобы портфель — и под стол бросать? Ведь в нем, в портфеле-то, может, жизнь человеческая! А ты — под стол! Понял?

Да, я все понял! Было стыдно, как нашкодившему мальчишке.

А беспощадный старик все бил и бил.

— Рази ж можно так, чтобы жизнь человеческую пи­нать ногами?! Или взять водку: сегодня ты с Микешиным выпил. И за советскую власть. Я ведь слышал под окном... Микешины, они, брат, всегда за советскую власть пьют... У-ух, гады! А завтре он тебя перед всем районом опохмелит: дескать, пьяница следователь. Не успел раз­деться — водки потребовал!

Ох и прав был мой седой обличитель...

— Такое дело... А теперь скажу тебе о царском судеб­ном следователе. Был в николкины времена в наших краях тоже следователь. Викентий Степаныч Малютин. Надворный советник. По Сеньке и кличка была. Зверь че­ловек был. Чистый Малюта-опричник! Но поставить себя умел... Ох, умел, покойник, царство ему адово! Чтобы там баловство с девками или шутки-прибаутки, и думать не моги! Взяток не брал и соблюдал себя крепко…

Я немного ожил.

— Значит, по-твоему, подражать царскому судебному следователю?

— Не подражать. Это я не говорю. Эх, хватил! Зверю лютому подражать! Его высокородию первое удовольствие было мужика ни за пошох табаку на каторгу упечь! Ты не подражай, а к себе уважение чувствуй. К званью своему высокому. Не шуткуй с народом, а окажи, кому следоват, способствие, говорю. Помощь. О советской вла­сти расскажи, а пуще того разъясни темному законы новые. О них мы вить здесь больше понаслышке. Еще го­ворю: себя уважай. Тогда и от людей уважение полу­чишь. Вот оно как, Егорий Александрович... Понял?

Я взглянул на часы. Два часа ночи.

— Спать будешь в сельсовете. Председатель в город уехал. Я старуху свою послал тебе постелю изготовить. И наперед знай: приедешь куда-никуда в деревню — но­чуй в сельсовете. Милое дело! На гостеванье не льстись… Нy, айда, пойдем провожу...

В сельсовете оказалась жесткая койка с тощим мат­рацем, чистой простыней и тулупом...

Утром, когда я умывался из сельсоветского висячего умывальника, пришел Онисим Петрович и позвал пить молоко. Во дворе деда стоял уже запряженный Рыжий и с увлечением хрумкал сено.

Окна дома Микешина были закрыты ставнями.

— Сам тебя отвезу, Лександрыч,— заявил дед, когда мы покончили с завтраком.

— Что ж... к ночи, может быть, доедем,— ответил я, покачав головой.

— За два часа будем в Большакове! Садись!

Выведя упряжку за ворота, Онисим Петрович подтя­нул чересседельник, подошел к Рыжему и, взглянув ему в глаза, ласково спросил зачем-то:

— Понял, фараоново племя?

Рыжий отвернул башку в сторону и фыркнул.

Онисим Петрович по-молодому вскочил в ходок, схва­тил вожжи и с силой ожег коня кнутом, но не по крупу, а совсем по другому месту... Мне показалось, что Рыжий охнул. Впрочем, может быть, у него екнула селезенка. Он с места взял крупной рысью и бежал без всякого по­нуждения не меньше шести верст.

— Вот так с вашим братом! — удовлетворенно сказал Онисим Петрович. Нужно только причинное место знать.

Конечно, он говорил об уросливом коне, но смотрел мне в лицо.

По дороге я рассказал деду о предстоящем следствии и пожаловался, что трудно будет найти убийцу.

Онисим Петрович, немного подумав, спросил:

— Тележным курком, говоришь, успокоили-то му­жика?

— Да...

Он пустил мерина шагом и, хитро прищурив глаза, сказал:

— Первым делом наведи следствие — был аль нет в драке-то хозяин телеги, с которой курок выдернули. Еслив был — рестуй его без сомнения. Убивец — он...

— А если не был?

— Говорю, убивец — хозяин телеги. Больше некому..,

Это был второй урок, полученный мною в ту поездку. В самом деле: кто лучше владельца телеги, стоявшей неподалеку от свальной драки во дворе, мог знать, что курок очень легко вынимается с передка?

В милицейском дознании хозяину телеги была поче­му-то отведена свидетельская роль. Он якобы участия в драке не принимал, а только выгонял перепившихся драчунов со своего двора.

Но когда я начал следствие и спросил двух подозре­ваемых, было ли в руках хозяина двора какое-либо ору­дие, оба ответили, что видали не то короткую палку, не то — шкворень...

Вызванному на допрос владельцу телеги, снятой с пе­редка, я предъявил курок, приобщенный к делу веще­ственным доказательством.

— Расскажи, как было дело. Только не крутись и не путай.

— Чего уж тут тень на плетень наводить! — ответил мужик.— Мой грех — мой и ответ. Согрешил с пьяных глаз... Сколько мне дадут, товарищ следователь?

— Там решат... Ведь намерения убить у тебя не было?

— Что вы?! Ни в жисть! Покойный-то сызмальства мне первым другом был... Я ить думал постращать, ну, а как мне в рожу залепили — обезумел от злости, стал махать курком, почем попадя... Стало быть,— в город? Можно сбираться?

— А что ж ты думал — так в свидетелях и оста­нешься?

— Эх, язви его! Баба с малолетком, а пора покосная… Все водка, будь она проклята!

— «От нее все качества» — ответил я по Толстому. — Иди простись с женой, собери одежду и продукты...

— С милицией отправите?

— Возьми его кучером до Святского,— шепнул Онисим Петрович, которого я на время следствия пригласил понятым,— мужик безвредный...

— Поедешь со мной за кучера. А может быть, и ме­ня чем-нибудь трахнешь?

В глазах убийцы отразилось безграничное изумление.

— Да, господи! Да вы что обо мне думаете? Вить энто вино все...

— «Невинно вино, а виновато пианство!»— настави­тельно сказал Онисим Петрович.— Учишь, учишь вас, ду­раков, а все без толку!..

— Эх, дедушка!.. И не говори! Истинные дураки...

Кучером он оказался никудышным и править опять пришлось деду. Мерин снова проявил прыть такую, что на подъезде к Святскому сам Онисим Петрович уди­вился:

— Смотри-ка! Купили воду возить, а он рысаком ока­зался! — подмигнул мне и добавил: — Сказано: причин­ное место найти... Понял?

Накормив старика, я отправил его домой с почетом:

На милицейской паре, и вознице наказал въехать в Маргары с колокольчиком.

О знакомстве с дедом Онисимом я рассказал Дьяко­нову. Тот расхохотался.

— Послушал бы ты, как он однажды нашего Пахо­мова раскатал! Даром что предрика...

— Знаешь, что меня особенно поразило?

Я рассказал о золотом пенсне, серебряном портсига­ре и плесневелых папиросах. Помянул и о моем предше­ственнике, судебном следователе Малютине.

— Так он же его и кокнул! — снова рассмеялся че­кист.— В тысяча девятьсот десятом Онисим собственно­ ручно топором прервал служебную карьеру надворного советника. Приговорили его к смертной казни через пове­шение, но заменили бессрочной каторгой. По многодет­ности...

— Какая «гуманность»!.. Как будто детям легче, что отца не повесили, а будет до гроба на Сахалине пни корчевать или тачку возить!

— Нет, брат! Тут не «гуманность», а стремление все будущее поколение заклеймить «каторжниками». Если бы повесили, ну и все... «Где ваш отец, молодой человек?» — «Умер». И все тут! А в данном случае: «Где ж ваш па­паша?» — «Каторжанин»... Вот здесь какая «гуман­ность»! Ярлык, клеймо. Вся низость царской Фемиды — как на ладошке... Но Онисим с каторги ушел. Долго бро­дяжил, таежничал, золотоискателем был... При Колчаке дед, несмотря на годы, партизанил в отряде Пахомова… Да, да, в отряде нашего Пахомова! Боевой дед! Силища у него и сейчас неимоверная... А у отца Микешина, имен­но в этом доме, как мне известно, при царе всегда оста­навливался следователь Малютин. Теперь понимаешь, какие аналогии в голове старика могли возникнуть, когда он узнал о твоем посещении ненавистного дома?

— Да ведь четверть века прошло?!

— У абхазцев есть поговорка: «Ненависть у настоя­щего мужчины — подобна вину: чем больше лет выдержи­вается — тем крепче». Вот старик и вмешался. Так ска­зать, «на корню пресек» противоестественное кровосме­шение советской юстиции с царской полицейщиной..,

— Он, что — член сельсовета?

— Нет. Думали мы его даже председателем сделать, но передумали...

— Почему?

— Да не совсем удобно... Как-никак — разбойничек в прошлом, хоть и партизанил. Знаешь, как остро реаги­рует деревня на такие случаи? Де-мол, «разбойничал, а ноне у большевиков — начальство».

— Это что следователя убил?

— Что убил чинодрала — не так уж плохо. Плохо другое... ты портсигар у деда разглядел? Прочел золотую накладку на крышке?

— Н-нет...

— Я этот портсигар хорошо знаю. Там написано: «Викентию, в день ангела. Степан Малютин». Понял? И еще есть у деда серебряный, вызолоченный подстакан­ник. По свидетельству других стариков, знавших убиен­ного господина следователя,— тот возил подстаканник с собой во всех поездках... Вот вещицы оные все дело и портят... Привкус у революционно-террористического ак­та — нехороший... Ясно тебе?

— М-да...

— На кой черт он эти безделушки бережет?.. Умный старик, да не зря сказано: «Иа всякого мудреца...» Зна­ешь, с кем он дружит?

— Ну?..

— Да все с тем же Пахомовым. Водой не разольешь. Иван Иваныч в воскресные дни часто у деда Онисима гостит. Вместе выпивают и рыбачат... А знаешь, кто дал открытый отвод деду при выборах в сельсовет? Опять же — Пахомов. Нюансы, следователь. Психо-нюансы… А ты говоришь: у Достоевского на убийстве одной стару­хи слишком много чернил…

На глухом озере

В погожий августовский день рассыльный РИКа при­нес пакет с грифом «секретно».

Прочитав «вложение», как было упомянуто в сопро­водительном письме Пахомова, я подошел к карте рай­она... Ага, вот оно, Урманское. Верст семьдесят-восемьде­сят к северу... Кругом леса.

— Игорь! Готовься. Завтра уезжаем.

— Далеко?

— Изрядно. В Урманское. За день, пожалуй, не до­браться...

— Поохотимся?

— Будем ловить привидение...

Глаза Игоря стали широкими. На две трети секунды я уловил в них посменно удивление, восторг, мужество...

— На, читай вслух.

К сопроводительному письму было приколото отноше­ние председателя Урманского сельсовета.

«На нашем озере явилось видение. Фигура белая под вид мертвеца, только большая. Ростом более двух сажен. Мужики бросили рыбу ловить, сидят голодные. Фигура плачет на озере. Воет зверем. В деревне сказывают — на­важдение. Крестьяне хочут молебствие служить, но я за­претил. Положение плохое. Примите меры».

На отношении две резолюции Пахомова: «Написать Воробьеву, чтобы меньше пил. И. Пахомов» и «Нарследователю — на усмотрение. И. Пахомов».

Первая резолюция перечеркнута.

— «Привидение Виндзорского замка»...— задумчиво и серьезно сказал Игорь ломающимся голосом.— «Тайна доктора Паркера»... «Белая дама»... Тень отца Гамлета… Он уставился в одну точку, лицо стало вдохновенным.

— Ты что там на стене рассматриваешь?

Стряхивая с себя очарование жуткой мистики, Игорь вздрогнул.

— Я?.. Нет, ничего.— И сурово отрубил: — Я готов!

— И не боишься?

— Что вы?! Только попросите у Дьяконова пару руч­ных гранат. Две бомбы. Думаю, так будет вернее.

— Ну, бомбы, пожалуй, не надо,— рассудил я,— беспо­лезно. Как известно, привидения ни пуля, ни штык, ни снаряды не берут. Но ружья и Гейшу возьмем. Кто-то мне говорил, что в Урманском до черта уток.

Гейшей звалась моя собака. Это было очень легкомыс­ленное создание. Гейша ничуть не заботилась о чистоте породы, и зимой и летом мне приходилось гонять со дво­ра целые своры ее ухажеров. Словом, вполне оправдывала свою кличку. Однако на охоте Гейша становилась непри­ступной, и за это я прощал своей охотничьей спутнице ее распущенность. Гейша обладала отличным поиском — «верхочутом».

— «Двое и собака в одной лодке»,— снова высказался Игорь.— «Белый клык»... Знаете, я читал: у Коиан-Дойля есть что-то похожее — Шерлок Холмс, доктор Ватсон и верный друг ихний доберман-пинчер Джерри...

— Кажется, не у Конан-Дойля, а у Кервуда или у Сэтона. И «ихний» — неграмотно...

— Пусть... А все-таки у нас совсем, как у Шерлока Холмса!

Я не стал возражать.

— Пусть, как у Шерлока Холмса. Хорошо... Вот что, мистер Холмс: составьте план операции по уловлению Виндзорского... то бишь, урманского привидения.

— Почему — я?

— Потому, что в моей практике, как я уже говорил, не было встреч с привидениями, а вы, судя по вашим вы­ сказываниям, здорово осведомлены. Правильно?

— Да, пожалуй, вы правы,— скромно согласился Игорь,— хотя мне тоже не приходилось еще встречаться с призраками, но я прочитал о них очень много книг... Хо­рошо, я составлю план. На методе дедукции...

— Вот, вот. Ну, до вечера.

Вечером я ознакомился с планом операции, составлен­ным Игорем. Он делился на две части.

Часть первая

В Урманское приезжают два охотника и, собирая не­обходимые сведения, попутно стреляют уток (в приписке было сказано «можно наоборот»).

Часть вторая

Охотники начинают ловить привидение. Для указанной цели они поздно вечером устраивают засаду в той части озера, где появлялось привидение, и поочередно держат на сворке собаку Гейшу. Как только привидение появля­ется, собаку спускают с привязи. Гейша начинает обла­ивать призрак, а Шерлок Холмс и доктор Ватсон спешат на лай лодкой или пешим путем, в зависимости от обста­новки настигают привидение и расстреливают его из ру­жей и револьверов.

Прочитав вторую часть, я заметил:

— Не выйдет, Игорь Холмс...

— Почему?

— Во-первых, подумай о комарах. Вечером в камы­шах это такая сила, с которой справиться невозможно. Во-вторых, Гейша до сих пор ходила только по уткам и ко­сачам. По призракам я ее не натаскивал. Возьмет да и даст вдруг стрекача в обратную сторону?!..

— Что вы?! Гейша очень храбрая собака!

— Черт ее знает, мистер Холмс! Учтите, все-таки — слабый пол... нервы там, и все такое... В-третьих, стрелять по привидению нельзя. С одной стороны, повторяю — его пулей не свалишь, а с другой,— оно мне, до крайности, необходимо живьем...

— Значит, вы думаете…

— Думать будем завтра. А сейчас пойдем ужинать к вдове Ремешковой. У нее сегодня вареники. Шерлок Холмс всегда аккуратно ужинал, и это вполне по-джентль­менски.

— Разве можно перед таким делом есть?.. Я не в со­стоянии. Я, наверное, всю ночь думать буду...

— Что ж, дело твое. Да, вот что: скажи мне — ты рань­ше в Урманском никогда не бывал? Нет? Ну и отлично. Я тоже... А из урманских у нас в камере никто не появ­лялся? Отлично! Ну, бодрствуйте, мистер Холмс.

Я отправился к Шаркунову.

— На коровьем реву поеду завтра в Урманку. Дай хорошего коня, Василий.

— Дам. Что это тебя к святым потянуло?

— Каким святым?

— Да так урманских зовем. Народ там шибко ве­рующий.

— Расскажи-ка об этой деревне.

— Живут у черта на куличках. Всего домов двадцать… Ну, может, сейчас прибавилось. Я там уже года два не был.

— Партячейки нет?

— Какая там ячейка!

— А чем занимаются?

— Рыбаки... Сеют мало.

— При Колчаке партизанили, наверное?

Шаркунов усмехнулся.

— Есть там у них два партизана бывших... Так ведь какие? Кашеварили в отряде. Вообще деревня: ни к тентим, ни к энтим! Добираться до Урманки нужно через гать. Громадная гать — версты три-четыре... Они, дьяволы святые, в трудные минуты жизни что делают? Разбирают гать и — ни пешему, ни конному! Так в колчаковщину и сделали. Словом, колчаковщина как-то мимо них прошла… А деревушка древняя. При царе Горохе на этом месте скит стоял, ну а потом оправославились. Так, ерундовский народ... Никакой культуры... А чего ты там забыл?

— Поеду ловить привидение...

— Ха-ха-ха!.. Привидение? Да, у них это может, у них все такое может быть... Даже явленная икона может от­крыться, не то что привидение! Сколько раз мы говорили на бюро, чтобы за урманских взяться по-деловому, да все руки не доходят... Валяй... Потом расскажешь. Приходи утром — конь будет готов. Дам тебе отличного рысака.

Снова восемьдесят летних верст на безрессорной повоз­ке. Полчища паутов, комариные тучи, тысячи толчков на ухабах и рытвинах, подножные кормежки лошади...

К этому еще нужно добавить бесконечные разговоры со спутником. Энциклопедические разговоры: от характе­ристики финского города Або до разъяснения спутнику мифологической сущности Януса двуликого...

Уже завечерело, солнце потонуло где-то за дальним борком и небо на горизонте стало непрозрачно-синим, ког­да Игорь заявил:

— Есть хочется, как из двенадцатого калибра...

— Ты так не поужинал и, наверное, не завтракал?

— Нет.... Думал... Ну, ничего: верст десять осталось.

Я считал столбы... Эх, жареных бы карасиков да холодно­го молочка!

Гейша хорошо знала слово «молочко». Гейша посмо­трела на меня, облизнулась и подскулила.

Я разделил между мной и Игорем единственную за­хваченную в дорогу котлету, ибо мы легкомысленно пона­деялись по дороге подстрелить какого-либо чирка и вы­ехали ни свет ни заря, когда хозяйки наши еще почива­ли, а вдова Ремешкова к тому же на ночь прятала ключи от погреба под подушку... Но чирки не попадались.

Игорь взял у меня из рук разломанную пополам кот­лету, сложил обе половинки вместе и сурово сказал:

— Надо по справедливости. На три части...

И полез в котомку за охотничьим ножом.

Котлета лежала на козлах ходка. Гейша решила, что эта скромная пища пожертвована ей...

Когда Игорь наконец раскопал в мешке свой нож — котлеты на козлах уже не было...

— Подлая собака! — возмутился Игорь.— Скверная со­бака! И по привидениям не ходит и котлеты ворует из-под носа!.. Я бы такую и дня держать не стал. К тому же очень развратная...

Гейша смотрела на меня и облизывалась. Игорь отвер­нулся в сторону.

Вокруг расстилались сенокосные луга. Никаких при­знаков воды нигде не видно. Скверно, но делать нечего… Проехав еще с полверсты, я резко повернул влево, ухнул через дорожную канаву и направил коня к маячившему возле дороги свежесметанному стогу.

Тпр-р-ру! Вот что: чирки, караси и молоко на сегодня отменяются. Вода для питья у меня есть в баклажке. Но зато нам предстоит восхитительная ночевка: не в душ­ной избе, наполненной шуршащими тараканами, а на ло­не природы. Мы будем возлежать на ложе из скошенных трав и вдыхать роскошный аромат духов «Свежее сено»… Разве это плохо для охотников и сыщиков? Сплошная ро­мантика!

— А почему не в деревне? — плаксиво спросил Игорь.— Вдыхать! Есть ведь хочется...

— Не хлебом единым жив сыщик,— наставительно от­ветил я,— и не карасями...

Игорь после паузы жалобно предостерег:

— Комары заедят!

Распрягая лошадь, я, как мог, вразумительно ответил:

— Из охотничьей практики вам, дорогой мистер Холмс, вероятно, известно, что на покосах комар наблюдается в умеренном количестве. Кроме того, человечество исстари пользуется дымовой завесой не только для сокрытия своих мыслей, но и против комаров. Вопросы?

Он спросил совсем жидким голосом:

— А по какому праву?

— По праву сильного!

Тут мой секретарь ощетинился.

— Сейчас не пещерный век,— прошипел Игорь,— и мы живем в Ре-Се-Фе-Се-Ре! Я хочу в деревню! Хочу яични­цу с салом!..

— эР-зС-эФ-эС-эР — государство,— заметил я,— а каж­дое государство содержит в себе элементы насилия над личностью. Над некоторыми личностями, ставящими свои вульгарные, животные устремления выше государствен­ных интересов. Вы, кажется, читали в журнале «Суд идет» статью Курского по этому вопросу? Значит, вам яс­но. А на данном этапе нашего пути, как выразился в свое время некий Людовик Надцатый,— государство — это я! Понятно?

— А я, значит, личность?

Теперь в словах его послышалась горечь.

— Безусловно! И притом еще — личность, подчинен­ная мне. Еще вопросы?

Больше вопросов не было. Игорь стал разводить костер.

Гейша держалась индифферентно и щелкала зубами, разыскивая блох.

Мне стало немножко досадно на себя за резкость.

— Слушай, Игорек! В нашей милиции сидит сейчас арестованный за растрату некий заготовитель Церабкоопа Горохов... Помнишь, который приехал из города и сразу заявил, что его в поезде обокрали, а деньги при обыске у него были обнаружены в тайничке баула?

— Ну?..

— Документы Горохова лежат во внутреннем кармане моей кожанки...

— И что же вы будете делать с этими документами?

— Мы въедем в деревню не ночью, как это практику­ют разные уполномоченные инспектора, следователи и прочая зловредная публика... Нет. Мы въедем днем. Ши­карно, как подобает городскому заготовителю на селе.

— Зачем?

— Слушай дальше. Я буду немного навеселе. Ручаюсь, тебе не приходилось встречаться с непьющими заготови­телями.

— Это да! Это верно... А все-таки не понимаю...

— Итак: в Урманское въезжает не следователь, а раз­битной, подвыпивший заготовитель Василий Флегонтович Горохов! Здорово, а?

— Да, пожалуй, интересно..,— немного оживился Игорь,— ну, а дальше что?

— Дальше... дальше. Горохов начнет контрактовать у мужиков рыбу. По высоким ценам.

Игорь возмутился.

— Это аферизм! И чего вы этим добьетесь?

— Ах, вот как вы, мистер Холмс, расцениваете мою откровенность?! Ну так вот тебе: держи фляжку, выпей воды, налей в котелок Гейше и догадывайся о последу­ющем сам! Методом дедукции...

Я взял с ходка брезентовые плащи, достал из своего мешка «мерзавчик» и побулькал водкой перед огнем костра.

— С этого не напьешься,— презрительно сказал Игорь.

— А заготовитель напиваться не может. Он не гусар. Но запах будет...

— Будет... Только все это — авантюра! — немного по­молчав, отозвался Игорь.— А мой план, значит, насмарку?

— Ничего подобного! Будет использован. В ближай­шее воскресенье — поохотимся.

Игорь обиженно засопел. В животе у него бурлило.

У Гейши в животе тоже переливалась вода.

Я сунул под голову клочок сена, натянул поверх плащ и уснул.

Председатель Урманского сельсовета Воробьев, прове­рив мои документы, поскреб пятерней затылок.

— Эх, не того я ждал! А вы не ко времени, товарищ Царабкон! Ничего у вас не выйдет...

— Это почему же? Цены у нас сейчас новые, высокие.

Председатель снова потянулся к затылку.

— Не в том дело, что цены... Цена, она, конешно, иг­рает... да тут, брат ты мой, дело такое... Не понесет му­жик нонеча рыбу... Не станут контрактовать-то... Ин лад­но. Спытайте. Может, и фартанет. На фатеру я вас к Ада­му Иванычу поставлю. Мужик справный, перевеющий ры­бак. В городу жил... Образованный.

— Ну, к Адаму так к Адаму! А Ева будет? — подвы­пивший заготовитель игриво ткнул кулак в председатель­ский бок.

Сельсоветчик усмехнулся.

— Энто уж как придется. Конешно, ежели...

— Денег у нас хватит!

— Само собой! У ково и денежки...

— Учительница-то у вас есть?

— Каки тут учительницы! Третий год дожидамся. Школу отбрякали, фатеру приготовили, а не едут к нам… Фершал, лонской год, собирался медпункт поставить, да так оно и осталось...

— Почему же такое дело?

— Далеко, вишь... глушь. Сказано — Урманка... Урман и есть. Живем в лесу, молимся колесу...

— Партийные в деревне имеются? Сам-то партийный?

— Я-то? Не-е! Малограмотный. Куды мне! Нет у нас партейных. Партизаны, которые были, имеются. А партейных нет... Ну, айдате, на фатеру поставлю...

Адам Иванович оказался плешивым, веселым и не подеревенски остроумным мужичком лет под пятьдесят. Был очень подвижен, говорлив и брился по-городскому: на­ чисто.

Пока Игорь уничтожал вторую сковородку яичницы с салом, я повел с хозяином дома деловой разговор.

— Прошлый год на Урманском озере рыбы, можно сказать, почти што и не было,— рассказывал Адам Ива­нович,— ну в нынешнем году другое положение. Рыбы, по совести ежели, много! В коих отногах ткни веслом — ко­лом станет! И щучина, и окунь, и карась... Во какой ка­рась,— он растопырил пальцы рук,— не карась, а сказа­но — лапоть! Золотой! Икряного еще много...

И, вздохнув, закончил сумрачно:

— Одна беда — не ловим мы нынче рыбу.

— Глистовата?

— Не-е-е! Как стекло! Сказать по-нашему, по-деревенскому — до того баская да вкусная рыбка: от пуза есть — и все мало! Однако не ловим нынче...

— Значит, лодырничают рыбаки?

— Да нет...— и вдруг таинственно спросил: — Вы карасика уважаете?

Я ответил, что уважаю.

— И правильно! — хихикнул Адам Иванович. — Очень даже пользительная рыбка!

Он снова хихикнул и окликнул жену, гремевшую за­ гнеткой у печки:

— Слышь, Устя! Спроворь-ка нам с заготовителем парочку карасиков! Поширше которых выбери... С икор­кой чтоб...

— Враз изделаю,— нараспев ответила хозяйка, дебелая и дородная, совсем не под стать юркому подвижному мужу.

Она куда-то удалилась и минут через десять притащи­ла, прикрыв передником, пару действительно огромных, уже выпотрошенных карасей, а еще через двадцать ми­нут на столе стояла необъятных размеров сковородка.

— Вы, товарищ дорогой, как нащет... первачку?.. Для приятного знакомства?

— Гм... вообще-то я самогонку не потребляю, Адам Иваныч... Ну уж по случаю знакомства, разве...

— Вот и добро! Я ишо, как вы в избу вошли, приме­тил: общительный товарищ приехал!

Я похлопал Адама Иваныча по плечу.

— В нашем деле, хозяин, иначе нельзя! Мотаешься, мотаешься по районам... Ну, хватишь — оно и повеселее станет.

-— Истинная правда! При вашем деле, прямо скажу, даже совсем необходимая вещь! Садитесь, садитесь...

Я позвал к столу Игоря, но тот посмотрел на новую сковородку безучастно мутными глазами объевшегося че­ловека и только отрицательно мотнул головой.

— Гонят у вас? — кивнул я на пузатый графинчик, осушив рюмку крепкого, словно спирт, первача.

Адам Иванович улыбнулся.

— Так ить в урмане живем...

После завтрака я подмигнул хозяину.

— Значит, все же рыбку ловите?

— Не-е-т! Куда там! Так, для собственного употребле­ния. Поблизости. А чтобы в отноги, где самая рыба и есть,— ни боже мой! Путем еще никто сети не замочил. И я тож...

— Не возьму в толк, Адам Иванович. Что же за при­чина? А?

Он походил по комнате, о чем-то размышляя. Я достал из портфеля контракционные листы и сделал вид, что за­нялся какими-то подсчетами. Адам Иванович подошел поближе, взял в руки один из бланков и, прочитав его, сказал:

— Да! Выгодное дело... И аванец даете мужикам, ко­торые по договорам?

— Это уж по доверию, Адам Иванович... А вообще — можно и авансировать. Разрешается.

— Так... Разрешается, значит? А вы, извиняюсь, с му­жиками нашими... Об аванце-то лучше не того...

— Почему?

— Жулик народ!

— Могут надуть?

— Береженого и бог бережет! Да вообще-то не вый­дет у вас... Нет, не выйдет...

— Да почему, Адам Иванович? Чего вы таитесь?

— Так и быть... Расскажу... Вот какое дело, дорогой товарищ, видение на нашем озере объявилось... Я, конешно, человек грамотный: чертям там всяким, домовым не верю... А народ — темнота. Да и то сказать — действи­тельно дело странное...

Он выглянул в окно и сурово бросил жене:

— Евстигней Матвеич с мужиками к нам идет. При­бери стол!

Сковородка с недоеденными карасями и графинчик мгновенно исчезли со стола.

— Я не от жадности,-—извиняющимся тоном обра­тился ко мне хозяин дома — а только потому, што Евсти­гней — мужик набожный, леригиозный... Увидит рыбину на столе — на всю деревню ославит. Скажет мужикам: ишь, Адам-то, против бога идет, видение не почитает… Не уважил-де мир — ловит рыбку... У нас народ шибко к леригии приверженный.

В избу вошли восемь мужиков. Поздоровались, уселись на лавку, поговорили о погоде, свернули самокрутки. Я решил не терять времени и сразу «приступил к делу».

— Ну, рыбаки — кто первый?

Но рыбаки сумрачно молчали.

Я вертел в пальцах химический карандаш.

— Да вы чего, граждане, робеете? У нас без обмана!

Я нажал ценой. Цены в этом году были повышенные.

Высокий мужик со скрюченными ревматизмом паль­цами — это и был Евстигней Матвеевич — подал голос:

— Цену мы знаем... В Ракитинском сельпе сказыва­ли... Цена — ничего... Подходящая...

Второй рыбак, обведя всех испытующим взором, под­держал высокого.

— А што, ребята, еслив и впрямь... спробовать? Давно ево не было... Може, ушло?

Но остальные не отозвались. Евстигней Матвеевич поднялся с места и подошел ко мне.

— Вот што, гражданин заготовитель. Мы сейчас тебе не ответим... Годи, коли время есть... День-два... Провер­ка требуется.

— Какая проверка?

— Так... у тебя свое, у нас — наше!

И все вышли из избы.

Игорь уже похрапывал на сундуке, скрючась в три по­гибели. Хозяйка подсунула ему под голову подушку и ос­ведомилась:

— Кучер ваш, што ли?

— Племяш.

— Так што ж сразу не сказали? Сейчас я парнишку устрою, чтобы поудобнее.

— Не нужно. Он у меня походный. Адам Иванович! На озеро посмотреть можно? Далеко оно от вас?

— Пошто далеко? Выйдем за огород, на зады — тут тебе и озеро... Сходим, ежели угодно, хоть сейчас...

Озеро начиналось тут же, у деревни, и необозримой громадой вод уходило вдаль. Справа — тайга. Слева еще более огромное, чем озеро, займище.

— Шишнадцать верст,— махнул рукой Адам Ивано­вич,— в длину. А в ширину кое-где и в пяток верст не уложишься. Да отноги, да речки таежные.

— И везде рыба?

— Э-э-э, нет! — лысый рыбак хитро прищурился.— Рыба, она своих местов держится. А еслив незнако­мо — хошь все озеро замережишь, а поймаешь, дай бог, на щербу... Тут знатье нужно!.. Ну, я-то природный, тутошний. И отец, покойник, рыбачил и дед, царствоему небесное... Я на энтой воде — как в своей избе...

— А другие сельчане?

— Да ведь оно, рыбацкое щастье, кому как... Ну, ло­вят, конешно... Не без того...

— Уток на займище много? Я ружья захватил.

— Вот уж чего нет — того нет! Какая у нас охота?! По весне ишо птица бывает, а под осень — ни синь пороха! Вся как есть уходит.

— Вон же утки летают?!

— Ну, не без крох... Может, какой десяток и крутит­ся, а стрелишь — раз-два — и вся охота тут.

Я вынул из кармана свой старенький фронтовой би­нокль и посмотрел на горизонт. Там кружились табуны уток... Странно... Но вслух я сказал:

— Нет, ничего не видно...

И поспешно сунул бинокль в карман: как бы не по­просил посмотреть Адам Иванович. Но он, не обращая на меня внимание, уже шагал через огород к дому...

Потом мы обедали, а под вечер Адам Иванович за­явил:

— Вечеряйте без меня... Пойду, потолкую с рыбаками.

И надолго ушел.

Хозяйка поставила на стол жаровню с калеными се­мечками, домашнего приготовления вишневку.

— Гостите. Не обессудьте.

Игорь проснулся. Я сказал ему:

— Ходил на озеро. Посмотреть..,

— Много уток?

— Ни черта нет!

Хозяйка всплеснула руками.

— И что это вы говорите?! На нашем-то озере? Вот уж неправда ваша! Утья у нас — как грязи! Только што стрелять некому... Провиант, вишь, нам сельпо не заво­зит…

За рюмкой да за семечками разговор становился все душевнее...

Устинья Сергеевна поинтересовалась, почем можно в городе купить домик.

— Мой-то все целит в город перебраться. Деньги со­бирает...

Я обещал узнать, написать, помочь...

— А чего вам здесь не живется? — вмешался Игорь.— Рыбы полно. Люди хорошие кругом... Эх, меня бы отсюда и палкой не выгнали!

— Стареет Адам-то... Хоть и молчит, а сама вижу — рыбалка ему уже в тягость... Да не столько много ры­бы-то...

— А Адам Иванович хвалит...

— Ну... ить рыбак, а какой рыбак большую рыбу не ловит?

Мы рассмеялись.

— Устинья Сергеевна! Расскажите о привидениях, а?

— К ночи-то оно бы не следовало... Да, ладно уж...

Через час я знал все подробности мистического проис­шествия. В начале августа рыбаки по обыкновению вы­ехали ставить сети на заходе солнца. Вдруг над камыша­ми медленно, словно вырастая из воды, появилась громад­ная, саженей двух, фигура в белом саване. Постояв мину­ту, привидение взмахнуло руками, и по озеру пронесся громоподобный хохот. Хохот перешел не то в стон, не то в вой. Потом вой затих, а видение стало также медленно, как появилось, опускаться в воду...

Обезумевшие от ужаса рыбаки побросали тычки и уда­рили веслами восвояси.

Больше привидение не появлялось, но рыбалка кончи­лась. Мужиков теперь нельзя было выгнать на озеро.

— Народ сказывает,-—выплевывая семечковую шелу­ху, закончила свой рассказ Устинья Сергеевна,— што мно­го лет назад в нашем озере брат брата загубил... Топором по темечку. Девку, вишь, не поделили... Давно дело было. Еще при толстом царе... (Так в деревнях тех лет частень­ко называли дородного императора Александра Третьего). Мой-то Адам Иваныч знат. Он тутошный. А я понаслыш­ке. Я с другого села взамуж пошла. За двести верст Адамто меня высмотрел и просватал...

— Что ж его так далеко носило?

— По молодости — ватажничал... Зимой на Чаны не­водить ездил. Тамот-ка и высмотрел меня… Квашина де­ревня моя родная. Может, слыхали?..

Устинья Сергеевна стряхнула с подола шелуху на пол и взялась за веник.

— Кушайте, гоститесь...

— А раньше видение появлялось? — спросил Игорь.

— Бывало, сказывали... Шабер Степан Коньков баит: было видение в двенадцатом году, поди-ка... Когда расейские к нам переселялись...

— А после? — поинтересовался я.— При Советской власти не случалось?

— Нет, не слыхать было.

— Гм...Ну, все же Адам Иванович человек бывалый. Неужто и он боится невесть чего?

— Адам-то? Первой вроде шибко испужался... А после пообвык. Я вам по секрету скажу, как вы есть торговый человек: ставит Адам сетешкй... Ставит, но от мужиков таится, потому мир решил — рыбу до водосвятия не ло­вить! Совсем наладили за попом посылать, однако сель­совет вдыбки встал: нипочем не разрешает председательто наш!.. В РИК гумагу послал. Ответ ждет... Мужики ни туды ни сюды, а мой-то — бедовый! Ставит ночью...

С гордостью Устинья Сергеевна добавила:

— Адам Иванович — первый рыбак на всюю округу! Рази ж он утерпит? Ну, извиняйте, мне сходить непода­леку надо. Соседка хворая. Проведать да по дому помочь. Вернусь вскорости, паужнать будем...

Она накинула на плечи цветастый полушалок, и мы остались вдвоем с Игорем. В руках Игоря был неведомо как сюда попавший толстый том журнала «Мир Божий» за 1896 год.

— Есть что-нибудь про привидения? — осведомился я.

— Нет... Я про охоту читаю. Охота на тигра на Аму­ре. Какой-то Фокин написал.

И снова погрузился в чтение. У меня было время по­размышлять.

Вскоре вернулась хозяйка, и мы поужинали. Устинья Сергеевна стала готовить нам постели.

— Адама-то не ждите... Адам поздно вернется...

Я предложил Игорю прогуляться перед сном.

— Игорь! У меня к тебе просьба: ночуй сегодня на бе­регу.

— Опять, чтобы комары ели? А вы?

— А мне, дружище, придется спать дома на кровати...

— Это не по-товарищески!

— Да. Но так нужно, Алексеевич. Очень нужно!

— Значит, не спать?

— Спать, но слышать все.

— Ружье можно взять?

— Ни в коем случае! И свой «Смит» спрячь дальше, чтобы никто не видал. А ночуй в конце огорода. Там у Адама Ивановича лодки стоят... Пристань...

Я ждал опять стенаний, но Игорь ответил служебно:

— Слушаюсь!

Поздней ночью вернулся Адам Иванович. Я проснулся и вышел в кухню покурить. Адам Иванович ел жареного карася. Не приглашая меня к столу, спросил недовольным тоном:

— Чо это племяшу-то взбрендило ночевать у воды? Добро бы на сеновале, а то у самого комарья!

— Да я отговаривал мальчишку, но разве справишь­ся? Говорит: скоро в армию возьмут. Нужно закаляться… Все время спит на улице.

— Чудак-рыбак! Ну, товарищ заготовитель... Говорил с народом... Всяко убеждал: поедемте, дескать, поставим сети на пробу теперь же. Без водосвятия, значит. Куда там! И слышать не хочут! После попа, говорят. А с попом-то еще неизвестно, как получится. Сельсовет не согла­сен, а по нынешним временам — они сила!

— И не говори, Адам Иванович! Это хорошо, что у вас хоть ячейки-то нет!

— Миловал господь бог! — ответил Адам Иванович, но довольно мрачно добавил: — Но все одно — появится… Они нонче, ячеишные-то, что грибы после дождя. Дока­тится и до нас. Даром, что далеко живем.

— Докатится...— безнадежно махнул я рукой.

Оставив сковородку и графинчик, Адам Иванович изу­чающе посмотрел мне в лицо.

— А вы, товарищ... Извините: из каких будете? Папа­ша-то жив аль нет? С лица-то вы, вроде, не из нонешних...

— Отец успел уехать в Харбин, а я... задержался...

Служил... И папа тоже служил...

Он удовлетворенно кивнул.

— Понятно! Так мне и думалось. Ну и то щастье, что жив остался. А у меня сынок... сгинул. Сколь я ему гово­рил: не лезь ты в энту свару! Красные, белые... Ладно, што было, то прошло. У меня к тебе такой вопрос... Да са­дись. Может, по одной пропустим?

— Нет, спасибо.

— И хорошо. Хоть и заготовитель, а смолоду привы­кать не след... У меня к тебе такой вопрос: можно так, чтобы контракт заключить, а никто не знал? А? Ни му­жики, ни сельсовет... Штобы не свидетельствовать, значит?

— А почему тайно, Адам Иванович?

— Да ить... Скажу вам но откровенности: думка у ме­ня уйти отсюда... В город намереваюсь. А там каку-никакую торговлишку развернуть...

— А деньжонки имеются?

— Не без того... Однако не зря сказано дедами — «принуждение не в осуждение, а в несть»... Лето-то нын­че рыбное... А я-один за всюё деревню отловлю...

— А годы, Адам Иванович?

— Какие мои годы?

— Сколько возьметесь добыть рыбы?

Он назвал потрясающую для одного рыбака цифру.

— Это я еще с оглядкой, дорогой товарищ! А может, и удвою. Не хвалясь скажу. Супротив меня все прочие так, мелкота! Не рыбаки, а горе одно! Аванец мне не на­добен. Сам видишь — живу не тужу... А может, тебе день­ги нужны? Ты говори, не стесняйся. Выписывай на меня аванец, а забирай себе! Давай, давай, не сомневайся!

И мы заключили секретный контракт.

Рано утром Адам Иванович, собираясь на покос, ска­зал мне:

— О других ты не думай! Со мной дружбу не теряй, а рыбаки, верное слово, не поедут на озеро... И времени не трать зря... Езжай себе с богом! Вот баба моя вас по­кормит — и езжайте...

— Что ж... попрощаемся, Адам Иванович... Будьте здо­ровы! Ободняет — тронусь и я...

— И хорошо.

Он стегнул по лошади.

Вскоре пришел Игорь. Лицо его было усеяно желвака­ми и чудовищно распухло.

— Игорь! Когда ночью появился на берегу Адам, был ли на нем рыбачий фартук?

— Н-нет!.. Нет, фартука не было.

— А в руках что было?

— Весло... А что?

— На озеро он не ездил?

— Нет. Он очень удивился только: почему я сплю здесь, на берегу. И пошел к дому обратно... А уток на озере — сила! Всю ночь крякали!

После завтрака Игорь снова взялся за «Мир Божий», а я сказал Устинье Сергеевне, что схожу перед отъездом «отметиться» в сельсовете.

Нужно было познакомиться с некоторыми рыбаками.

Владельцем первой указанной мне рыбачкой хаты ока­зался Евстигней Матвеевич, жердеобразный мужик-ревма­тик. Я попал в момент крайнего обострения семейных отношений.

— Опять нажрался! — кричала на верзилу его жена.— Маньке обутки новые нужно; у мине пальта нет, третью зиму в тюфайке провожу! Сам только что не в лаптях хо­дишь, а в опорках! Прорех полна изба, а он, видишь ты… Чтобы тебя чума забрала вместе с лысым чертом вашим!

Она повернулась ко мне с глазами, полными слез.

— Иде же энто видано такое, товарищ заготовитель?! Пьют без просыпу мужики! А все лысый, хозяин-то ваш. Вечор полбутылки принес. Истинно говорится — пропой­цы! Тьфу на вас всех!

Рыбацкая жена схватила помойное ведро и, расплески­вая зловонную жижу, помчалась на двор.

Высокий молчал, отвернувшись в сторону.

Во второй избе повторилось почти то же самое. И тут поминали «лысого черта».

И в третьей хате. И в четвертой жены рыбаков поно­сили Адама Ивановича...

Председатель сельсовета на мои осторожные расспро­сы ответил только, что Адам Иванович «мужик справный и оченно способный»... К чему способный, председатель не пояснил, а расспрашивать было нельзя. Заготовитель всегда любопытен только по части коммерческой. Не больше.

Я спросил Устинью Сергеевну:

— А если мы погостим у вас еще, Сергеевна, не в обиду будет? Хотим съездить на озеро. Поохотиться.

— Да пошто же обижаться? Живите сколько хотите. Адам-то Иваныч утресь мне о вас очень даже хорошо вы­разился: мол, человек, вполне даже душевный, свойский… Дружить, сказал, будем. С ночевой поедете? Я вам шу­бенку дам, а лодки у нас не запирают. Весла в сараюшке.

Игорь ликовал. Когда мы пришли на берег, я увидел унылую фигуру Евстигиея Матвеевича. Тот скорбно смо­трел на озеро.

Я спросил:

— Матвеич! А видение-то в которой стороне было?

— На восходе... Прямо на восходе. Неужто на восход поедете?

Тон его голоса был тревожным.

— Ну, уж нет! Кто его знает, в чем там дело?

— И то! — успокоенно заметил рыбак.— Вот именно! Кто ево знат?

Я усадил Гейшу в свою лодку и крикнул Игорю, уже сидевшему в другой:

— Греби па запад!

И мы поплыли. Берега в западной стороне озера ока­зались высокими, камыш редким. Отплыв за пределы ви­димости деревни, я свернул к востоку. Здесь камыш сто­ял непроходимой стеной.

Не стучи веслами! — тихо сказал я Игорю, когда мы сплылись вместе.— Нужно искать резь в камыше. Я с берега видел, что где-то в этом месте есть длинная отнога... Попасть именно в эту отногу.

Было уже за полдень, когда мы съехались снова.

— Ни черта не нашел,— печально сказал Игорь.

— И у меня не лучше...

Будем поворачивать оглобли? Хоть бы по разу стрельнуть! Ведь прямо из-под лодки вылетают!

— Тише. Я тебе стрельну!

Тут произошло неожиданное. Где-то в глубине камы­шей тявкнул щенок. Гейша поднялась с днища лодки, устремила глаза чуть влево от места, где стояли рядом наши лодки, и глухо зарычала.

— Чует что-то...— полушепотом сказал Игорь.

— Греби за мной! Только не стукни веслом!

Теперь для меня ориентиром была Гейшина голова. Вправо, влево, прямо... вправо... опять прямо.

Через десять минут мы снова съехались... Перед нами была отлично замаскированная резь, прокошенная в ка­мышовых зарослях. Гейша, вся напряженная, как струна, дрожала.

Только бы не залаяла!

— Куш! Лежать!

Резь была очень длинной и в некоторых местах снова замаскированной камышовыми курешами.

Но вот лодки ткнулись о твердую землю. В Барабе такие клочки тверди на огромных озерах называют кочки или грязи.

Посреди кочки стоял вместительный камышовый ша­лаш, а перед ним чуть дымились угли под таганком. Я за­глянул в шалаш: лежанка с каким-то тряпьем, посуда на грубо сколоченном из жердей столике, двустволка в углу...

И — ни души.

— Игорь! Отнеси ружье в камыш. Разряди! Гейша! Лежать!

Через несколько минут Игорь вернулся и с сияющей физиономией, указывая в камышовые заросли, зашептал:

— Нашел! Здесь! Идемте скорей!

Поодаль от шалаша на утоптанной площадке лежало интересное сооружение. Это был длиннющий, связанный из нескольких тычин шест, продетый в огромную рыбац­кую ловушку «морду» и увенчанный долбленой тыквой.

Тыква была выбелена известкой и раскрашена чернью, наподобие черепа... Белый саван мы разыскали на лежан­ке в шалаше.

Тайна урманского озера была открыта. Но почему же так странно ведет себя Гейша: подскуливает, явно нервни­чает и смотрит куда-то в сторону?

Я взял собаку на ремешок: «— Шерш! Ищи!»

Гейша потянула. Это была новая резь, и тоже замаски­рованная, но проложенная уже по сухому. Стараясь не за­хрустеть камышинами и не чмокать по топкой земле са­погами, мы вскоре выбрались на вторую «кочку». Здесь стояли два больших шалаша. Из одного вышел толстый щенок, подошел к Гейше и стал с ней обнюхиваться. Гей­ша лизнула его язычком в мордочку, взглянув на меня, потянула к шалашу...

Из шалаша густой бас спросил с явным цыганским ак­центом:

— Ты, што ли, Адам?

И перед нами предстал действительно цыган, донельзя заросший диким волосом, всклокоченный и зевающий. От цыгана разило самогоном, и он, очевидно, еще плохо со­ ображал.

— А я думал — Адам приехал! — цыган еще раз зев­нул, почесал живот под рубахой и совершенно обыденно спросил: — За товаром, што ли? А иде Адам-то?

— Отстал, за нами едет... Ну здорово, Рома!

Так уж повелось: раз цыган — значит Рома, Ромка… По-цыгански ром — муж, мужчина.

— А здорово, батенька! Ух, и заспался я! Ничего не слышал...

— Ну и правильно!.. Сейчас только и поспать! Ночью то, наверное, некогда? А ну, повернись спиной! Да не бой­ся: дурить не будешь — все будет нормально...

Увидев направленный на себя наган, цыган опешил, но сознание действительности приходило к нему туго.

Много раз сталкиваясь с цыганами в оперативной ра­боте, я всегда примечал: цыгане-одиночки не любят огне­стрельного оружия. Зато ножи у них — будь здоров!

Красивый, отточенный, как бритва, в шагреневых с се­ребром ножнах, оказался и у этого,

— Садись, Рома! Побеседуем.

— Гепева, што ли? — ои, наконец, стал соображать.

— Вроде, Рома... Вроде..,— я обратил внимание на его землистое лицо.— Бежал из домзака?

— Бежал... Ново уж тут? А кому охота летом кичеванить?..

— «Скамеешник»? Конокрад?

Впрочем, это и без вопроса было ясно: на левой руке цыгана отсутствовали верхние фаланги четырех пальцев. Меченый...

— Значит, на Адама Ивановича батрачишь? Ну, идем, показывай свой товар.

Я держался уверенно, но еще сам решительно не по­нимал, о каком товаре может идти речь на этом глухом пятачке земли, среди озерных вод. Рыба, что ли? Может быть, Адам коптит и сбывает на сторону, скрываясь от глаз односельчан?

Но Игорь, уже обшаривший все со «смит-вессоном» в руках, сказал подойдя:

— «Завод». Да какой еще! Вон, во втором шалаше...

— Побудь с ним... А ты, Ромка, смотри — без дури! Тебе сколько осталось сидеть-то?

— Девять месяцев.

— Ну и дурак, что сбежал... Отсидел бы — и по чи­стой!

— А и сам знаю, што дурак. Да вить лето, а?

Он снова зевнул.

— Ладно. Если поумнеешь, подумаем о тебе...

— А, может, под расписку? Ты сам посуди: без лета цыгану — что без жисти...

— Сказал: подумаю. Сиди пока.

— А может, лечь можно? Всю ноченьку гнал, одурел...

— Иди, ложись.

Спустя пять минут он захрапел.

Я начал подробный осмотр.

Это был прекрасно организованный самогонный «завод» на четыре котла. Даже жаль было при помощи охотничьего топорика превращать его в лом цветного ме­талла.

Когда с «заводом» было покончено, встал вопрос: что делать дальше?

В воздухе одуряюще воняло спиртным... Игорь ткнул сапогом осколок разбитой нами четверти и указал на шалаш.

— Что с этим чертом делать?

— Пусть дрыхнет до вечера. Неси сюда с первого ме­ста котелок со щербой. Будем обедать.

После обеда, оценив обстановку и обстоятельства, я сказал Игорю:

— Скоро закат... Сделаем так: этого черта мы выса­дим, пока что, вон на том острове! — я показал на тор­чавший неподалеку из воды камышовый «курень»: Там твердо... Проверено, когда искал резь. Пусть покукует...

— А если уплывет?

— Плавающий цыган — небылица... А ты отправишь­ся тем же путем на западный берег и начнешь охоту. Стреляй так, чтобы гром стоял! Бей и правую и винова­тую! Когда стемнеет, разложи костер на высоком месте, чтобы было с берега от деревни видно. А в темноте — под­гребай сюда.

Цыгана вывезли на островок и дали ему полушубок услужливо снабдившей нас Устиньи Сергеевны. Он тут же опорожнил косушку, незаметно от нас прихваченную из шалаша, закрылся полушубком и опять уснул.

Вечером мы с Гейшей тоскливо слушали пальбу Иго­ря. Вернулся он поздно и привез десятка два уток.

— Ну вот и часть твоего плана, Игорек.

— А сегодня четверг, а не воскресенье.

— Ничего. Стрелял в нерабочее время.

— Я успел еще на том месте, где костер, трех чирков сварить. Давайте покушаем?

— Давай покушаем, охотник.

Гейша привстала и повела головой в сторону озера...

— Куш! Лежать! Едет... Тихо!

Лодка Адама Ивановича неслышно выскользнула из рези и уткнулась в отмель... Лысый легонько свистнул.

— Ромка, черт! — вполголоса окликнул Адам Ива­нович.

Но вместо Ромки ответил я:

— Добрый вечер, хозяин!

Уже взошла луна, и мне было видно, как Адам Ивано­вич бросился к шалашу. Я спокойно предупредил из за­рослей камыша.

— Ружья там нет.-—И, щелкнув курком нагана, ми­ролюбиво добавил: — Не будем ссориться, Адам Ивано­вич. Стоит ли из-за дерьма дружбу терять?

— Купили! — сокрушенно сказал лысый.-—Кого купи­ли? Только подумать — меня купили!..

— Револьвер у тебя есть? Лучше не шали... Подумай сам, тебе больше двух лет не дадут, а за вооруженное со­противление — расстрел... Какой тебе расчет, фабрикант?

— Слышь... Заготовитель! — тоже миролюбиво ответил «фабрикант».— А может, все же сойдемся? А? По-хоро­шему?

— Клади револьвер на землю!

— То-то, что нету... Ромку-то вы хлопнули, чо ли?

— Жив. Спит...

— Вот сволота! Да уж хватит в прятки играть. Вы­лазь... заготовитель. Я — без дури... И впрямь — расчета нету.

— Ложись на землю лицом вниз!

Когда утром мы вернулись в деревню, на берегу мо­ментально собралась толпа. Мужики почесывали затылки, плевали в размалеванную тыкву, ощупывали «морду» и белый халат сконфуженно и смущенно. Потом от толпы отделился Евстигней Матвеевич, подошел к скромно сто­ящему возле лодки Адаму Ивановичу и, широко размах­нувшись, дал ему в ухо. Адам Иванович жалобно вскрик­нул и плюхнулся в воду. А поднявшись, закричал на меня:

— Пошто вы безобразие допущаете?! Ответите!

Мужики грудились вокруг мокрого «фабриканта», сжав кулаки. Я пригрозил тюрьмой.

Цыган вдруг повернулся лицом к озеру, сложил обеладони трубкой, нагнулся к урезу воды — и окрестность огласилась сперва диким хохотом, а затем великолепным воем старого, матерого волка.

В толпе ахнули и засмеялись.

— Под расписку бы, а? Гражданин начальник? А я не подведу: зимой сам на кичеван вернусь,— взмолился Ромка.

Пришел председатель. Прочитав мое настоящее удо­стоверение, восторженно чертыхнулся.

Потом мы отправились к дому Адама Ивановича. По­нятые уже выносили из подполья избы четвертные бу­тылки, полные «живительной» влаги, по команде Игоря били кольями стекло. Вонючая жижа растекалась по дво­ру и медленно поглощалась землей...

Мужики вздыхали, сожалительно крякали и эхали, а жена Евстигнея Матвеевича кричала на всю деревню:

— Вот где он, паралик ево разбей, держал слезы наши горькие! Сколько же он, окаянный плешивец, за энто зелье, будь оно проклято, денежек да рыбы с нас вытянул! Бейте, мужики. Бейте в мою голову! Радуйтесь, бабоньки!

В Святском я, допрашивая Адама Ивановича, спросил:

— А для чего вам, собственно говоря, понадобилась вся эта история с привидением?

Адам Иванович уже оправился от первых потрясений и отвечал весело и непринужденно:

— Так вить я уже вам еще в Урманке докладывал: рыбы нонче на озере невпроворот. Мужики вконец ожадничали — прошел слух, что Евстигней хотит залезть на тую одногу, а у ево два десятка сетей... Вот и следовало аппетит у мужиков отшибить... Могли, жадюги, все хо­зяйство мое порушить... А «заводик»-то, сами видали, по­ди, как думаете? Вить такое оборудование сызнова не ско­ро добудешь... Одних труб-то сколь... дымоходы-то у меня, поди, заметили, по низу выведены. Сверху дымка нет...

— Так все годы и держали «завод» в восточной отноге?

Адам Иванович ухмыльнулся.

— То-то, што нет... Ране-то в тайге аппарат держал… Да, видишь, несподручно. Далеко... Вот я и подумал пе­ретащить к дому ближе... А тут еще Ромка-цыган ко мне прибился... Перетащили... вдвоем летом, да не рассчитал я, что восточная отнога — самая рыбная. И хоть участок мне на сходе выделили в восточной, да ить все одно ле­зут они... ночью не узоришь, как он сетей натычет...

— Значит, решили отвадить рыбаков от восточной при­видением?

— Да... А только вышел перебор...

— Свидетели утверждают, что вы торговали самогоном еще с колчаковщины?

— А это уж дело ихнее, что утверждать…

— Так сколько же лет вы занимались самогоноварением и самогоноторговлей?

— А это уж дело ваше. На то вы и при должности...

На объединенном заседании бюро райкома и президи­ума РИКа мой доклад о состоянии умов в дальней дерев­не Урманке выслушали с интересом, но несколько сму­щенно. После доклада Пахомов осведомился:

— А цыган как туда попал?

— «Праотец Адам» нашел его случайно в лесу, соби­рая шишки для своих аппаратов. Беглец голодал. В наш район цыгане еще не подкочевали, Выйти в деревню бы­ло опасно — «меченый». Могли пришибить. Цыган по но­чам шарил в погребах, но это было малодоходным и очень опасным делом... Самогонщик обнаружил его уже обесси­левшим. Подобрал сироту, накормил, одел, «приставил к делу». Вообще, у Адама Ивановича уже был опыт по ча­сти такой филантропии: при Колчаке на него батрачили два белогвардейца-дезертира. Батрачили за хлеб и жили под вечной угрозой выдачи. Когда начался разгром колча­ковщины, Адам Иванович все же выдал своих подопеч­ных, и проходивший лесом отряд какого-то бравого пору­чика обоих дезертиров расстрелял...

— Вот сволочь! Судить по всей строгости законов!

Вечно угрюмый, болезненный народный судья Иванов бросил зло:

— Нас судить нужно! По всей строгости!

А секретарь райкома, товарищ Петухов, резюмировал состояние духа членов президиума кратко, но вырази­тельно:

— Стыдно, товарищи! Стыдно! На глазах — и такое!..

Спустя неделю в Урманке была открыта школа, орга­низованы медпункт и рыболовецкая артель.

Самокритичный нарсудья Иванов квалифицировал де­ло самогонщика не по «слабой» статье Уголовного Кодек­са о самогоноварении, а по какому-то указу двадцать вто­рого или двадцать третьего года. И Адам Иванович про­следовал в отдаленные места на пять лет...

В конфискованном доме устроили избу-читальню.

Мне почему-то тоже захотелось «пристроить к делу» цыгана Ромку. Вероятно, заразился филантропией у доб­рейшего Адама Ивановича.

Я добился замены цыгану неотбытого срока заключе­ния принудительными работами и взял его к себе куче­ром, благо камере разрешили купить двух лошадей. Это был прекрасный лошадник. Он кучерил у меня добросо­ вестно все лето, осень и зиму. Но к весне двадцать вось­мого года исчез, прихватив два новых хомута.

Гейша, вернувшись домой, целый месяц отворачива­лась от своей плошки с овсяной похлебкой и ходила обе­дать к Игоревой хозяйке.

Однажды я услышал, как Игорь в коридоре РАО го­ворил Шаркунову:

— Гейша — изумительная собака! Никогда не ворует. Хоть на нос ей положи, скажем, прекрасную большую котлету — не возьмет. А самое главное, чует преступника за версту! Да, да — факт! Я тоже не верил, но сам убе­дился!

Самоубийство Никодимова

Весна тысяча девятьсот двадцать восьмого обрушила свое тепло на Святское как-то сразу, вдруг.

Еще стояли холодные дни, за селом резала глаз все та же, надоевшая за зиму, исполосованная следами зверья снежная целина, еще не потемнели дороги и утренники были морозны совсем по-зимнему, но однажды ночью прилетел в село теплый ветер-южак.

Прилетел и начал озоровать: гремел железом крыш, по-разбойному свистал в водостоках каменных хоромин больницы и РИКа, оторвал несколько ставен, повалил подгнившие ворота у дома вдовы Ремешковой и с рас­светом ринулся дальше на север.

А в полдень заполыхало в небе ярчайшее солнце.

Не прошло и трех дней, как ощеренные иглами, гряз­но-серые кучи снега стали оседать и расплываться голу­быми лужами, и понеслись по улицам мутные потоки, унося с собой разный, выброшенный за ненадобностью, житейский хлам.

Большущий оконный «реомюр» больницы вымахал синюю жидкость высоко над красной чертой.

Рощу облепили крикливые орды грачей.

И стало ясно: пришла весна. Пришла окончательно и бесповоротно!

Ночью над селом свистели в небе тысячи крыл, и жу­равлиное курлыканье перекликалось с лебедиными фан­фарами. Но всех перекрывает деловитый говор гусей.

— Как ко-го? Его! Ко-го? Га-га! А ты кого?

Наверное, гусихи договариваются о выборе мужей, но охотник, вышедший ночью послушать пролет, весело-угрожающе кричит ввысь невидимым птицам:

— Ага! Кого? Тебя, тебя! Ужо доберусь!

Сегодня воскресенье и, попитавшись пирожками у квартирохозяйки, можно задержаться до полудня дома. Я оторвал календарный листок, распахнул створки окна и хватил полной грудью теплого воздуха.

Ну вот и вторая моя весна в Святском! Как-то прой­дет этот год?

Зима была относительно спокойной, но я, по давнему опыту работы в уголовном розыске, хорошо знаю: вес­на — тяжелое время для следователя. Скоро лягут на мой стол письма о «подснежниках».

Это — не сообщения натуралистов и цветоводов.

Подснежники — трупы, вытаявшие весной из-под бе­лой пелены.

Разные бывают «подснежники».

Бабенка с расколотым черепом, глухой ночью выве­зенная убийцей-мужем из деревни в снега. Дескать: «Ушла ночевать к подружке в соседнюю деревню и не воротилась... Уж я с ног сбился! Искал, искал, и все без толку! Ума не приложу — куда Настя пропала? И заяв­ление в милицию сделал и сам искал—-нет!»

Незадачливый любовник, с лицом искромсанным волчьей картечью из дробовика. «Как выехал сосед Сеньша со двора той неделей, так и не воротился. Копишка-то пришел, а Сепьши нет как нет! Неначе волки загрызли!»

Заготовитель сельпо, ехавший с крупной суммой де­нег и выслеженный на проселочном зимнике предприим­чивым ямщиком. «А как же, встрелся, встрелся... Мы у Федосихи посидели, выпили по косушке и поехали. Он —на Гусевку, сказывал, а я — в обрат, на Журавлиху… Вот такое дело».

«Подснежники» разные, а расчет любого убийцы всегда один: сунул труп в сугроб и дело с концом, вес­ной голодное зверье растащит но частям.

Никто из убийц не читал римского права и не знает юридического постулата древних: «Нет трупа — нет пре­ступления», но каждый думает именно так.

Только так не получается. Волки охотно жрут мерт­вечину поздней осенью, но зимой и весной предпочитают свежую баранину.

И безгласные «подснежники», хорошо сохраненные морозами, для следователя разговорчивы...

Я стою у окна, смотрю на стайку дерущихся воробь­ев почему у них такая подлая манера: все на одного? Самосуд, по всей форме! И забивают насмерть! Как иной раз люди...

— Разреши ворваться?

В дверях Дьяконов.

— Заходи! Садись! Сейчас пирожков притащу.

— Не надо. О чем задумался?

— О смерти...

Нашел время! В природе жизнь! Смотри, как на­ша Картас-река бушует! Ну, прочитал Хаджи-Мурата Мугуева? Крепко?

— Здорово написано!

— Петухов сказал: следующий номер нашей програм­мы Лидия Сейфуллина. «Милость генерала Дутова». И журнал «Сибирские огни». Ну, начнем заниматься? — спросил Дьяконов.— Во вторник Петухов будет прини­мать. И с нас, брат, спрос в первую очередь.

Дело в том, что новый секретарь райкома «протащил на бюро» вопрос о «самообразовании райпартактива».

И теперь мы два раза в неделю прорабатываем русскую и советскую литературу. Это в районе небывалое новше­ство, и бывшим партизанам, занявшим сейчас районные высоты, приходится нелегко... Нам с Дьяконовым легче. Оба мы — книголюбы и оба — слушатели ВЮК — Высших юридических курсов...

— Не хочу, Павлыч... Нет настроения... Вот Желтовский зачем-то бежит... Наверное, на охоту звать...

— Все вы охотники — блажные. Дурью маетесь!

Игорь влетел в комнату без стука и выпалил с пере­дышками:

— Никодимов... только что... покончил... с собой!

— Ты что болтаешь?!

— Кто тебе сказал?!

Игорь шмыгнул носом. Когда он волновался или злился — всегда шмыгал. Эту привычку он сохранил до седых волос и прокурорских вершин.

— Никто не сказал... Вернее, все сказали. Они все у предрика в кабинете... Вас вызывают. И к вам, товарищ райуполномоченный, на квартиру послали. Утопился… Бросился в Картас.

Утопился Аркадий Ильич Никодимов! Наш веселый, остроумный, добродушный и отзывчивый секретарь пре­зидиума райисполкома. Сама мысль об этом была чудо­вищно нелепой. Спокойный, уравновешенный человек лет тридцати пяти. Женат на хорошей, интеллигентной женщине-учительнице. Жили душа в душу! Считался от­личным работником... Собирался вступить в партию. Да что за чертовщина!

...В кабинете предрика Пахомова собрался весь рай­онный актив. Уполномоченный угрозыска докладывает:

— Рано утром жительницы вышли полоскать белье...

— Что ж их, ради воскресенья, на реку понесло? — перебивает хмурый Пахомов, хотя это совершенно не от­носится к делу.

— Завтра опять праздник,— поясняет Дьяконов,— ка­кой-то Егорий вешний...

— Так вот,— продолжает уполномоченный,— Арка­дий Ильич прошел в конец мостков. Там свайные мост­ки, знаете, где летом лодки стоят? Женщины окликнули, предупредили, чтобы не упал в реку. Вода бешеная, ве­сенняя. Аркадий Ильич обернулся, махнул прачкам ру­кой и бросился в воду, как был в одежде. Женщины рассказывают, что два раза видали, как из воды подня­лась рука Никодимова, а затем он скрылся из глаз за поворотом реки, там, где наш мост...

Уполномоченного розыска дополнил Шаркунов:

— Меры приняты. Тело ищем. По берегам поехали конные милиционеры.

— А лодки, лодки?! — волновался Пахомов.— Надо проверить: вышли ли на поиски лодки?!

Но тут оказалось, что ни одной годной лодки в селе нет — все текут.

— Черт знает что! — возмутился Петухов.— Неужели вы здесь за восемь лет советской власти не могли при пожарной части организовать спасательную службу?!

Кто-то напомнил, что Картас весной беснуется, а ле­том — курице по колено.

— Какого парня потеряли! — горестно вздохнул Ру­кавишников.— Какого парня! Окрисполком его всем в пример ставил... Поэт был.

Я вспомнил: да, действительно, Никодимов писал сти­хи. Даже печатался в окружной газете.

И еще вспомнил свой первый разговор с погибшим. Никодимов готовил проект постановления РИКа о моем утверждении в должности.

— Тяготит меня членство в президиуме,— сказал Ар­кадий Ильич, когда мы разговорились,— по натуре своей не имею склонности командовать людьми. Да и генеало­гия неподходящая — все Никодимовы или учителя или попы...

Затем из разговора выяснилось, что это вполне ин­теллигентный человек, кончивший учительскую семина­рию, и один из немногих хорошо грамотных бывших партизан.

Партизанил Аркадий Ильич в одном из алтайских отрядов, имел партизанский значок, но говорил об этом всегда со смущенной улыбкой.

Таков был Аркадий Ильич Никодимов.

И вот теперь его нет. В чем же дело?!

Что за причина самоубийства?!

Именно это и спросил секретарь райкома Петухов, смотря на меня в упор.

И все смотрели на меня.

Оставалось только встать и заявить официально:

— Приступаю к производству предварительного след­ствия по делу о самоубийстве Никодимова. Товарищей, имеющих какие-либо сведения, соображения или доку­менты, касающиеся данного случая, прошу зайти ко мне в камеру.

В основу расследования каждого самоубийства положено решение трех неизвестных: а) самоубийство или замаскированное убийство?; б) если самоубийство не­ оспоримо— причины его?; в) не было ли виновных, вы­нудивших икса совершить самоубийство?

Уголовным кодексом предусмотрена статья, караю­щая за понуждение к самоубийству.

На первые два вопроса нужно всегда отвечать в са­мом начале следственного производства.

Свидетельство двух прачек само по себе исключало любую версию о насильственной смерти. Таким образом, ответ на первый вопрос может считаться решенным: да, самоубийство!

Итак, нужно приступать к решению неизвестного «б». О неизвестном «в» заботиться еще рано. Да и прак­тика показывает, что с этим пунктом следователь встре­чается чрезвычайно редко. Существует он больше ради проформы.

Зампредседателя РИКа Пастухов, с которым Никоди­мову приходилось чаще всего обращаться по службе, на допросе сказал:

— Последние дни он все какой-то сумной ходил… Вроде — сам не свой... Я его спрашиваю: что, мол, с то­бой, Аркадий? Может, говорю, с женой нелады или еще что случилось? Он ответил: так, просто так, говорит, товарищ Пастухов... Грусть беспричинная... На меня, го­ворит, весной всегда находит тяжелое настроение... Не беспокойся. Пройдет!

Покончив с первыми краткими вопросами, я созво­нился с Дьяконовым:

— Сходим к нему на квартиру, Павлыч?

— Обязательно... Заходи за мной, тебе по пути.

Жена Никодимова, худенькая болезненная женщина, в эти трагические дни отсутствовала — лечилась от ту­беркулеза в далеком санатории. Районные власти посла­ли ей телеграмму, составленную в осторожных выраже­ниях...

Супруги, к счастью, были бездетными.

Комната Никодимова если и поражала чем, то лишь аккуратностью и чистотой. Простая самодельно-крестьян­ская мебель, окрашенная «вохрой», аж блестит — до того вымыта! Помнится, еще моя квартирная хозяйка говори­ла, что к Никодимовым ходит делать уборку и мыть полы некая Нюрка, санитарка больницы.