Рассказы следователя

В тот час, который французы зовут «между волком и собакой», над крышами города вдруг забарабанила стрель­ба. Выстрелы гремели где-то в районе вокзала.

Наконец-то! Волк показал зубы...

Есть в Новосибирске одно интересное, дожившее донаших дней, железнодорожное сооружение: тоннель на Чернышевском спуске. Давно его построили: кажется, еще во времена Гарина-Михайловского. Он — узенький, неудобный, этот тоннель с пешеходным движением лишь по одной стороне и с грохотом поездов наверху — там проходит пучок подъездных путей к вокзалу. И поныне на стенах тоннеля сохранились пулевые борозды и щер­бины, та пулевая рябь, которую выбивает наган в бетоне и цементе.

Встают в моей памяти минуты последней встречи угро­зыска с Констановым...

Когда мы, подобрав по дороге брошенную подводу, с которой уже была скинута мясная туша (а ее так и ненашли, тушу эту), очутились перед тоннелем и наганы в его пустоте загремели, как обух в железной бочке, чьято пуля настигла Завьялова. Я не знаю — может, наша, а может, железнодорожных охранников, которые метким выстрелом ссадили Завьялова с вагонного тамбура прохо­дившего наверху товарного поезда. Не знаю. Но когда я вскарабкался на насыпь, Завьялов уже лежал, раскинув руки, и в каждой было по нагану.

В последних лучах солнца силуэтно я увидел Констанова. Он метался по вагонным крышам и бесполезно щел­кал револьверами, а за ним гнался, тоже прыгая с крыши на крышу, наш агент Стасик Букаловский, комсомолец.

Его звали «сыщик с усиками», и Стасик тоже щелкал пустыми револьверами, а когда я я принял на локоть свой наган,— было уже поздно.

Констанов прыгнул с крыши, сломал ногу, но сумел еще подползти к тормозившему составу и положил свою лохматую голову на рельс…

И все же самое страшное в этой истории было впереди.

Когда все кончилось, начальник заглянул к нам.

— Зайди ко мне, ББ!

В кабинете сказал сумрачно:

— Зря!

— Что зря, Викентий Юзефович?

— Все — зря. В окружной суд пришла телеграмма кассационной коллегии Верховного суда: приговор Констанову, Булгакову, Завьялову отменен. Дело переквали­фицировано на 74 статью, как злостное хулиганство, и каждому определили по пяти лет...

Это и было самым страшным. Я даже сказал:

— Значит, убийцы... мы?

А наблюдающий за нашим учреждением народный сле­дователь Танберг изрек:

— Тетка Фемида должна шагать вровень не только с часами. Эта чертова красавица, с мечом и весами, дол­жна себе глазки развязать и не только в формуляры за­глядывать, но и в сердце смотреть... Оно же совсем не простая штука, человеческое сердце. Оно и на баррикады человека ведет, и на преступление...

— Видите ли— начал было я,— при создании объективно благоприятных условий для субъекта, склонного к преступлению...

Следователь нервно замахал руками:

— Вот-вот. Даже говорить по-людски не можем! «Объективно благоприятные условия для субъекта, склонного...» Ведь вы делаете нужное, хорошее и благо­родное дело, инспектор. Зачем же вам эта книжно-канце­лярская тарабарщина? Речь ведь не о Констанове и Бул­гакове, а о том московском чинуше из кассационной кол­легии, что расстрельное дело промариновал больше меся­ца и не удосужился хоть пару строчек за казенный счет послать сюда! Сами мы из моральных босяков, из хулиганишек «с запросами» сотворили бандитов по всей форме!

За окном распевает свои песни февральская вьюга, и снег — всюду, как в тот памятный декабрьский день ты­сяча девятьсот двадцать пятого года.

И хотя на том месте, где стояла старая новоникола­евская тюрьма, сейчас вознесся огромный домина речного училища, мне все мерещится пустынный двор домзака и пять трупов, одетых в форму, с пустыми кобурами на бо­ку, и мертвый бородач в тулупе...

РАССКАЗЫ ВОЕННОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ

ОДИН ПРОЦЕНТ

По стране Советов шагал тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Государство выходило на большак социализма.

Народ и его партия строили заводы, фабрики, электростанции, корабельные верфи. На колхозные поля вышли новые советские трак­торы, по дорогам побежали отечественные автомобили, к речным при­чалам и к стенкам морских портов швартовались первые корабли се­рийной стройки.

Мы радовались этим созданиям, как мать радуется первенцу. Мы любовались неуклюжими, но своими «эмками», тряскими грузови­ками с фанерной кабинкой, громоздкими паровозами...

Наше, советское!

Горький сказал в те годы «Мы люди страстные, и мы будем пристрастными. С тем нас и берите!»

Стал пополняться вещами и наш быт. В магазинах появились швейные машины и мясорубки; ружья с треугольником «ТОЗ », вело­сипеды и мотоциклы; граммофоны, которые почему-то звались непо­нятным словом «виктрола»; детекторные радиоприемники и шагрене­вые коробки фотоаппаратов «Перископ» и «Фотокор», продававшихся по «государственным фотообязательствам». Пусть велосипеды были, тяжеловаты на ходу и мотоциклы заводились с превеликим трудом, пусть тульские двустволки были плохо отбалансированы, швейные машины лязгали и гремели словно пулеметными очередями, а «виктролы» никак не могли привыкнуть петь без шипения, щелканья и хрипов.

Неважно! Важно, что все это было сделано у нас!

Вещи, на которых глаз привык издавна видеть клейма: «Мейд ин ЮСА», «Мейд ин Инглянд», «Мейд ин Аллеманиа» — теперь украшал новый штамп — серп и молот.

И латунные примусы, синим огнем оравшие на кухнях, казались нам во сто крат лучше исконных шведских «оптимусов». А самое глав­ное, что на корпусе нехитрой машинки, впервые за всю историю это­ го кухонного прибора, слово «примус» было оттиснуто не латинским, а русским алфавитом, а пониже стояло: «Завод Красногвардеец». Слово-то какое!..

В тридцать четвертом мы стали обзаводиться часами. Помнишь, мой современник, первые советские часы — толстенные диски хроми­рованной меди, со штампованным узором по торцу корпуса и стрел­ками, словно копье Дон Кихота?

Грубые были часы, ничуть не схожие с нынешним ювелирторговским изяществом, но и тогда уже — замечательно верные, оправ­давшие фирму «Точмех».

По этим «точмехам» мы учились познавать цену мирного време­ни, цену созидательного труда. По этим часам вводили хронометражи, давая заводские гудки, сверяли стрелки-«копья» с хрипуче-щелкающим голосом первых репродукторов — огромных черных тарелок, горделиво названных спортивным словом «Рекорд».

Да. Мы любили свои первые вещи...

Семнадцатый партсъезд подвел итоги первого этапа социалисти­ческой реконструкции государства и объявил: страна вступила в фазу развернутого строительства социализма. Создан экономический фундамент новых, невиданных в истории человечества, общественных отношений, и девяносто девять процентов промышленности — социа­лизировано.

Вне социалистических рамок остался один процент.

Один-единственный.

Но он, этот процент, принес нам много хлопот.

Историк не в праве рассматривать его только сквозь промыш­ленно-экономическую призму. Дело было не только в том, что где-то, на задворках промышленности, притулился однопроцентный частник.

Главная значимость «одного процента» была в воинствующих ак­циях. «Единственный» отказался сдать свои позиции подобру-поздо­рову и ринулся в бой.

Снова, как в двадцатом и в двадцать девятом, он извлек из арсенала антисоветчины самое разнообразное оружие:

морально-бытовое разложение;

разномастную уголовщину;

шпионаж и диверсии;

политический бандитизм.

Извлек — и бросился в контратаки.

Вспоминая теперь, спустя много лет, как выглядел последний процент вражеских сил, я и решил рассказать о некоторых его делах и о том, как мы его добивали в Приморье, подводя страну к частно-капиталистическому нулю.

Судьба и военкомат сделали меня тогда старшим следователем военной прокуратуры Тихоокеанского морского флота.

Мария Стюарт

В конце нэпа по всей Сибири, Забайкалью и Дальнему Востоку прогремело «Дело Лосевича и княгини Мура­товой».

Лосевич, в прошлом видный советский работник, уча­стник гражданской войны, во времена нэпа морально раз­ложился.

Оказавшись на огромном по тому времени посту пред­седателя Красноярского крайисполкома, Лосевич беспро­будно пьянствовал, окружил себя классово-чуждым эле­ментом и по горло увяз в болоте половой распущенности. Когда рука партии наконец схватила перерожденца, ока­залось, что прокучены, пропиты десятки тысяч государ­ственных денег.

Начался широкий процесс, прозвеневший набатом по городам Сибири. Газеты печатали судебные отчеты, по­свящая им целые страницы. Одна за другой развертыва­лись омерзительные картины морально-бытового разложения целой группы красноярских ответственных работ­ников, устраивавших грандиозные попойки и «афинские ночи». Пропившие честь и совесть, обанкротившиеся руко­водители не метафорически, а в действительности купали своих наложниц в ваннах с шампанским.

Царицей этих вакханалий была любовница Лосевича, восточная красавица и бывшая княгиня Муратова, иро­нически называвшая себя «княгиней семи баранов». Воз­можно, что Муратова намекала на число своих одновре­менных сожителей, но сама она расшифровала этот свой титул иначе, утверждая, что после смерти ее отца, кавказского князя, все доставшееся ей наследство составляли семь курдючных баранов...

Рабочие массы Сибири откликнулись на процесс крас­ноярских перерожденцев единодушным возгласом: «Смерть!»

Иначе быть и не могло. Лосевич, Муратова и еще несколько краевых заправил, участвовавших в растратах и оргиях, заплатили за преступления жизнью. Остальных осудили на разные сроки лишения свободы.

Во время процесса я по делам службы был в Красно­ярске и занимался выяснением некоторых фрагментов деятельности пятерки гастролеров-аферистов, разъезжа­вших по городам Сибири и применявших всюду один и тот же прием околпачивания доверчивых простаков, преиму­щественно из числа учрежденских кассиров. Прием этот, основанный на тонком знании человеческой психики, был прост и гениален. Не буду о нем распространяться, скажу только, что отдаленно он напоминал тему, обыгранную в кинофильме «Улица полна неожиданностей»...

В Красноярске надлежало допросить некую даму из того сорта, что дореволюционные интеллигенты окрестили «ночными бабочками», «деми-монд», «прости-господи» и многими другими спецэпитетами, свойственными тому времени. Дама эта, до переезда в Красноярск, пребывала несколько месяцев в Омске, Томске и Новосибирске и бы­ла довольно хорошо известна некоторым нашим специаль­ным учреждениям.

Поиски привели меня в канцелярию Красноярской тюрьмы: выяснилось, что наша знакомая — назову ее Ра­исой Павловной,— что Раиса Павловна замешана в деле Лосевича.

Собственно, в этом не было неожиданности. Рано или поздно так и должно было произойти, хотя в выборе «Клиентов» Раиса Павловна была осторожна и не опуска­лась до панели.

Начальник домзака, прочитав мой допуск, выданный местной прокуратурой, усмехнулся:

— Марией Стюарт интересуетесь? А раньше вы ее не знали?

— Кое-что слышал, но не знал... А почему Мария Стюарт? В уголовном мире у нее такой клички нет.

— Это мой помощник так ее назвал. Вот сейчас вы­зовем, посмотрите и поймете.

Да... Когда надзиратель привел Раису Павловну, я по­нял, почему здесь, в этих мрачных стенах старинной си­бирской тюрьмы, кому-то пришел на память образ несча­стной королевы.

Раиса Павловна оказалась красивой. Очень красивой женщиной, но красота ее была какая-то безжизненная, а может, и болезненная, и чем-то она походила на прекрас­но исполненный манекен с магазинной витрины или на восковую красавицу из паноптикума.

Она вошла в кабинет начальника действительно с ви­дом принцессы. Скорбно и величаво!

Я допрашивал ее с вежливым вниманием, но ровно ни­каких, интересующих меня данных об аферистах не до­бился.

— Знакомы ли вы с Николаем Судаковым по кличке Князек?

— Да.

— Состояли в сожительстве?

— Да.

— Известна ли вам афера, устроенная в Омске?

— Нет.

— А новониколаевская операция с кассиром Сосновским?

— Нет.

— У нас есть сведения, что Судаков намерен был часть шайки перебросить во Владивосток. Что вы скажете на это?

— Ничего.

Я удалил из кабинета начальника тюрьмы, удалил под благовидным предлогом и надзирателя. Сложил в портфель все свои атрибуты: УК и УПК, бланки протоко­лов допросов.

— Раиса Павловна... скажите мне только одно: почему вы не хотите быть откровенной? Боитесь мести участ­ников шайки? Сами здорово замешаны?.. Ну, поговорим без всяких записей...

Она отвела свои темные, не то карие, не то вишневые глаза в сторону. Усмехнулась краешком рта, потом вдруг взглянула на меня прямо, пристально, с неимоверной злостью.

— А за что? За какие ваши добрые дела ко мне я должна откровенничать?

Сдерживая возмущение, я сказал:

— Что ж... Вероятно, я смогу договориться с кем сле­дует, и ваши сведения будут оплачены... В разумных пре­делах, конечно. Сколько вы хотите получить?

— Миллион... Нет, два!.. Однако, мало прошу... Пять!

— Не валяйте дурака, Раиса Павловна...

— Это вы — дурак!.. Хотите меня купить!.. Дайте спичку и отвернитесь на минутку. Впрочем, можете смот­реть...

Она покопалась в платье и извлекла многократно сло­женную кредитку достоинством в десять червонцев — по тому времени бумажка была серьезной: нечто вроде ны­нешней сторублевки.

Вспыхнула спичка. Раиса Павловна с интересом на­блюдала, как кредитка обращалась в пепел, потом улыб­нулась как-то растерянно, смущенно:

— Вот... Последняя была. Больше ни копейки нет.

— Глупо... За эти деньги квалифицированный рабочий должен больше месяца горб гнуть.

— Пусть гнет, коли нужда пришла...

Я возмутился и... допустил непростительную для сле­дователя глупость.

— Ясно! — заметил я,— чего ж еще ждать от классово чуждого элемента!

Раиса Павловна вспыхнула и закричала так, что в комнату вбежали и тюремный надзиратель и сам начальник.

— Это я, дочь рабочего, внучка рабочего,— классово чуждый элемент?!— кричала Раиса Павловна.— Как у вас, бессовестный вы человек, язык поворачивается гово­рить такое?! А знаете ли вы, сколько порогов на биржах труда я оббила, прежде чем стать шлюхой?.. Это ваши Лосевичи меня сюда привели...

Досадуя на неловко вырвавшуюся у меня фразу, я стал собирать свое хозяйство. Больше делать было нечего. Допрос не состоялся. Раиса Павловна сказала надзира­телю:

— Отведи меня в камеру...

Сказала надменно, подняв свою красивую голову с пышной прической, вполоборота глянув на домзаковского стража.

На меня даже не посмотрела.

Королева.

«Мария Стюарт»...

После я узнал, что по делу Лосевича ее осудили на короткий срок.

Прошло пять лет. В тридцатых годах меня перевели на новое место службы — во Владивосток. В этом чудес­ном, но своенравном окраинном городе страны вер не по­ходило на серые краски Сибири. Небо то грозно-суровое, то ясное, голубое, как небо Сорренто, узкие улочки с гре­мящими водопадами дождей-ливней, необъятный базар с трепангами и мидиями... Я с удовольствием ходил по это­му чуть взбалмошному городу. Он напоминал мне Ита­лию, в которой удалось побывать в юности, в учебном плавании.

Владивосток тогда жил на положении порто-франко и изобиловал массой заграничных кораблей и иностранных моряков.

Столовался я в знаменитом ресторане «Золотой рог». Там брали не дешево, но кормили вполне добросовестно: вкусно, обильно.

Метрдотель ресторана, приземистый грек с глазами-ма­слинами и густыми запорожскими усами, встречал посе­тителей, носивших золотые шевроны, на верхней лестнич­ной площадке. Люди этой породы удивительным, каким-то «верхним» чутьем безошибочно угадывают «начальство», даже если оное появилось в партикулярном платье.

Как обычно, грек-запорожец в тот день лично прово­дил меня к одинокому столику «на две персоны», примкнутому к стенке.

На столике стояла табличка «Служебный», одно место было занято хорошо одетой женщиной, с аппетитом упле­тавшей прославленный золоторогский салат-оливье. Она не обратила на меня никакого внимания, но когда ото­шел принявший заказ официант, прищурилась:

— Сейчас освободится место напротив. Вы бы переш­ли туда...

Я вгляделся в лицо женщины, и в памяти встали ок­рашенные грязно-зеленой краской стены красноярского дома заключения. «Мария Стюарт»! Несомненно - она.

Постарела, но стала как-то собраннее, строже в движе­ниях...

— Если вам неприятно мое присутствие, Раиса Пав­ловна... Что ж, хорошо. Сейчас перебазируюсь.

— Вы даже имя мое помните? Я ведь не к тому что мне неприятно. Дело прошлое, все быльем поросло. Просто я вас видела уже здесь в форме, а знакомый один сказал, что вы... при прежнем деле.

— Почти. Ну и что же?

— Меня здесь многие знают. Будут про вас говорить.

— Бросьте! Наверное, по-прежнему боитесь Николая Судакова...

— Судакова в двадцать девятом расстреляли… А вы все же пересядьте.

— Так вы серьезно обо мне заботитесь? Оставим это. Как дела ваши, Раиса Павловна? Каким ветром вас сюда занесло?

— Ветром!.. Подруга одна уговорила. Мы вместе при­ехали. Она буфетчицей на пароход устроилась и осталась за границей. Невозвращенка...

— А вы что ж ... по-нрежнему не работаете, ищете вольной жизни?

— Да» не работаю. Пока в заключении была — рабо­тала. Ударницей была. Освободили меня досрочно. Могу показать справку — я ее все с собой таскаю. А здесь я уже давно. Как вы думаете, почему я тогда вам не рассказа­ла о Кольке Судакове?

— Чужая душа — потемки, Раиса Павловна.

— Не такие уж потемки моя душа... Судаков в те дни жил в Красноярске и поддерживал меня с воли... А если б его схватили — дружки бы мне горло — бритвочкой… Умирать кому охота? А вы: «чуждый элемент!»... Ника­кой я не чуждый, а просто люблю веселую жизнь. Недав­но здесь оперу показывали. «Травиата» называется. Там одна такая женщина... Ну, словом, тоже любительница. А человек-то она вроде очень даже хороший…

— Слушайте, Раиса Павловна... А если бы я помог вам устроиться на работу? Почему вы не хотите жить, как все? Неужели самой же противно?..

— Нет- Работать я не хочу. Отвыкла... Только вы не думайте что я уж такая... совсем гулящая... Чтобы се­годня один, завтра другой, послезавтра — третий, четвертый... Нет, я подолгу живу... — И вдруг встрепену­лась: — Вот вы человек образованный, заслуженный. Мне говорили про вас… Положение имеете. Женатый...

— Да. Женатый.

— А скажите так, просто, душевно... Вас на загул никогда не тянет?

— Как — на загул?

— А так, чтобы пробки в потолок летели! Чтобы це­ловаться до крови, чтобы плясать до щелей в половицах, удалые песни петь, стекла — вдрызг и все — трын-трава! Вот так!

— Так, Раиса Павловна, только у купцов было да у вашего приятеля... Лосевича.

— Было и у Лосевича, и у купцов. Было и у нашего брата... Ну, прощайте. Вон вам уже кушанье несут.

— Да посидите, Раиса Павловна, поболтаем еще.

— Нет уж... Вон и так на нас смотрят... А вам это сов­сем ни к чему... при вашем «положении». До свиданья.

Она ушла, не оставив денег на столике. Я достал бу­

мажник и спросил официанта:

— Сколько следует за эту женщину? Я расплачусь.

Официант, наливая мне в бокал вино, ответил с ух­мылкой:

— Не трудитесь, товарищ начальник. Они нам поме­сячно платят-с. Раиса Павловна, если изволите знать на­ши дела-порядки, в «тигрином» состоянии находятся...

«Тигрица»!.. Вот оно что! Так в те времена называли в городе порто-франко женщин ночного образа жизни, но не разменявшихся на кратковременную «дружбу» с подгулявшей матросней. «Тигрицы», в отличие от просту­шек, заполучавших «клиента» на ночь, были хищницами большого и затяжного прыжка...

Прошел год. Наступила вторая весна моей владивосток­ской жизни. Приморская весна стремительна и ласкова: тепло, даже жарко, словно в сибирском июне. По скло­нам улиц несутся к морю веселые потоки, по которым так и хочется побродить босиком... Но проходит две-три не­дели, исчезают уличные потоки вместе с шалыми ветра­ми зюйдовой четверти, и наступает владивостокское лето, странным образом похожее на лето ленинградское, архан­гельское, мурманское... Сырое, холодное, с частыми промозглыми туманами, с жестоким нордом-моряной...

В июльские дни владивостокцы частенько сидят у ке­росиновых печек (электрических тогда еще не придума­ли), ходят в демисезонных пальто, в макинтошах, дожде­виках и терпеливо ждут возможности выбраться в дач­ные места.

А там — чудеса! Отъехал на поезде двадцать — двад­цать пять километров и сразу попал в лето! Солнечное, жаркое, по всей форме — крымское или кавказское.

Там и коротают жители приморской столицы нерабо­чее время. На «Девятнадцатой версте», на «Двадцать ше­стом километре». Купаются, отлеживаются на золотистом песке. И по всему протяжению великолепного пляжа, поурезу ленивого и красивого залива — полосатые маркизы ресторанов, харчевок, «забегаловок»…

Итак, наступила моя вторая владивостокская весна. Эта весна наградила жителей станции Океанская редкостным сюрпризом: с гор спустился исполинский тигр. Зверина прошел из конца в конец всю линию дачных домиков, вы­шел на пустынный пляж — купальный сезон еще не на­чинался, покатался по горячему песку, подошел к берего­вой черте и, рявкнув на поднявших переполох чаек, уда­лился прежним путем в сопки. По дороге таежный гость выпустил кишки у двух местных собачонок, позволив­ших себе вольность потявкать на полосатого пришельца, но обошлось без человеческих жертв.

Тем не менее в поселке возник страшный переполох. Хлопали двери, калитки, ставни. Ревели детишки, вылисобаки, и от дома к дому неслось предупреждение: «Тигр! Спасайтесь!..»

Вопли «океанцев» через час достигли города. Союз охотников немедленно начал проводить экстренное сове­щание о технике и методике охоты на тигра. Предложе­ний было много, и каждое обсуждалось детально: выска­зывались эрудиты...

Я еще ничего не знал ни о появлении тигра, ни о дис­путе в «Охотсоюзе», когда длинной трелью ударил звонок моего кабинетного телефона. Новый приятель, заядлый охотник-козлятник и штурман по профессии, пожилой ла­тыш Райлис, сказал в трубку совершенно невозмутимо:

— Слушай!.. Имею ошень точные сведения: станция Океанская. Приходиль тигр. Кушал два человека. Один — фамилия Собакии, второй фамилия — Кишкин. Пери свой винчестер, приходи на вокзаль, марш-марш!.. Пуду там тепл ожидать... Поедем стрелять тигра.

— «Стрелять тигра»!.. — Положив трубку, я стоял не­сколько озадаченный. Тигр... Свирепый, хитрый и крово­жадный зверь, способный ударом лапы насмерть положить быка, лошадь... Мгновенно пришло на память все прочи­танное в книжках Арсеньева и выслушанное прошлой осенью во время коротких охотничьих ночевок в избуш­ках дальневосточных охотников-промысловиков...

«Ты ево следишь, паря, а он тебя скрадыват. Выгады­вает прыжок».

«Я вот что скажу — хитрее ево, падлы, зверя нету! Медведь — тот супротив тигра вроде Вани-дурочка. За­давит скотинку, закидает мусором, а после приходит ночью поужинать. Кушать, тоись... И первую ночь и следующие. Выходит — питается одной задавленной долго, доколь не сожрет, а штобы на человека напасть — ни боже мой! Ну, рази когда собаки забалуют, али подранят ево, али, ска­жем, матка с прибылыми встренется. А вобче — в ред­кость».

«Правильно, Мокеич! Медведко с тигрой — две боль­шие разницы. Тигра — тот и во сне видит, как «манзу» какого в глухомань утащить...»

«Вреднющий зверь».

«Одно слово — людоед».

Должен сказать, что на тигровой охоте мне приходи­лось бывать. Тигра убить не удалось, но однажды я пови­дал остатки его пиршества: обглоданные человеческие кости с остатками мяса...

От дачного поселка в сопки ведет узкое и темное ущелье — падь. Здесь уже отгремели бурные весенние реч­ки, и ущелье сейчас влажное, сырое, но вполне проходи­мое. Мы с приятелем идем по мокрому галечнику, вни­мательно вглядываясь в илистые прогалины земли и дер­жа винтовки наизготовку. Солнечные лучи теряются гдето высоко наверху и сюда не попадают. В ущелье про­хладно, мрачно, неуютно...

Но вот идущий впереди латыш остановился, опустился на корточки и что-то внимательно разглядывает на кусоч­ке свободной от галечника мокрой земли.

Я подхожу к нему, нервно осматриваясь по сторонам: сопки, среди которых пролегает узкий распадок, поросли кустарником. Он еще безлистный, но все же густ, но вооб­ражение рисует спрятавшееся в этой гущере узкое, огромное тело, сгусток мощнейших мускулов, прикры­тых черно-желтыми полосами. Вот-вот прянет из кустар­ника!..

Но пока ничего нет... Только на земле отпечатки гро­мадных кошачьих лап, каждый размером с десертную та­релку...

— Вот она, кис-кис-кис! — улыбается Райлис.— Итем прафильно, поздно, поздно... Талеко ушла... Упери винче­стер за плечо.

Но я все продолжаю держать оружие наизготовку.

Латыш рассказывает вполголоса, что в версте отсюда есть развалины какого-то разрушенного в гражданскую войну здания.

— Мне гофорили, что там был пивзавод, а потом от­сиживались партизаны...

— Почему построили пивзавод в таком нелепом месте?

— У нас на судне есть один механик. Турак. Он в та­ких случаях отвечает: «А я доктор?»... Шорт! Этта што такое?..

Он тупо смотрит под ноги: в этом месте с сопки сбега­ет крутая тропинка и сливается с дном распадка, а у ног латыша следы. Новые, свежие следы, как охотники го­ворят: «парные».

Действительно, «этта што такое?» — мужская галоша и дамская. Кому понадобилось прогуливаться в этот до­вольно-таки тревожный для обывателя час? Тропинка спу­скается сюда от охотничьей стежки, проложенной по греб­ню сопок.

Там иногда ходят охотники за козлами. Но у них, разу­меется, не галоши, а бродни, ичиги с подвязанными «тор­мозами» — брусками дерева, мешающими скольжению.

А тут — дамская галошка...

Мы продолжаем свой следопытский путь. Распадок уводит за мысок сопки, тропу перегородило свалившееся во время ледохода толстое дерево, за которым новая «пе­чатка» тигровой лапы, но мы со спутником смотрим на просвечивающие сквозь ветви руины каменного здания.

Приятель, предостерегающе подняв руку, шепчет:

— Люди...

Их — двое. Мужчина и женщина. Она сидит на остат­ках фундамента здания, он стоит перед ней, спиной к нам и, размахивая руками, видимо, в чем-то горячо убеждает спутницу. Они так увлечены разговором, что даже не за­метили нашего появления.

— Здравствуйте, товарищи! Что это вас сюда занесло, какая нелегкая?

Она вскочила с груды кирпичей, и на лице — внезап­ная радость. Даже трудно представить себе, сколько ра­дости лучится на лице у этой женщины...

— Еще раз здравствуйте, Раиса Павловна...

Спутник ее недоуменно переводит глаза с Раисы на меня.

— А, оказывается знакомые?!..

Он плотный, пожилой, в английском прорезиненном макинтоше и в морской фуражке без эмблемы. Фуражка заграничного происхождения, но сам — безусловно русский.

— Охотники на тигров? Зря, товарищи, зря... Тигр проходил здесь часов пятнадцать назад — вы обратили внимание на след, вот перед той колодой? След уже успел затвердеть. Я ведь тоже охотник. Случалось и тигров бить... Так что вы опоздали. Обычно тигр, если он сытый, отойдя от местности, где нагрешил, верст на пятнадцать, ложится на солнечной стороне увала и преспокойно спит. Но без собаки взять тигра — совершенно бесполезное за­нятие.

Райлис слушает моряка с интересом, а меня больше интересует, почему тот тип как сунул правую руку в карман макинтоша, так и не вытаскивает ее? Задаю вопрос:

— А вас сюда чего занесло, граждане?

— Да вот, хотелось сфотографировать эти руины… Люблю всяческую старину. Разрешите представиться: Иван Павлович Арсеньев, моряк, механик дальнего пла­вания...

— Уж не родня ли знаменитому Владимиру Клав­диевичу?

— Нет, однофамилец...

Наконец он вынул руку из кармана; в ней миниатюр­ный фотоаппарат «кодак».

— Ба! Идея, товарищи! Давайте я вас сниму на фоне этих руин, а потом вышлю вам карточку! Это будет исключительный снимок — охотники с прекрасной дамой в глухом ущелье у древних развалин! Экзотика! Ру­чаюсь — такой сюжетец но скоро найдешь!..

Мы втроем занимаем позицию, а он отходит с аннара200 том на несколько шагов. Кричит:

— Чуть плотнее, пожалуйста!..

А Раиса Павловна еле слышно шепчет:

— Это шпион!.. Слышите, шпион! Арестуйте его сей­час же, а то он сбежит!

Мгновение полной растерянности и недоумения, но по нервному пожатию локтя, по мимолетно пойманному взгляду вижу — не лжет.

И курок моего винчестера щелкает вместе с затвором миниатюрного кодака.

— Не шевелитесь, гражданин! Не отнимайте рук от фотокамеры. Выстрелю!

Фотограф оторопел, но тут же оправился.

— Вы, что... бандиты, что ли? Поздравляю вас с пре­красным знакомством, Раиса Павловна!

— Спокойно! Руки, руки!.. Повернитесь спиной! Опу­ститесь на колени! Вот так. Ложитесь на землю лицом вниз. Лежать и не шевелиться — иначе пуля. Густав, пожалуйста, обыщи его тщательно — я подержу на мушке.

Ничего не понимающий латыш обшарил карманы ма­кинтоша. Достал портсигар, кольт, катушки пленок и раз­вел руками, показывая, что больше ничего нет, а Раиса все жмет и жмет мой локоть и шепчет:

— Ищите, ищите еще!..

— Что?

— Документы, документы разные и деньги...

Наконец, отобрано все... Задержанный возмущен:

— Да кто вы такие, черт побери? Я прокурору буду жаловаться. Я — иностранный подданный!

А, вот оно в чем дело!..

— Спокойно, не разговаривать! Встать! Идите вперед! Не оборачиваться! Руки на затылок!

Весь обратный путь Раиса Павловна шла рядом сна­ми сурово-сосредоточенная и молчаливая. В комнатке местной милиции веселый, веснушчатый и не в меру раз­говорчивый милиционер, прочитав мое удостоверение, по­нимающе улыбнулся.

— Отдельное купе потребуется? Сделаем, будьте на­дежны,— и лукаво подмигнул: — А эту особу зачем не арестовали, товарищ следователь? Мы ее очень даже хо­рошо знаем!

Я ответил жестко:

— Если не хотите заработать дисциплинарное взыска­ние — молчите.

Он умолк и всю дорогу в поезде не проронил ни слова — я взял его конвоиром до города. Задержанный, не отрываясь, смотрел в вагонное окно, милиционер с нага­ном в руке уперся взглядом ему в спину.

Мне надоело это однообразие, и я позвал приятеля покурить в тамбур. Там одиноко стояла Раиса Павловна, держала потухшую папиросу и... плакала.

— В чем дело, Раиса Павловна?

— Так... ничего... пройдет. Дайте прикурить...

Я зажег спичку. Латыш сказал безучастно:

— Тигр ушель...

Но я возразил:

— Не трави, моряк! «Тигр» едет с нами…

В развалинах пивного завода был обнаружен тайник — «почтовый ящик», наполненный шифрованными донесе­ниями, фотопленочными катушками, на которых были засняты оборонные объекты Приморья, и еще кое-каким другим «специнвентарем». Среди многих интересных по тем годам предметов снабжения иностранных разведок обращала на себя внимание изящная оправа дамского «губного карандаша». Я заинтересовался этой штучкой.

Мелькнула мысль — надо подарить ее Раисе, но работник контрразведки, руководивший осмотром, вытаращив гла­за, схватил меня за руки:

— Положи! Страшная штука! Это для провалившихся шпионок — смесь яда «кураре» с цианистым калием и еще с чем-то. Во время ареста мазнет дамочка, на глазах всех, себя по губкам, лизнет язычком и — как из нагана!..

Арестованный шпион не был иностранным подданным. Он просто служил на заграничном пароходе, часто прихо­дившем во Владивосток. В прошлом — белогвардеец гене­рала Дитерихса, он сказал с полной откровенностью:

— Моя роль сводилась к «почтовому ящику», а эту шлюху я в каждый рейс всюду таскал с собой по городу в качестве... громоотвода, что ли... Очень, знаете ли, эф­фектная баба: внешне ничуть не уступит нашим эмигри­ровавшим баронессам и графинюшкам. Я ее однажды показал даже своему «хозяину» — он сюда приезжал в качестве запасного капитана, дублера... Так хозяин при­казал намекнуть Раисе на возможность безбедной жизни, там, на островах.,,

— Ну и что же? Дала согласие? — осведомился допрашивавший чекист.

— В том-то и дело, что сразу взбесилась. До этого пред­ложения она ничего не подозревала, а тут — пошло!.. Ста­ла задумываться. Только не об островах, а совсем, на­оборот... Я уж хотел ее вывезти прогуляться по морю на шлюпке или угостить губной помадой, да вдруг эти… «охотники»... Если не секрет — сколько вы Раисе за меня заплатили?..

Как его ни убеждали, что. поступок Раисы Павловны продиктован чувством патриотизма,— шпион не верил. Твердил:

— Вот дура проклятая! Ну, попросила бы меня при­бавить, если уж не хотелось расставаться с этой трижды проклятой родиной — ведь я не идиот, отлично понимаю, что без денег ничего не делается. Я бы ее озолотил... Не­ужели вы ваших агентов так дорого оплачиваете?.. Нет, нет, не уверяйте меня — я не идиот. Я знаю цену вещам и людям.

Он так и остался неисправимым идиотом весь послед­ний отрезок своей жизни.

Авария капитана Грицая

— Можно к вам?..

— Да, пожалуйста...

— Здравствуйте... Я — жена Грицая.

— ?..

— Жена капитана Грицая... того, что посадил «Зарю» на камни и сбежал... Мне сказали, что дело у вас...

Дело действительно было у меня. Опытный и немоло­дой уже моряк-тихоокеанец, капитан малого плавания Александр Алексеевич Грицай, командовал зверобойной шхуной «Заря». Плавал много лет безаварийно, выполнял навигационно-производственный план, считался неплохим командиром и давно бы уже вышел в «большие капита­ны», да не хватало образования. А тут еще — внезапная авария: глубокой ночью вел капитан Грицай свое двух­соттонное суденышко извилистым фарватером Амурского лимана и оплошал — вылез на песчаную банку. Именно на песок, а не на камни, как говорит моя посетитель­ница...

— Валя! Дайте дело об аварии «Зари»! Присядьте, гражданка Грицай. Сейчас я просмотрю дело, а потом к вашим услугам.

У меня выработанное годами правило: в разговорах с невызванными, «инициативными» посетителями идти не «от частного к общему», а наоборот.

Я перелистываю подшивку милицейского дознания. Вот показания старпома шхуны:

«...Когда мы ночью выскочили на мель, все еще стоял туман, видимость по горизонту — меньше кабельтова. Ве­хи и буи не просматривались. Сдавая вахту капитану, я предложил встать до рассвета на якорь, но тот грубо от­ветил: «Рекомендую мне не рекомендовать! Ступайте к себе отдыхать!» Я ушел в свою каюту, а спустя час вы­летел из койки от сильного толчка. Поднявшись на мо­стик, я определил, положение: мы выскочили на песча­ную банку, немного не доходя до амурского бара. Шхуна легла на левый борт. Ветра не было, и волнение не пре­вышало одного-двух баллов. Капитан Грицай в этот мо­мент стоял у смотрового окна мостика, опустив голову и охватив ее руками. Он сказал мне не обертываясь: «Това­рищ старпом, примите командование. Я — болен». Он по­шел к двери мостика, цепляясь руками за каждый выступ. Я сперва приписал это наклонному положению судна, поскольку мы сидели на банке со значительным креном, но когда он проходил мимо меня, я почуял сильный запах спиртного и понял, что Грицай — пьян.

Вступив в командование судном, я приказал сбежав­шимся на мостик членам команды встать по своим ме­стам, согласно аварийному расписанию, убедился, что стрелка аксиометра стоит в диаметральной плоскости суд­на, и дал в машину «полный назад». Однако все попытки сняться с мели собственными силами, как-то: завозом верпа, подработкой винтом грунта и так далее, оставались безуспешными, и я приказал радисту запросить помощь из Николаевска. Спасательный буксир пришел лишь к 15 часам следующего дня, снял нас с банки, и мы при­шли в Николаевск собственным ходом. Все последующее за аварией время капитан Грицай не выходил из своей каюты, отказался от обеда, закрылся на ключ и никого не впускал к себе. Я находился на мостике безотлучно до прихода в порт. Когда мы бросили якорь на рейде, капи­тан вышел на палубу, приказал боцману спустить шлюп­ку-тузик и один, без матроса, уехал на берег. Спускаясь в шлюпку, Грицай сказал мне: «Я еду доложить об ава­рии портовому надзору. Продолжайте командовать суд­ном». При разговоре присутствовали боцман Наливайко и матрос, спускавший тузик. Кто именно — не помню.

ВОПРОС: Скажите, был ли капитан Грицай пьяным в этот последний ваш с ним разговор?

ОТВЕТ: Безусловно. Он еле-еле держался на палубе, с трудом спустился по штормтрапу в шлюпке, долго не мог вставить весла в уключины и греб безобразно, как необученный матрос.

ВОПРОС: Вином от него пахло?

ОТВЕТ: Конечно. Можно сказать — разило на всю па­лубу.

ВОПРОС: В каких отношениях вы с капитаном Гри­цаем?

ОТВЕТ: Отношения нормальные, хорошие.

ВОПРОС: Выпивать вместе с Грицаем вам приходи­лось когда-либо?

ОТВЕТ: Нет. Я вообще — не пью совершенно.

ВОПРОС: Как судоводитель Грицай — квалифициро­ванный?

ОТВЕТ: Откровенно говоря — так себе. Посредствен­ный. Кроме того систематически выпивает, хотя и скры­вает это от экипажа.

ВОПРОС: Что еще можете показать по поводу аварии?

ОТВЕТ: Больше ничего показать не могу. Протокол мне прочитан, записано с моих слов правильно, об ответ­ственности по 95 статье УК за ложное показание объяв­лено, в чем и расписуюсь. Старший помощник капитана шхуны «Заря»

Войцеховский.

Допросил: уполномоченный Николаевского отделения

транспортной милиции Суслов» .

Протокол допроса свидетеля Бондарева

«...Категорически утверждаю, что в ночь аварии, когда я стоял у руля, в вахту капитана Грицая, последней был совершенно трезв, но казался очень больным. Все время смотрел безотрывно в открытое окно мостика, охватив го­лову руками, и не произносил ни слова. Мне курс был за­дан только в начале вахты, и я держал судно по заданно­му курсу».

Пробежав глазами эту часть дознания, я почувствовал острое желание посмотреть на Войцеховского и Бондарева — кто же из них врет? И зачем, ради чего!..

Жена Грицая сидела терпеливо на диване и читала какие-то письма. Я покосился на нее и стал перелистывать подшивку далее.

Допрошенный боцман «Зари» Наливаико показал, что определить состояние капитана Грицая, когда тот покидал судно, не может, так как был занят спуском шлюпки и работал на талях. Как Грицай спускался в тузик по штормтрапу, вставлял весла в уключины и как греб, отва­ливая от судна, боцман не заметил, не обратил внимания. Аналогичное показание: «Не заметил, не обратил внима­ния» было записано и в протоколе допроса матроса, рабо­тавшего на талях, вместе с боцманом.

Показания других членов экипажа были уклончивыми: «Я в ту ночь спал крепко и ничего не помню», «Склонен ли капитан Грицай к выпивке — не знаю. Сам пьяного не видел»; «Не знаю». «Не замечал».

Из прочих документов дознания следовало.

Заключение аварийного инспектора:

«Авария малозначительна, убытки небольшие (сто­имость рейса спасательного парохода), судно повреждении не получило и вполне пригодно к дальнейшему плаванию».

Заключение капитана порта:

«...Находясь на мостике во время ночной вахты, капи­тан малого плавания Грицай допустил грубые нарушения, шел в тумане на полном и среднем ходах, хотя при пла­вании в узкости, даже без тумана был обязан сбавить ход до малого; не руководил действиями рулевого; в момент аварии бросил командование судном; придя в порт, не до­ложил об аварии рапорт и скрылся. Все это относится к тяжким нарушениям уставных положений, и капитан Грицай подлежит розыску и привлечению к судебной ответ­ственности».

— Тут мы сегодня еще получили по делу Грицая вот

это,— секретарша Валя положила передо мной клочок бумаги.

Ничего имеющего связь с делом здесь не было. Рукой Вали было нацарапано: «Обратите внимание: какая фря! Пришла за мужа просить, а сама ногти полирует. И губы намазаны до бесчувствия».

Я подавил улыбку. Наша секретарша была очень ори­гинальным созданием. Образцом поведения она считала комсомольцев гражданской войны и любила выражать свои выводы о посетителях прокуратуры самым непосред­ственным образом. Вале было восемнадцать лет. Она вы­просила у прокурора старенькую кожаную куртку и не расставалась с этой одеждой даже в самую жаркую по­году. Губную помаду, завивку, маникюр — Валя прези­рала.

Пробежав записку, я перевел глаза на «фрю»...

Есть такой тип женщин: телосложение, как писал до­революционный писатель Арцыбашев — «божественное», а лицо... Как бы приставлено от другой фигуры: грубое, топорное, с негритянски-чувственными губами, маленьки­ми и невыразительными глазками, толстым носом.

Порвав записку и взглядом выпроводив Валюшу за дверь, я спросил:

— Чем могу служить, гражданка Грицай?

Я уже был готов услышать обычное: «Товарищ следо­ватель! Умоляю вас!»,— после чего следуют полный тоски и душевной муки скорбный взгляд, сдавленное рыдание и нервическая скороговорка: «Спасите его, ради бога! Не разрушайте нашу семью! Пощадите!»...

Дальше обычно шла игра на самых чувствительных струнах следовательского сердца: «...Вы единственный че­ловек, от которого зависит судьба трех (в зависимости от обстоятельств — четырех, пяти и больше) людей!.. О вас так хорошо отзываются...»

Бывают и более сильные приемы: «Ах, мне нехоро­шо!.. Расстегните, пожалуйста, платье... отведите меня на диван... О, господи! Я готова все сделать, чтобы развеялся этот кошмар!..»

А ежели и такие сильно действующие средства не по­могают — истерика.

Я всегда держал наготове пузырек валерьянки и хо­лодную воду в графине.

Но в данном случае произошло нечто другое. Женщи­

на подошла к столу и преспокойнейшим образом заявила:

— Я получаю письма от Грицая. Он скрывается в Благовещенске. Сообщил свой адрес. Умоляет приехать к не­му, но я не могу свою дальнейшую судьбу связать с пре­ступником!.. Пусть Грицай понесет заслуженную кару.

Рука в изящной замшевой перчатке положила передо мной письмо в голубом распечатанном конверте.

— Здесь его адрес. До свидания.

Она направилась к выходу. Строгая, элегантно одетая.

Преисполненная благородным негодованием к преступнику-мужу.

Оправившись от изумления, я задержал ее:

— Одну минутку, гражданка Грицай! Присядьте, по­жалуйста. Я обязан задать вам несколько вопросов.

Гражданка Грицай взмахнула отлично подрисованные ресницы и дернула плечиками.

— Да? О чем же?..

— Необходимо кое-что уточнить... Давно вы состоите в брачных отношениях с Грицаем? Есть ли у вас дети? Извините, но я вынужден коснуться отдельных деталей...

Она, чуть улыбаясь, милостиво согласилась.

— Да... Я понимаю вас... В брачных отношениях (ска­зано было с легким оттенком иронии) мы с Грицаем со­стоим пять лет. Есть и ребенок. Четырехлетняя дочка.

Прекрасно знаю и ваши следующие вопросы и постараюсь ответить на них сразу. Живем мы хорошо. Муж меня не бьет, мне не изменяет. Я — тоже... Словом, он меня впол­не устраивал до тех пор, как стал преступником.

Меня начинала раздражать эта ироническая осведом­ленность.

— А теперь не у с т р а и в а е т ?

— Нет. Не устраивает. Я не жалкая плаксивая баба, к каким вы привыкли в своем кабинете. Я же вижу, что вы крайне удивлены. А удивляться нечему: я с о в е т ­с к а я женщина и не могу поступать, как пишут... в не­которых романах.

— О, вы даже романы читаете?

— Редко. Иногда, от скуки. Настоящая жизнь — очень проста, прозаична, и нет в ней никакой романтики... Вы не находите, что наш разговор на отвлеченную тему не­сколько затянулся?..

Вынув из серебряной сумочки губной карандаш, она легонько тронула им губы, даже не взглянув в зеркальце. Этаким заученным жестом, как подносят ко рту столовую ложку.

Тут я рассвирепел настолько, что... поймал себя на сте­реотипной фразе;

— Больше вопросов не имею...

Этой фразой пользуются незадачливые прокуроры на судебных процессах, потерпев фиаско от защиты... Я был окончательно выбит из колеи и, когда хлопнула дверь за гражданкой Грицай, даже налил себе стакан воды из гра­фина, припасенного для посетительниц. Ух, черт... Вот баба!

Я извлек письмо из синего конверта. Собственно гово­ря, письма не было: в конверте лежал обрывок письма с благовещенским адресом сбежавшего капитана, написан­ный, по-видимому, его рукой.

Выслушав меня, прокурор флота, недавний крупный политработник из бывших моряков-аврорцев, угрюмо спросил .

— Что же тебе от меня нужно? Ордер на арест? Скажи, пусть выпишут в канцелярии. Подпишу. А эта,., у те­бя сидит еще или ушла уже?

— Ушла...

Прокурор склонился над письменным столом, давая понять, что аудиенция окончена и я представлен собствен­ным размышлениям.

Прокурор явно не хотел больше никаких разговоров.

Начались допросы.

Дня через три прокурор зашел в камеру. Увидав вы­званного на допрос матроса «Зари» Бондарева, спросил у меня:

— По делу Грицая?

— Да.

— Ордер-то на арест не выписал?

— Нет... Послал повестку.

Наш прокурор был хмурым и суровым пожилым чело­веком. Он редко смеялся, но тут вдруг буркнул насмеш­ливо:

— Гнилой либерал!..

И рассмеялся. Совсем по-молодому расхохотался, и в смехе его явственно звучали нотки удовольствия.

А матрос Бондарев на очной ставке со старпомом Войцеховским вдруг закричал:

— И как только не стыдно вам, Вадим Емельянович?!.. Мало того, что у капитана жену отбили, так еще и помоями его обливаете! Бессовестный вы человек, а еще дальнего плавания моряк!

И Войцеховский раскричался:

— Молчать! Сопляк, мальчишка, матросишка!..

Я прекратил очную ставку п, оставшись один, поду­мал: кажется, странный «туман», окутавший аварию «За­ри», начинает рассеиваться…

В отделе кадров треста «Морзверпром» штурмана Войцеховского мне охарактеризовали положительно, но в не­коем учреждении, весьма осведомленном по части прош­лого и настоящего всех должностных лиц гражданского флота, сообщили, что Вадим Емельянович не столь уж безгрешен, как полагают трестовские кадровики.

Были у Войцеховского «хвосты». Однако к данному случаю отношения эти «хвосты» не имели.

О капитане Грицае тот же осведомленный человек сказал:

— Да так себе... Звезд с неба не хватает. Выбился из матросов... Ну, плавает. Скромно, незаметно. Никаких осо­бых достоинств, а равно и недостатков не отмечалось… Мужичок-середнячок...

Я поинтересовался:

— Пьет?

И осведомленный человек поинтересовался:

— А ты?

— Что — я?

— Пьешь?

— Гм!.. Ну, иногда, по воскресеньям... в кругу семьи и друзей. Но речь не обо мне, а о Грицае.

— Ну, вот так же и Грицай. Бывая на берегу, выпи­вает. Иногда. По воскресеньям. В кругу семьи. А друзей у него — нет...

Перелистывая жиденькую папку, осведомленный чело­век усмехнулся.

— Между прочим, по части Грицаевой семьи... Я бы от такой жены мертвую запил бы. Не жена, а...

Он охарактеризовал супругу капитана Грицая в весь­ма несдержанных выражениях.

— Пожалуй, ты прав,— заметил я,— один свидетель говорит, что эта мадам с Войцеховским спуталась...

— Знаю. А до Войцеховского жила с Н. и с X. И еще — с В. и с П. Выбирает моряков пообеспеченнее, тех, что ходят в загранку и дружат с «Торгсином».

— Но Войцеховский-то лишен права заграничного плавания, за спекуляцию.

— Э-э-э!.. Тут, брат, дело другое. У Войцеховского родной дядя в Москве,— во какой козырный туз! Рукой не достанешь. С самим «хозяином», говорят, чаи гоняет. Войцеховского на днях должны были откомандировать в Наркомат флота для нового назначения. На Черное море. Вот Грицаихе и нужно было избавиться от мужа и мота­нуть с Войцеховским от наших хладных скал... Хватит с тебя. Остальное — сам.

— Ясно. Спасибо. Один лишь вопрос: знает ли Грицай о похождениях супруги?

— Нет... Когда ему! В море все время.

— Так. Ясно. «Капитан ушел из дому, а жена идет к другому». Остался на берегу штурман. Уверенность в безнаказанности...

— Думай, что хочешь...

Прошло много лет с тех пор, как корпус «Зари» про­шуршал по песку в Амурском лимане, а я все еще не мо­гу дать себе отчета: почему вместо «Отдельного требова­ния об аресте и препровождении означенного гр-на Гри­цая в порт Владивосток этапным порядком» я послал капитану «Зари» даже не официальную повестку, а хоро­шее товарищеское письмо...

Чего было проще: по готовенькому адресу — ордер. Ап нет. Не послал «отдельного требования» в благовещен­скую милицию. Наверное, вот почему: однажды был у ме­ня подследственный. Плюгавенький мужичонка из кате­гории заядлых прохвостов, давно утративших совесть и честь. Он обвинялся в хищениях. Но обладал хитрым, из­воротливым умишком, он, как это иной раз бывает, мучил и меня и экспертов-бухгалтеров тонкой юридической ка­зуистикой.

Как-то я сказал ему:

— Зачем вы крутитесь, словно береста на огне? Ведь все равно я докажу вашу вину...

Он, помню, облизал тонкие бесцветные губы и ухмыльнулся. Закурив папиросу из моего портсигара, ответил:

— Разрешите, так сказать, метафору? Коротенько: вы — охотник, а я — заяц. У вас — ружье. А у меня что?.. Кустики, «скидки», «двойки», «тройки», петли... Ну-с, пе­рейдем к следующему номеру вашей программы: обвине­ние по пункту седьмому. У вас не допрошены Петров и Федоров, а между тем Петров и Федоров...

— «Скидка», «двойка»? — перебил я.

— Нет, просто деловая часть нашей беседы. Соблаго­волите разыскать этих лиц и допросить по существу сле­дующих вопросов...

Когда я разыскал Федорова и Петрова и те дали унич­тожающие для обвиняемого показания, «заяц» ничуть не смутился. Он назвал полдюжины новых фамилий. Разы­скали и тех, и они дали убийственные показания. Мне стала непонятной эта странная тактика защиты.

— Ваши приемы — это бумеранг. Он попадает в вас же...

Подследственный ухмылялся и молчал. А в конце след­ствия он попросил передопросить его и «взял по делу» всех допрошенных свидетелей, оговорив их... не в соуча­стии, нет — для этого он был достаточно умен, но в новом аспекте дела получился фон. Фон, объективно способство­вавший хищению, и на этом фоне личность обвиняемого стала маленькой-маленькой, такой крохотной, что приме­нять какой-либо чрезвычайный закон просто было бы не­целесообразным. В то же время и группы, шайки расхи­тителей,— не было…

«Заяц», вместо грозного закона от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года, отделался легки­ми ушибами сто шестнадцатой статьи.

Теперь вспоминая этого типа, а заодно и капитана Грицая, я думаю: станет ли настоящий охотник стрелять в зайца, если тот выкатится из кустов, усядется в деся­ти шагах от стрелка, и будет спокойно ждать выстрела? Нет, настоящий охотник в таких случаях не стреляет, чтобы не потерять всякое к себе уважение...

А следователь, как ни рассуждай о следовательской объективности, всегда немножко охотник...

И я «не выстрелил» но благовещенскому зайцу аре­стом и этапированием.

Я написал Грицаю, что прятаться бесполезно и стыдно, что авария незначительна, жертв нет, убытки невелики, что возможен относительно благополучный исход дела без трибунальской концовки. Советовал немедленно приехать...

И вот в камеру вошел сорокалетний человек с седыми висками и лицом, навсегда обожженным морскими ветра­ми. Хрипловато представился:

— Грицай...

Потом вытащил из кармана старенький, обшарпанный и покрытый пятнами ржавчины браунинг и положил на стол.

— Возьмите, пожалуйста...

Я крепко пожал ему руку.

— Спасибо, капитан. Вы поступили честно и мужест­венно, приехав сюда добровольно. Дома не были?

— Нет. Прямо с вокзала — к вам... Скажите, товарищ следователь, вы мою жену давно не видали? Как она… здорова?..

— Да, все в порядке... Ну об этом мы еще поговорим.

А теперь пойдемте в столовую нашу, пообедаем. Двенад­цать — адмиральский час.

— Позвольте!.. А разве вы меня сейчас в домзак не отправите?

— Да нет, никакой необходимости не вижу.

— А жена писала, чтобы я ни в коем случае не появ­лялся в прокуратуре... что мне грозит, по крайней мере, десять лет... Писала, чтобы я не отлучался никуда из Бла­говещенска. А обедать, спасибо,— не хочу.

— Ну, чего не выдумает насмерть перепуганная жен­щина! — Я развел руками, подумав: поистине нет предела подлости этой бабы!..

— Но, когда я получил ваше письмо... стало мне стыд­но. Ладно, думаю, сидеть так сидеть... Поеду, убью Бойцеховского и — в тюрьму! За все сразу!

— Тише! Разве такое следователю говорят?! Пойдем­те, представимся прокурору, если не хотите поесть.

Прокурор сидел за столом, уткнувшись в ленинский том. Узнав, кого я привел, кивнул на стулья.

— Садись, капитан. Набегался досыта?.. Ну и молодец, что вернулся. Рассказывай.

Грицай мял в руках старенькую, выцветшую фураж­ку. Сидел на краешке стула, вытянувшись, как солдат перед фотоаппаратом: правая рука держит фуражку, ле­вая вытянута к колену. Прокурор, взглянув поверх оч­ков, бросил:

— Ты чего, словно в генеральской передней сидишь?.. Сделай милость: сядь на стул всем задом, а то, чего доб­рого, свалишься!

Беглый капитан несколько осмелел, улыбнулся жалко, смущенно.

— Ну? — спросил прокурор, сложив и спрятав в стол темно-красную книгу с силуэтом Ильича.— Ну, что мол­чишь? Выкладывай все!

— Да что ж рассказывать? Ведь вы и так, наверное, все знаете. Виноват кругом... Но сбежал не от вас, а от себя... Хотя все равно вернулся бы во Владивосток: надо было пристрелить Войцеховского.

— Что?! — вскинулся прокурор.— Ты в уме или окон­чательно рехнулся? Тебя ведь накануне аварии кандида­том в партию приняли, а мелешь совсем несуразное!.. Чем тебе Войцеховский дорогу перебежал?

Грицай вздохнул, потом попросил разрешения заку­рить, но, не раскурив, положил папиросу обратно в короб­ку. Молчал долго... Наконец сказал:

— В партию меня зря приняли... такие, как я, партии не нужны. Таких — за борт майнать нужно... А Войцеховских — стрелять, как шкодливых псов, что по чужим дворам бегают... Я и сбежал, чтобы в Благовещенске свой пистолет взять. Он там у приятеля моего хранился. А тут, в аккурат, два письма: от жены и от следователя, вот от них, то есть (кивок на меня)... Жена призналась в... что она с Войцеховским. Умоляла простить. О дочке писала… Да вот, прочтите, пожалуйста...

Он извлек из внутреннего кармана бушлата толстый пакет: объемистый бумажник с разными документами. Па­кет, по морскому обычаю, был завернут в клеенку и пере­тянут резинкой.

— Сейчас, сейчас, я найду это письмо...— Грицай то­ропливо рылся в каких-то старых документах, в конвер­тах и продолжал рассказывать: — Разыскал, значит, я своего приятеля, забрал браунинг и — на поезд. Уже здесь, на вокзале, встретил ребят знакомых из треста. Узнал, что «Заря» в рейсе и Войцеховский на судне... Домой? Расстреливать жену и дочку? А он, собака, останется жив?!.. Нет! Лучше уж сразу в домзак, чем так мучить­ся... Вот оно письмо!

Он подал письмо. Прокурор бегло просмотрел его, вло­жил в конверт, подумал, затем опять вынул из конверта и толстым красным карандашом подчеркнул несколько строчек. И передал мне.

— На-ка... Познакомься.

Я читал:

«...Была у следователя. Зверь, а не человек! Кричал на меня, ногами топал, требовал твой благовещенский ад­рес. Говорит: нам все известно, а вы, советская женщина, укрываете государственного преступника! Понимаешь, Сашенька, родной мой?!.. Ну подлая я, нехорошая, увле­каюсь, но ведь я твоя, твоя до гроба!.. И Аленка руку приложила, (на чистом месте между текстом листка была обведена карандашом детская ручонка), а я тебя не вы­дала. Посылаю немного денег. Живи в Благовещенске, никуда не выезжая до моего приезда, а то здесь, во Вла­дивостоке, тебя ищет десять лет тюрьмы. Войцеховского я послала к черту! Так: блажь была, дурь мимолетная...»

— Прочитал? — насупился прокурор.— Пиши объяс­нение!..

— Помилуйте, Иван Михайлович! Вранье же! — воз­мутился я.

— Сам знаю. Вранье. А объяснение пиши...— он пе­ревел глаза на Грицая.— Ну, вот что, капитан, слушай: твои отношения с женой — это ваше частное дело... А в партию, верно, тебя поторопились... Человек ты в годах, а много из тебя еще надо блох выколачивать... Но и в домзаке тебе места не найдем. Там поважнее персоны: не выгонять же их ради такого блохастого?! Мы с начальни­ком твоим уже решили: назначить на другую шхуну. Старпомом. Пойдешь?

— Господи! Камбузником, гальюнщиком! Лишь бы на море...

— Дурь о Войцеховском из башки выбрось! — строго сказал прокурор.— Жизнью человека может распоряжать­ся только наше государство. А тебе, мил-человек, такого нрава не давали. Понял? Ну, идите оба. Допроси его для окончания дела и выноси постановление о прекращении… Да, вот тут еще одна штука,— прокурор выдвинул ящик стола, порылся в нем и достал какую-то официальную бумажку со штампом,— отношение есть: новый капитан «Зари» Лукьянов просит выяснить, куда девались достав­ленные на шхуну перед аварией судовые деньги? Две ты­сячи триста.

— Как куда? — опешил Грицай.— Я же накануне пе­ред выходом в рейс всю наличность передал Войцеховскому!..

— А капитан Лукьянов пишет, что Войцеховский го­ворит — деньги у тебя... Скажи откровенно: пропил, что ли?..

— Что вы говорите! Деньги команды — трудовые деньги!.. Разве такие деньги можно пропить, присвоить?

Перед выходом в рейс отдал Войцеховскому...

— Свидетели были? — строго спросил прокурор.

— Н-нет... никого в каюте не было.— Но — есть распи­ска Войцеховского. Собственноручная. Вот, пожалуйста!

Грицай разложил на столе весь свой документальный архив и стал искать расписку. Среди пачки квитанций, писем и всяческой бумажной дребедени внезапно сверк­нул серебром и рубиновой эмалью орден Красного Зна­мени. Прокурор чуть подался назад.

— Почему не носишь орден? За что получил?

Грицай смутился. Промямлил:

— Давно еще. Когда партизанил...

— Так... Ну, где расписка?

— Вот: «Я, старший помощник капитана промысло­вой шхуны «Заря» Войцеховский В. Е., получил от капи­тана Грицая на выдачу зарплаты команде две тысячи рублей, в чем и расписуюсь».

— Угу! Дай-ка сюда эту бумажку... постой, постой, товарищ капитан, в тресте было написано — для «Зари» две тысячи триста двадцать рублей, а почему же распи­ска на две тысячи?

— Триста двадцать — это моя зарплата. Я взял.

— А в ведомости расписался?

— Конечно... Впрочем, нет, не расписался. Ведь зар­плату принесли на судно за два часа до снятия с якоря… нет, не расписался.

— Как же так, братец?!.. Экой ты, а еще орденонос­ный капитан!

— Мне не до того тогда было... Сдал я две тысячи Войцеховскому в кают-компании, вернулся в свою каюту после съемки с якоря, смотрю: на полу конверт заклеен­ный. Поднял, разорвал — анонимка... Пишут, что Войце­ховский живет... с моей женой... Жалостное письмо та­кое... И видать, что кто-то из наших, со шхуны... Прочи­тал я ту анонимку, и стало у меня перед глазами темно… Вроде туман, только красный... Не на жену обиделся: женщина — что? Она вроде кошки — кто приласкает, к тому и ластится... А Вадимке-подлецу — решил — не жить! Ведь я его на шхуну взял, когда за спекуляцию с Мор­флота выгнали. Пожалел, приветил... Долго сидел я так, словно в затмении. Разные мысли в голове мелькали в те часы... Сперва думал — топором пожарным его по башке, только поразмыслил — нельзя. Придется сразу в тюрьму садиться. А как же жена с дочкой?.. Нет, думаю, надо его, гада двуногого, так устукать, чтобы никто никогда не узнал... Тут и вспомнил о браунинге своем, что в Благо­вещенске хранился. Вахту от Войцеховского принял, а сам смотреть на него не могу и что вокруг делается — не понимаю. Трезвый, а хуже пьяного. Еле-еле за курсом наблюдаю, а туман уже не в башке, а за бортом — зги не видно... А я рукоятку машинного телеграфа на «полный вперед» поставил. Тут и случилось: трах! Зашипела шху­на, загремело все и повалилось... Я совсем потерял голо­ву, ушел в каюту. Разговаривать с Вадимкой не в силах… До утра рвал зубами подушку. Вспоминать и сейчас — стыдно... Ну, утром пробрался в Николаевск, потом на «речника» билет купил и — в Благовещенск... Вот так было, товарищи.

— Хорошо,— сказал прокурор,— хорошо, что ты не сделал страшного преступления — убийства. А теперь все поправится. Супруга твоя, видимо, образумилась... с кем грех да беда не бывает!.. Ну идите, идите оба... А с день­гами выясним, разберемся позже. Только расписку мне оставь.

Допрашивая Грицая формально в качестве обвиняемо­го, я спросил:

— Были ли вы пьяны в ночь аварии? Откровенно, Грицай. Ведь дело все равно уже решено. Мне это нужно для проверки некоторых обстоятельств. Поэтому прошу, убедительно прошу: только правду!

Он ответил, глядя мне в глаза, торжественно и серь­езно:

— Клянусь честью моей партизанской, орденом своим клянусь,- дочкой — был трезвым.

— Хорошо. Еще один вопрос: ну, допустим, пристре­лили бы вы этого прохвоста Войцеховского, а... жена?

Как поступили бы вы с ней, если бы пошли на сознатель­ное, обдуманное преступление?..

— Я же говорил уже, у прокурора... Женщина, това­рищ следователь, та же кошка: кто погладит — к тому и льнет...

— Значит, не тронули бы ее?

— Люблю я... простил бы. Да я уже простил...— Гри­цай отвернулся в сторону и глухо спросил: — Что же мне теперь делать, товарищ следователь?

Глаз его я не видел, но по тону почувствовал: скажи ему сейчас что угодно — выполнит. Какое-то душевное опустошение было в голосе...

— Валяйте домой, Грицай, поцелуйте дочку! Небось, соскучились?

Грицай конфузливо махнул рукой, горячо пожал мне ладонь и ушел, а в камеру вошла Валентина.

— Я все слышала,— Валюта поджала губы,— ну и размазня! Гречневая каша, а не боевой партизан! И ор­ден-то ему дали, наверное, за какое-нибудь...

Договорить она не успела. В дверях стоял прокурор.

— Зайди ко мне, следователь...

В кабинете он продолжил:

— Слушай... Расписка, выданная Грицаю Войцеховским, датирована месяцем ранее... Понимаешь? Вот, гля­ди сюда: деньги были получены на шхуне двадцатого ав­густа, а расписка датирована... двадцатым июля. Зарпла­та — капитан Лукьянов сообщает — так и осталась невыданной до сего времени. Одно из двух: или Грицай день­ги пустил на ветер, а отчитался перед нами с т а р о й не­действительной распиской, или... Войцеховский, видя, что капитан в состоянии полной депрессии, воспользовался этим обстоятельством и написал расписку, намеренно да­тировав ее... прошлым месяцем, а деньги после побега Грицая с судна — присвоил. Понимаешь, какая петруш­ка?.. Как только «Заря» вернется из рейса — немедленно, еще на рейде,— обыск и арест Войцеховского!..

— А если первый вариант?

— Не верю!.. Не может быть. Не тот тип человека! А для Войцеховского — вполне возможно. На тебе отно­шение капитана Лукьянова и эту расписку. Начинай следствие по другому поводу.

Уже наступил вечер, и синева густо закрасила окна.

Я в этот день не ходил домой и собирался перед обыч­ным ночным следовательским бдением подремать малость на диване. Прокурор, его помощники и мои коллеги уш­ли, когда в двери робко постучались.

— Прошу!.. Кто там?

В комнате появилась жена Грицая. Какая-то облез­шая, полинявшая... И тут произошло почти то, что мною предполагалось при первой встрече.

— ...Умоляю вас! Ради бога, пощадите меня! Не рас­сказывайте мужу...

— Минуточку, гражданка Грицай! Но ведь у вас, ка­жется, уже все отрегулировано.

— Он простил мне увлечение. Он бесконечно добр и благороден, мой муж... Но он не простит мне, что я вы­дала его благовещенский адрес. Пока он думает, что вы добыли адрес каким-то другим путем... Завтра он придет получать у вас справку о прекращении дела и обязатель­но спросит... Если вы скажете правду — вы станете убий­цей!

— Грицай сдал оружие...

— Боже мой,— это же пустяки! Он может купить ружье, наконец, убить можно простым топором... А он — убьет!

По ее лицу текли неподдельные, горючие слезы. Но это не были слезы раскаяния. Это были слезы страха. Безумного страха, и она стала мне совсем омерзитель­ной... Но я вспомнил обведенную карандашом в письме детскую ручонку и брезгливо ответил:

— Хорошо. Ваш муж не узнает об этом...

Услыхав ответ, она мгновенно оправилась, вытерла слезы и вдруг совсем спокойно уселась на стул, заложив ногу на ногу. Красивые ноги в красивых шелковых чул­ках и в лакированных туфельках-лодочках.

— Нет, а каким негодяем оказался Войцеховский?! — сказала она теперь уже тоном спокойного удивления.— Не могу простить себе, как я, с о в е т с к а я ж е н щ и н а , могла увлечься этой личностью! Грицай говорит, что Вой­цеховский присвоил казенные деньги! А Грицай никогда не врет. Он органически не выносит никакой лжи, при­творства и предательства!.. Уж я знаю... Войцеховский — негодяй! Как я могла довериться ему?.. Бить меня надо!..

Помолчав минуты две-три, она попудрилась и кокетли­во улыбнулась.

— Знаете что... Когда кончится эта к у т е р ь м а и все утрясется, я приглашу вас к себе, и мы с вами... вдво­ем хорошенько выпьем. Да?..

Глаза ее манили. Чувственный рот с мясистыми негри­тянскими губами был полуоткрыт. Носок туфельки при­поднимался и опускался вниз. Я вспомнил слова ее му­жа: кошка. Мартовская кошка звала на крышу.

— Да,— ответил я.— Вас мало — бить. По-настояще­му — таких уничтожать надо! Встаньте! Я не приглашал вас садиться. И выслушайте: мне известна ваша связь с X. И про связь с Н. — знаю. И про В. и Б... Запомните на прощанье, с о в е т с к а я женщина: если мне станет известной еще пара фамилий из ваших святцев — не про­гневайтесь: не пощадим мы ни вашего мужа, ни вашего ребенка... Гарантирую вам пять лет колымской ссылки за проституцию. А теперь — убирайтесь!

Если бы она вспыхнула, оскорбилась, стала возму­щаться — я бы обрадовался. Но нет: она поднялась со стула, подошла ко мне вплотную и, внезапно прижавшись всем телом, ласково шепнула:

— Не надо на меня сердиться... Вы придете?

Столько бабьей силы было в этом движении, столько властной уверенности в неотразимости своих чар, что бе­шенство окончательно овладело мной. Я крикнул:

— Бр-р-рысь!..

Крикнул много громче, чем положено следователю. В приоткрытую дверь заглянул ночной вахтер, а она пошла к выходу... И не было в ней опять ни злости, ни обиды.

Я был очень недоволен собой. Следователь — не про­курор и не адвокат. Следователю полагается сдерживать эмоции и бесстрастно коллекционировать плюсы и мину­сы, чтобы попозже сделать выводы.

Но когда вернулась из рейса «Заря» и я приступил к обыску в каюте Войцеховского, бесстрастие снова верну­лось ко мне. Я обнаружил в бельевом ящике коечного рундука полуторатысячную пачку денежных купюр с те­ми самыми номерами кредиток, которые были получены капитаном Грицаем для выдачи зарплаты, и эта находка не вызвала никаких эмоций, ибо я еще раньше знал, что этот «заяц» — мой трофей. Никакие «скидки» и «петли» ему не помогут...

А вот «советская женщина» — дело другое... Тут, будь ты из чугуна отлит, без эмоций не обойдешься!..

Спустя год после этой истории довелось мне встре­титься с одним старинным знакомым, дипломатом. Тот вернулся только что из Китая. Он оказался страстным фотографом, этот дипломат. В числе показанных им фо­тографий пагод, буддийских статуй, архитектурных па­мятников китайской старины оказался странный снимок: изваянная из простого камня статуя коленопреклоненной женщины с жерновом на спине.

— Что это? — спросил я.

Дипломат улыбнулся.

— Этот памятник стоит много столетий свидетельст­вом совершенного некоей китайской дамой неприглядного поступка. Предательство мужа. Нечто вроде иудиной истории с тридцатью серебренниками, только на китайский лад... И каждый прохожий обязан на статую плюнуть.

— Гм!.. И — плюют?

— До сего дня — плюют.

В памяти встала мадам Грицай.

— Хорошо бы и нам такую штуку! — подумал я вслух...

СОДЕРЖАНИЕ

РАССКАЗЫ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Лосьев Георгий Александрович

В. Шалагинов

Редактор Е. А. Городецкий

Художественный редактор В. П. Минко

Технический редактор В. А. Лобкова

Корректоры О. М. Кухно, В. С. Шиповалов

Сдано в набор 6 августа 1973 г. Подписано к печати

15 ок­тября 1973 г. Формат 84X 108/зг, бумага тип. № 3, 11,76 печ. л.,

12,26 изд.л. МН 00252. Тираж 100000. Заказ № 81. Цена 52 коп,

Западно-Сибирское книжное издательство, Новосибирск, Красный проспект, 32.

Полиграфкомбинат, Новосибирск, Красный проспект, 22.

Распознавание текста и корректировка: KoloBok , 2023г., Израиль.

Книги моего детства.