Раздумье о вере

ОШИБОЧНЫЙ ШАГ

Родился я в 1920 году в небольшом пограничном городке Славуте, Хмельницкой области, в семье железнодорожного рабочего. Семья наша состояла из девяти человек. С ранних детских лет каждому из нас пришлось много трудиться, чтобы семья могла сводить концы с концами. Время было тяжелое. Жили мы бедно. Вечером, когда после трудового дня мы садились ужинать, каждый из детей стремился занять удобное место за столом. Поспешность создавала большой шум в нашей маленькой квартире. Мать беззлобно ругала нас, приговаривая: «Хоть бы лбы перекрестили, безбожники»… Успокаивал нас отец. «Не ругай их, мать!» — обращался он к расстроенной, преждевременно постаревшей матери, гладил меня, меньшого, по голове и устало говорил: «Мои орлы задень намахались руками на погрузке дров… а перед ним хоть крестись, хоть не крестись — он не накормит, если мы сами не будем трудиться».　

Так воспитывал нас отец. Поэтому с малых лет нам не приходилось молиться богу. А жизнь тоже не сталкивала нас с теми страшными вопросами, из-за которых иные люди и обращаются к богу. Она, напротив, вытесняла религию с каждым днем все больше и больше.　

Ко времени, когда я пошел в школу, жизнь нашего пограничного городка стала спокойной: банды, засылавшиеся из панской Польши и терроризировавшие жителей пограничных районов, были ликвидированы. Ушла в прошлое забота о насущном куске хлеба. Вместо нее пришло беспокойное время учебы. Путь к знаниям был открыт. Старший брат был направлен комсомолом в Харьков, в институт. Два средних учились на рабфаке. По окончании седьмого класса я поступил в школу фабрично-заводского обучения при Славутском фаянсовом заводе. В 1936 году окончил ФЗО и вступил в рабочую семью.　

Днем — полюбившаяся работа, вечером — художественная самодеятельность, духовой оркестр, в которых я принимал активное участие, подготовка к поступлению в институт. Все это заполняло мою юность, делало ее радостной и счастливой!　

Но в это время угроза фашистского нападения нависла над нашей Родиной.　

Братья работали в разных городах страны. Дома остался один я с родителями-пенснонерами. Я с нетерпением ожидал призыва в Красную Армию.　

Но комиссия военкомата ввиду преклонных лет моих родителей предоставила мне отсрочку. Никакие мои доводы не помогли изменить этого решения. Отец сам написал в райвоенкомат заявление, в котором　просил не предоставлять льготы и зачислить меня в ряды Красной Армии. И как я был рад и счастлив, когда наконец с осени 1940 года стал бойцом стрелковой дивизии!　

Дивизия наша располагалась на берегах реки Дуная и с первого часа войны попала под удары фашистских захватчиков. В октябре 1941 года в районе села Обиточного, Запорожской области, выходя с боем вместе с воинской частью из окружения, я был ранен и попал в лагерь военнопленных.　

Лагерь находился прямо под открытым небом в селе Андреевка. Тысячи таких же, как я, были посажены за ограду из колючей проволоки. Семь дней, кроме воды из речушки, которая невыносимо воняла от плавающих в ней разлагающихся трупов лошадей, нам ничего не давали. Шинели были отобраны. Лечь или присесть никто не мог. Под ногами грязь по колено, а нас так много, что даже стоять было тесно.　

К тому же шел мелкий, непрекращающийся, холодный осенний дождь. Разутые, мы стояли вплотную друг к другу, и, для того чтобы хоть чуточку согреться, вся масса смертельно уставших людей раскачивалась то в одну, то в другую сторону…　

Для развлечения фашисты «раздавали пищу». Они вносили за ограждение небольшой котел с жидко сваренной капустой. Обезумевшие от голода люди толпой бросались к пище. Фашисты этого и ждали. Из пулеметов и автоматов они поливали смертоносным дождем безоружных людей. Убитые не падали. Зажатые в тесноте, с протянутыми руками и остекленевшими глазами, они медленно оседали под ноги живых. Сотни военнопленных расставались с жизнью после каждого такого трагического представления.　

Мало этого, фашистские молодчики любили, зайдя за проволоку, упражняться в стрельбе по живым мишеням. Выбирая жертву, они расстреливали ее из пистолетов, с садистским наслаждением наблюдая смертельную агонию убитого человека.　

Повязка на моей ране превратилась в красную мокрую тряпку, рука одеревенела… силы покидали меня. И вдруг всех нас, уцелевших, погнали в направлении Запорожья. Изнеможенных и отстающих конвоиры расстреливали. Пройденный нами путь был устлан трупами.　

Проходя через село Инженерное, Пологовского района, я решил испытать свое счастье. Бросившись в подворотню, я спрятался за сарай. От усилия у меня потемнело в глазах, и я потерял сознание… Придя в себя, увидел последние машины конвоя. Радость моя не имела границ. Я был на свободе! В тот миг даже мысль о пище оставила меня…　

Ко мне вышла хозяйка дома (она видела, как я бежал через двор) и, пренебрегая опасностью (ведь за укрытие военнопленных, если бы это обнаружилось, она и ее дети были бы казнены), отвела меня в свой дом. Накормив меня и перевязав загноившуюся рану, переодев в кое-какую одежду, она показала мне тропинку, ведущую в сторону от гужевой дороги, по которой я мог идти дальше.　

В то время мне было 20 лет…　

Вдали от родных и близких, среди незнакомых людей, больной, голодный и раздетый, преследуемый полицией, переходя из села в село, просил я подаяние и был рад, если меня оставляли в каком-либо доме жить несколько дней. В селе Малая Токмачка, Запорожье, я случайно встретился с местным священником Поповым. Видя мое угнетенное состояние и безвыходное положение, он отнесся ко мне, как мне показалось, внимательно и сочувственно…　

Его «сочувствие», как впоследствии я узнал, было однако, не бескорыстным. Но в то время я принимал его с благодарностью. Попов пригласил меня к себе　на квартиру. В разговоре с ним в порыве откровенности я рассказал ему о всех тех несчастьях, которые мне пришлось пережить. Слушая меня, он уговаривал не роптать на бога и его святую волю, которая, по его уверению, совершилась надо мной, убеждал терпеливо переносить мучения и беззлобно нести крест, определенный мне богом. Было странно слышать, что грамотный, умный человек может серьезно говорить о какой-то «воле божьей», верить богу, поклоняться ему. Я высказал свое мнение, думая, что он согласится со мной.　

Если бы я не бежал, говорил я, а покорно нес муки от фашистов, я давно уже был бы мертв.　

— Вы безбожный слепец! — резко ответил Попов. — Ведь только бог помог вам бежать. Не будь его воли, этого не случилось бы.　

— Но вы же сами говорили, — возражал я, — что мои мучения — это воля божья, которую с покорностью нужно исполнять. Так почему же бог помог мне избежать его «воли»?　

Нет. Не считал я бога своим помощником! Ноги и воля к жизни спасли меня!　

— А знаете ли вы бога, слепец? — спросил он и, не ожидая ответа, продолжал говорить: — Вероятно, вы представляете его каким-то стариком с длинной седой бородой, который сидит на облаке и управляет миром. И думаете: вот какие простаки верующие, что слушают поповские сказки. Себя же вы считаете выше их, умнее. Предание говорит: когда-то было одно государство, и люди, жившие в нем, своей гордыней отвергли бога. В знак пренебрежения к нему они бросали в небо камни, которые, падая обратно, больно били тех же, кто их бросал… Похожи и вы на тех неразумных людей. Будьте благоразумны, не богохульствуйте, познайте бога, преклонитесь перед ним — и вы познаете его благодатную силу и милость…

Именно мое, как он сказал, «сатанинское безбожие» и привело меня к тяжелым страданиям, и только бесконечная милость божья спасла меня. Но бог ждет моего раскаяния.　

Такими увещеваниями он начал упорно «просвещать» меня. Возражать такому «доброму» человеку мне было неудобно. Я покорно слушал его. И если говорить откровенно, до этого мне никогда не приходилось встречаться и близко соприкасаться с «премудростями» «священного писания». Я не был настолько опытен, чтобы вести дискуссию о «бытии божьем». Я считал, что бога нет, а с богословскими ухищрениями еще не был знаком. Возможно, это да к тому же тяжелое настроение, подавленность, «участие» ко мне Попова — все вместе способствовало тому, что я постепенно начал подпадать под его влияние.　

Припоминаю, что на меня, незнакомого со «священным писанием», тогда производили особенно большое впечатление сравнения библейских пророчеств с тем, что происходило в жизни. Попов, убеждая меня, брал евангелие и читал выдержки примерно такого содержания:　

«…восстанет народ на народ, царство на царство… будут глады… тогда будут предавать вас на мучения…»　

И, разъясняя смысл этих слов, он рассказывал:　

— Тысячелетия прошли с того времени, как господь сказал эти слова. И вот на наших глазах они исполняются…　

Приводя примеры о тогдашней войне, он обязательно говорил о моей жизни:　

— За грех безбожия бог наказал тебя, но наказал он как любящий отец, помиловал тебя, ожидая раскаяния и веры… Уверуй в бога, покуда он стучится… Горе тому, кто оставлен богом!

В то время я не знал настоящей цены евангельским изречениям. Ведь всякую войну (а их, как видно из истории, было очень много) можно подвести под эти «истины божьи», ибо каждая война приносит с собой человечеству неисчислимые мучения, голод, смерть, мор и прочие бедствия.　

Но тогда я воспринимал слова «священного писания» и проповеди Попова как нечто новое и неоспоримое. Мне казалось, что всеми я оставлен, всем я чужой и никому не нужен. А Попов все твердил и твердил об «отце небесном», милостивом, вселюбящем спасителе, который никогда не забывает своих заблудших детей… и меня он ждет, чтобы принять в свои объятия.　

Я начал посещать церковь… Все с большим интересом слушал и все с большим доверием я воспринимал сладенько-умильные рассказы Попова о божьей помощи верующим, о разных чудесах, которым, по его словам, он сам был свидетелем. Я все больше верил ему, и мой разум все больше засорялся религиозными сказками.　

Однажды Попов услышал, как я пою. Ему понравился мой голос.　

— Бог сохранил тебя, считая духовным сыном своим (он говорил уже мне «ты»), для того чтобы ты своим голосом украшал службу божью, был служителем алтаря господня.　

Он начал поручать мне чтение в церкви апостольских посланий, петь вместе с ним во время богослужения, брал с собой, когда совершал службы в домах у верующих, давал на дом для чтения книги по истории церкви и религии, «Жития святых», евангелие.　

Чтение этих книг совершенно затмило мой разум. Принимая все, что написано в них, за истину, я потерял способность логично и критически мыслить. В то время мне уже казалось невозможным жить без веры в бога…　

Окружающий мир и жизнь не интересовали меня. Они мне были безразличны, и я смотрел на них как на ненужную жизненную суету. Все мои стремления и желания были направлены уже только на то, чтобы угодить богу, заслужить его милость.　

Служители алтаря господня — священники были в моем представлении людьми кристально чистыми и честными, которые, забыв себя, бескорыстно служат ближним своим. Мне хотелось быть таким же, посвятить всю свою жизнь и себя грешным людям, утешать и помогать им в бедах и нуждах, нести им свет Христа. С юношеским пылом я готовился к принятию священного сана. Всякий свободный час использовал для чтения и изучения «священного писания», устава церкви.　

Наконец этот мой «наставник» и «просветитель» признал меня вполне подготовленным к принятию сана. Он дал мне рекомендательное письмо к благочинному Запорожского округа Федору Строцеву, который представлял кандидатов в священники архиереюв Днепропетровске.　

Придя пешком в Запорожье, я расспрашивал встречных людей о ближайшем пути к собору — резиденции Строцева. Каждый по-своему объяснял кратчайший путь к кинотеатру, в котором разместился собор.　

Проходя по одной из улиц разрушенного города, я был свидетелем ужасного трагического шествия. Окруженные со всех сторон фашистскими солдатами и полицейскими, шли изможденные люди. Женщины, старики и дети, худые, как скелеты, в лохмотьях, медленно двигались под грубые окрики своих мучителей.　

Особую жалость вызывала одна, совсем истощенная старая женщина с распущенными седыми волосами. Прижимая к своей груди голого ребенка, она еле передвигала ослабевшие ноги, задерживая движение всех обреченных. Солдаты остервенело подгоняли　ее нагайками. Удары сыпались один за другим. Она падала, затем подымалась и с обезумевшим взглядом, безучастно двигалась, прикрывая худыми руками тело ребенка. И лишь с почерневших ее губ срывались при каждом ударе душераздирающие стоны.　

— Снова, душегубы, повели расстреливать евреев! — сказал стоявший около меня мужчина.　

Страдания этих безвинных женщин, стариков и детей не могли сравниться даже с муками, которые мы переносили в лагерях военнопленных.　

— О боже, почему ты не покараешь мучителей!? — так, в простоте своей, я молился, идя к собору.　

Встреча со Строцевым состоялась в его кабинете. Он сразу же сказал, что не может уделить мне много времени. Поспешно ознакомившись с рекомендательным письмом и ни о чем не спрашивая меня, он написал мне командировочное удостоверение, дававшее право на проезд по железной дороге в Днепропетровск. Передав его мне, он принялся писать рапорт на имя архиерея о возведении меня в сан иерея. Я же между тем, находясь под впечатлением виденного, поделился с ним своими мыслями. Отец Федор, не перебивая, выслушал меня. Потом отложил недописанный рапорт, зло посмотрел на меня и строго сказал: — Осуждение действий законных властей будущему священнику не приличествует! Всякая власть поставлена богом, и мы не должны осуждать ее, ибо, делая это, мы осуждаем божье установление…　

Подумав немного, он продолжал:　

— Жестоко убивать детей… Но евреи, требуя распятия Христа, сами прокричали себе приговор: «Кровь его на нас и на детях наших». Потому-то власти тут ни при чем… Это воля божья!　

Сделав это внушение, он взял чистый лист бумаги, что-то быстро написал на нем, вложил в конверт, заклеил и передал его мне со словами:

— Пойдете с этим письмом по той же улице, как идти на вокзал. Не доходя до поворота к станции, по правую сторону, будет дом с балконом и парадной дверью. Зайдете туда, отдадите письмо секретарю, получите от него ответ, принесете его мне.　

Он не сказал мне ни о содержании письма, ни о цели поручения, а расспрашивать было неудобно. Я подумал, что это его какое-то частное дело и он просит оказать ему услугу. Найдя дом и подъезд, я, ничего не подозревая, смело открыл дверь, но не успел сделать и двух шагов, как с двух сторон был зажат двумя мужчинами в гражданской одежде, которые грубо спросили: — Что нужно? — Я отдал им письмо. Один из них пошел с письмом на второй этаж, а другой, не вынимая рук из карманов, стоял, не спуская с меня тяжелого взгляда. Через несколько минут мне приказали подняться на второй этаж и зайти в первую дверь справа. Открыв дверь указанной комнаты, я остановился в нерешительности: человек, сидевший за столом разговаривал по телефону. Услышанный разговор привел меня в ужас: «Строцев снова прислал на проверку… Да, собирается стать священником… Нет, он не уверен в нем… Хорошо, он подождет…» Окончив разговор, человек велел мне выйти в коридор, пройти к комнате 42 и там ожидать вызова. Проходя по коридору, я услышал из-за двери одного из кабинетов стоны избиваемого человека и грубую ругань.　

Куда я попал по воле «святого отца», мне еще не было ясно, но все, что я видел и слышал, испугаломеня. Не имея никаких документов, кроме рекомендательного письма Попова, я представил себе, какая участь ждет меня, беглеца из лагеря военнопленных, если это станет известно после проверки.　

Надо уходить, и как можно быстрее…　

Независимой и уверенной походкой я начал спускаться на первый этаж к выходу.

Не знаю, что помогло мне уйти — или моя уверенная походка, или уверенный ответ: «Сказали прийти через час», — но меня выпустили.　

Немного пройдя по улице, я спросил у прохожего, указывая на дом с балконом: — Какое учреждение размещено в том доме?　

— Следственная часть гестапо, — ответил он мне…　

Это был первый отрезвляющий урок!　

Впервые жизнь показала мне, что не всегда благообразный и смиренный наружный вид принадлежит честному, справедливому «святому отцу», не всегда под золотым крестом бьется благородное сердце. Но ведь это был лишь первый случай, и поколебать моего идеала служителя бога он не мог.　

К Строцеву возвращаться я теперь боялся. Оказавшись в таком положении, я решил попытаться использовать имевшееся у меня командировочное удостоверение.　

Ехать с городского вокзала Запорожья было опасно: ведь при проверке удостоверения могли запросить обо мне Строцева. Пешком дойдя до станции Мокрой, я сел там в проходящий поезд.　

По приезде в Днепропетровск я разыскал Троицкий кафедральный собор, во главе которого стоял епископ Димитрий Маган. На следующий день явился к нему на прием.　

— Если экзаменационная комиссия, — объяснил мне владыка, — признает вас подготовленным к принятию сана и бог благословит, то я возведу вас во священный сан. А сейчас пройдите к отцу Виталию.　

Это был секретарь архиерея, который вел все дела от имени владыки.　

Кроме меня, как я узнал, был еще один кандидат в священники — Даниил Косоворотов, с которым на следующий день мы должны были сдавать экзамены. Экзаменационная комиссия состояла из трех человек:　секретаря архиерея, настоятеля Троицкого собора протоиерея Владимира Капустянского и еще одного священника.　

Первым спрашивали Косоворотова. Отвечал он плохо, но было видно, что отец Виталий стремился всячески помочь ему. А его мнение в комиссии было решающим. Даниил получил отличные оценки. Такое отношение отца Виталия к Даниилу я воспринял как бескорыстное желание помочь нам, как его доброту.　

Пришла очередь отвечать мне. Но «добрый» отец Виталий вдруг почему-то неузнаваемо изменился. Из доброжелателя он превратился в очень строгого и придирчивого экзаменатора. Однако не только по программе семинарии, но и на каверзные вопросы Виталия я отвечал хорошо.　

Вместе с Косоворотовым мы вышли из собора, обмениваясь впечатлениями об экзаменах. Он вдруг спросил меня:　

— Сколько ты дал Виталию?　

Не понимая, о чем он спрашивает, я переспросил:　

— Чего дал?　

— Да денег же! Разве не понимаешь? Я сразу понял, когда он начал придираться к тебе, что ты или совсем ничего не дал, или сумма ему показалась малой. На меня он не обидится! Я лично ему кромевзноса за посвящение тысячу рублей дал. Он даже обещал поговорить с владыкой, чтобы меня наградили набедренником.　

— А разве за посвящение нужно платить? — удивленно спросил я.　

— А как же, — ответил Даниил, — готовь тысячу рублей.　

— Но у меня нет таких денег, — смущенно проговорил я, — и в евангелии Христос говорит: «Даром взяли благодать, даром и давайте». За что же платить?　

— Мало ли что там написано, — авторитетно ответил он, рассматривая мои сапоги, — ты лучше на евангелие не ссылайся, а если хочешь быть с саном, так поспеши на рынок, продай свои сапоги, купи себе какую-нибудь подержанную обувь, а разницей расплатись за посвящение… Иначе ты, брат, не выкрутишься.　

Пришлось мне расстаться с последней моей ценной вещью — сапогами и деньги, вырученные за них, внести в кассу святого владыки.　

Первым посвящение во иерея принимал Косоворотов. В конце богослужения владыка призвал его к себе, самолично одел на него набедренник — награду за безупречную службу алтарю господню, при этом возгласил «аксиос», что значит «достойный». Хор троекратным повторением пропел, и под сводами храма божьего прогремело: «Достойный, достойный, достойный»…　

Принял посвящение и я. Епархиальная канцелярия выдала мне грамоту, подтверждающую мой священный сан, и справку — назначение на место службы. С этими документами я выехал в село Тимошевку, Михайловского района, Запорожской области, чтобы приступить к исполнению обязанностей настоятеля церкви Иоанна Богослова.