Раздумье о вере

ГОДЫ ЗАБЛУЖДЕНИЙ

С первых дней службы священником меня удивляло поведение священнослужителей. Если до принятия сана они вели со мной слащавые беседы на религиозные темы, то после посвящения, признав меня своим человеком, стали вести себя иначе. Теперь они видели во мне только собрата по ремеслу выколачивания денег у доверчивых. Маска бескорыстия была сброшена. Меня учили лицемерию.　

Никому из них при этом и в голову не приходило, что своими наставлениями они подрывают мои религиозные убеждения.　

Но все это я долго воспринимал как случайные явления, случайные отступления от идеала пастыря, презирая таких служителей культа, но не распространяя своих выводов на всю церковь и тем более не связывая их с ролью религии в обществе, сущностью ее морали.　

Прибыв к месту службы, я счел своим долгом явиться для представления к благочинному Михайловского района протоиерею Ефимию Евженко. Ознакомившись с моими документами, он сразу же приступил к деловому разговору…　

— Ну что ж, езжай и служи, — сказал он, — но только не вздумай обслуживать моих прихожан и мечтать о моем месте. Я здесь твердо сижу и, кроме того, имею заслуги перед новой властью. Вот посмотри. — С этими словами он взял со стола толстыми короткими пальцами и подал мне старую, за 1933 год, районную газету, где одна из статей была обведена карандашом. — Читай.　

Помню, статья называлась «Поп-кулак — агитатор против колхоза». В этой статье рассказывалось, как Евженко умышленно не выполнял хлебопоставки, подбивал середняков следовать его примеру, с церковного амвона говорил проповеди, направленные против мероприятий Советской власти, пугал крестьян колхозом, как сатанинским делом.　

После того как я прочел заметку, Евженко продолжал:　

— Малую долю знали они о моих делах. А если бы знали, газетной статьей мне бы не отделаться… Перчил я им как мог и где мог, — мечтательно и самодовольно вспоминал он, — как говорится, не жалел труда и пота. До смерти не забуду и не прощу отобранные у меня 90 гектаров земли! Коменданту я тоже носил эту газету. Переводчик прочел ему все, и он с уважением сказал: «Гут пастор». После этого он несколько раз приглашал меня к себе для деловых разговоров, советовался со мной о многих делах… Вот какой я! Теперь ты понимаешь, что подставлять мне подножки нельзя. Я сам кому захочу поломаю ребра.　

Ни о каких «подножках» не имел я и представления. Рассказы его вызвали отвращение к подобному «пастырю».　

Скоро мне пришлось убедиться, что это был очень скупой и жадный человек. Боясь, чтобы доходы не поплыли мимо его жадных рук к другому священнику, в каждом своем «собрате» он видел конкурента и врага. Своими особыми «заслугами», своей усердной помощью оккупантам он выслуживал себе самый богатым приход.　

Первая встреча с этим «собратом» была не из приятных, а последующие были не лучше первой. В конце каждого месяца мне нужно было ехать к благочинному сдавать месячный отчет и денежные отчисления от валового дохода церкви. После первого же месяца моей службы Евженко сделал мне выговор. Дело в том, что взнос денег, по его мнению, уменьшился в сравнении с прежними взносами, а деньги, как он разъяснил мне, являются первостепенной заботой священника.　

— Молодо-зелено, — наставительно говорил он, — ты, наверно, только и знаешь что служишь службы да сухие, догматические проповеди говоришь? А это еще не основное дело священника. Это и дурак может делать. Основное в нашем деле — построить проповедь так, чтобы ни один человек не ушел из церкви, не купив свечку или не положив свою жертву на поднос. Для этого не стесняйся больше страха нагонять на них! Не бойся лишнего сказать: служителю храма божьего поверят. Расскажи им, какие они грешные и какие муки ждут нераскаянных на том свете… Разжалоби, доведи до слез, а тогда подай надежду, что, мол, бог милостив ко всем кающимся и жертвующим на храм божий. Он и их помилует благодаря нашим молитвам. Призови: в знак веры пусть каждый свечу купит и поставит. Такая проповедь будет уже не сухое богословие, она и скупого заставит раскошелиться… Принесет материальную пользу церкви и духовно утешит грешников…　

— Отец благочинный, — прервал я его, — разве вся цель нашей службы состоит в получении денег? Мне кажется, что первая наша забота — блюсти стадо Христово…　

Но он не дал даже договорить мне. Если свое наставление он говорил спокойно, то после моего возражения он уже раздраженно кричал:　

— Не учи меня! Яйцо курицу не учит! Все поначалу были такими мудрыми и святыми. Я 35 лет служу священником, мой отец всю свою жизнь прослужил богу… Я-то знаю лучше твоего нашу цель и нашу заботу. Не тебе учить меня! Очень молод! Лучше слушай то, чему тебя учат старшие и опытные люди… Исполняй с благодарностью да с покорностью.　

Но почему же мы учим жить в бескорыстии, в нестяжательстве? — робко возразил я.　Потому, что верующим нужно знать одно, — сердито говорил он, — а тебе, как священнику, нужно знать другое. Тебе много дается, тебе много и доверяется! Да я бы и время зря не тратил на тебя, на «идейного», со своими советами. Как хочешь, так и служи и живи. Но мне нужно, чтобы твоя церковь вносила взносы не копейками, а сотнями и тысячами. А чтобы этого достичь, нужно делать все так, как я тебе говорю. Не хочешь поступать так, как все порядочные священники, тогда хоть укради, мне дела нет, но чтобы взносы были полноценными.　

Слушать раздраженный крик и несправедливые упреки Евженко я больше не мог. Его слова обидели меня, оскорбили. Они резко противоречили моему идеалу священника. Я считал, что наша цель бескорыстна и благородна: нести слово божье, учить добру и любви, помогать людям, бороться за правду и справедливость, призывать людей помогать ближнему, быть утешителем страдающих, скорбящих, задавленных горем.　

— Вы меня простите, — возразил я, — но суждения у вас, отец протоиерей, странные. Из ваших слов понял: кто занимается выколачиванием денег у верующих, тот порядочный, а я непорядочен лишь потому, что так не делаю и считаю это грешным, не подобающим священному сану делом. Пусть я буду, по-вашему, и непорядочный, но поступать так, как вы требуете, я не буду, — решительно заявил я ему, попрощался и ушел.　

Вслед мне посыпались угрозы: «Я еще тебя проучу…»　

Служить под началом такого человека мне казалось греховным. Осуждать его открыто — значит идти против заповеди Христа «не судите, да не судимы будете». А я в то время боялся нарушить хоть одну из Христовых заповедей. Поэтому я решил «уйти от зла и сотворить благо», надеясь в другом благочиние встретить собрата бескорыстного, верующего, смиренного.　

В скором времени мне представился случай переехать в село Очеретоватое, Больше-Токмацкого района. Но и здесь я убедился, что деньги у «святых отцов» на первом месте. Правда, благочинный Василий Перхарович был не настолько прям в своих суждениях и требованиях, как Евженко. При встрече со мной он не учил, не требовал, а лишь жаловался на свои, к ему казалось, малые доходы.　

— Совсем непотребный приход у меня, — плакал он. — Город хоть и большой, а доходы никудышные. Покойников почти нет, и не пойму: или не умирают, или хоронят без моего напутствия. Вот уже две недели этого месяца прошло, а я лишь одного хоронил, да то чуть ли не даром. За крестины, не поверите, платят гроши. Каждый стремится, чтобы подешевле отделаться. Смотришь в церкви на какую-нибудь старушку, как она усердно крестится и молится. Вот-вот живая на небо полетит. Ну эта, думаешь, не поскупится! А в действительности нет от нее пользы. Она, бессовестная, норовит молиться и слушать богослужения бесплатно. Напоминают они мне безбилетных пассажиров — «зайцев», которые норовят бесплатно проехать по железной дороге. Так и эти верующие хотят попасть в царство божие без щедрых жертв своих. А мы должны страдать! Делать вид, что довольны, не осуждать их. Что ни говорите, а нелегко быть священником!　

Но внешний вид недовольного батюшки и обстановка его квартиры говорили о том, что «страдания» его выдуманы от начала и до конца. Вымогая у верующих последнее, он оправдывал свои порок — жадность — неблагодарностью своих духовных чад.　

А как этот батюшка «безропотно» терпит «унижения» от верующих, я вскоре увидел сам. В конце нашего разговора в комнату вошла домработница и сказала отцу Василию:　

— Пришли кумы перекрестить ребенка.　

— Ты плату с них взяла? — спросил он.　

— Они сами положили на стол хлебину и десяток яичек, — ответила она.　

— А деньги положили?　

— Нет.　

— Так скажи им, — твердо произнес он, — что, если они еще хоть 50 рублей не дадут, крестить я не буду, пусть сами крестят.　

— Хорошо, — безразлично согласилась домработница, уходя. Но когда открывала дверь, между прочим, сказала:　

— Они говорили, что пришли крестить сироту.　

— Все мы сироты, — скороговоркой ответил батюшка, — и бесплатно сподоблять благодати я никогда не буду. Иди и так скажи.　

Не знаю, сторговался ли батюшка с кумами, «сподобил» ли он младенца-сироту «благодати». Я не мог больше слушать подобный торг. С горечью разочарования я ушел и от этого «собрата».　

Подобные жалобы и нарекания священнослужителей всегда в центре их разговоров, основное их содержание. Веру людей они оценивают на деньги: кто больше платит, тот «благочестивый» и достойный раб божий.　

Почему же все эти наблюдения не оттолкнули меня от церкви? Попов — мой первый наставник знал, что я столкнусь с такими фактами, и исподволь подготовил меня к этому: я был твердо убежден, что нельзя судить по делам слуг божьих о самой вере и церкви. Знал я, что служители есть хорошие и плохие. Плохих надо изгонять, они не являются христианами. Наставления Попова надолго сковали во мне критическую мысль, и все корыстолюбие, и ханжество, и цинизм, и пьянство, и даже служение многих моих собратьев гитлеровцам вызывали во мне ненависть лишь к носителям этих пороков, вызывали чисто христианское осуждение, но не зарождали тогда даже сомнения истинности христианской веры и возможности осуществления моего идеала священника.　

Но особенно цинична откровенность священников в своем кругу, когда они собираются на так называемые храмовые праздники. В православной церкви есть обычай эти праздники отмечать обильной едой и возлиянием. В тот населенный пункт и церковь, где справлялся храмовой праздник, по обыкновению собираются священники близлежащих церквей. Приходилось и мне не один раз принимать участие в этих празднествах.　

Помню, как однажды меня пригласили в село Ново-Михайловку, Черниговского района. Собралось нас, священников и дьяконов, человек десять… По окончании «божьей службы» мы принялись за то, ради чего сюда пришли, то есть сели за стол. Разговоры, подогретые водкой, велись очень оживленные… Пожилые священники вспоминали свою жизнь до революции… Один вспоминал и оплакивал прошедшее «доброе» время, когда он получал громадные доходы от службы в церкви, вспоминал, что «люди тогда не мудрствовали, а верили каждому слову священника, были послушны и покорны…»　

Другой рассказывал, как он ночи напролет просиживал за картишками и даже «однажды мой сосед, отец Георгий, крест свой поставил на банк, играя с плутом земским начальником…»　

Любитель хозяйства не мог нахвалиться своими свиньями, которых он откармливал принесенными из церкви просфорами и хлебом с панихид… Вспоминались им попойки, разгульное, сытое житье за счет одураченных людей. На головы безбожников, забывших церковь, как из рога изобилия, сыпались проклятия. Не обходились эти обеды и без сальных анекдотов, в которых высмеивались служба божья, доверчивость верующих и даже сам бог. «Святые отцы» с удовольствием их рассказывали, слушали, восхищались проделками ловких церковных обманщиков, смеялись над обманутыми, над святыми угодниками.　

Как пример можно привести один из многих рассказов священника Иоанна, настоятеля церкви села Ново-Михайловки. Он дает представление о моральном облике «слуг божьих».　

— Один архиерей, — начал он, — служил с протодьяконом, который никогда не забывал хорошенько выпить перед началом службы. Владыка и сам любил побаловаться сатанинским напитком, но только делал　он это после службы и потому был строг к тем, кто осквернял себя до начала молитв.

В праздник преображения перед началом литургии протодьякон не остерегся и дохнул водочным перегаром прямо в лицо владыки…　

«Снова нализался как свинья», — грозно, но тихо, чтобы не слышали люди, упрекнул его святитель.　

Более он ему ничего не успел сказать, так как началась служба…　

Литургия шла гладко, если не считать того, что провинившегося покачивало, когда он кадил алтарь и иконостас, но заученные эктении он не путал. Пришло время читать евангелие… Архиерей стал на горнее место, протодьякон с евангелием в царских вратах…　

Хорошо знакомый текст он читал громким пропитым голосом, без остановки. Но когда дошел до слов «и сотворим три», вдруг остановился… Далее слово было закапано воском. Молчать нельзя, читать нечего… Он еще раз повторяет: «И сотворим три»… А сам в это время поспешно ногтем скребет воск, но вместе с воском сдирает бумагу с буквами. Растерявшись окончательно, он в третий раз протяжно повторяет: «И со-творим три»…　

Владыка стоял зеленый от злости. И когда протодьякон в третий раз сказал «три», он не выдержал и громко, на всю церковь, говорит: «Три дули». Протодьякону ничего не оставалось делать, как продолжите чтение евангелия по тексту, что он и сделал: «Одну тебе, одну Моисею и одну Илье».　

Взрыв хохота потрясал стены дома.　

— Это анекдот. А вот я расскажу вам то, что было в действительности, — вытирая слезы, вызванные смехом, проговорил отец Илья, из Черниговки.　

— Приехали мы вместе с сыном дьякона, — начал он свой рассказ, — на каникулы. Были мы уже взрослые — в тот год оканчивали духовную семинарию. Скучно в селе летом, все люди на работе, село стоит тихое и пустое… Только время от времени с колокольни доносится звон. В то время отец служил ежедневные заупокойные службы по покойнику-богачу. Со скуки пошли мы в церковь. Отец служил один, дьякон поехал на ярмарку. Отец спешит… читает так, что ни одного слова не разберешь. В церкви нет ни души, только сторож временами заходит, чтобы поправить горящие лампады. Стали мы с товарищем на клирос, а в это время отец делал вечерний вход через царские врата. И только он сказал «премудрость прости», мы как грянем: «Гоп, мої гречаники, гоп, мої милi»… Блаженной памяти, отец мой от неожиданности растерялся, но, увидев, что это мы, улыбнулся, погрозил рукой с кадилом да и подхватил своим голосищем вместе с нами…　

Увлеклись мы песней и только тогда оглянулись назад, когда услыхали в притворе отчаянный крик. Смотрим, а там лежит наш старик сторож. Мы к нему, а он без сознания. С помощью воды привели его в чувство. А он со страху все крестится да молитвы шепчет… Успокоился и рассказал нам, что, зайдя в церковь, увидел он сатану, который принял образ моего отца и бесовски в царских вратах орал срамные песни. С перепугу он и чувств лишился… Мы, переглянувшись, улыбнулись, а отец начал его уверять, что мы, мол, спокойно и чинно молились, ничего подобного не видели и не слышали…　

«Сатана искушает тебя, чтобы осквернить твой разум, — назидательно говорил ему отец, — ты должен противиться дьявольскому наваждению. Найми молебен с водосвятием и с акафистом святителю Николаю».　

Старик поблагодарил отца за добрый совет, и мы тут же отслужили молебен об изгнании нечистого духа из раба божьего Лавра.

И снова хохотом реагировали «святые отцы» на ловкую проделку.　

Такие разговоры вели между собой священнослужители, оплакивая старые «добрые» времена, безвозвратно ушедшее прошлое.　

Не могу не рассказать и еще об одном храмовом празднике, участником которого был и я. В августе 1943 года, когда Советская Армия громила оккупантов, изгоняя их с русской земли, когда фашистские захватчики, чувствуя на себе сокрушающие удары, грабили и вывозили все ценное, а недвижимое имущество уничтожали, когда облава следовала за облавой и эшелоны с людьми отправлялись в концлагеря, когда люди прятались в погребах и вырытых тайниках в степи, перед самым приходом советских воинов благочинный Больше-Токмацкого района дал распоряжение священникам объявить во всех церквах района, что 28 августа, в день праздника успения божьей матери, в Большом Токмаке, в соборе, будет торжественная служба, которую все верующие должны посетить. Всем священникам района было предписано тоже явиться в обязательном порядке к службе.　

Богослужение проходило в здании районного дворца культуры, где кроме стариков и детей находились «отцы» города — предатели, служившие в городской управе. По окончании службы благочинный Василий Перхарович произнес проповедь, в которой призывал благословение божье на гражданские власти за содействие в получении здания под собор и за помощь оказанную в ремонте и переоборудовании его под церковь. Здесь же, в соборе, был устроен обед для церковного актива. Почетные места за столом вместе с Перхаровичем заняли «отцы» города.　

В то время, когда в соборе проходил обед, за его стенами фашистские солдаты и полицейские устроили облаву на людей. Они рассчитывали, что брошенная　приманка в виде торжественной службы выведет людей из тайников и улов рабов для концлагерей будет обильным.　

Но не только подобные предательские деяния украшают служителей алтаря господня. В первые годы моей службы священником я удивлялся, возмущался и, пребывая в религиозном ослеплении, молился, чтобы господь вразумил заблудших. Тогда мне казалось, что грешные поступки моих собратьев являются исключением из принятых норм жизни и поведения священнослужителей. И я утешал себя подобными мыслями, оправдывал ими свое пребывание в их среде. Только много позже я смог более здраво судить об этих фактах. А тогда я просто думал: в семье не без урода. Да к тому же, встречал я не только плохих христиан. Случалось это редко, но в сознание мое западало крепко. Ведь я постоянно искал оправдание всему плохому, что я видел в церкви, и каждый раз, когда мне встречались люди, близкие к моему идеалу, я еще более укреплялся в мысли, что все плохое в церкви идет от искушения сатаной, от злого мира. Но больше все же было фактов, показывающих паразитизм, лицемерие и даже аморальность служителей Христа. От года к году эти факты постепенно разрушали мои иллюзии и идеалы. Но шел этот процесс медленно и тяжело, со многими колебаниями весов в ту и другую сторону: за и против церкви. Первое время такие факты не только не отталкивали меня от религии, а, напротив, заставляли в поисках истины еще больше углубляться в «священные книги». Это еще более затуманивало мою голову, мое сознание.　

Я был свидетелем, как пожилой священник, с наружностью благообразного, смиренного и кроткого человека, преднамеренно обманывал доверчивых верующих. В праздник святой троицы церковь села Попово (ныне Смирново), Куйбышевского района, Запорожской области, была полна народу. Многие из верующих желали исповедаться и причаститься. Это обещало большой доход церкви.　

Но для совершения литургии (литургия — это служба, во время которой приготовляются «частицы» для причастия) нужен был антиминс, которого в церкви села Попово не было. Без него же священник не мог исповедовать и причащать верующих. Если кто-либо из священнослужителей, говорит церковный устав, дерзнет совершать эту службу без антиминса, тот совершит кощунство и будет проклят в этой и будущей жизни. Но подобные угрозы — пустой звук для священников, деньги для которых являются тем богом, которому они служат. Безруков не мог допустить, чтобы деньги верующих остались у них. Он посылает пономаря к себе на квартиру за хлебом и наливкой. В это время я находился в алтаре и, слыша это распоряжение, спросил Безрукова:　

— Зачем вам хлеб?　

— Буду служить литургию и причащать, — ответил он.　

— Но как же служить, если у вас нет антиминса? — удивленно спросил я.　

— Посмотрите, тогда поймете, — поспешно ответил отец Федор и вышел из алтаря в церковь исповедовать людей.　

После исповеди в алтарь внесли полный, горой, поднос с деньгами…　

— Видите, — удовлетворенно сказал Безруков, пряча деньги в кошелку, — разве можно было такие деньги по глупости своей упустить!..　

Приняв от пономаря принесенный хлеб и наливку, он выслал его из алтаря.　

— Мирских людей никогда в наши церковные дела не посвящайте. Избегайте лишних глаз. Их дело — верить, а наше — с их веры жить.　

Сделав такое разъяснение, он взял чашу — обыкновенную стеклянную вазу, налил в нее наливки, добавил воды, разломал хлеб, начал его мять и бросать в «чашу». Покончив с этим «священнодействием», он перекрестил кашицу и начал совершать полную литургию… В положенное время батюшка вышел в церковь причащать людей этой кашицей. После причастия Безруков с удовлетворением сказал, что никто из верующих не догадался, каким причастием он их кормил. Наоборот, все они в знак уважения и благодарности за такую «благодать» целовали ему руку.　

Может быть, спросят меня, обман Безрукова — единственный случай?　

Нет. В 1942–1947 годах во многих церквах не было антиминсов, а следовательно, не могла бы совершаться и литургия. Но ведь при этой службе священники получают самые большие доходы. Зная это, священники церквей, где были антиминсы, начали давать святой платок напрокат в другие церкви. За день проката в карман святых дельцов ложились крупные суммы денег.　

Среди «слуг божьих» на этом поприще особенно отличился священник Гуляй-Польского благочиния, Запорожской области, Иоанн Богомаз. Имея свой личный антиминс (как впоследствии выяснилось, он его украл в свое время в одной из церквей Днепропетровской области, что подтверждала и надпись, имевшаяся на антиминсе), он давал его напрокат не на сутки, а лишь на считанные часы, притом за каждый час проката требовал 100 рублей. Мало этого, в своей коммерции «святым предметом» он дошел до того, что даже время дня тоже учитывал при взимании платы: до 12 часов дня за каждый час брал 200 рублей, после 12 часов каждый час стоил 100 рублей. Торгуя таким образом, «святой отец» наживал громадные деньги да еще лицемерно восхвалял свое деяние, как угодное богу распространение　«благодати». Ходил он из села в село и предлагал свои услуги. Однажды он предложил антиминс священнику Попову, в селе Малая Токмачка, Ореховского района. Последний жаждал заработка и потому согласился на тяжелые условия использования антиминса. Попова давно прельщали большие доходы Богомаза от «святого предприятия», и он решил перехитрить своего собрата. Отслужив литургию, Попов подрезал нитки карманчика, куда зашиваются части мощей святого угодника при освящении антиминса. Вынув содержимое карманчика, он, однако, увидел, что никаких «частиц» там нет, а вместо них зашит сочек обыкновенного воска. Попов показал мне эти «частицы»:　

«Не ожидал я такого обмана. Сам хотел обмануть Богомаза — забрать у него частицы. Думал: зашью в платок и буду служить литургии. Но таких частиц из воска я и сам тысячи могу заготовить».　

Он положил кусочек воску обратно в карман. Замок печати архиерея на карманчике, однако, нарушен. Когда это увидел Богомаз, он с руганью бросился на Попова. Во время драки антиминс с изображением ликов святых был разорван «святыми отцами на кусочки и затоптан их ногами. Дерущихся разнял дьяк церкви Гавриил Левченко.　

На этом поприще по удовлетворению «нужд» верующих наживались не только священники, но и так называемые владыки. Например, архиепископ днепропетровский и запорожский Андрей Комаров за освящение антиминса требовал с каждой церкви 5 тысяч рублей. В церкви села Федоровки, Пологовского района, такой суммы денег не было. Члены церковного совета не раз ездили к святителю с просьбой уменьшить сумму, сетуя на то, что верующие остались без службы божьей. Но это не волновало владыку. Дешевле свою благодать в виде кусочка воску он не продавал.　

По соседству со мной, в селе Басань, Пологовского района, Запорожской области, в 1946 году служил священник Коробчанский. Однажды благочинный Критинин приехал обследовать состояние наших молитвенных домов. Побывав у меня, он пригласил сопровождать его к Коробчанскому. Проверяя молитвенный дом села Басань, благочинный поинтересовался, как хранятся «святые дары» — тело Христово. Для церкви это самая большая святыня.　

Когда Критинин открыл крышку дароносицы, по всему помещению распространилась вонь… «Тело Христово» заплесневело, почернело и, разлагаясь, издавало ужасное зловоние гниющего теста. Такой-то «святыней» пичкал Коробчанский больных верующих! Занятый своим основным делом — сбором доходов, «святой отец» забыл о «теле Христовом», и оно подвело его непристойным запахом.　

А доходы Коробчанский умел собирать даже там, где, казалось бы, ничего не возьмешь. Когда он шел со двора во двор с молитвой и за приношениями, то всегда набирал с собой побольше вместительной тары. За «труд» и принесенную в дом «благодать» он требовал плату, прямо перечисляя все продукты, которые он желал бы получить. В случае если хозяйка дома противилась его требованиям, он устрашал карой божьей за непочтение к служителю алтаря господня. Когда же он входил в дом, где взрослые были заняты на колхозных работах, Коробчанский отстранял детей и сам «ревизовал» кладовую или курятник… По жадности своей, в подобных случаях он брал слишком много, за что не раз ограбленные им люди устраивали ему скандалы. Но достигнутая цель скрашивала все неприятности «святого отца». Так постепенно я приходил к убеждению, что обманом доверчивых людей занимаются не просто отдельные, нечестные церковники, но вся церковь в целом.

Во время моей службы священником мне часто приходилось бывать у многих верующих граждан в их квартирах. И там я часто видел иконы и кресты, на которых надписи утверждали: «В настоящем Kpecте (или иконе) вложены частицы животворящего древа креста господня». Из любопытства я спрашивал хозяина или хозяйку, где они взяли эти предметы. Мне отвечали, что их дедушка или бабушка ходили «в святые места» и оттуда приносили подобные святыни. При этом уточняли, что иконы и кресты с «частицами» были во много раз дороже обычных.　

Посещая много церквей, соборов и монастырей, в большинстве из них видел иконы и кресты с подобными надписями. Читая описания святых мест, я неоднократно встречал подтверждения того, что во многих городах мира при храмах имеются громадные части креста, на котором, по уверению церкви, был распят Христос… Невольно вкрадывалось сомнение ва честности церкви. Ведь если церковь продает эти «частицы» креста беспрерывно более полутора тысяч лет подряд и притом в неограниченном количестве, так какой же величины должен был быть такой крест и сколько сотен кубометров леса потребовалось Пилату, осудившему Христа на распятие, чтобы сколотить этот крест?　

В свое время я, так же как и все священнослужители, рекомендовал верующим во всех случаях жизни обращаться к богу через его служителей. От дьявольского искушения советовал носить крестик на груди, во избежание болезней пить святую воду, во время болезни служить молебны о здравии «врачу душ и телес Христу» и т. д. Но, как повсеместно я видел, все эти и им подобные советы преследуют одну цель: больше будет служб, — значит, больше будет денег, ибо ни одной службы священники не совершают бесплатно. Сами же священнослужители, и в том числе　епископы, архиепископы, митрополиты и все другие церковники, не верят в чудодейственную силу предлагаемых ими средств. Как же иначе можно объяснить то, что каждый из них, когда болеет, нанимает опытного врача и лечится новейшими медикаментами, но отнюдь не «святой водой» и молитвой. Например, архиепископ Комаров имел не одного, а даже двух постоянных врачей.　

По правилам, монах не может владеть никаким имуществом, должен быть нестяжателен, несребролюбив. Во исполнение этих заветов он при пострижении дает клятву — отрекается от «мира сего». Но и они, эти отшельники, прикрываются званием монаха для достижения своих корыстных целей.　

Монах архимандрит Августин Шкварко, настоятель Покровского собора города Запорожья, купил себе дом в центре города и, больше думая о жизни на земле, а не о загробной, которую он другим за деньги обещает, украсил свои комнаты коврами, дорогостоящей мебелью, новейшими электробытовыми приборами, имеет в личном пользовании роскошную легковую автомашину. И ведет монах барский образ жизни. Он очень часто меняет своих «домработниц». Его дом ничем не похож на смиренную обитель человека, отрекшегося от «мира сего». Он знает, что нет никакого другого мира, кроме этого, и, наживаясь на обмане верующих, стремится пожить в свое удовольствие, по его понятиям, такой «красивой» жизнью.　

В 1957 году в один из дней великого поста я пришел по делу на квартиру к архимандриту Августину, являвшемуся благочинным города Запорожья. В это время он обедал. Услыхав, что кто-то пришел, он быстро вышел из столовой в прихожую, прикрыв за собой дверь. Увидя, что это я, он сказал:　

— А, это свои… Проходи, отец Алексей, будем обедать, — повел меня в столовую и усадил за стол.

— Кушай, — радушно приглашал благочинный, кладя на тарелку жареную курицу.　Я не ем в пост скоромного, — отказывался я.　Не городи чепухи! Ты же не какая-то верующая　баба! Мы люди культурные и понимаем, что соблюдать посты — это пустая форма.　

Приведенные факты вселяли в мою душу все больше сомнений в святости церкви и ее служителей. Я усердно молился богу, просил его помощи в преодолении моих, как мне казалось, греховных, дьявольских наваждений. Небо молчало. А реальная действительность постепенно, но неудержимо снимала пелену с моих глаз. Но в истинность и богооткровенность «священного писания» я еще верил.