Развод и женская месть

ГЛАВА 10

Кира

Он смотрел на меня с тем самым взглядом, который раньше ломал любые мои эмоции. Холодный. Циничный. Расчётливый. Но теперь — я не дрогнула.

— Если ты думаешь, что после всего, что ты узнала, сможешь просто уйти и разнести всё к чёрту, — произнёс он резко, почти шепотом, — ты глубоко ошибаешься. Ты забудь, Кира, про бизнес. Про деньги. Про имущество. Я тебе ничего не оставлю. Вообще. Ни-че-го.

Я посмотрела на него. Молча.

А потом — рассмеялась. Глухо. Без улыбки.

— Ты правда думаешь, что меня можно удержать деньгами? Савва… Я уже теряю уважение к тебе быстрее, чем ты успеваешь открывать рот.

Он шагнул ближе, глаза горели.

— Ты же знаешь, что всё самое ценное оформлено на меня. Ты не потянешь суды. Ты не потянешь это противостояние.

Я склонила голову, почти даже нежно.

— Послушай… Ты думаешь, я держалась за тебя ради денег?

Ты думаешь, я боялась бы уйти — потому что боялась остаться без дома и статуса?

Мои пальцы сжались в кулак.

— А я уже ушла, Савва. Я внутри себя уже отрезала тебя, как гниль, которая больше не лечится. Ты не мой муж. Ты — ошибка. Долгая. Мучительная. Горькая. Но я выздоровела.

Он хмыкнул и выдохнул — будто хотел что-то уязвить.

Я говорила дальше, спокойно, без истерик. Но остро, как скальпель.

— А теперь давай серьёзно. Как ты собираешься объяснять сыну, что его отец заделал ребёнка его невесте? Ты правда больной, Савва. Не морально. Психически.

Он молчал.

Я видела: слова вошли в его пустую голову. Осели. Пульсируют.

— Ты хочешь, чтобы Матвей жил с тобой, растил с тобой ребёнка, которого ты урод сделал его Ирке? Ты собираешься приходить на утренники и быть “дедушкой” своему же сыну?!

Савва отвернулся.

Я шагнула ближе — последний раз.

— Ты проиграл. Не в суде. В жизни. И никакие бумаги, оформленные на тебя, или на меня, не спасут тебя от того, кем ты стал.

Я не закричала. Не заплакала. Не швырнула ничего.

Я просто вышла.

И оставила его в тишине. С ним самим. С его позором.

Плевать мне на деньги и все остальное.

Сейчас мне нужно к сыну.

Я ехала молча.

Без радио. Без мыслей.

Просто — смотрела в окно на серый город, который катился мимо.

Всё как обычно, только внутри не было ни одной целой клетки.

Ни одного чистого чувства. Всё — смято, сбито, переломано.

Я держала руль обеими руками, как зацепку, как границу между собой и безумием.

"Сказать ему. Всё." — звучало в голове.

"Пусть знает. Пусть услышит правду из моих уст, а не от него. Пока не поздно."

И тут же — второй голос, почти хриплый, с привкусом крови на губах:

"Разве ты сможешь это сделать, глядя ему в глаза? В этот момент? Когда он станет отцом?"

Я ехала, сжимая зубы.

Я видела, как он в детстве смотрел на Савву. С тем самой глупой, детской, безусловной верой.

Теперь эта вера должна будет умереть. От моих слов.

Моими руками.

У дома — пусто. Машины нет его.

Тихо.

Я поднялась, позвонила. Тишина. Пустота. Постучала.

— Матвей?

Тишина.

Я набираю. Один гудок. Второй. Пятый.

Гудки идут — никто не берёт.

Сердце в горле. Я уже почти кричу в трубку:

— Матвей, ты где? Что происходит?

Нет ответа.

Смотрю в пустоту. Становится холодно от тревоги.

Может случилось что-то? Может он…

Нет, нет. Не смей. Не вздумай.

В этот момент — вибрация.

Я смотрю на экран.

Матвей:

«У Иры начались роды. Я в родзале. Мам, держи за нас кулачки.»

Я сжала телефон в ладони так, что он хрустнул.

Роды.

Сейчас.

Она рожает. Этого ребёнка.

Ребёнка Саввы.

Я смотрю в одну точку. Ничего не чувствую.

Ни гнева. Ни боли. Только тупое, полное оцепенение.

Как будто я — не Кира. А оболочка.

И вдруг — всё начинает накрывать.

Сейчас.

Сейчас мой сын станет отцом.

Сейчас эта сука родит.

А я…

Я знаю, что это — не его ребёнок.

Что всё это — ложь, паутина, предательство.

Я поворачиваюсь. Медленно. Как под водой.

В голове только одно:

"Сказать. Сейчас. Прямо туда поехать и сказать."

Но…

Я вспоминаю, как он мне писал: «Мам, я в родзале» — со всей этой трепетной гордостью, радостью, страхом.

Я стою на месте. Прижимаю телефон к груди.

И говорю в тишину:

— Не сегодня. Не сегодня, Матвей. Радуйся. Пусть хотя бы сейчас ты будешь счастлив… Пусть у тебя будет одна ночь — до того, как мир рухнет.

Я не знала, куда себя деть. Вернулась домой в надежде, что его там нет и не ошиблась.

В квартире всё казалось чужим. Даже стены. Даже я сама. Всё — будто не моё.

Я достала телефон, пальцы дрожали. Открыла контакты. Прокрутила до «З». Зарема и набрала.

— Зарем... Ты дома?

— Привет. Да. А что?

— Можно я приеду? Просто… Я не могу быть одна.

— Конечно можно. Я сейчас чайник поставлю. Как раз с магазина вернулась. Приезжай.

Через двадцать минут я уже стояла у неё на пороге. Мы жили не особо далеко.

Зарема открыла мне в спортивных штанах и мягком свитере, волосы растрёпаны, без макияжа — настоящая, своя, живая. Я в неё вцепилась как в спасательный круг.

— Проходи. Всё уже готово.

На столе — чай, лимон, какие-то печенья. Я села. Сняла пальто. Помолчала. Она села рядом, не торопила.

— Кира…

— Я не знаю, как это сказать. Я…

— Просто говори.

И я начала.

Сначала — сбивчиво. Потом — уже без остановки.

Всё.

Про Иру. Про живот. Про Савву. Про переговорку. Про слова: «этот ребёнок мой».

Про то, как сердце остановилось у двери.

Голос предательски дрожал, и слёзы стекали по щекам, но я не вытирала их.

Пусть катятся.

Пусть вытекут все.

Зарема молчала. Не перебивала. Только однажды, когда я всхлипнула:

— Он... он предал не только меня. Он предал сына.

— Да, — тихо сказала она. — Самым подлым образом.

— И что мне теперь делать, Зарем? Сказать Матвею? Или молчать? Дать им вот так дальше жить?

— Я не дам тебе совета. Это только ты можешь решить. Но ты не одна. Ты меня слышишь, Кир? Ты не одна.

— А я себя такой чувствую. Будто я последняя на этой грёбаной земле.

Мы долго сидели в тишине.

Чай остывал.

Печенье осталось нетронутым.

Она постелила мне на диване, сама ушла в спальню, но прежде, чем закрыть дверь, сказала:

— Ты можешь не спать. Можешь ходить, рыдать, что хочешь. Здесь можно всё. Здесь ты в безопасности.

И я действительно не спала.

Лежала, свернувшись на боку, и смотрела в темноту.

А потом, сквозь всё это горе, пришла одна единственная мысль, как огонёк:

Я выживу.

Я всё равно выживу.

С ним или без него. Но точно — не в этой лжи. И сына там не брошу.