Развод и женская месть

ГЛАВА 5

Кира

Когда я вышла обратно, Савва уже вернулся с балкона, лицо отрешённое, челюсть сжата. Словно не к сыну пришёл на ужин, а в налоговую с проверкой. Сел, промолчал. А потом, как будто бы вдруг вспомнил, что он же глава семьи, резко заговорил:

— Так. А вы жениться когда собираетесь? Или это уже после родов будете решать?

Ира усмехнулась. Без смущения, с тем самым холодным прищуром, который я всё чаще в ней замечаю.

— А вы против? — спросила она, склонив голову. — Мы с Матвеем просто не хотели спешить. Я же только учебу закончила. А теперь вот всё складывается.

— Не люблю, когда всё делают шиворот-навыворот, — проворчал он, отводя взгляд.

— Ну, у нас не восемнадцатый век. — Она пожала плечами и подлила себе сока. Вино её по понятным причинам нельзя. Хотя, по выражению лица, не отказалась бы.

Матвей пытался шутить, как-то разряжать, но воздух в квартире уже был как перед грозой — густой, тяжёлый, липкий. Я всё чаще ловила себя на мысли: а что, если я просто встану и уйду?

Но я не ушла. Я сидела. До самого конца. До десерта. До этого их крошечного тортика со свечкой — «в честь новой жизни».

Мы с Саввой домой ехали молча. В машине гробовая тишина. Только поворотники да фары встречных машин. Всё.

Савва за рулём сам, хорошо что не пил. Напряжённый. Пальцы сжимают руль, как будто хотят его переломить. Я смотрю в окно. Дворы. Окна. Люди живут, не подозревая, как может всё перекоситься в одну секунду.

— Что с тобой? — его голос.

Я не сразу повернулась. Потом — тихо:

— Просто задумалась.

— О чём?

Я медленно перевела взгляд на него.

Долго смотрела.

И не выдержала:

— О том, что у меня предчувствие. Что ты что-то скрываешь от меня.

Он дёрнул подбородком, как будто, словом, ударило.

— Что за глупости?

Я усмехнулась.

Без радости.

— Десять лет назад ты тоже скрывал. И я тоже чувствовала.

— О, Господи, — он закатил глаза, разозлился. — Мы же с тобой это уже сто раз прошли. Я был пьян. Это было случайно. Я спутал тебя с ней.

— Случайно? — повторила я, не повышая голоса. — Ты едва не трахнул её. Так сильно спутал, да?

Он ударил кулаком по рулю.

— Прекрати, Кира! Мы с тобой это уже пережили!

Я повернулась к нему. Медленно, как нож поворачивают в ране.

— А у тебя не возникает ощущения, Савва, что я это не пережила? Что оно у меня до сих пор вот тут, под кожей сидит? И зудит, и гниёт. А теперь — снова чешется.

Он замолчал.

Машина въехала в наш двор. Я вышла первая, захлопнув дверь так, чтобы дрожали окна.

«Просто предчувствие", — прошептала я себе под нос. — "А может, не просто…»

Я открыла дверь в пустую квартиру и на секунду задержалась в прихожей.

Тишина обрушилась, как лавина. Гулкая, звенящая, хрустальная.

Сняла пальто, медленно, будто боюсь пошевелиться — вдруг внутри что-то треснет. Поставила сумку на пол.

Прошла на кухню.

Открыла шкаф, достала бокал.

Нет, не вина — коньяк.

Он обжёг горло с таким жаром, что даже мысли на миг испарились. Только глухое: ну вот и всё. Теперь всё иначе.

Я села за стол.

Локти — на столешницу. Лоб — на ладони. Глаза закрыты.

Почему мне так больно, хотя никто не ударил?

Почему я одна с этим комом внутри, который не даёт дышать?

Почему он рядом, но всё дальше, как будто мы давно уже не пара, а два случайных свидетеля одного рухнувшего дома?

Прошло сорок минут. Может, даже больше. Я не смотрела.

Замок повернулся. Дверь открылась.

Савва вошёл. Молча.

Снял ботинки. Повесил куртку. Всё так… обыденно, что меня передёрнуло.

Он зашёл в кухню.

Остановился у стола. Посмотрел на меня — будто на пороховую бочку.

— Ты злишься, — наконец сказал он. — Хотя вообще-то сейчас не тот момент, когда надо злиться.

Я медленно подняла голову.

Улыбнулась.

Та самая улыбка, которая пугает больше, чем крик.

— А когда? Напомни мне, Савва. В какой именно момент надо злиться? Когда у сына ребёнок на носу, и ты об этом узнаёшь за ужином между супом и салатом?

Он вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Кира… ты сама видела. Это шок. Я ошарашен. Просто... ну как-то всё... внезапно. Неожиданно. Она же ничего не показывала, ни виду, ни слова. Ни нам, ни Матвей особо не делился. Я…

— Ты знаешь, что больше всего меня раздражает? — перебила я его, поставив бокал на стол. — То, как ты это говоришь. “Я ошарашен. Я не знал. Я не ожидал.” А где ты был, когда наш сын жил под одной крышей с этой девочкой? Ты ни разу не поинтересовался, как у них, что у них. Ты вообще знаешь, какой у них матрас? Какого цвета шторы? Ты хоть раз спросил его — счастлив он или нет?

— Я не обязан совать нос в их постель, — отрезал он резко. — Это его жизнь. Я мужчина. Я не ковыряюсь в эмоциях, как ты.

— О, да, Савва, ты мужчина. — Я встала. Подошла к нему. Встала рядом. — Настоящий, прям из старой школы: «не лезу, не трогаю, пусть сам». Только когда бомба взрывается — ты весь в растерянности. А когда всё шло к этому — ты где был? Опять в планшете?

Он отвернулся.

Помолчал. Потом глухо:

— Ты всё опять накрутила. Это просто сложный вечер. Не повод устраивать допрос.

— А как насчёт того, что ты сам уже не со мной? — резко спросила я. — Не повод, да?

Он поднял взгляд.

Тяжёлый, уставший.

— Ты себе придумала. Я рядом. Вот. Здесь.

— Физически — да. — Я кивнула. — А душой ты где, Савва? В какой переписке, в каком телефоне, с какой Ирой, Светой или Олей или не Олей ты делишься мыслями, пока я тут пытаюсь спасти хоть крошки из того, что у нас было?

Он схватил куртку с вешалки.

— Я не собираюсь это слушать. Устал. Всё. У тебя свои загоны, у меня — реальность. Мы поужинали, мы узнали, что будем бабушкой и дедушкой — давай хотя бы не превращай это в ад.

Я развернулась, глядя ему в спину:

— Сюрприз, Савва. Ты был тем, кто это начал…

Он замер на секунду. Потом шагнул к двери и вышел, не оборачиваясь. А я снова осталась одна. С оглушающей тишиной.

И с чувством, будто сейчас начнёт болеть всё — даже воздух.