Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки

Глава 2. Аптека опальной

Шаги поднимались по лестнице — тяжёлые, уверенные, будто человек заранее знал, что имеет право на каждый скрип этой гнилой древесины. Я сжала ступку так, что костяшки побелели, и заслонила мальчика собой.

— За шкаф, — шепнула я, не оборачиваясь. — Быстро. И молчи.

Он не двинулся. Только смотрел на меня огромными глазами, в которых было слишком много взрослого страха для такого маленького лица.

— Ну же, — я сделала шаг назад, почти наступив ему на пальцы. — Ты хочешь, чтобы тебя нашли?

Только тогда он сорвался с места — скользнул в угол, где стоял старый платяной шкаф без одной дверцы, и забился за него, прижав ладони к груди. Метка на запястье на миг вспыхнула ледяной белизной — и тут же потухла, словно он сам испугался собственного света.

Скрип. Ещё скрип.

Я подняла ступку повыше. На моём месте в прошлой жизни я бы взяла что-то более практичное — хотя бы швабру. Но ступка — тоже неплохо. Если вмазать правильно, можно отправить любого “гостя” в глубокие фармацевтические раздумья о смысле жизни.

Дверь в коридоре наверху толкнули без стука.

— Леди Элария Нордхольм? — раздался мужской голос снизу, но близко, будто говоривший стоял уже на площадке. — По распоряжению городской канцелярии. Пристав.

Я замерла. Пристав — это звучало как “ничего хорошего”, даже без словаря.

— Здесь, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

В дверном проёме появился мужчина лет сорока с лишним, в тёмном плаще, отряхивающем снег. На шее — цепочка с медным жетоном, на пальцах — перстни. Лицо — широкое, сытое, глазки мелкие, цепкие. Не бандит, нет. Чиновник. А чиновник страшнее: он не бьёт тебя кулаком — он бьёт тебя печатью.

За его спиной стояли двое — здоровые, в кожаных куртках, с короткими дубинками на поясе. С такими в порту “помогают” убедиться, что ты правильно понимаешь закон.

— Я — пристав Гренн, — сообщил мужчина, будто представлялся на балу. — Уполномочен произвести опись имущества и уведомить о взыскании по долгам лавки “Аптека Нордхольм”.

Я автоматически опустила взгляд на его руки — нет ли там бумаги, печати, приказа. Профессиональная привычка. И ещё — на его дыхание. Тёплое. Обычное. Не белый пар.

— Опись? — повторила я.

— Не притворяйтесь, миледи, — Гренн улыбнулся так, словно мы с ним давно друзья. — Долги — дело неприятное, но понятное. У вас, как я понимаю, положение… особое. Поэтому канцелярия велела не затягивать.

Он сделал шаг внутрь комнаты, будто уже хозяйничал.

Я подняла ступку чуть выше.

— Ещё шаг — и у вас будет… особое положение, — сказала я ровно.

Один из здоровяков хохотнул.

— Слышь, пристав, она правда думает, что этой миской нас остановит.

— Ступкой, — поправила я автоматически.

Гренн моргнул.

— Простите?

— Это ступка, — пояснила я, и сама чуть не рассмеялась от абсурда. — Миской суп не едят.

— Миледи, — Гренн втянул воздух, собирая терпение, — вы не на кухне. Я пришёл не спорить о посуде.

— А я не собираюсь спорить о моём доме с человеком, который входит без приглашения, — я шагнула вперёд, так чтобы оказаться прямо перед ним. — Документы.

Он прищурился, но всё же вынул из внутреннего кармана бумаги. Развернул так, чтобы я увидела печать — городскую.

— Уведомление о взыскании. Опись. И, если потребуется, — распоряжение на опечатывание лавки. Срок — до заката сегодня.

— До заката? — я почувствовала, как во мне поднимается злость. Не истерика, нет. Холодная, ясная злость. — Я приехала… сегодня. Я даже не успела снять пальто, которого у меня нет. И вы уже хотите опечатать?

— Время — деньги, миледи, — сказал Гренн, и его улыбка стала слаще. — А долги — это тоже деньги, только чужие.

Я выдохнула.

— Сколько?

— По основному долгу — сто сорок две кроны. Плюс пени. Плюс сбор канцелярии за взыскание. Итого — сто девяносто девять крон и восемь медяков.

Я понятия не имела, много это или мало. Но по тому, как Гренн это произнёс — словно приговаривал — много. Достаточно, чтобы человек без связей и поддержки начал задыхаться.

— Я могу взглянуть на книги учёта? — спросила я.

— Можете, — он пожал плечами. — Но вас это не спасёт.

— Я не просила оценку моих шансов, — я заставила себя улыбнуться. — Я просила книги.

Гренн снова моргнул, словно не ожидал вежливости.

— Вы… действительно хотите разбираться?

— Я действительно хочу жить, — сказала я. — И чтобы меня не съели в первый же день.

Один из здоровяков фыркнул.

— Тебя уже съели, леди. Тебя просто доели красиво.

Я резко повернулась к нему, и он замолчал — не потому что испугался ступки, а потому что в моём взгляде было что-то, чего он не хотел трогать.

— Ладно, — Гренн хлопнул бумагами по ладони. — Опись можно провести сейчас. Потом спущусь в лавку. А к закату… — он развёл руками. — Или деньги, или печать.

— И вы будете ходить по дому? — спросила я.

— По дому и по лавке, — подтвердил он. — Всё имущество подлежит учёту. Если вы вдруг решите что-то… спрятать.

Я почувствовала, как кожа на спине стала ледяной. Шкаф. Мальчик. Его метка. Его белый пар.

— Только быстро, — сказала я. — И вы не трогаете личные вещи.

— Какие у вас личные вещи, миледи? — Гренн усмехнулся, оглядывая комнату с голой кроватью. — Пыль?

Я прикусила язык. И жестом указала на дверь.

— Проходите. Опишите.

Они прошлись по комнате. Гренн записывал: “кровать — одна”, “одеяло — одно”, “шкаф — старый, повреждён”. Когда он подошёл к шкафу, у меня внутри что-то оборвалось.

— А там что? — спросил он, заглядывая в темноту.

Я шагнула ближе.

— Пусто.

— Проверим, — спокойно сказал Гренн.

— Нет, — сказала я так же спокойно.

Один из здоровяков сделал движение, но я подняла ступку выше и улыбнулась.

— Я ударю, — сказала я мягко. — И, поверьте, я умею попадать в места, после которых люди начинают уважать личное пространство.

Гренн пристально посмотрел на меня, затем на ступку, затем снова на меня. И впервые его улыбка стала не уверенной, а осторожной.

— Миледи… — начал он.

— Вы пристав, не палач, — перебила я. — Опись не требует выворачивать каждую щель. Шкаф повреждён. Там плесень. Хотите — нюхайте. Но руками — нет.

Гренн секунду молчал. Потом сделал вид, что ему всё равно.

— Ладно. Шкаф… повреждён. Записал.

Я не вдохнула — я проглотила воздух.

— Внизу, — сказал он. — Лавка.

Мы спустились. Я чувствовала спиной взгляд мальчика из-за шкафа, словно он цеплялся за меня невидимой ниткой.

В аптеке Гренн оживился. Видимо, надеялся найти что-то ценное. Полки, банки, ступки (да, мои “миски”), книги, коробки. Он щёлкал пальцами, велел своим “помощникам” заглядывать в ящики.

— Хм, — пробормотал он, поднимая банку с порошком и читая подпись. — “Соль снежника”. Это что?

Я протянула руку, чтобы взять банку, но он отдёрнул.

— Не трогайте. Я спрашиваю.

Я взглянула на белый порошок. В прошлой жизни это могло быть что угодно — от соды до смертельного яда. Здесь — ещё хуже: неизвестность.

— Я только вошла, — сказала я. — Я не знаю.

— Удобно, — Гренн улыбнулся снова. — “Не знаю”. “Не помню”. “Не я”. Я уже слышал.

Я наклонилась ближе, принюхалась. Запаха почти не было — сухой холод, как от снега, который лежит в тени.

— Это может быть компонент для согревающих смесей, — сказала я, выбирая слова. — Или наоборот.

— “Или наоборот”, — повторил Гренн с удовольствием. — Отлично. Запишем как “алхимический реагент”.

Он поставил банку обратно и хлопнул ладонями.

— Значит так. Опись проведена частично. Я вернусь к закату. Если не будет денег — лавка будет опечатана. И дом тоже, чтобы вы не… — он сделал паузу, — не продолжали торговлю тайно.

— Мне где жить тогда? — спросила я.

— Это уже не мой вопрос, — сказал он легко. — В городе есть приют для… потерявших имущество. Или вы можете обратиться к вашему бывшему супругу. Хотя… — он хмыкнул, — сомневаюсь, что он вас ждёт.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился.

— И совет, миледи, — сказал он тихо, будто делая добро. — Не лезьте в дела “Снежных”. Здесь, в Морозном Рейде, некоторые долги собирают не только мы.

— “Снежные”? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Гренн посмотрел на меня так, будто проверял, насколько я глупа.

— Люди герцога. Его стража. Его… — он усмехнулся, — холодные руки. Они не любят лишних вопросов.

И ушёл.

Дверь хлопнула, и в аптеке стало на секунду тише, чем должно быть. Даже ветер словно замолчал, чтобы послушать моё дыхание.

Я опустила ступку на прилавок. Ладони дрожали.

— Отлично, Варвара, — пробормотала я. — Ты снова в новом мире, и первый же клиент — пристав.

Сверху раздался шорох.

— Спускайся, — сказала я громче. — Всё ушли.

Мальчик появился на лестнице осторожно, как зверёк. Спустился на две ступеньки — остановился, будто ожидал удара. Потом ещё две. И наконец подошёл ближе.

— Они… — он сглотнул. — Они вернутся?

— Да, — сказала я честно. — К закату.

Он побледнел ещё сильнее. Белый пар вырвался изо рта.

— Тебе плохо, — я наклонилась к нему. — Сядь.

— Не надо, — прошептал он. — Я… привык.

Это было страшнее, чем любой пристав.

— Привыкать к такому нельзя, — я взяла его за плечи и усадила на табурет. Он был лёгкий — слишком лёгкий. — Как тебя зовут?

Он замялся.

— Не помню, — сказал он и тут же отвёл глаза. Лгал или правда — неважно. Он боялся имени.

— Ладно, — я не стала давить. — Пока будешь “малыш”. Согласен?

Он кивнул едва заметно.

Я распахнула один из ящиков под прилавком. Там лежали остатки трав: мята, что-то горькое, что-то с сильным хвойным запахом. Я вытащила пакетик “смола ели”, потом “корень горечавки”.

— Мне нужна горячая вода, — сказала я сама себе. — И печь.

Мы пошли на кухню. Печь была холодная, но дрова нашлись — сырые, половина трухи. Я выругалась про себя, потом вспомнила, что ругательства не согревают, и начала действовать.

— Ты умеешь разводить огонь? — спросила я.

Мальчик посмотрел на меня так, будто вопрос был из другого мира.

— Умею молчать, — сказал он.

— Это уже талант, — вздохнула я. — Ладно. Сиди и грей руки.

Я разожгла печь так, как делала это в детстве у бабушки — бумага, щепки, терпение. Огонь сначала сопротивлялся, потом загорелся. Тепло пошло по комнате тонкой струйкой.

Пока вода закипала, я перебрала травы на столе. Мне нужно было что-то согревающее, что-то разгоняющее кровь, что-то, что выгоняет “холод” изнутри. В моём мире я бы дала горячее питьё, проверила бы температуру, измерила бы сатурацию. Здесь — травы, дым, ощущение.

— Ты давно так кашляешь? — спросила я, раздавливая смолу в ступке.

— Долго, — ответил он.

— Долго — это сколько?

Он пожал плечами.

— Пока меня… несли.

— Несли куда?

Он снова замолчал. Губы упрямо сжались.

Я не стала давить. Дала себе секунду — и вспомнила слова Гренна: “не лезьте в дела Снежных”. В этом городе, выходит, не только долги собирают быстро.

Вода закипела. Я бросила в кружку щепотку горечавки, чуть смолы, пару листков мяты — для вкуса и чтобы не вырвало сразу. Пахло странно: горько, хвойно, чуть сладко.

— Пей маленькими глотками, — сказала я, протягивая кружку.

Он посмотрел на неё, как на яд.

— Ты думаешь, я тебя отравлю? — спросила я тихо.

Он молчал.

Я вздохнула, взяла кружку и сделала глоток сама. Горько так, что глаза заслезились. Отлично. Значит, точно лекарство.

— Теперь ты, — сказала я и протянула ему снова.

Он взял кружку обеими руками и сделал маленький глоток. Поморщился. Сделал ещё.

Белый пар изо рта стал чуть менее плотным. Или мне хотелось так думать.

— Теплее? — спросила я.

— Жжёт, — прошептал он.

— Значит, живой, — сказала я. — Если бы не жгло, было бы хуже.

Он впервые посмотрел на меня чуть иначе — как на человека, который не просто спрашивает, а делает.

Я оставила его у печи, а сама вернулась в аптеку. Время тикало. Закат — это не метафора, это вполне конкретная печать на двери и “прощай, жизнь”.

Я раскрыла книгу учёта. Цифры были кривые, но понятные: долги за поставки трав, долги за стекло, долги за аренду торгового места на рынке. И ещё одна строчка — самая жирная: “Сбор гильдии алхимиков”.

— Гильдия… — пробормотала я. — Конечно.

В моём мире была фармкомпания, контролирующая рынок. Здесь — гильдия. Суть та же, только магии больше.

Я нашла письма. Одно — от поставщика стекла: “если не заплатите, заберём банки”. Второе — от гильдии: “лишение права торговли”. Третье — с пометкой “срочно”: “по городу распространяется белый мороз. Гильдия берёт дело под контроль. Частным лавкам запрещено выдавать согревающие смеси без допуска”.

Я перечитала ещё раз.

Запрещено. Без допуска.

— Вот оно что, — прошептала я. — Люди мёрзнут изнутри, а вы делите лицензии.

Я подняла руку к запястью, где после развода осталась печать — тонкое холодное жжение. Оно будто отзывалось на слова “запрещено”. В этом мире меня уже один раз “запретили” — как жену. Теперь хотят запретить как аптекаря.

Я захлопнула книгу.

— Не выйдет.

Я пошла на склад и начала инвентаризацию так, как делала это когда-то в аптеке в своём мире: полка за полкой, банка за банкой. Пусто. Мало. Старое.

Но были и находки: маленький мешочек с сухими красными ягодами — острый запах, почти перец. Я улыбнулась.

— Огневика, — прочитала я подпись. — Отлично. Ты мне пригодишься.

Был ещё пузырёк с густой тёмной жидкостью без подписи. Я понюхала — и сразу отдёрнула: резкий холодный запах, как от мокрого железа.

Я поставила его обратно. Не трогать. Пока.

Сверху послышался кашель. Я подбежала, но мальчик уже стоял на пороге кухни, держась за косяк.

— Можно… воды? — спросил он тихо.

— Конечно, — сказала я и вдруг поняла, что в доме нет нормального кувшина. Всё разваливается не “глобально”, а по мелочам: нет полотенца, нет чистой тряпки, нет нормального ведра.

И всё это — тоже быт. Тоже работа. Тоже жизнь.

— Я схожу на рынок, — сказала я ему через десять минут, когда он снова сидел у печи. — Куплю еды. И трав. И, может быть, найду, как заработать хоть что-то до заката.

Он напрягся.

— Одна?

— А ты хочешь со мной? — спросила я, и тут же пожалела, увидев его лицо. Он не хотел никуда. Он хотел не быть найденным.

— Сиди здесь, — сказала я мягче. — Запри дверь изнутри. Никому не открывай. Даже если скажут, что принесли… что угодно.

Он кивнул.

— А если… они?

— Тогда спрячься туда же, — я кивнула вверх. — И молчи. Как ты умеешь.

Он снова кивнул — как взрослый, который слишком рано научился слушаться ради выживания.

Я накинула ту самую пыльную накидку из коридора, завязала волосы и вышла на улицу.

Морозный Рейд встретил меня запахом рыбы, дыма и мокрого снега. Улицы были узкие, дома — будто прижаты друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Люди шли быстро, головы опущены, разговоры короткие.

И всё равно я чувствовала взгляды. Они узнавали меня. Или чувствовали “опальную”.

— Это она? — шепнула женщина в платке другой.

— Та самая… — ответили ей.

Я сделала вид, что не слышу. В прошлой жизни я работала в аптеке в маленьком районе — я умела не реагировать на чужие разговоры. Там сплетничали про соседей. Здесь — про герцогов и разводы. Суть опять та же.

Рынок был у порта — навесы, лотки, крики продавцов. Травники стояли отдельно — подальше от рыбы. Запахи смешивались, и голова кружилась.

— Травы! Согревающие! От кашля! — кричала женщина с красными руками.

Я подошла к её лотку. На доске лежали связки сухих стеблей, корешки, мешочки.

— Огневика есть? — спросила я.

Женщина подняла глаза, и на секунду её лицо вытянулось.

— Ох… миледи.

— Не миледи, — сказала я. — Просто… хозяйка аптеки. Мне нужно покупать. Не кланяться.

Она моргнула, потом хмыкнула:

— Ну-ну. Хозяйка. У тебя денег-то хватит, хозяйка?

— Если нет — найду, чем расплатиться, — ответила я. — Работой, например.

Она фыркнула, но огневику показала.

— Две кроны за связку, — сказала она.

— Две? — я прищурилась. — Это огневика или золото?

— Это мороз, — ответила она, не моргнув. — В этом году огневика мало. Всё выжгло.

— Что выжгло?

Она посмотрела на меня так, будто я притворяюсь глупой.

— Белый мороз, что ж ещё. Люди берут согревающие сборы мешками. А потом… — она наклонилась ближе, понизила голос, — потом всё равно мрут. Потому что это не простуда, миледи.

Я ощутила, как по позвоночнику пробежал холод.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — женщина ткнула пальцем в сторону порта. — Вон, вчера тащили рыбачка. Синий, как лёд. Пил гильдейское “Согрев-стандарт”. А толку? Только деньги забрали.

— Гильдейское… — повторила я.

— Ага, — она сплюнула в снег. — Нам травы продавать нельзя без их дозволения, а они своё варево толкают, и люди верят — “официальное” же.

Я сжала кулаки в карманах. Детективная нитка натягивалась сама собой: запреты, гильдия, белый мороз, деньги.

— Слушай, — сказала я, — если я… сделаю сбор, который поможет, ты скажешь людям?

Женщина рассмеялась — коротко, зло.

— Если поможет — люди и сами узнают. Только ты осторожней. Гильдия не любит, когда у неё забирают хлеб.

— Хлебом у вас называют человеческие жизни? — вырвалось у меня.

Она снова посмотрела внимательнее, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— Ладно, хозяйка, — сказала она наконец. — За связку огневики — полторы кроны. И не говори, что я добрая. Я просто не люблю гильдейских.

— Договорились, — я полезла в карман и обнаружила… пустоту.

Конечно. У меня не было денег. Ни крон, ни медяков. Бывшая герцогиня, опальная, с пустыми карманами.

— Я… — я сглотнула. — Я отдам позже.

— Угу, — женщина скрестила руки. — “Позже”. Знаю я это “позже”.

Я быстро огляделась. На соседнем лотке продавали рыбу, на другом — хлеб. Везде деньги. Везде “сейчас”.

— Я могу помочь, — сказала я. — Прямо сейчас. У вас есть кто-то больной? Кто кашляет белым паром?

Женщина замерла, потом кивнула в сторону:

— Вон тот, — она кивнула на мужика у бочки. Он стоял, держась за грудь, и дышал часто, неглубоко. Лицо у него было серое. Когда он кашлянул, изо рта вылетел белый пар — густой, словно дым.

— Эй! — крикнула женщина. — Тарн! Иди сюда!

Мужик повернул голову, шагнул — и пошатнулся.

— Не… могу… — выдохнул он.

Люди вокруг отступили. Страх — зараза. Не хуже болезни.

Я подбежала к нему, схватила за руку. Кожа была холодная, как у покойника, но сердце билось.

— Сядь, — сказала я. — Сюда. На ящик.

— Не надо… — он попытался отмахнуться.

— Надо, — я была тверже, чем чувствовала. — Ты хочешь упасть лицом в рыбу?

Он слабо усмехнулся и всё же сел.

— Что делать? — спросила женщина-травница уже другим тоном — не торговым, а человеческим.

Я быстро, почти механически, стала думать: согреть, разогнать, облегчить дыхание. В моём мире я бы вызвала скорую. Здесь — я сама “скорая”.

— У тебя есть горячая вода? — спросила я у травницы.

— Есть кипяток в котелке, — она ткнула пальцем за лоток.

— Мёд? — спросила я у соседки, продающей хлеб и сладости.

— Есть, — та настороженно кивнула.

— Острое? — я огляделась.

— Перец есть! — крикнул кто-то.

— Дайте щепотку, — сказала я.

Люди зашевелились. Кто-то подал кружку, кто-то — ложку. Я ссыпала в кружку щепотку огневики, капнула мёда, бросила крупинку перца, залила кипятком. Размешала.

— Пей, — сказала я Тарну. — Маленькими глотками. И дыши медленно. Не глотаешь воздух — дышишь.

— Ты кто… — прохрипел он.

— Аптекарь, — сказала я. — Пока ещё.

Он сделал глоток. Лицо перекосилось.

— Горько…

— Терпи, — сказала я, и это прозвучало не жестоко, а по делу. — Второй глоток.

Он выпил ещё. Кашель накрыл его, но уже другой — влажнее, “живее”. Белый пар стал тоньше.

— Ого… — прошептала травница.

— Ему нужно тепло, — сказала я. — И не гильдейское варево. И никакого алкоголя.

— А что тогда? — спросила женщина из толпы.

Я подняла голову и увидела, что вокруг нас собрались люди. Слухи на рынке рождаются быстрее, чем снежинки.

— Согревающий сбор, — сказала я. — Но не один огневик. Нужна ещё смола, горечь, мята… И главное — дозировка.

— Дозировка? — переспросили.

— Количество, — поправилась я. — Иначе можно сжечь желудок, а белый мороз останется.

Кто-то перекрестился. Кто-то прошептал: “ведьма…”

Травница наклонилась ко мне.

— Ты правда из аптеки Нордхольм?

— Да, — сказала я. — И у меня долги. До заката.

Она посмотрела на Тарна, который уже дышал ровнее, и вдруг быстро сунула мне в ладонь связку огневики.

— Бери, — сказала она. — В долг. Только… — она понизила голос, — осторожней. Сейчас тебя увидели.

— Пусть, — сказала я.

— Дурная, — пробормотала она, но в глазах у неё было что-то тёплое.

Я поблагодарила, схватила ещё пару мешочков с травами, которые она сунула “впридачу”, и почти бегом пошла домой.

В голове стучало одно: закат. печать. мальчик.

И ещё — “Снежные”.

Когда я вернулась, дверь была заперта изнутри. Хорошо. Значит, мальчик слушался.

— Это я, — сказала я. — Открывай.

Щёлкнул замок. Мальчик выглянул — бледный, но живой.

— Ты… вернулась, — сказал он так, будто не верил.

— Я обещала, — ответила я, входя. — А я не люблю нарушать обещания.

Я разложила травы на столе.

— Ты ел? — спросила я.

Он покачал головой.

— Тогда сейчас будет… каша? — я оглядела кухню. — Если найду хоть что-то, что можно назвать кашей.

В шкафу нашлась крупа — старая, но не испорченная. Я поставила горшок на печь, добавила воды, щепотку соли. Запах был бедный, но настоящий. Быт начинается с простого: чтобы было чем жить.

Пока каша варилась, я смешивала сборы, делала маленькие пакетики из старой бумаги, подписывала — аккуратно, чтобы самой не перепутать. Руки двигались быстро, привычно. В этот момент я почти забывала, что я — “опальная”. Я была аптекарем.

В дверь постучали.

Я вздрогнула.

— Кто? — крикнула я, вытирая руки о юбку.

— Пристав, — ответили снаружи.

Слишком рано.

Я посмотрела в окно. Небо уже начинало темнеть — зимний день короткий. Гренн стоял на крыльце и улыбался так, будто пришёл за своей любимой игрушкой.

— Не открывай, — шепнул мальчик и вцепился мне в рукав.

— Я открою, — сказала я тихо. — Но ты — наверх. Сейчас.

Он замотал головой, но я наклонилась и строго сказала:

— Спрячься. И молчи.

Он сорвался с места, как тень, и исчез на лестнице.

Я открыла дверь.

— Миледи, — Гренн вошёл, не дожидаясь приглашения. — Закат близко. Деньги?

Я протянула ему ладонь. В ней было… три кроны и горсть медяков — всё, что мне дали на рынке “на сдачу” за помощь. Крохи. Смешно.

— Это аванс, — сказала я. — И доказательство, что я могу зарабатывать. Дайте мне неделю.

Гренн посмотрел на монеты, будто на оскорбление.

— Неделю? — он рассмеялся. — Вы думаете, канцелярия ждёт, пока вы будете играть в лавочку?

— Я не играю, — сказала я. — Я лечу. Люди болеют. “Белый мороз” — не шутка. Если вы опечатаете аптеку, куда они пойдут?

— К гильдейским, — спокойно ответил он.

— К тем, от чьего “официального” варева они мрут? — я сделала шаг ближе. — Вы знаете, что происходит на рынке?

Гренн чуть прищурился.

— Миледи, осторожней с обвинениями. Гильдия — не ваш бывший муж. Её печати куда больней.

— А мои люди? — спросила я резко. — Мой город? Я теперь здесь. И я не хочу, чтобы он умер изнутри, пока вы считаете медяки.

Гренн помолчал. Я видела, как в нём борются два чувства: желание поставить меня на место и желание… не выглядеть полным идиотом, если вдруг правда начнёт пахнуть.

— Неделя — нет, — сказал он наконец. — Три дня.

— Три дня — и что?

— И вы приносите хотя бы половину суммы, — Гренн улыбнулся. — Или я ставлю печать.

— Три дня, — повторила я, как будто проверяла дозировку. — Хорошо. Но сегодня вы ничего не опечатываете.

— Сегодня я могу опечатать прямо сейчас, — мягко напомнил он.

— Можете, — согласилась я. — Но тогда завтра на рынке будет не один Тарн, а десять. И кто-нибудь спросит, почему пристав закрыл единственную аптеку, где помогают.

— Тарн? — Гренн поднял бровь. — Вы уже знакомы с Тарном?

Я внутренне выругалась. Слишком много сказала.

— Случайно, — сказала я ровно. — Он кашлял белым паром. Я дала согревающий настой. Ему стало легче.

— Миледи, — Гренн вздохнул. — Вы либо глупая, либо смелая. А чаще это одно и то же.

— Тогда считайте меня глупой, — сказала я. — И дайте мне три дня.

Он посмотрел на меня долго. Потом вдруг сделал шаг в сторону лестницы.

— А кто у вас наверху? — спросил он лениво, будто просто интересовался.

У меня сердце ударило где-то в горле.

— Никого.

— Странно, — Гренн поднял голову. — Мне показалось, кто-то бежал. Дети, наверное? Или… мыши?

Он сделал шаг к лестнице.

— Не надо, — сказала я, и голос сорвался.

Гренн остановился. Улыбка стала шире.

— Ага. Значит, всё-таки “не мыши”.

Сверху раздался тихий кашель. Белый пар — я почти видела его в воображении.

Гренн медленно повернулся ко мне.

— Миледи… — сказал он, уже другим тоном. — Вы понимаете, что укрывать кого-либо без регистрации — нарушение? Особенно… — он сделал паузу, — если этот кто-либо интересен “Снежным”.

Мир сузился до одной мысли: он знает.

— Я никого не укрываю, — сказала я.

Гренн шагнул к лестнице, и я бездумно встала перед ним.

— Отойдите, — сказал он, и в голосе мелькнул металл. — Не заставляйте меня звать стражу.

— А если я заставлю? — спросила я, и сама удивилась собственной наглости.

Гренн наклонился ближе.

— Тогда придут не городские, — прошептал он. — Тогда придут “Снежные”. И поверьте, миледи, они забирают не только имущество.

Сверху — шорох. Тихие шаги. Мальчик, вопреки всему, спустился на пару ступенек. Он стоял там, в полумраке, маленький и отчаянный, и смотрел на пристава так, будто видел в нём не человека, а дверь в кошмар.

— Вот он, — спокойно сказал Гренн, и его взгляд стал хищным. — Я так и думал.

Мальчик сжал запястье второй рукой, будто хотел спрятать метку. Но она всё равно светилась сквозь кожу — холодно, бело.

— Миледи, — Гренн выпрямился. — Вы даже не представляете, во что влезли. Это — не просто ребёнок. Это… — он сделал паузу, — дело герцога.

У меня внутри что-то щёлкнуло. “Герцога”. Одного-единственного, чьё имя я уже слышала сегодня слишком много раз.

Мальчик посмотрел на меня. Губы дрогнули.

— Пожалуйста… — прошептал он и, почти не слышно, добавил имя, как заклинание, как последний шанс: — Кайрен…

Я замерла.

— Не отдавайте меня “Снежным”, — выдохнул он. — Он… он не должен узнать.