Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки

Глава 3. Белый мороз и чёрная печать

— Не отдавайте меня “Снежным”, — выдохнул мальчик. — Он… он не должен узнать.

Гренн смотрел на него, как на мешок с золотом, который сам подполз к его сапогам. А я — как на живое существо, которое пытаются превратить в строку в ведомости.

— Миледи, — пристав заговорил мягко, почти участливо, — вы же умная женщина. Вы понимаете, что держать у себя… это — не просто риск. Это приглашение на казнь.

— “Это” — ребёнок, — сказала я. — Не вещь.

Гренн усмехнулся, не отрывая взгляда от ледяной метки на тонком запястье.

— В этом городе вещи иногда живут дольше людей. А этот ребёнок… — он сделал паузу и качнул головой. — Он принадлежит герцогу.

— Люди не принадлежат, — сказала я, чувствуя, как ступка в моих руках снова становится тяжёлой и очень убедительной.

— Ох, миледи, — вздохнул Гренн. — Сразу видно: вы здесь недавно.

Он шагнул на ступеньку ближе, и мальчик инстинктивно отступил, прижимая руку к груди. Метка сверкнула белым. В моей памяти вспыхнул зал дворца, перо, печать развода на моём запястье — и то же самое холодное жжение, как поцелуй ножа.

— Вы хотите его забрать? — спросила я.

— Я хочу сделать так, чтобы меня не сняли с должности, — спокойно ответил Гренн. — И чтобы вы остались живы. Это, знаете ли, тесно связано.

— Не делайте вид, что вы меня спасаете, — сказала я. — Вы пришли за печатью на дверь. А нашли ребёнка и теперь думаете, как бы на этом заработать.

Один из его громил хохотнул, но тут же замолчал, когда я на него посмотрела.

Гренн не обиделся. Он только поправил плащ.

— Заработать? Возможно. Но главное — не попасть под “Снежных”. Вы слышали, как они ходят? Не как люди. Как… — он понизил голос, — как мороз по стеклу. Тихо. И уже поздно, когда увидишь.

Мальчик вздрогнул всем телом.

— Не пугайте его, — сказала я резко.

— Я пугаю вас, — поправил Гренн. — Его уже пугали. Итак. Варианты. Первый: вы отдаёте ребёнка мне, я делаю вид, что нашёл его сам, и утром он уже в руках тех, кто знает, что с ним делать. Второй: вы прячете его, а я ухожу и пишу рапорт — и к утру “Снежные” сами ломают вам дверь.

— Третий вариант? — спросила я, хотя прекрасно понимала, что “третий” в их мире — это обычно “плохой для тебя”.

Гренн улыбнулся:

— Вы учитесь.

Я молчала.

— Третий, — сказал он, — вы регистрируете его. Как… найденного. Как сироту. Да, да, не смотрите так — есть такая процедура. Канцелярия выдаёт временную бумагу. Бумага — щит. Не абсолютный, но щит. Без бумаги вас можно забрать просто потому, что кому-то захотелось. С бумагой — уже придётся объяснять.

— И вы готовы помочь мне с бумагой? — спросила я.

— Я готов помочь себе, — честно сказал Гренн. — Вы оформляете ребёнка через мою контору. Я получаю сбор за оформление. И… — он наклонился ближе, — вы не держите меня за дурака и не скрываете от меня, что эта метка означает.

— А что она означает? — спросила я.

Гренн посмотрел на мальчика, потом на меня.

— Это знак дома Нордгреев, миледи. Знак крови. Вы ведь были… — он усмехнулся, — частью этого дома. Неужели не узнаёте?

Я сжала зубы. Я была “частью” ровно до того момента, пока герцогу не стало удобно выкинуть меня на мороз.

— Узнаю, — сказала я. — И именно поэтому я не отдам его “Снежным”.

— Тогда бумага, — отрезал Гренн. — И быстро. Завтра утром я приду с бланками. И если ребёнок исчезнет — я умою руки. Поняли?

— Поняла, — сказала я. — А что с долгом?

— Долг — отдельно, — Гренн будто даже обрадовался, что можно вернуться к любимому. — Три дня. Половина суммы. Иначе печать.

— Я работаю, — сказала я. — Я уже заработала сегодня.

— Три кроны и горсть медяков? — он фыркнул. — Миледи, я видел, как тонут корабли. Они тоже начинали с “я уже набрал воды в ведро”.

Я не отвела взгляд.

— Тогда вы увидите, как спасают лавки, — сказала я.

Гренн секунду смотрел на меня, будто пытался понять, издеваюсь я или правда настолько упрямая. Потом хлопнул ладонями.

— Ладно. На сегодня я ухожу без печати. Но запомните: я сделал вам одолжение, и одолжения в Морозном Рейде всегда возвращают. Деньгами. Или кровью.

Он развернулся к своим громилам.

— Пошли.

Они вышли, оставив после себя запах мокрой шерсти и чужой уверенности. Дверь захлопнулась. В доме стало слышно, как потрескивает огонь в печи — будто он тоже выдохнул.

Я медленно повернулась к мальчику.

Он стоял на ступеньке и всё ещё держал руку на запястье, словно боялся, что метка выскользнет и выдаст его миру.

— Ты слышал? — спросила я тихо. — Завтра будут бумаги.

— Бумаги… — повторил он так, будто это было слово из другой жизни. — Это спасёт?

— Иногда спасает даже листок, если его правильно держать, — ответила я. — Пойдём. Тебе надо лечь.

— Я не хочу наверх, — прошептал он. — Там… холодно.

— Тогда на кухне, — сказала я. — У печи.

Он послушно пошёл за мной, но на пороге кухни остановился и спросил неожиданно взрослым голосом:

— Ты… тоже его боишься?

Я знала, кого он имеет в виду. Ледяного. Герцога. Кайрена.

Я посмотрела на своё запястье. Печать развода зудела, будто напоминая: “порядок”.

— Я боюсь не его, — сказала я честно. — Я боюсь того, как здесь любят “порядок”. А он… — я сглотнула, — он часть этого порядка.

Мальчик кивнул, будто понял слишком много.

— Ты сказала, что не отдашь, — напомнил он.

— Я сказала, — подтвердила я. — Значит, не отдам.

Он чуть расслабился. И в этой маленькой расслабленности было больше доверия, чем я ожидала в первый же день.

Ночь я почти не спала.

Пока мальчик дышал у печи, свернувшись клубком на старой накидке, я ходила по дому и слушала, как он скрипит. Как будто дом разговаривал со мной: “я старый, я дырявый, я не держу тепло, но если ты меня не бросишь — я, может, удержу тебя”.

Я поднялась на второй этаж, неся свечу, и осмотрела комнаты. В одной — пустая кровать и шкаф, в другой — нечто вроде кладовки. Окно заклеено бумагой. Щели в рамах. Холод залезал туда без стука.

— Первое: утеплить, — пробормотала я.

Потом вернулась вниз и занялась аптекой.

Быт — это не романтика. Быт — это “где взять воду” и “почему банка треснула”. Но мне нужен был этот быт, как якорь. Он не давал утонуть в мысли о герцоге и “Снежных”.

Я вытащила из-под прилавка всё, что можно было вытащить: пустые банки, полупустые, крышки, тряпки. Нашла в кладовке ведро — дырявое. Нашла ковш — ржавый. Нашла старую швабру — сломанную.

— Прекрасно, — сказала я сама себе. — Дом мечты.

Утром я разбудила мальчика запахом каши.

— Ешь, — сказала я, ставя перед ним миску. — Тёплое — это лекарство.

Он осторожно взял ложку.

— Ты… не уходишь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Я уйду за водой и банками, — ответила я. — Но не далеко. И ты пойдёшь со мной.

Он замер.

— Я не могу, — выдохнул он. — Они увидят.

— Если ты будешь прятаться в доме, тебя найдут быстрее, — сказала я. — В городе легче быть невидимым, если ты… обычный. А обычные дети ходят с хозяйкой на рынок.

— Я не обычный, — прошептал он.

— Тогда будем притворяться, — сказала я. — Я умею.

Он посмотрел на меня — и впервые в его взгляде мелькнуло что-то вроде любопытства.

— Как?

— Как все, — ответила я и потянулась к его руке. — Дай запястье.

Он отдёрнул руку резко, будто я хотела причинить боль.

— Я не сделаю тебе больно, — сказала я. — Я спрячем метку.

Он замялся, но потом протянул руку. Метка на коже была ледяной на вид, и от неё действительно шёл холод — как от металла зимой.

Я обмотала запястье полоской ткани — отрезала от старой простыни — и завязала узел.

— Болит? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Тогда слушай. Ты — мой помощник, — сказала я. — Мой… ученик. Мне нужно, чтобы ты делал то, что я скажу. И чтобы ты молчал, когда надо.

— Я умею, — сказал он тихо.

— Верю, — я вздохнула. — Как тебя звать?

Он отвёл глаза.

— Не помню, — повторил прежнее.

— Ладно, — сказала я. — Тогда я буду называть тебя Рин. Подходит?

— Почему Рин?

— Потому что коротко, — ответила я. — И потому что ты похож на северный ветер. Он тоже приходит, когда его не ждут, и делает жизнь сложнее. Но без него… — я пожала плечами, — было бы скучно.

Он не улыбнулся, но уголки губ дрогнули.

— Рин, — повторил он будто пробуя имя на вкус. — Хорошо.

— Хорошо, Рин, — сказала я. — Пойдём за водой.

У колодца на улице стояли женщины с вёдрами. Они смотрели на меня так, как смотрят на чужую беду: с любопытством и осторожностью, чтобы не заразиться.

— Это она, — шепнула одна другой. — Та самая. Герцогиня… бывшая.

— Не смотри, — ответили ей. — Ещё сглазит.

Я взяла ведро — чужое, у соседки попросила. Своё было дырявое, как моя удача.

— Вернёте? — спросила соседка, женщина с широкими плечами и руками, как у прачки. Голос у неё был крепкий, как верёвка.

— Верну, — сказала я. — И если надо — заплачу.

Она хмыкнула.

— Платить будешь приставу. Мне лучше… — она понизила голос, — не связываться.

— Почему? — спросила я.

Она кивнула на Рина.

— Потому что ты уже связалась, миледи.

Я напряглась.

— Вы видели?

— В Морозном Рейде все всё видят, — сказала женщина. — Просто не все потом живут достаточно долго, чтобы рассказать.

— А вы живёте, — заметила я.

— Потому что я молчу, — она криво улыбнулась. — Зовут меня Аглая. И если хочешь мой совет: не лезь к гильдейским и не зли “Снежных”. Тогда, может, и проживёшь.

— А если я уже злю? — спросила я.

Аглая посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:

— Тогда учись кусаться.

Она взяла у меня ведро, помогла опустить в колодец, потом подняла — легко, как будто вода ничего не весила.

— Твой мальчишка… — она кивнула на Рина. — Слабый.

— Болеет, — ответила я.

— Сейчас многие болеют, — Аглая сплюнула в снег. — Белый мороз. Гильдия говорит — простуда. А я говорю — беда. Потому что у простуды не бывает такого… — она махнула рукой в сторону Рина, — такого взгляда.

Рин прижал плечи, будто хотел стать меньше.

— Что люди говорят? — спросила я, хотя не хотела знать.

— Говорят, что в порту кто-то травит воздух, — ответила Аглая. — Говорят, что рыба стала “холодной”, будто её из ледника достали. Говорят, что гильдейские алхимики варят “официальное” и берут за бутылку три кроны, а потом люди всё равно синеют. Говорят… — она прищурилась, — что ты ведьма, раз умеешь лечить дешевле.

— Я аптекарь, — сказала я.

— Для них это одно и то же, — Аглая пожала плечами. — Ладно. Ведро бери. Только верни до вечера.

— Верну, — повторила я.

— И ещё, — Аглая наклонилась ближе. — Если к тебе придут гильдейские — не спорь. Они любят бумажки. И любят, когда их боятся.

— Я не умею бояться бумажек, — сказала я.

Аглая усмехнулась:

— Тогда учись. Или научишься на своей шкуре.

Мы ушли с водой и с тяжёлым ощущением, что даже колодец здесь смотрит на тебя с подозрением.

Дома я первым делом напоила Рина тёплым настоем и заставила его сидеть у печи, пока сама мыла банки.

— Зачем? — спросил он, наблюдая, как я кипячу воду и выскребаю остатки старых порошков.

— Потому что грязь — это тоже болезнь, — сказала я. — И потому что если люди придут — у меня должна быть чистая тара.

— Люди придут? — он напрягся.

— Придут, — сказала я. — На рынке меня видели. Помощь — это реклама. А у меня долг.

— Долг… — Рин будто попробовал слово на вкус. — Это когда… тебя забирают?

— Иногда, — призналась я. — Иногда забирают дом. Иногда свободу. Иногда… — я посмотрела на его повязку, — детей.

Он замолчал.

Я тоже. Потому что говорить об этом было легче, чем думать.

Первый стук в дверь прозвучал ближе к полудню.

Я как раз подписывала бумажные пакетики: “согревающий сбор № 1”, “согревающий сбор № 2”. Не “официально”. Но хотя бы аккуратно.

— Открывайте! — донёсся женский голос. — Аптека!

Я вытерла руки, вдохнула — и открыла.

На пороге стояла женщина в платке, глаза красные от ветра и тревоги.

— Вы… Нордхольм? — спросила она.

— Была, — ответила я. — Чем помочь?

— Тарн сказал… — она запнулась, — что вы дали ему питьё, и он не умер. У меня муж… — она повернулась и махнула рукой.

За ней стоял мужчина, опираясь на стену. Он был бледный, губы синеватые. И когда он кашлянул, изо рта вылетел белый пар.

— Заходите, — сказала я сразу.

— У нас нет денег, — быстро сказала женщина, будто защищаясь.

— Сначала — жить, потом — деньги, — отрезала я. — Садите его сюда.

Я усадила мужчину на табурет у печи, сунула ему в руки кружку тёплой воды.

— Не глотать сразу, — сказала я. — Маленькими глотками. Дышать носом.

— Вы… кто… — прохрипел он.

— Аптекарь, — ответила я. — Пока меня не опечатали.

Женщина дернулась.

— Пристав придёт?

— Пристав уже был, — сказала я. — И придёт снова. Поэтому мне нужны клиенты. И порядок. И… — я быстро осмотрела мужчину, — мне нужна ваша “официальная” бутылка.

Женщина моргнула.

— Какая?

— Та, что вы купили у гильдейских, — сказала я. — У вас есть?

Она вытащила из-за пазухи маленький пузырёк с голубой пробкой.

— Три кроны, — прошептала она с ненавистью. — А ему хуже.

Я взяла пузырёк и сразу почувствовала странное: стекло было холоднее, чем должно быть. Будто внутри лежал кусочек льда.

— Хорошо, — сказала я. — Сейчас посмотрим, что они вам продали.

— Вы не боитесь? — прошептала женщина.

— Я уже разведена, — сказала я. — После этого мало что страшно.

Она странно хмыкнула, и в этом хмыке было больше человеческого, чем в половине моих вчерашних разговоров.

Я смешала настой: огневика, смола, чуть мяты, щепотка горечи — и мёд, чтобы не вырвало сразу. Дала мужчине.

— Горько, — прохрипел он.

— Живи, — сказала я. — Тогда будет горько недолго.

Он выпил. Закашлялся. Белый пар стал тоньше.

Женщина закрыла рот ладонью.

— Ох…

— Ему нужно тепло и покой, — сказала я. — И никакого “официального”.

— А что тогда пить? — спросила она.

— Это, — я кивнула на кружку. — Дважды в день. И не перебарщивать. Я напишу дозировку.

— Сколько? — женщина напряглась.

Я посмотрела на её руки. Трещины. Грубая кожа. Бедная.

— Медяк за пакетик, — сказала я. — И если не будет — принесёте потом.

Женщина расплакалась неожиданно тихо.

— Спасибо…

— Не надо “спасибо”, — я махнула рукой. — Лучше скажите людям: не пейте то, что вас убивает.

Она ушла с мужем, а через час пришли ещё двое. Потом ещё. К вечеру у моей двери уже стояли люди — и кто-то шептал, кто-то крестился, кто-то называл меня ведьмой.

— Ведьма лечит, — сказала одна старуха, оглядывая мою лавку, будто искала рога на полке. — Значит, и сглаз снять может?

— Сглаз снимают, когда перестают лезть в чужую жизнь, — ответила я. — Вам что надо?

Старуха фыркнула, но пакетик купила.

Рин сидел на табурете в углу, тихий, как тень. Иногда он подавал мне чистую кружку, иногда подбрасывал дрова. И каждый раз, когда дверь открывалась, он напрягался, будто ждал, что войдёт не клиент, а “Снежные”.

К вечеру у меня на столе лежала кучка монет — всё ещё смешная, но уже настоящая. И пузырёк с “официальным” лекарством.

Я закрыла дверь, повернула задвижку и выдохнула.

— Видишь? — сказала я Рину, поднимая монеты. — Это называется “работать”.

Он смотрел на монеты без интереса.

— Это спасёт? — спросил он.

— От пристава — частично, — сказала я. — От “Снежных” — не знаю.

Он опустил взгляд на повязку на запястье.

— Они всё равно придут, — тихо сказал он.

— Тогда мы будем готовы, — ответила я.

И впервые это прозвучало не как утешение, а как план.

Пузырёк я отнесла на склад — в “кабинет”, где стоял стол и лежали книги. Зажгла свечу, поставила пузырёк перед собой, осторожно вынула пробку.

Запах ударил сразу: холодный металл и что-то… будто мокрый камень. Это не было травяным. Это не было “согревающим”. Это было… чужим.

Я капнула одну каплю на ложку и поднесла к свечке.

Капля не потекла. Она будто схватилась тонкой коркой, как вода на морозе.

— Интересно, — пробормотала я.

Я вспомнила банку “соль снежника”, которую нашёл Гренн. Тогда я не знала, что это. Теперь знала хотя бы одно: холод в лекарствах — подозрителен.

Я взяла щепотку огневики, размяла в ступке, добавила каплю “официального” — и следила, что будет.

Смесь резко потемнела. По краям выступили мелкие кристаллы — белые, как сахар, но с острым блеском.

— Соль, — прошептала я. — Но не обычная.

Я поднесла кристалл к языку — совсем чуть-чуть, едва касаясь. В прошлой жизни я бы так не сделала. В прошлой жизни у меня были тест-полоски и лаборатория. Сейчас у меня было только тело и опыт.

Вкус был… как ледяной ожог. И сразу язык словно онемел.

Я резко выплюнула и запила тёплой водой.

— Твою же… — прошептала я, утирая губы. — Это не лекарство. Это…

Это могло быть что угодно: замедляющий яд, компонент, который усиливает “белый мороз”, “подсадка” на гильдейские бутылки. Но одно я поняла точно: если человек с белым морозом пьёт это, ему становится хуже.

Я сидела и смотрела на пузырёк, пока свеча не стала капать воском.

В дверь снова постучали.

Я вздрогнула. Вечер. Клиенты уже ушли. Кто ещё?

— Открывайте! — донёсся голос. Мужской. Уверенный.

Рин поднял голову, и я увидела, как он побледнел.

— Тихо, — шепнула я. — Иди на кухню.

— Нет, — он вцепился в край стола.

Я встала, взяла ступку — как символ того, что у меня хотя бы что-то есть — и пошла к двери.

— Кто? — спросила я.

— Гильдия алхимиков, — ответили снаружи. — Проверка. Жалоба.

Жалоба. Конечно.

Я открыла.

На пороге стоял мужчина в длинном тёмно-синем плаще, украшенном серебряными знаками, похожими на стилизованные колбы. Лицо — сухое, вытянутое, глаза — светлые и холодные, но не как у герцога. Скорее как у человека, который привык смотреть на других сверху вниз.

За его спиной — двое помощников с ящиками и один городской стражник.

— Леди Элария Нордхольм, — произнёс он, будто читая протокол. — Я мастер-алхимик Лоран Вейл. Уполномочен гильдией проверить вашу лавку на предмет незаконной торговли и… — он вдохнул, — опасных смесей.

— Опасных? — переспросила я.

— Не надо играть, миледи, — Лоран чуть улыбнулся. — По городу ходят слухи, что вы лечите “белый мороз” без допуска. Это нарушение. И угроза общественному порядку.

— Общественному порядку угрожает болезнь, — сказала я. — А не моя печь.

— Болезнь под контролем гильдии, — спокойно сказал Лоран. — И вы, как частная лавка, обязаны подчиняться.

— У меня есть право торговать на своей территории, — сказала я. — Это мой дом и моя лавка.

— Ваша лавка в долгах, — мягко напомнил стражник. — А долги иногда… меняют владельцев.

Лоран сделал шаг внутрь, не дожидаясь приглашения.

— Покажите лицензию, — сказал он.

— Лицензия была у прежней хозяйки, — ответила я. — Я… только вступила во владение.

— Тогда вы не имеете права лечить, — Лоран кивнул своим помощникам. — Опись. Забираем всё, что похоже на “согревающие сборы”.

— Нет, — сказала я.

Один из помощников остановился.

Лоран посмотрел на меня, будто я сказала что-то неприличное.

— Простите?

— Я сказала “нет”, — повторила я. — Вы не будете забирать мои травы.

— Миледи, — Лоран вздохнул, — вы правда хотите спорить с гильдией? Гильдия может закрыть вас одним письмом.

— Письма я уже видела, — сказала я. — И я вижу, как “официальное” лекарство помогает людям синееть.

Лоран замер на секунду. Улыбка исчезла.

— Вы обвиняете гильдию?

— Я говорю, что ваши бутылки холодные, — сказала я. — И что люди после них кашляют белым паром сильнее.

— Вы не понимаете алхимии, миледи, — голос Лорана стал чуть жёстче. — Не лезьте туда, где вы — дилетант.

— Я понимаю симптомы, — сказала я. — И понимаю, когда человека добивают “лечением”.

— Довольно, — Лоран махнул рукой. — Осмотр. Немедленно. Если найдём незаконные смеси — лавка будет опечатана гильдией. И тогда пристав вам покажется добрым родственником.

— Вы угрожаете? — спросила я.

— Я предупреждаю, — поправил он.

Его помощники уже рылись в ящиках. Один вытащил мои пакетики со сборами, понюхал.

— Обычные травы, мастер, — сказал он неуверенно.

— Обычные травы в обычных руках — да, — отрезал Лоран. — А в руках опальной — повод для беды.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая, опасная волна.

— Опальной? — переспросила я. — То есть дело не в травах. Дело во мне?

Лоран посмотрел на меня спокойно, как на насекомое под стеклом.

— В Морозном Рейде статус — это тоже ингредиент, миледи. Он меняет свойства всего, к чему прикасается.

— Тогда запишите, — сказала я. — “Статус: яд”.

Стражник хмыкнул, но тут же сделал вид, что кашляет.

Лоран снова улыбнулся — тонко.

— У вас острый язык. И очень короткая жизнь. Я могу закрыть лавку уже сегодня, но… — он посмотрел вокруг, будто оценивая мои пустые полки, — гильдии неинтересно разорение бедной лавки. Гильдии интересен порядок.

— И деньги, — сказала я.

— И деньги, — согласился он. — Поэтому так: вы прекращаете выдавать любые согревающие смеси. Немедленно. Вы вывешиваете на дверь знак “на инвентаризации”. И завтра приходите в гильдию за разрешением. Сбор — десять крон.

— Десять?! — вырвалось у меня.

— Или закрытие, — спокойно сказал Лоран. — Выбирайте.

Я сжала кулаки.

— У меня нет десяти крон.

— Тогда… — Лоран развёл руками. — Закрытие.

Рин появился в дверях кухни — тихий, как мышь. Я увидела его краем глаза и чуть не закричала от злости. Но он был уже здесь.

Лоран тоже заметил движение. Его взгляд скользнул по мальчику — и на секунду задержался на повязке на запястье.

— Кто это? — спросил он.

— Помощник, — сказала я быстро. — Мальчишка из порта. Помогает за еду.

— В порту сейчас много… интересного, — Лоран прищурился. — Особенно с “белым морозом”.

Рин опустил голову.

— Уходи на кухню, — сказала я тихо, не глядя на него.

Он послушался.

Лоран сделал вид, что потерял интерес.

— Завтра, — повторил он. — Разрешение. И никаких “лечений”. А если я услышу ещё одну историю о чудесной ведьме-аптекаре… — он наклонился ближе, — то придёт не гильдия. Придёт стража. И тогда будут искать не травы.

Я не спросила “что”. Потому что знала.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогих чернил и уверенности.

Я закрыла дверь и опёрлась на неё спиной.

— Вот и первый враг, — прошептала я.

Рин подошёл ближе.

— Он… плохой?

— Он удобный, — сказала я. — А удобные люди хуже плохих. Потому что они делают зло чистыми руками.

— А “Снежные”? — спросил Рин.

Я посмотрела на повязку на его запястье.

— “Снежные” — это не враг, — сказала я медленно. — Это… каток. Он не злой. Он просто едет туда, куда его направили. И давит всё, что под ним.

— Его можно остановить? — спросил Рин.

Я вспомнила ледяные глаза герцога, его “это порядок”.

— Можно, — сказала я. — Но сначала надо понять, кто его направляет.

Ночью я снова работала.

Я повесила на дверь табличку “ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ”, потому что иначе гильдия придёт с печатью раньше, чем пристав. Выглядело это как капитуляция, но на самом деле было щитом. Временным.

Я кипятила банки. Сушила их на полотенце, которого у меня всё ещё не было — пришлось использовать старую простыню. Пересчитывала травы. Делала новые пакетики и прятала их не в лавке, а в кухонном шкафу, среди крупы.

— Бизнес по-нашему, — бурчала я себе под нос. — Лечим людей между кастрюлями.

Рин сидел у печи и перебирал сухие травы — я дала ему самую простую работу: отделять стебли от листьев.

— Не ешь, — предупредила я. — Это не конфеты.

— Я не ем, — ответил он серьёзно. — Я… работаю.

И в этом “работаю” было столько гордости, что мне стало не по себе. Он цеплялся за любую роль, лишь бы не быть “тем, кого забирают”.

К полуночи я снова достала пузырёк “официального” лекарства. Смотрела на него и думала: если это действительно яд, то зачем? Чтобы выкачивать деньги? Чтобы ослабить город? Чтобы…

Чтобы что-то скрыть?

Я вспомнила слова Аглаи: “в порту кто-то травит воздух”.

Если болезнь идёт из порта, то гильдии выгодно, чтобы она не заканчивалась. И выгодно, чтобы “частные” лавки молчали.

Я поставила пузырёк в дальний угол и накрыла тряпкой.

— Завтра, — сказала я себе. — Завтра пойду в гильдию. Не за разрешением. За ответами.

Рин поднял голову.

— Ты уйдёшь?

— Уйду и вернусь, — сказала я. — Я всегда возвращаюсь, помнишь?

Он кивнул, но в глазах снова появилось то самое: “всё равно придут”.

Я хотела сказать ему что-то успокаивающее, но в этот момент в лавке что-то тихо звякнуло.

Не печь. Не дом. Стекло.

Я замерла.

Рин тоже замер.

Звякнуло снова — будто крышка банки задела другую.

Я медленно встала, взяла ступку — она уже стала продолжением моей руки — и пошла к двери в лавку. Свеча дрожала.

Дверь была закрыта. Я точно закрывала.

Но щель под дверью… была темнее, чем должна быть. Как будто кто-то стоял по ту сторону.

Я шагнула ближе, задержала дыхание.

И тут дверь чуть-чуть шевельнулась — будто её толкнули изнутри.

Я распахнула её резко.

В лавке было темно, но не пусто. У прилавка мелькнула фигура — в плаще. Не гильдейский. Не пристав. Быстрый. Лёгкий.

— Стой! — крикнула я и бросилась вперёд.

Фигура метнулась к выходу. Дверь хлопнула. В лицо ударил мороз.

Я выбежала на крыльцо — и увидела только спину, исчезающую за углом дома.

— Тварь… — выдохнула я и хотела погнаться, но остановилась.

Если это ловушка — я выйду, а в доме останется Рин. Один. Нет.

Я вернулась в лавку, закрыла дверь на задвижку, прижалась к ней на секунду, пытаясь успокоить сердце.

— Кто там? — шёпотом спросил Рин из кухни.

— Никто, — солгала я. — Уже никто.

Я подошла к прилавку. На нём лежало то, чего раньше не было: небольшой тканевый мешочек, туго завязанный.

Я осторожно развязала.

Внутри был порошок. Белый. Мелкий. И от него пахло… тем самым холодным металлом.

“Соль снежника”.

Я почувствовала, как внутри всё проваливается.

— Нет… — прошептала я.

Потому что теперь всё становилось слишком логичным: гильдия, проверка, угроза “будут искать не травы”. И вот — пожалуйста. “Ищите”.

— Что это? — спросил Рин, подойдя ближе.

Я быстро спрятала мешочек за спину.

— Ничего, — сказала я резко. — Иди на кухню.

— Ты врёшь, — тихо сказал он. Не обвиняя. Констатируя.

Я закрыла глаза на секунду.

— Да, — призналась я. — Я вру, потому что если ты узнаешь, испугаешься.

— Я уже испуган, — сказал он просто.

И в этот момент в дверь снова постучали.

Не как клиент. Не как гильдия. Жёстко. Приказно.

— Откройте! — раздался голос снаружи. — Городская стража! Обыск!

Я посмотрела на мешочек в своей руке.

Белый порошок казался почти красивым при свете свечи. Как снег. Как ложь.

— Миледи Элария Нордхольм! — снова крикнули снаружи. — Есть сведения о хранении запрещённого алхимического реагента! Открывайте немедленно!

Рин схватил меня за рукав.

— Они… пришли, — прошептал он.

Я слышала, как за дверью шуршит металл, как переступают сапоги, как кто-то нетерпеливо стучит дубинкой по доскам.

И я поняла одну очень простую вещь: меня не просто хотят закрыть. Меня хотят сделать виноватой.

Я сжала мешочек так, что порошок внутри хрустнул.

— Тихо, — сказала я Рину. — Что бы ни случилось — молчи. Понял?

Он кивнул, широко раскрытыми глазами.

Я шагнула к двери и положила ладонь на задвижку.

Снаружи снова ударили.

— Последнее предупреждение! Ломаем!

Я повернула задвижку.

И в тот же миг свеча на столе дрогнула, будто в дом вошёл не ветер — а чужой, ледяной взгляд.