Развод. Все закончилось в 45 (СИ)

Глава 4

Срываюсь с места, нет, не ухожу, а приближаюсь к Алле. При виде меня она нервно цокает и тут же оглядывается. И даже вот за эти оглядки, мне делается неприятно, словно она не моя дочь и вообще мы с ней едва знакомые люди.

– Ну-ка иди сюда, – подхватываю ее под локоть и отвожу в уголок, чтобы не давать повода для лишней болтовни ее подружкам. Дочь, к счастью, не сопротивляется, видимо сама понимает ситуацию.

– Что ты тут делаешь? – сухо спрашивает она, наматывая на палец прядь волос.

– Ты послала учительницу, прогуливаешь уроки, это как вообще понимать?

– Ой, мам, она заслужила, – хмыкает недовольно Алла, а для пущей убедительности еще и закатывает глаза, будто весь этот разговор не имеет смысла. Когда она успела так измениться? Как это прошло мимо меня? Дома ведь дочь вела себя абсолютно иначе, не дерзила особо, несмотря на возраст. Что же случилось теперь? Ее будто подменили. Она казалась мне чужой.

– Этому тебя тоже Андрей научил?

– Да при чем тут Андрей? – Алла повышает голос, и впивается в меня таким раздраженным, злющим взглядом, что мне аж не по себе становится. Кто она? И куда делась та Алла, с которой мы вечерами смотрели вместе любимый сериал по телевизору?

– Твоя классная… – начинаю я, но она перебивает.

– Ты пришла, чтобы устроить мне скандал? Чтобы потом все вокруг тыкали пальцем и смеялись с меня? Мам, очнись, мне семнадцать, я уже взрослая!

– Взрослая, которая показывает средний палец учителю физкультуры?

– Да! Именно так!

– Алла…

– Вот поэтому отец выбрал Соню, а не тебя, – ее слова больно бьют под дых. У меня аж дыхание перехватывает, до того делается тошно, противно. Я вдруг ощущаю себя слабой, униженный, тенью какой-то, которой права голоса не давали. А мне ведь казалось, что Алла просто переживает конфликт между мной и мужем, на деле же она ничего не переживает, только думает, как бы сильнее уколоть.

– Как ты могла? – я говорю уже без эмоций. Их просто не осталось. Даже слез нет, только дырка в груди вместо сердца.

– Теперь тебе приятно? – язвит Алла, кривя губами. Она ведет себя как посторонняя, будто мы не одной крови.

– О чем ты?

– Когда я говорила об Андрее, ты мне запрещала с ним быть, ругала, не была на моей стороне. Так что я не обязана тебя поддерживать, мам. – На этом Алла отворачивается, и мои оправдания ее поступков заканчиваются.

– Из-за Андрея тебя девочка ударила, забыла? Из-за него тебе бойкот объявляли, он унижал тебя и топтал. Ты же моя дочь, разве я могу быть на стороне этого человека?

– Ты должна принимать мой выбор, – Алла задирает голову и смотрит на меня с таким высокомерием, словно я пылинка под ее ногами. Она действительно меня винит, и забыла, как проклинала этого парня, как умоляла перевести ее в другую школу, как хотела попросить отца нанять какого-нибудь мужика, чтобы Андрея побили. Как я поругалась с его чокнутой матерью, как написала заявление, и мальчишку поставили на учет. Мы ведь и школу почти сменили. Все это Алла уже не помнит, будто это был плод моего больного воображения.

– Но поезд ушел. – Вырывают ее слова из размышлений. – Я буду поддерживать отца.

– Алла, – в моем голосе такая мольба, что мне даже самой неловко. У меня ведь никого не осталось: ни мужа, ни теперь выходит и дочки. Мое желание оберегать ее, не позволять обижать, обернулось же против меня самой. Мальчик, который унижал ее, в итоге оказался на чаше весов важнее собственной матери.

– Хватит, ма, – холодно отрезает она. – Давай не будем усложнять. Ты живешь сама, мы – сами. И приходить в школу не надо, Соня все разрулит.

У меня трясутся губы, но я не позволяю себе плакать. Не хочу падать еще ниже, чем есть сейчас.

– Алла…

– Если мне что-то понадобиться, я позвоню, – небрежно бросает она и отходит от меня, не дожидаясь ответа. Приближается к своим подружкам, что-то им рассказывает, они дружно начинают смеяться. Мне вдруг кажется, что это не Алла плохая, а я сама. Во всем виновата. Не удержала свое счастье. Семью. Не смогла помочь дочке. Лезла со своими советами, заботами, ненужными словами.

И вроде это меня предали, окунули головой в болото, а кажется, что это я их оттолкнула.

Но все эти переживания тлеют, когда я замечаю Соню. Она появляется в коридоре, словно королева, которую тут все ждали. На высоких тонких шпильках, в норковой шубке, и юбке карандаш. Она выглядит так эффектно, что даже мимо проходящие мальчишки на нее невольно поглядывают.

И я, с опухшими глазами, проигравшая лань, которая тут в уголке стоит бедной родственницей. Нет, не стоит, а колышется. Мне даже подойти к ней сложно, заговорить, или как некоторые, ударить. А ведь надо бы обидчикам мстить, воевать с ними, не отпускать свое до последнего. Но у меня банально настолько нет сил, что я просто замираю на своем месте и молча наблюдаю.

Вот Алла подходит к Соне, они чмокают друг друга в щеки, как настоящие подружки, как когда-то дочка целовала и меня. Соня берет Аллу за руку, кружит вокруг, затем тянется к ней и расстегивает несколько пуговиц блузки. Притом настолько, что ее грудь практически вываливаться наружу. Дочка смущенно тянет одну сторону рубашки, видимо желая прикрыться с непривычки, но Соня убирает ее руку и что-то ей говорит. Видимо советы житейские раздает. В ответ Алла кивает.

В коридоре появляется Андрей. Ни дать ни взять, парень действительно, с хорошими внешними данными. Высокий, холеный, с пирсингом в уголке губ. Прототип плохиша, на которого даже в моей молодости западали бы девчонки. Вот только плохиш плохишу рознь. У всего есть мера, люди хорошими становятся только в любовных романах. В жизни они редко меняются.

Андрей, к моему удивлению, проходит мимо, и Алла, моя глупая дочка, бросается к нему. Обхватывает рукой вокруг его локтя, трется грудью. А этот гад лишь с пренебрежением на нее поглядывает.

– Сонь, увидимся дома, – кричит дочка любовнице моего мужа. – Ты лучшая.

А после они скрываются в коридоре вместе с Андреем.

***

Ухожу я не сразу, хотя, может, и стоило. Но мне было в какой-то степени стыдно показаться такой разбитой, заплаканной перед Соней. Но тут я прогадала, потому что, когда оказалась на улице, желание идти к директрисе дочки окончательно пропало, мы и пересеклись с этой фифой. Хорошо хоть людей не было, всё получилось не так открыто.

Соня при виде меня остановилась, мазнула взглядом, да таким жалостливым, словно увидела побитого щенка на дороге. Противно, одним словом.

— Что ты здесь делаешь? — я постаралась звучать увереннее, но состояние было такое, что меня даже одно имя этой девушки ломало.

— Ваша дочь позвонила, попросила материнской поддержки, — последнюю реплику она выделила, будто хотела таким образом ущемить меня, указать на мою ненужность даже в жизни родного ребёнка. Мне сделалось в очередной раз обидно. Сразу вспомнились те бессонные ночи, месяцы, когда я не спала, толком не ела, над Аллочкой чахла.

Но сейчас не об этом, конечно.

— Она ребёнок, не смей её в наши конфликты втягивать.

— Да кто ж втягивает? — усмехнулась Соня, покачиваясь на своих высоких каблуках. Вблизи она выглядела довольно стервозно, ничего ангельского, как описывала её Алла, в этой женщине не было. А может, она лишь притворялась для них, играла роль, со мной же решила не мелочиться. Бить с ноги в живот, чтобы с одного удара снести соперницу. Хотя какие уж мы соперницы? Я с недавних пор за пределами ринга.

— Не смей учить её глупостям, — откашлявшись, добавила я. Мне было жаль дочку, несмотря на её грубости и холодность. В конце концов, она навсегда останется моим ребёнком, и если захочет вернуться, я приму её.

— Мы как-то сами разберёмся, окей? — Соня закатила глаза и уже стала обходить меня, как вдруг остановилась и снова окинула противным взглядом. — Будьте любезны, оставьте нашу семью в покое.

— Это семья твоей никогда не будет, — только и нашлась, что ответить я. Сердце так сжалось, завыло, и снова эта дыра в груди дала о себе знать. Говорят, время лечит, ко всему привыкаешь, но сколько нужно времени? Месяц? Или, может, год? Смогу ли я однажды перестать ощущать тупую, ноющую боль под рёбрами? Смогу ли забыть предательство и как-то жить дальше?

К глазам снова подкатили слёзы, но я сморгнула несколько раз. Не хватало ещё при этой выскочке расплакаться.

— Она уже моя, — Соня вытащила из кармана телефон, провела по нему пальцем и включила мне видео. А там… Там Алла смеялась, Федя, они обедали за нашим столом. Соня пила чай из моей кружки с надписью «лучшая мамочка на свете». А Федя… он смотрел на неё с таким обожанием, с каким когда-то в молодости и на меня заглядывал. Они будто сменили старую модель на новую. И ничего у них нигде не ёкнуло от этого. Все нормально. Все счастливы.

Губы задрожали. Казалось, внутри меня разрывают по частям. Каждый орган словно обострился, закровоточил. Мне хотелось согнуться и какое-то время посидеть тихонько в темноте. Но я не могла. И дело было даже не в этой Соне, а в моём характере. Я не могла позволить себя растоптать. Лечь и молча помирать. Да, смысл жизни резко оборвался. Да, у меня не осталось сил ни на что, но и закрыть крышку гроба — не выход. Не мой, по крайней мере.

— А вам, дорогая, на пенсию пора, — усмехнулась Соня. И бывший муж, будто почуяв момент, прислал сообщение. Зря я вытащила телефон, нажала пальцем на разблокировку экрана. Позволила его любовнице увидеть SMS:

«Сегодня в пять нас разведут. Мои юристы уже всё организовали. Встретимся на набережной в кафе».

– Ну бывайте, – кинула Соня на прощание и махнула перед моим носом рукой. Специально махнула, демонстрируя там колечко. Красивое. С камешком. Как последняя пуля, которая могла бы меня уничтожить.

И как только она уехала, теперь ее возил наш водитель, я рухнула без сил на промозглую землю.

Что мне делать? Как быть дальше?

***

Кое-как собрав себя по частям, а это было именно так, я вернулась домой. Выпила чай и снова уснула. Меня почему-то в последнее время постоянно клонило в сон. А уже позже пошла в назначенное кафе. Оно было особенным для меня, да и для Феди тоже. Там прошло наше первое свидание, там мы отмечали все годовщины, и туда же он пригласил меня подписать документы о разводе.

Это ли не насмешка? Словно желание показать, что муж давно перечеркнул всё то хорошее, что нас связывало. А было ли оно вообще для него хорошим? Я уже и не верю, что он когда-то преданно и отчаянно меня любил. Больше похоже на мои домыслы, чем на реальность.

Когда я вошла в зал, руки почему-то сделались влажными и затряслись. Ноги одеревенели, мне даже шаг сделать было тяжело, не говоря уже о чём-то большем. А там за крайним столиком сидел Фёдор в компании двух своих юристов. Они о чём-то общались, Федя кивал с видом довольного человека. И мне вдруг так мерзко сделалось, что захотелось кинуть в мужа чем-то тяжелым, да и в этих адвокатов тоже.

— Ксюша! — заметив меня, он помахал рукой.

— Добрый день, — сиплым от волнения голосом поздоровалась я. Уселась напротив Фёдора, и мне тут же всучили бумажки. Как бы намекая, что дел у них много и церемониться со мной никто не готов.

— Подпиши, и разойдёмся.

— Разве… разводят так быстро? — зачем-то поинтересовалась я, текст в глазах расплывался. Наверное, мне тоже стоило прийти с адвокатом, чтобы он отстаивал мои права, а самой, не знаю, остаться дома и никого не видеть.

— Мы позвонили кому надо, — ответил лысый мужчина, поправив галстук.

— Давайте я поясню, — влез в разговор второй, более молодой, с короткой стрижкой тёмных волос. — Вот тут вы подписываете, что согласны, что суд пройдет без вашего присутствия, вот тут, что даете мне разрешение выступать от вашего имени в случае спорных вопросов как юриста. Далее, по документам: вам остаётся квартира в Люберцах и сумма на вот этой карточке, — он протянул мне запечатанный конверт с зелёным логотипом. — Сто тысяч рублей.

Я посмотрела на Федю, но муж лишь отвёл взгляд. Он не меньше пятидесяти тысяч только тратил порой в день, а от меня откупиться решил этими копейками.

— Также, — продолжил юрист, — по достижении совершеннолетия ваша дочь будет получать дивиденды в размере двадцати пяти процентов акций. Ей достанутся две машины из личного автопарка вашего мужа, квартира в центре и депозитный счёт на двадцать миллионов рублей.

— Как видишь, — заговорил Фёдор с таким самодовольным видом, что мне стало тошно. — О дочери я позаботился. Она ни в чём нуждаться не будет.

Мне хотелось спросить у него, а как же я? Как же мои прожитые годы? Моя сломанная жизнь? Но почему-то промолчала. Больше всего на свете мне хотелось кинуть этот проклятый договор в лицо бывшему мужу. Брать от него подачки казалось чем-то унизительным, лучше пусть все забирает. А я... я как-то сама дальше. Обойдусь.

Но даже те несчастные сто тысяч и квартира, тут я мозгами понимала, лишними не будут. В конце концов, мне негде жить. И денег у меня тоже нет. Другая бы, наверное, выбивала до последнего больше, но я не смогу. Будто на колени перед ним встаю. Да и зная Фёдора, он там со всеми договорится, что в итоге даже эту мелочь заберёт. У него давно связи в суде, в прокуратуре. А у меня никого.

— Вас всё устраивает? — участливо спросил лысый мужчина. Будто ему реально было не все равно.

— Где подписать?

Обрадовавшись, Федор протянул мне руку, правда я ее не пожала. Молча встала и ушла. И только спустя неделю, когда эта ситуация немного отпустила, я осознала, как глупо себя повела. Как быстро согласилась на все.