Речь без повода... или Колонки редактора

КР МЕСЯЦА ТРИ НАЗАД…

Месяца три назад я посещал ювелирные курсы. Там же занимался и английским языком. Преподавательница Кэтрин любила задавать неожиданные вопросы. Помню, она спросила:

— Как ты думаешь, будет война?

Я ответил:

— Война уже идет. Только американцы этого не знают.

— То есть как?

— Очень просто. В Тегеране захвачено американское посольство. А это — юридически — территория США. Кроме того, имеются 50 военнопленных.

— Что же нам остается делать? — спросила Кэтрин…

Я не дипломат, не политик и не генерал. И даже не американец. Я пытаюсь взглянуть на это дело с житейской точки зрения.

Поведение человека и поведение государства — сопоставимы. Самозащита и обороноспособность — понятия идентичные, разница в масштабах, а не в качестве.

Мои представления о самозащите формировались в лагерях. Там я понял раз и навсегда:

Готовность к драке означает способность ее начать. Если к этому вынуждают обстоятельства.

Можно и воздержаться. Уйти с побитой физиономией. То есть — капитулировать…

Увы, поражение в драке не означает ее конца. Тебя будут избивать систематически. И наконец уничтожат в тебе человека.

То же происходит и с государством.

Готовность к войне означает способность ее начать. Если к этому вынуждают обстоятельства.

Тито говорил:

— Мы будем сражаться до последнего!

Его не тронули. Прожил жизнь уважаемым человеком.

Нечто подобное выкрикнул и Чаушеску. Или намекнул. Его не трогают…

Я слышу разумные трезвые доводы:

— А если — война?! Это значит — конец?! Что может быть ужасней смерти?!

Ужасней смерти — трусость, малодушие и неминуемое вслед за этим — рабство.

Да и не рано ли говорить о смерти? Вон евреи освободили своих заложников, и ничего. Живы-здоровы. Едят мацу, танцуют фрейлахс.

Уметь надо…

КР КАК-ТО ШЛИ МЫ…

Как-то шли мы по улице с Женей Рубиным. Было это месяца четыре назад. Вдруг Женя говорит:

— Поздравь меня. Я еду корреспондентом на зимнюю олимпиаду.

— А где это? — спрашиваю.

Женя меня долго разглядывал с изумлением.

Увы, к спорту я абсолютно равнодушен. Припоминается единственное в моей жизни спортивное достижение. Случилось это на чемпионате вузов по боксу. Минуту сорок пролежал я тогда в глубоком обмороке. И долго еще меня преследовал запах нашатырного спирта…

Короче, не мое это дело.

А вот начала Московской олимпиады — ждал. И следил за ходом подготовки. Оно и понятно. Все прогрессивное человечество обсуждало идею бойкота.

В результате кто-то едет, кто-то не едет. Не будет японских гимнастов. Не будет американских метателей. Не будет кого-то из ФРГ…

Вот так прогрессивное человечество реагировало на захват Афганистана. Плюс — частичное зерновое эмбарго. Да еще какой-то научный симпозиум отменили. Или перенесли. Какой-то шведский джаз (саксофон, рояль, ударные) в Москву не едет…

Короче, дали отповедь захватчикам. Рубанули сплеча. Ответили ударом на удар. Прихлопнули бандитов моральным остракизмом…

У писателя Зощенко есть такая сцена. Идет по улице милиционер с цветком. Навстречу ему преступник.

— Сейчас я тебя накажу, — говорит милиционер, — не дам цветка!..

Вот так и мы сидим, гадаем, как они там без нашего цветка?..

Да советские вожди плевать хотели на моральный остракизм!

Советские вожди догадываются, что их называют бандитами. Они привыкли. Они даже чуточку этим гордятся. Им кажется, лучше быть сильным, чем добрым. Сильного уважают и боятся. А добрый — кому он нужен, спрашивается?

Тем более что слабость издали неотличима от доброты…

Советские начальники знали, во что им обойдется Афганистан. Уверен, что заранее подсчитали цену этой акции. И знают теперь, во что им обойдется следующая. Их устраивает такая цена.

Хапнут завтра Советы какую-нибудь Полинезию. А мы в припадке благородного негодования отменим симпозиум. Какой-нибудь биологический форум по изучению ящериц. Да что там — экспорт устриц приостановим. В общем, не дадим цветка! Пусть мучаются…

С унынием гляжу я на прогрессивное человечество. Паршивую олимпиаду бойкотировать — и то не могли как следует договориться. А если война?

КР Я ЗНАЮ, ЧТО ВСЕ НАРОДЫ РАВНЫ…

Я знаю, что все народы равны. Знаю, что все они достойны счастья и благоденствия. Да и вообще, какие тут могут быть сомнения?..

Разумом все понимаю. А в сердце живут какие-то необъяснимые пристрастия. И что гораздо хуже — неприятные мне самому антипатии.

Мне трудно избавиться от предубеждения к немцам. Может быть, фашизм тому виной? Но ведь, строго говоря, фашизм итальянское блюдо. А предубеждения к итальянцам — нет. Вот и разберись…

Видимо, есть такое понятие — лицо народа, облик народа. А лица бывают разные. Бывают обаятельные лица, бывают — так себе.

Что же такое — обаяние? Откуда эта способность — без всяких усилий привлекать человеческие души?..

Поляки мне нравились с детства. Даже не знаю — почему. Возможно, благодаря Мицкевичу, Галчинскому, Тувиму…

Что еще вспомнить? Мазурки Шопена? Фильмы с Цыбульским? Смешные карикатуры в журналах? Не знаю. Очевидно — все разом. Обаяние нации…

Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский министр Громыко. Организовали ему пышную встречу. Пригласили видную местную интеллигенцию. В том числе знаменитого писателя Ежи Ружевича.

Шел грандиозный банкет под открытым небом. Произносились верноподданнические здравицы и тосты. Громыко выпил польской сливовицы. Раскраснелся. Наклонился к случайно подвернувшемуся Ружевичу и говорит:

— Где бы тут, извиняюсь, по-маленькому?

— Вам? — переспросил Ружевич.

Затем он поднялся, раскинул ладони и громогласно воскликнул:

— Вам?! Везде!..

Есть у поэта Бориса Слуцкого такая метафора:

Действительно, есть что-то общее в этих трагических судьбах. Уж как душили русскую поэзию! Как только ее не увечили! Дуэли, войны, лагеря, цензура… Казалось бы, уже и нет ее. И вдруг рождается Бродский!

Так и с Польшей. Делили ее, калечили, топтали. Казалось, сломлен польский дух. Все безнадежно, серо и мертво.

И вдруг такое дело…

КР ИТАК…

Итак, президентом стал мистер Рейган. Заметьте, наша газета еще в июле предсказывала это событие.

Цитирую:

Накануне выборов я спрашивал знакомых американцев:

— За кого будете голосовать?

Как правило, мне отвечали:

— Разумеется, за Картера!

Доводы в пользу Картера были однообразны:

«Картер благоразумен и уступчив. Картер обеспечит нам мир…

Рейган же — безрассудная личность. Он слишком воинственно настроен. И потому может начать войну…»

Но война уже идет. Просто американцы этого не знают. Вернее, не хотят этого знать. Не заложников держат иранские фанатики, а военнопленных. Военнопленных, захваченных на юридической территории США.

Их только называют заложниками. Для красоты…

Захват Эстонии называли «добровольным присоединением». Захват Афганистана называют «братской помощью». Какая разница?..

Какая разница — «лицо еврейской национальности» или «жидовская морда»?! Суть-то одна…

Советская экспансия расширяется. Демократия «миролюбиво» уступает свои позиции.

Увы, слабость и миролюбие — понятия вовсе не идентичные. Уступчивость жертвы лишь поощряет насильника.

И только мужество заставляет его сдерживаться. Только готовность к сопротивлению может его остановить.

Недаром сила — единственный аргумент, который признают большевики…

Мои американские друзья — типичные интеллигенты, благородные, начитанные, созерцательные. Им не знакома простая лагерная мудрость:

«Готовность к драке означает способность ее начать. Если к этому вынуждают обстоятельства…»

То же самое происходит и в государственных масштабах. Если имеешь дело с прирожденным агрессором, надо выбирать между силой и капитуляцией.

А капитуляция страшнее любой войны…

Мои американские друзья ошиблись. Американский народ исправил ошибку. Спасибо ему за это!..

Мы, русские эмигранты, самые богатые люди Америки. Наше достояние — опыт.

Мы приобрели драматический и неповторимый опыт тоталитаризма. Изучили его хищные повадки. Знаем его уязвимые места.

Вот почему нам импонирует Рейган.

Дай ему Бог силы, твердости и удачи!

КР О ЧЕМ ТОЛЬКО НЕ ГОВОРЯТ…

О чем только не говорят в эмиграции! О налогах и воспитании детей. О новых книгах и старых автомобилях. О росте преступности и летающих тарелках…

Но есть в эмиграции и постоянные темы для разговора. Неизменно актуальные. Острые и злободневные — всегда.

Одна из них — как там в Союзе?! Будут выпускать или нет?

Семьдесят девятый год был весьма обнадеживающим. Из Союза выехали более пятидесяти тысяч человек. Затем наступил угрожающий спад. И, наконец, стали поступать радостные вести. Возобновился массовый отъезд. Значит, скоро приедут наши родственники и друзья. Многолетние отказники поднимутся на борт самолета. Тысячи безымянных инакомыслящих обретут свободу.

Редакция «Нового американца» присоединяется к общему ликующему хору. Ведь это наши читатели едут! Ведь это наши будущие подписчики заполняют сейчас мрачные коридоры ОВИРа!

Скептики обеспокоенно твердят:

— Надолго ли?! А если вновь затормозят оформление документов?! А если вновь потребуют соблюдения бессмысленных формальностей?! А если вновь пойдут сплошные отказы?!..

Я позволю себе высказать личное мнение. Массовая эмиграция из Союза — необратимый процесс. Хотя, как всякое советское мероприятие, он беспорядочен и плохо организован.

Массовая эмиграция продолжится. И отнюдь не потому, что советские власти гуманны. Совсем наоборот. Именно жестокостью режима объясняется массовый характер третьей эмигрантской волны.

Выпуская евреев, советское руководство преследует две главные цели. Первая — добиться от благодарного Запада уступок в торговых соглашениях. Вторая — уничтожить «пятую колонну» в государстве.

Посудите сами. В Союзе несколько миллионов потенциальных беженцев. Вряд ли эти люди будут активно строить коммунизм. Вряд ли зашагают они дружными рядами к светлому будущему человечества.

Эти люди — опасный фермент, источник брожения, неутомимые возмутители общественного спокойствия.

Что с ними делать? Вернуться к массовым репрессиям сталинского образца? К счастью, это невозможно. Откровенное варварство противоречит нынешним тенденциям Советов. Полностью компрометировать себя большевики не решаются. Мировое коммунистическое движение и так утратило стабильность.

Изменить существующие порядки? Да никогда в жизни! О самоубийстве большевики и не помышляют.

Единственный выход — отворить проржавевшие шлюзы. Торгуясь и бесчинствуя напоследок, выпустить самых активных. Ослабить таким образом внутреннее напряжение. Получив вдобавок зерно и компьютеры…

Конечно, нас радуют вести из Союза. Но мы помним и о другом. За железным кордоном все еще остаются наши братья — русские, украинцы, грузины, татары… Миллионы узников тоталитаризма. Мы верим — их час придет!

КР НЕДАВНО Я БЕСЕДОВАЛ…

Недавно я беседовал с одним владельцем русского магазина. Расположен магазин в Бруклине. Зовут хозяина — Дима. (Фамилию просил не указывать. Родственники в Союзе и так далее.)

Этот человек рассуждал умно и нестандартно. (Орудуя попутно грандиозным кухонным тесаком.)

В частности, речь зашла об эмиграции. О том, будут ли выпускать евреев.

«Будут! — уверенно заявил мой собеседник. — Куда они денутся?! Чуть ли не каждый еврей в Союзе — инакомыслящий. И вокруг каждого — десятки сочувствующих. Десятки внимательных слушателей. Так возникает брожение, недовольство…

Можно называть это как угодно. Раковой опухолью советской власти. Бельмом на глазу победившего социализма. Вечно зудящей сыпью на теле пролетарской диктатуры…

Что делать, спрашивается? Как избавиться от этого ужасного народа?!

Загнать в лагеря три миллиона человек — невозможно. Не те времена. Кроме того, голоса из неволи еще слышнее. Вокруг каждого мученика соответствующий ореол. Круг сочувствующих расширяется…

В общем, нет спасения от евреев. Нет управы. И выход один — через Брест. Или самолетом на Вену.

Еще спасибо, что уезжают. А то как заупрямятся и ни с места. Придется агитировать…

Конечно, советская власть еще поторгуется. Попробует за каждого еврея что-нибудь урвать. Зерна или там, что дадут…

А не дадут — и так отпустят. Без контрибуции.

Поскольку выхода другого нет.

Самое опасное у еврея — голова. А головы рубить — страшно. Не все же как бараны…

Большевики ребята шустрые. Китая не боятся. Америки — тем более.

А вот собственного народа боятся. И правильно делают…

Вон она Польша — рядом. Забастовали поляки, и ничего. Пришлось идти на уступки. И танками давить поляков Брежнев не решается. Потому что война начнется. А на войне, говорят, стреляют. И могут угодить в тебя…

В Чехословакии была совсем другая картина. Там все происходило наверху. В правительстве. Под руководством товарища Дубчека. А народ был сравнительно пассивен. То есть поддерживал, конечно, разумные начинания. Но без особого энтузиазма. Не проявляя собственной инициативы. Как говорится, в силу привычки.

Польша — совсем иное дело. Там именно народное движение. Направленное против руководства…

Что будет дальше — не знаю. Что предпримут власти? Как будут выходить из положения?..

А пока евреев выпускают. Иначе получится война на три фронта. С Востоком, Западом и собственным народом…»

Дима взмахнул тесаком, и мне стало жутко!

КР СИТУАЦИЯ В ПОЛЬШЕ

Ситуация в Польше накаляется. Правительство отказывается выполнять требования народа. Народ отказывается работать.

Стране угрожает голод.

Развязка последует в течение ближайших недель.

В основе событий — рабочее движение за экономические права. Параллельно действуют крестьяне и студенчество. Интеллигенция сочувствует рабочим и крестьянам.

Все это совершается под эгидой католической церкви.

Формально «Солидарность» выдвигает экономические требования. В сущности же кризис носит политический характер.

Идея подлинного народовластия влечет за собой демократизацию общества. А значит — структурные преобразования режима.

То есть — советскому господству приходит конец…

Что будет дальше? Почему так долго бездействуют советские власти?

Советские власти, попросту говоря, не знают, что им делать. Советские власти колеблются.

В случае интервенции разразится огромный скандал. И дело не в сопротивлении поляков. Активного сопротивления не будет. Польские рабочие не вооружены. Армия в лучшем случае разойдется по домам. Все ограничится незначительными диверсионными актами.

Советские власти — если они решатся на это — захватят Польшу мгновенно. Причем без особого кровопролития.

И тут начнется самое ужасное.

Когда-то Валенса произнес очень серьезную фразу:

— Можно захватить Польшу. Нельзя заставить поляков работать…

Это правда. А значит, в Польше увязнет огромный советский корпус. А значит, нужно будет кормить тридцать шесть миллионов поляков.

Такого советская экономика не выдержит. Начнется агония…

Советские власти колеблются. Теоретически у них есть два пути:

1. Дать Польше независимость. Оставить ее в покое. Предоставить ей возможность жить самостоятельно.

Этого не будет. Этого советская власть не допустит. Если это произойдет, можно собирать чемоданы и отправляться домой…

2. Оккупировать Польшу. Перессориться со всем миром. Окончательно разрушить советскую экономику. И с горя начать мировую войну…

Разумеется, существуют полумеры, компромиссы. Можно тянуть время. Дожидаться благоприятного момента.

Разумеется, захват Польши будет инспирирован. Разумеется, этому будет предшествовать (и уже предшествует) оглушительная демагогическая кампания.

Но это все — косметика. Физиономия тоталитарного режима остается прежней.

Пока что власти колеблются. Но опыт показывает — из двух зол советский режим выбирает большее.

Ждать осталось недолго…

Каждый народ имеет свое лицо. Лицо многострадальной Польши хранит выражение обреченности.

Я буду счастлив, если мои прогнозы окажутся несостоятельными…

КР БОЖЕ, В КАКОЙ УЖАСНОЙ СТРАНЕ МЫ ЖИВЕМ!

Боже, в какой ужасной стране мы живем!

Можно охватить сознанием акт политического террора. Признать хоть какую-то логику в безумных действиях шантажиста, мстителя, фанатика религиозной секты. С пониманием обсудить мотивы убийства из ревности. Взвесить любой человеческий импульс…

В основе политического террора лежит значительная идея. Допустим, идея национального самоопределения. Идея социального равенства. Идея всеобщего благоденствия.

Сами идеи — достойны, подчас — благородны. Вызывают безусловный протест лишь чудовищные формы реализации этих идей.

В политическом террористе мы готовы увидеть человека. Фанатичного, жестокого, абсолютно чуждого нам… Но — человека.

Мы готовы критиковать его программу. Оспаривать его идеи. Пытаться спасти в нем живую, хоть и заблудшую душу.

Любое злодеяние мы стараемся объяснить несовершенством человеческой природы…

То, что происходит в Америке, находится за объяснимой гранью добра и зла.

Во имя чего решился на преступление Джон Хинкли?

Мотивы, рассматриваемые следствием, неправдоподобно убоги.

Нам известно заключение психиатрической экспертизы. Джон Хинкли оказался вменяемым, то есть — нормальным человеком.

Американский юноша стреляет в президента, чтобы обратить на себя внимание незнакомой женщины! Беда угрожает стране, где такое становится нормой.

Кроме всего прочего, Рейган старый человек. Кроме всего прочего, отец большого семейства. Кроме всего прочего, случившееся — акт хладнокровной, небывалой, а главное — бессмысленной жестокости.

Что-то главное нарушено в американской жизни…

Человек может стать звездой экрана или выдающимся писателем. Знаменитым спортсменом или видным ученым. Крупным бизнесменом или политическим деятелем. Все это требует ума, способностей, долготерпения.

А можно действовать иначе. Можно раздобыть пистолет и нажать спусковой крючок.

И все! Твоя физиономия украсит первые страницы всех американских газет. О тебе будет говорить весь мир. Правда, недолго. До следующего кровавого злодеяния.

И я, человек неверующий, повторяю:

Боже, вразуми Америку! Дай ей обрести разум, минуя наш кошмарный опыт. Дай ей обрести мудрость, не пережив трагедии социализма! Внуши ей инстинкт самосохранения! Заставь покончить с гибельной беспечностью!

Не дай разувериться, отчаяться, забыть — в какой прекрасной стране мы живем!

КР ПИСАТЬ О КОСМОСЕ ТРУДНО…

Писать о космосе трудно. Вообразить его себе — невозможно. Поскольку космос есть — отсутствие, ничто…

Я хорошо помню день гагаринского триумфа.

Мы, студенты Ленинградского университета, шагаем по Невскому. Размахиваем самодельными транспарантами. Что-то возбужденно кричим.

И только мой друг, знаменитый фарцовщик Белуга, язвительно повторяет:

— Ликуйте, жлобы! Динамо в космосе!..

«Динамо» по-блатному означает — жульническая махинация. Причем с оттенком дешевого шика.

Видимо, Белуга раньше других ощутил наступление грандиозной пропагандистской кампании. Увидел первые гримасы советского космического блефа…

У Гагарина было на редкость симпатичное лицо. Его наградили, увенчали и возвеличили. Превратили в одушевленный символ. В улыбающуюся политическую идею.

Временами Гагарин становился человеком. И тогда он сильно запивал. Видно, ему не хотелось быть идеей. И он пил все больше.

Сначала разбился в машине. На лице его, которое продолжало быть общественным достоянием, возник глубокий шрам.

Затем Гагарин угнал самолет и разбился окончательно…

Космическая эра продолжалась. Летающих идей становилось все больше. Для их бесчисленных портретов уже не хватало Кремлевской стены.

Число космонавтов росло и росло. У них возникла своя футбольная команда.

Затем произошла трагедия. Несколько космонавтов погибло. (Не помню — трое или четверо.) Это был печальный, траурный день. Моя дочка спросила:

— Отчего ты не плачешь?

Я ответил:

— Плачут те, кто их знал. Для меня они были летающими идеями. Я не могу рыдать о погибших идеях.

Прошло много лет. В космос по очереди слетали народные демократы. Вьетнамец, болгарин, поляк…

Честно говоря, я перестал интересоваться этими делами. Я давно уже не интересуюсь пропагандой. Давно уже пытаюсь руководствоваться не чужими, а собственными идеями…

И вот мы узнали про космический челнок. (Можно назвать его космическим автобусом. Космическим маршрутным такси.)

Машина вернулась на Землю. Вернулись затраченные миллионы. Вернулись потрясающие механизмы. Вернулись люди.

Читая газетные сообщения, мы думаем не об идеях, летающих в космосе. Мы думаем о космических заводах. О космическом туризме. То есть — о космической перспективе.

Мы убеждаемся — человечеству есть куда идти, куда лететь, куда стремиться. Более того:

Если Запад полностью уступит Советам, будет куда эмигрировать дальше…

КР Я ДУМАЮ, РЕЙГАН…

Я думаю, Рейган очень популярен среди новых эмигрантов. Я не имею специальных данных, просто мне так кажется.

Мы знаем, что на коммунистических лидеров оказывает воздействие только сила. Что любые мирные переговоры они используют в корыстных и неблаговидных целях. Что любое соглашение может быть нарушено в удобной для большевиков позиции.

Кремлевские правители уважают только силу. Рейган производит впечатление сильного человека. Недаром ему так хорошо удавались роли ковбоев.

Рейган тверд и практичен. Он последовательно внедряет свои идеи. Уверенно навязывает свою волю конгрессу. На международном уровне высказывается твердо и жестко.

И вдруг — неожиданная отмена зернового эмбарго. Признаюсь, меня несколько озадачило это решение.

Рейган мотивирует его следующим образом:

«Эмбарго затрагивает интересы американских фермеров. Желая наказать большевиков, мы наказываем себя. И наконец, коммунисты покупают зерно в других странах. То есть эмбарго не достигает своей цели».

Мне кажется, в этом случае здравомыслие Рейгана граничит с цинизмом.

Да, американские фермеры заинтересованы в том, чтобы продавать излишки своего хлеба. Эмбарго действительно причиняет им некоторый материальный ущерб.

Но ведь существует и этическая сторона дела. Существует понятие гражданского и нравственного долга.

Американское зерно в данном случае — понятие условное. Это вовсе не блины и пампушки для советских людей.

Обеспечив себя зерном, большевики увеличат военные расходы. Высвободят средства для осуществления новых милитаристских планов.

Зачем же укреплять позиции врага, не скрывающего своих глобальных экспансионистских целей.

Возможно, Рейган считает эмбарго не принципиальной мерой. Рассматривает его как побочный и несколько женственный дипломатический ход в манере господина Картера. Собирается противопоставить ему какие-то более жесткие и недвусмысленные методы давления. Компенсировать отмену зернового эмбарго более действенными политическими акциями.

Возможно, это так. Будем надеяться, что это так.

И все-таки остается чувство досады. Этика и мораль начинаются с готовности жертвовать личными интересами ради достойной цели. А государственные принципы требуют определенных и неизменных критериев.

Не всякое дело может быть предметом компромисса.

КР БУРЛИТ АССОЦИАЦИЯ ВЕТЕРАНОВ

Бурлит Ассоциация ветеранов. Уже два месяца ее ряды сотрясают невероятные катаклизмы.

Статья Марка Поповского вызвала бурю. Обвинения его против Романа Котляра достаточно серьезны. Они затрагивают как финансовые, так и этические стороны деятельности президента. Рисуют довольно неприятную картину многочисленных злоупотреблений.

На статью Поповского откликнулись десятки людей. Подавляющее большинство требует объективного расследования. Читатели рекомендуют практические меры для выхода из затянувшегося кризиса.

Были письма и в защиту Котляра. Правда, их совсем немного. Но они есть. И, следовательно, заслуживают внимания.

Мы ждали, что кто-то захочет опровергнуть доводы Поповского. Ответить по существу на заданные им вопросы. Внести какую-то ясность.

Ожидания не подтвердились. Вместо этого началось обсуждение личности Поповского.

Поповский оказался склочником и демагогом. Лицемером и сребролюбцем. Циником и невеждой. Любимым учеником Эйхмана и Синей Бороды.

Вместо серьезного разговора авторы корреспонденций навязывали газете дискуссию о злодейском характере Марка Поповского.

Вероятно, у Поповского есть недостатки. Как у любого из нас. Черты его характера живо обсуждаются в кругу друзей и сослуживцев.

Спрашивается, зачем все это тысячам наших читателей?!

Читателей волнует существо проблемы. Читатели ждут конкретной реакции на конкретные обвинения. Касающиеся не личной жизни, а общественной деятельности президента.

И все-таки мы опубликовали часть этих писем.

Так произошло недоразумение с письмом Аркадия Рутмана. Мы напечатали его, значительно сократив. Хотя заметьте — наиболее резкие формулировки мы сохранили. Сокращения коснулись более или менее нейтральных разделов.

Рутман обиделся. Это естественно. Пришлось извиняться. К сожалению, такое бывает. И вообще, что это за газета без обиженных самолюбивых авторов?!..

Посмотрим, как развернутся дальнейшие события. Наконец создается объективная заинтересованная комиссия. Президент Котляр будет вынужден дать ей исчерпывающий отчет. Будем надеяться, что заключение комиссии поможет отыскать достойный выход из создавшегося тупика.

КР УГРОЖАЕТ ЛИ НАМ ТЕРМОЯДЕРНАЯ ВОЙНА…

Угрожает ли нам термоядерная война? Эта тема живо интересует любого психически вменяемого человека.

В «Новом русском слове» опубликована (29 августа) заметка Юрия Мейера. Она называется «Люди, способные вызвать апокалипсис».

Мейер исследует документы советской прессы. В частности, статью маршала Огаркова. (Июньский номер журнала «Коммунист».)

Статья Огаркова действительно производит жуткое впечатление. Маршал говорит, что большевики способны нанести Америке превентивный термоядерный удар.

По его мнению, такая война не означает гибели человечества. Огарков думает, что в этой войне можно победить.

Далее Мейер успокаивает читателя. Говорит, что Огарков не всесилен. Что у него есть влиятельный оппонент. А именно — министр обороны Устинов. На заявление Огаркова министр реагировал в «Правде». Написал, что термоядерная война повлечет за собой колоссальные жертвы. Что контролировать ее ход — невозможно. Что победителей не будет…

Короче, выказал некоторую долю здравого смысла.

Сопоставляя эти документы, Мейер делает выводы о кремлевском разброде. О разногласиях между коммунистическими лидерами.

Выводы эти смешны и наивны.

Юрий Мейер, как говорится, попался на удочку. Устинов и Огарков разыграли совершенно банальный трюк. Использовали прием, давно разработанный госбезопасностью.

Допустим, вы находитесь у следователя КГБ. Следователь кричит и топает ногами. Называет вас агентом ФБР. Угрожает вам тюрьмой и мордобоем.

Вдруг отворяется дверь. В помещение заходит еще один работник КГБ. Как правило, более высокого ранга. Заходит и тихо говорит первому следователю:

— Нехорошо, товарищ Сидоров! Времена Ежова прошли. Зачем же вы топаете ногами?! Товарищ Довлатов уже готов чистосердечно все рассказать…

По идее, слушая это, вы должны рассуждать так:

— Первый следователь — негодяй. А второй — либерал. Надо держаться поближе ко второму. А то ведь и по физиономии схлопотать недолго…

На эту удочку попадаются только дураки. Оба работника КГБ действуют согласованно. В расчете на твою пугливость, глупость, доверчивость.

Советские лидеры единодушны, как волки, преследующие жертву. Их мнимые разногласия — дешевый спектакль. «Коммунист» и «Правда» топчутся возле одной лохани. Получают указания в одном и том же месте. Ловко жонглируют для виду кнутами и пряниками…

Нам бы, гражданам свободного мира, хоть каплю этого единодушия!

КР ОСЕНЬЮ СОСТОЯТСЯ ПЕРЕВЫБОРЫ…

Осенью состоятся перевыборы нашего мэра. Разумеется, Коч выставит и свою кандидатуру.

Полюбить мэра Коча стоит уже за то, что он доступен. С ним можно без затруднений встретиться и поговорить. Так оно и было, когда нам потребовался дельный совет.

Мэр Коч производит сильное впечатление. У него ярко выраженный орлиный (то есть — семитский) профиль. Он кажется вспыльчивым и грубоватым человеком. Находчиво и удачно шутит. Однако не улыбается собственным шуткам, как это делает подчас господин Рейган.

Мэр не пытается выглядеть рафинированным интеллигентом. Он не денди. Я обратил внимание на его стандартные коричневые брюки и поношенные туфли. Мой друг Соломон Шапиро одевается гораздо лучше.

Мэр демократичен без притворства. Его проще застать в китайском ресторане, чем в опере или на ученом симпозиуме. Китайские рестораны он любит не зря. Как все мы знаем, это дешево, уютно и практично.

Нью-Йорк — особый город. Человека с манерами Жискара д'Эстена здесь не поймут. Был, например, такой прискорбный случай:

Какой-то голодранец хамски оскорбил мэра. Коч, не задумываясь, съездил ему по физиономии.

Голодранец, очухавшись, мрачно спросил:

— Чем это вы меня саданули?

И мэр любезно показал ему свой тяжелый кулак…

В Нью-Йорке и сейчас огромное количество проблем. До Коча положение было значительно хуже. Город изнемогал от дефицита. Жители покидали его, бросая дома и квартиры. Целые районы приходили в опасное запустение.

Коч сделал много хорошего и намерен сделать еще больше.

При нем город избавился от долгов.

Полицейский корпус увеличился на 1300 человек.

Резко повысилось качество школьного обучения.

Затормозился рост квартирной платы.

Мэр хочет нормализовать систему продажи оружия. Обдумывает новые методы борьбы с преступностью. Разрабатывает более совершенные программы медицинского обслуживания детей.

В 1982 году на улучшение работы метро будет ассигнована колоссальная сумма — 437 000 000 долларов. Такого в истории города еще не было.

Мэр — выходец из семьи бедных польских евреев. Ему доступны наши проблемы. Он поможет нам их разрешить.

Если мэра не переизберут, он легко найдет себе другую работу. А вот мы едва ли найдем себе другого такого мэра.

КР БЫВАЮТ СИТУАЦИИ, КОГДА…

Бывают ситуации, когда все правы. И те, кто за. И те, кто против.

Израиль решил не оказывать помощи тем эмигрантам, которые едут в Америку. Решение это продиктовано отнюдь не жестокостью израильских властей.

Израиль — маленькое воюющее государство. Ему необходимы военные и профессиональные кадры. Ему дорога идея объединения, монолитности своего народа. Значит, Сохнут будет помогать лишь тем, кто намерен жить в Израиле.

Решение, конечно, волевое, но психологически объяснимое. Сохнут руководствуется государственными интересами.

Хотя вряд ли это решение достигнет цели. Много ли проку от беженцев, которых заполучили насильственно?.. Нелегко будет превратить этих людей в героев даже капиталистического труда. И тем более — в доблестных солдат…

Однако решение принято. Американский госдепартамент высказался на эту тему критически. ХИАС заявил, что будет и дальше оказывать помощь тем, кто намерен ехать в Америку. Затем поползли тревожные слухи. Якобы господин Шапиро взял свое заявление обратно. Видимо, не без давления Сохнута…

Все это довольно грустно. Грустно потому, что компрометирует саму идею демократии.

Безграничного уважения достоин тот, кто едет созидать молодое израильское государство. Но лишь в том случае, если он проделывает это — добровольно.

История на этот счет богата разнообразными примерами. Остановимся на самых крайних.

Русского человека Солдатова посадили как борца за независимую Эстонию. Причем оккупированную его соотечественниками. А продал его на суде эстонец Варату. Националистам тут есть о чем задуматься…

Лорд Байрон погиб, сражаясь за независимость Греции. А Фаддей Булгарин сражался в частях Наполеона против русских. Байрон — замечательный человек. Булгарин — негодяй. Но оба были свободными людьми, и это важно.

Свобода, как известно, неделима. Она нужна хорошим и плохим. И уж тем более — нормальным людям. Вроде нас…

Нельзя предоставить свободу одним лишь героям. Как нельзя предоставить возможность жениться одному Барту Рейнольдсу…

Куда ехать?.. Для меня такой проблемы не существовало. Мой выбор был предрешен семейными и творческими обстоятельствами. И я осуществил его. И такое же право для каждого — неоспоримо!

Хочется верить, что Соединенные Штаты найдут возможность помогать беженцам и дальше. Потому что Америка — страна классической демократии.

Не зря мы приехали именно сюда…

КР ВООБЩЕ ЭТО НЕПРАВИЛЬНО…

Вообще это неправильно, что я болею за Корчного. Болеть положено за того, кто лучше играет.

Либо положено болеть за своих. За команду своего родного города. Своего государства. Своего пионерского или концентрационного лагеря. За борца или штангиста, который живет в соседнем доме. И так далее.

Но я болею по-другому. И всегда болел неправильно. В детстве мне очень нравилась команда «Зенит». Не потому, что это была ленинградская команда. А потому, что в ней играл футболист Левин-Коган. Мне нравилось, что еврей хорошо играет в футбол.

Левин-Коган часто играл головой. Мне и это нравилось. Хотя еврейской голове можно было найти и лучшее применение…

В шестидесятом году Мохаммед Али нокаутировал Петшиковского. Чуть раньше — Шаткова. Мне это не понравилось. И я не стал болеть за Мохаммеда Али. Он был чересчур здоровый, самоуверенный и победоносный. Потом у него выиграл Джо Фрезер. С тех пор все изменилось. Я болел за Али до конца. И болею сейчас…

Мне говорили, что у Корчного плохой характер. Что он бывает агрессивным, резким и даже грубым. Что он недопустимо выругал Карпова. Публично назвал его гаденышем.

На месте Корчного я бы поступил совсем иначе. Я бы схватил шахматную доску и треснул Карпова по голове. Хотя я знаю, что это не спортивно. И даже наказуемо в уголовном порядке. Но я бы поступил именно так.

Я бы ударил Карпова по голове за то, что он молод. За то, что он прекрасный шахматист. За то, что у него все хорошо. За то, что его окружают десятки советников и гувернеров.

Вот почему я болею за Корчного. Не потому, что он живет на Западе. Не потому, что играет лучше. И разумеется, не потому, что он — еврей.

Я болею за Корчного потому, что он в разлуке с женой и сыном. Потому, что ему за сорок. (Или даже, кажется, за пятьдесят.) И еще потому, что он не решился стукнуть Карпова шахматной доской. Полагаю, он этого желал не менее, чем я. А я желаю этого — безмерно…

Конечно, я плохой болельщик. Не разбираюсь в спорте и застенчиво предпочитаю Достоевского — баскетболисту Алачачяну.

Но за Корчного я болею тяжело и сильно.

Только чудо может спасти Корчного от поражения. И я, неверующий, циничный журналист, молю о чуде…

КР ЭТО ПРОИЗОШЛО…

Это произошло году в семидесятом. Я и мои друзья познакомились с чешской фехтовальщицей — Кариной. Она приехала в Ленинград на какие-то соревнования.

Желая ей понравиться, мы заговорили о Пражской весне. Мы высказывались откровенно и чувствовали себя едва ли не заговорщиками. Карина должна была оценить подобный нонконформизм. Что сулило, как минимум, — идейную близость.

Однако нас постигло глубокое и неожиданное разочарование. Карина оказалась вполне лояльной марксисткой. Она ругала Дубчека и цитировала советские газеты. Мы были поражены и слегка напуганы…

Хочется думать, что польский народ — единодушен. Что все поддерживают «Солидарность» и готовы бороться до конца. Но я боюсь, что такое представление — ложно. Значительная часть любого народа — пассивна в идейном отношении. Ответственность в трудную минуту берет на себя его лучшая, думающая часть. Лучшая и увы — не самая многочисленная.

В Польше очень трудная экономическая ситуация. Людей утомило состояние гражданской и политической неопределенности.

Разумеется, власти используют эти настроения. Пропагандистская машина, как всегда, работает безотказно. Виновницей народных бедствий объявлена «Солидарность» и ее мужественные руководители.

Да, католическая церковь — огромная сила. Однако церковь не возглавит мятежа. Священнослужители всеми методами будут удерживать народ от кровопролития.

Поддержка демократического Запада — эфемерна. Что может Запад? Отменить международный научный симпозиум по рыбоводству? Выразить чувство глубокой озабоченности?

Рейган говорит:

— Мы не получаем объективной информации. Все каналы связи перекрыты. Поэтому мы не можем действовать…

То, что нет информации, — преступление. То, что перекрыты каналы, — ужасно. Все это как раз и означает, что надо действовать.

Как?

Не грешно ли призывать другого человека к оружию?! Можно ли требовать от поляков героизма и самопожертвования?!..

— А вывод, — спросит читатель, — каков же вывод?

Я уже лет пятнадцать не делаю выводов. Это происходит без меня…

КР КНЕССЕТ ПРИНЯЛ ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ…

Кнессет принял важное решение об аннексии Голанских высот.

Решение Кнессета вызвало единодушное осуждение большинства мировых правительств. В том числе и правительства США.

Все это порождает довольно грустные мысли. Я уже говорил, поведение государства и поведение человека — сопоставимы. Самозащита и обороноспособность — понятия адекватные. Разница в масштабах, а не в качестве.

Попробуем взглянуть на это дело с житейской точки зрения.

Я учился в послевоенной школе. К тому же — в довольно бандитском районе.

Времена были жесткие. Окружающие то и дело пускали в ход кулаки.

Меня это не касалось. Я был на удивление здоровым переростком.

А теперь вообразите хилого мальчишку, наделенного чувством собственного достоинства. К тому же — еврея в очках. Да еще — по фамилии Лурье.

Лурье приходилось очень туго. Местная шпана буквально не давала ему прохода.

Раза три Лурье уходил домой с побитой физиономией. На четвертый раз взял кирпич и ударил по голове хулигана Мурашку. Лурье выбил ему шесть зубов «от клыка до клыка включительно». (Так было сказано в милицейском протоколе.)

Я знаю, что драться кирпичом — нехорошо. Что это не по-джентльменски. С точки зрения БУКВЫ Лурье достоин осуждения. Но В СУЩНОСТИ Лурье был прав.

От Израиля ждут джентльменского поведения. Израилю навязывают БУКВУ международного права…

Я вспоминаю семьдесят третий год. Мы служили тогда в журнале «Костер». Однажды Лосев (нынешний дартмутский профессор) раздобыл карту Ближнего Востока. И повесил ее в холле комсомольской редакции.

Я взглянул и ужаснулся. Микроскопическая синяя точка. Слово «Израиль» не умещается. Конец — на территории Иордании. Начало — в Египте. А кругом внушительные пятна — розовые, желтые, зеленые.

Есть такая расплывчатая юридическая формулировка — предел необходимой самообороны. Где лежит этот злополучный предел? Нужно ли дожидаться, пока тебя изувечит шайка бандитов? Или стоит заранее лягнуть одного ногой в мошонку?

Казалось бы, так просто. Тем не менее прогрессивное человечество с дурацким единодушием осуждает Израиль. Прогрессивное человечество требует от Израиля благородного самоубийства.

КР ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД…

Четыре года назад японский журналист задал академику Сахарову вопрос:

— Может ли измениться советский режим? Реально ли это в обозримом будущем?

— Боюсь, что нет, — ответил Сахаров.

Тогда журналист спросил:

— Значит, все безнадежно? Ради чего же вы занимаетесь правозащитной деятельностью? Зачем рискуете собой?

Сахаров ответил:

— Тогда вообще не стоило бы жить. Без надежды жизнь лишается смысла. Я не верю… И все-таки надеюсь.

Это соображение может показаться наивным. Однако — лишь на первый взгляд. Правда существует во имя правды. Не преследуя каких-либо иных, материальных целей.

Надежда существует во имя надежды.

Пусть все ужасно. Газету утром раскрывать боимся. Военная угроза, Польша, терроризм…

Казалось бы, семь ангелов, имеющие семь труб, уже приготовились… И впереди — конь бледный… И всадник, которому имя — смерть…

И все-таки мы говорим друг другу:

— Счастливого Нового года!

Сколько уже позади этих лет?! 30, 40, 60? Много ли было их — счастливых? И какое уж такое безумное счастье ожидает нас впереди?..

Может, и не очень верим. И все-таки надеемся.

И потому мы говорим своим друзьям:

— Счастливого Нового года!

Все было. Всякое бывало. Но дружба уцелела. Хоть и сокращается порою круг друзей. Но телефон звонит. И почтальонам есть работа. И вечно рядом какие-то симпатичные люди…

— Надейтесь, друзья!

Врагам мы тоже говорим:

— Счастливого Нового года!

Чем бы их таким порадовать, врагов? Может, окочуриться им на радость?

Что ж, со временем, как говорится, — не исключено.

Надейтесь, враги!

Я все еще надеюсь. Не от слепоты. Не от бессилия. Во имя самой надежды. Без каких-либо иных материальных целей.

Сама надежда является целью. Она же является средством.

КР ИТАЛЬЯНСКАЯ ПОЛИЦИЯ НЕ БЕЗ ТРУДА…

Итальянская полиция не без труда освободила генерала Дозьера. Америка ликует… Нам вернули боевого генерала…

Что происходит?! В Иране студенты хватают заложников, держат в тюрьме, подвергая немыслимым унижениям. Американское правительство вырабатывает какие-то непонятные санкции. Проводит боевую операцию.

Операция с треском проваливается. Самолеты не желают взлетать. Связь нарушена. Карта местности составлена небрежно…

Ведется унизительный торг. Наконец измученных заложников почти выкупают. Американцы устраивают им потрясающую встречу. Ликованию нет конца. Шампанское льется рекой…

До чего же низко упал престиж Америки! Дипломаты радуются, что их не перестреляли, как уток. Генерал Дозьер сообщает жене:

— Я чувствую себя прекрасно. Риали вандерфул!..

А я в эту минуту чувствовал себя ужасно. Горе той стране, у которой воруют полководцев. Генерал — не пудель. Генералов надо охранять…

Видит Бог, мы покорены Америкой. Ее щедростью и динамизмом. Благородством и радушием. И все-таки…

Что-то неладное происходит в этой стране.

Ехали мы в сабвее, приятель и я. Рядом стояла молодая женщина. Вдруг она побелела. Ей стало плохо. Ее начало тошнить.

Платка у женщины не оказалось. Я протянул ей «Новую газету». Все расступились. Сидящие пассажиры отвели глаза.

— Уступите место женщине, — сказал приятель.

Никакой реакции.

Мой друг почти кричит в лицо широкоплечему бородатому янки:

— Эй ты, животное, встань!

Тот нехотя встает, улыбается…

Что-то неладное происходит в этой стране…

Женщина тонет в реке Потомак. Некий отважный господин бросается с моста и вытаскивает утопающую. Герой, молодец, честь ему и хвала!

Дальше начинается безудержное чествование героя. Газеты, телевидение поют ему дифирамбы. Миссис Буш уступает ему свое кресло возле Первой леди. Говорят, скоро будет фильм и мюзикл на эту тему…

Из-за чего столько шума? Половина мужского населения Одессы числит за собой такие же деяния.

Так что же происходит в Америке? Равнодушие становится нормой? Нормальный жест воспринимается как подвиг?

А может, я сгущаю краски?..

КР ЭТО БЫЛО…

Это было в минувшую пятницу. Я познакомился с живым американским «левым». Я был уверен, что их не существует. Что господин Максимов сгущает краски.

И вот я познакомился с Эрни Данэлом. Он не коммунист, не заговорщик. Он даже не красный. Он — розовый, левый.

Эрни рассказывает о себе:

— Я родился в очень чопорном, богатом и гнусном семействе. Достаточно сказать, что моим крестным отцом был Рокфеллер. Поэтому я стал мятежником. Я возненавидел эстеблишмент и, главным образом, — моего папашу…

Я стал употреблять наркотики и заниматься контрабандой. Был членом довольно могущественной шайки. Знал черный рынок и все непотребные места.

Мы ненавидели богачей, капиталистов, продажных священников. Мы ненавидели это развращенное, безжалостное общество.

Несколько раз я был арестован. Но папаша брал хороших адвокатов, и меня выпускали…

Я продолжал бороться. Мы вели политическую борьбу, разрушая устои капитализма. Ночью мы вскрывали багажники автомашин. Били стекла…

— Сколько тебе было лет?

— Шестнадцать. Но я был сложившимся революционером. Я курил марихуану назло папаше и эстеблишменту.

— А сейчас?

— И сейчас я придерживаюсь оппозиционных взглядов. По-моему, Рейган слишком груб. Политика Киссинджера была мягкой. И это предотвратило войну. Политика же Рейгана чревата войнами.

— Но война уже идет, — сказал я. — Войны были при Киссинджере. Войны идут постоянно. Америка уже проиграла несколько войн.

— Америка не воюет. Это главное. Я думаю о своем народе.

— Рано или поздно советские танки будут здесь. Если их не остановить сейчас.

— Это будет не скоро. Ведь Россия так далеко…

— Боже, как ты глуп! — хотелось выкрикнуть мне. — Как ты завидно и спасительно глуп…

Но я сдержался. От этого человека в какой-то степени зависело мое будущее.

Познакомились мы не случайно. Эрни Данэл — преуспевающий литературный агент. Работает в солидной конторе. Обслуживает ненавистный эстеблишмент.

Может, заработаю с ним большие деньги. Капитализм, вопреки своей исторической обреченности, дает человеку такую надежду…