Республика счастья

1. Данго́ с полынью[1]

Бывают в жизни моменты, когда буквально все переворачивается с ног на голову.

Через год после того, как Мицуро́-сан взвалил меня на закорки, нас записали в единый семейный реестр. С момента нашего знакомства он успел превратиться для меня из абстрактного папы малышки Кю́пи в конкретного господина Морикагэ́, а теперь уже прочно угнездился в моем сердце как Мицуро-сан. Всякий раз, шепча это имя, я поражаюсь, как идеально подходит ему это мягко цокающее, будто разламываешь пчелиные соты, имя ― «медовый мальчик»[2]… Может, родители, увидев новорожденного сыночка, решили хотя бы начальным иероглифом «подсластить» ему дальнейшую жизнь?

Хотя вслух называть его так я пока еще слишком стесняюсь. И зову, как и прежде, по фамилии — Морика́гэ-сан. Он, со своей стороны, продолжает обращаться ко мне По́ппо-сан или По́ппо-тян, а то и просто по имени — Ха́токо-сан или Ха́токо-тян. Только когда выпьет, из него может вывалиться что-нибудь вроде Хато-пон или Хато-пи.

Но даже такой человек, как Мицуро-сан, тоже бывает разным — по ситуации и настроению. И дистанция между нами иногда сокращается, а иногда, наоборот, увеличивается.

Оставив за спиной храм Хатима́на[3], мы шагаем по тропе Данкадзура в сторону моря.

Мицуро-сан идет со мной рядом, но таращиться на него в упор неприлично, поэтому я разглядываю его профиль украдкой, и он ничего не замечает.

С сегодняшнего дня этот человек — мой муж. В качестве мужа Мицуро-сан выглядит еще достойнее, чем прежде. А нос его прекрасен, как детская горка в парке, что проплывает слева от нас.

Хотя можно даже не сомневаться: если бы в один прекрасный день Кюпи-тян[4] не выпалила слово «свидание!», наши отношения с Мицуро-сан никогда не сложились бы. Ведь даже не год назад, а и всего за каких-то три месяца до женитьбы я и представить себе не могла, что стану чьей-то женой! Малышка Кюпи связала наши судьбы, за что ей огромное спасибо.

В который раз подумав об этом, я с благодарностью сжимаю ее ладошку — покрепче, но так, чтоб не больно.

Но какая же тьма народу стекается к храму Хатимана! В такой толпе даже обычная семья из трех человек не может идти взявшись за руки. Каждую секунду нужно следить, чтобы Кюпи-тян и Мицуро-сан не отстали и не заблудились. Как прямо сейчас, поднимаясь по этой древней дороге к храму, так и вообще на жизненном пути.

— И все-таки она уже потеряла свой изначальный смысл, тебе не кажется? — говорю я мужу, лавируя в плотной толпе.

— Кто потерял?

— Тропа Данкадзура.

Тропу Данкадзура проложил сам великий сёгун Минамо́то-но Ёрито́мо — ради своей супруги, беременной принцессы Маса́ко. Здорово же он любил ее, если соорудил такую длиннющую дорогу к храму, чтобы его благоверная родила без помех![5]

Во время последних ремонтных работ все старые сакуры из аллеи пересадили, освободив место молодым хрупким деревьям. А саму тропу забетонировали, и знаменитая дорога к храму теперь напоминала самый обычный бульвар.

— Хотя, конечно, теперь можно не бояться луж после дождя… — добавляю я справедливости ради.

Но Мицуро-сан продолжал шагать с таким задумчивым видом, будто пытался заглянуть куда-нибудь в послезавтра.

К счастью, эти ремонтные работы были выполнены уже после смерти моей Наставницы. Даже не сомневаюсь: один лишь вид забетонированной аллеи, лишившейся своих пышных сакуровых крон, привел бы ее в такую ярость, что она тут же разразилась бы письмом протеста самому мэру. Все-таки тропа Дан-кадзура занимала в ее сердце особое место.

С самого детства Наставница строго-настрого запрещала мне спускаться по Данкадзуре к морю. О том, чтобы повернуться задом к святилищу Хатимана, и речи быть не могло. Вот так и вышло, что к морю задом я гуляла всю свою жизнь до сих пор, но передом не поворачивалась ни разу.

Впрочем, сегодня эта дорожка ― еще и тропа моей девичьей инициации, так что я надеюсь, что грозный Хатиман простит меня, если вдруг такое случится. Да и сама эта заповедь — обращаться к храму только лицом — была навязана мне Наставницей; а раз ее самой уже нет, то и запрет ее больше не действует!

Но эта мысль осенила меня уже после того, как в моей жизни появились Мицуро-сан и Кюпи-тян. Конечно, я не стала бы утверждать, что Наставница наложила на меня заклятье, но в паутину, что она для меня сплела, я угодила надолго. И только этим двоим удалось меня оттуда освободить.

― Мы ведь можем сделать крюк и забежать в кондитерскую? — предлагает, обернувшись, Мицуро-сан.

— Конечно…

— Тогда мне веселую булочку! ― восклицает вдруг радостно Кюпи-тян, хотя уже совсем клевала носом. Сегодня у нее большой день — она пошла в школу. Целый ворох непривычных впечатлений, похоже, здорово ее утомил. Да и сама я в качестве мамы ощущаю себя первоклашкой…

― Кто хочет хлеба, который смеется? — призывно вопрошаю я. Затем мы втроем кричим дружным хором: «Я!» — и машем руками над головой. Именно так мы называем булочки со сладкой бобовой пастой из фасоли адзуки и с кремовым смайликом, которые выпекают в «Аллее Парадайз».

— Но сейчас мы идем ужинать в «Зебру», — напомнила я. ― Так что веселая булочка будет на завтрашний полдник, хорошо?

Кюпи-тян надулась, выпятив нижнюю губу, и стала похожа на обиженного гномика. Хотя всего за год — с тех пор, как мы познакомились, — этот гномик уже подрос на целую голову!

На городской рынок, конечно, нужно ходить с утра, и чем раньше, тем лучше. А теперь, ближе к вечеру, овощей на прилавках уже почти не осталось. Мицуро-сан куда-то пропал, и я уже забеспокоилась, но тут он вернулся, неся в руке огромную головку чеснока. Похоже, для многих он был здесь своим, то и дело с кем-то здоровался и раскланивался. Наконец мы добрались до кондитерской и купили аж три веселых булочки.

— Они совсем горячие! — пропищала Кюпи, с блаженной улыбкой прижимая к щеке бумажный пакет.

Я думала, что «Зебра» от рынка недалеко, но ошиблась. Довольно долго мы петляли по тротуарам — таким узеньким, что шагать пришлось, растянувшись цепочкой, как утиное семейство, с Кюпи посередине.

О «Зебре» Мицуро-сан узнал от знакомой мамы из детского садика Кюпи-тян. Благодаря своей мягкости и жизнерадостности он хорошо вписался в круг тамошних мам. Даже я, прожившая в Камакуре почти всю жизнь, не слыхала о таком ресторанчике по соседству с храмом Анкокурон!

— Добрый вечер! — улыбнулась мне очень стильного вида мадам, когда я робко открыла дверь. Немного смущаясь, я представилась:

— Мы бронировали столик на фамилию Морикагэ…

Да, с сегодняшнего дня я больше не Хатоко Амэмия. Теперь я — Хатоко Морикагэ. Мысль о том, что Кюпи-тян и Мицуро-сан приняли меня в свою команду, одновременно и радует, и смущает. К своей новой фамилии я еще не привыкла, но поскольку «дождик» (а́мэ) из первого иероглифа моей фамилии только что превратился в «лес» (мо́ри), то и «голубка» (ха́то) в моем имени должна быть довольна…[6]

Столик мы заказали на самый ранний вечер и оказались единственными клиентами. Кюпи-тян села рядом со мной, а Мицуро-сан — напротив. Шеф-повар на кухне — очевидно, супруг мадам — выглядел так, словно ему по плечу любые деликатесы на свете.

— Из пива у них «премиум»… — сказала я, просматривая меню. — А также местное, камакурское, аж двух сортов!

Мицуро-сан на пару секунд задумался, а затем решительным тоном предложил:

— Сегодня праздник! Может, выпьем шампанского?

О финансовом положении моего супруга я пока ничего не знаю. Есть ли у него сбережения? Сколько он тратит в месяц на жизнь? Но с учетом его семейных обстоятельств я, конечно, не думаю, что он может тратить деньги попусту… Сомнение, видимо, отразилось у меня на лице, потому что он тут же добавил:

— Да все в порядке. Сегодня же такой особенный день!

Он смотрит на меня глазами, похожими на отполированный камень. С приближением сорокалетия в его шевелюре мелькает все больше седых волосков.

— Действительно.

День и правда очень особенный. Кюпи пошла в первый класс, а я вышла замуж за ее папу. Сегодня родилась новая семья Морикагэ, и теперь мы будем шагать по жизни вместе. Как не отметить достойно эту историческую дату?

И вот наконец взрослые поднимают фужеры с шампанским, а Кюпи-тян — свой стакан с мультифруктовым сквошем.

— Первый раз в первый класс! По-здра-вля-ем! Кампай![7] — хором, растягивая слова, прокричали мы с Мицуро.

В ответ малышка завопила куда громче нас:

— Папа-сан и Поппо-тян![8] Поздравляю с бракосочетанием!

Вот уж не ожидала, что она прокричит такое на весь зал! Я испуганно огляделась. Ресторан по-прежнему пустовал, но шеф-повар на кухне и хозяйка за стойкой захлопали в ладоши, улыбаясь до ушей, — будто заранее знали, что именно мы отмечаем.

— Большое спасибо!

Все еще с бокалами в руках, мы с Мицуро поблагодарили их, смущенно втянув головы в плечи.

А затем я обратилась к своим мужу и падчерице:

— Спасибо, что приняли меня в свою команду! Знаю, мне нужно еще многому научиться… Но прошу любить и жаловать!

Могла ли я подумать, что первый школьный день Кюпи-тян увенчается таким шоу! Но видеть, как шеф с хозяйкой аплодируют нам, было приятно, и радость оттого, что я вышла за Мицуро, переполняла меня точно пузырьками шампанского, пока не превратилась в слезы.

Увидев, что я плачу, Мицуро-сан протянул мне носовой платок и сказал:

— Ну, давай скорее! Шампанское выдыхается!

Моя вечная проблема. В трудные моменты у меня никогда нет с собой носового платка. На сей раз платок Мицуро благоухал не соусом карри, а им же самим.

— Кампай! — закричала Кюпи-тян, не в силах больше ждать. Слишком большим и тяжелым был стаканище в ее ручонке. Наполненный сквошем из сезонных фруктов, он походил на сосуд, полный драгоценных камней. Я наконец тоже пригубила шампанского и осторожно позволила пузырькам пощекотать мое горло.

— Здесь, говорят, что ни закажешь — пальчики оближешь! — объявил Мицуро-сан, открывая меню. — Есть китайская кухня, а есть итальянская. Пусть каждый выберет чего душа пожелает!

Алкоголь он переносит не очень хорошо, но свой бокал уже уполовинил.

Я изучила меню. От вкусностей, там перечисленных, и правда разбегались глаза. Когда мадам подошла принять наш заказ, Мицуро-сан определился первым:

— Салат «Зебра», шумаи со свининой и сардины в масле по-домашнему!

— Паста карбонара! — решительно пискнула Кюпи-тян.

После долгих метаний и колебаний наконец решилась и я:

— Жаркое из креветок с клубнями стрелолиста в листьях салата. На гарнир — рис с овощами и крабами… Да! И на закуску — три шумая!

Все это я прощебетала так радостно, будто минуту назад и не проливала никаких слез. Что тут скажешь? Только познакомившись с папой и дочкой Морикагэ, я научилась получать настоящее удовольствие от еды. То есть, конечно, мне всегда нравилось что-нибудь вкусное. Но даже у самого изысканного деликатеса вкус будет различаться в зависимости оттого, едим ли мы его молча, в одиночку или же весело болтаем с ближними. Вкуснее всего ― за столом с теми, кого мы любим: с такими мгновениями счастья и душевного комфорта не сравнится ничто на свете.

— Завтра мы должны объявить людям о нашей женитьбе, — сказала я, допивая свой первый бокал.

— А я буду вам помогать! — вызвалась Кюпи-тян.

— Ого… Кюпи-тян? Ты что, правда сказала о себе «я»?! — Я озадаченно оглянулась на мужа: — До вчерашнего дня она говорила о себе только в третьем лице — Кюпи-тян и никак иначе!

Мицуро-сан тоже оторопел.

— Может, люди начинают говорить о себе «я», как только приходят в школу?

Было ли так же со мной? Этого я не помнила. Может, в какой-то период детства я тоже называла себя по имени — Хато или по прозвищу — Поппо? Будь Наставница жива, наверное, рассказала бы. Но теперь это, увы, невозможно.

Вспомнив о ней, я прошептала:

«Я вышла замуж, ты представляешь? И заодно стала мамой…»

И мне почудилось, будто с небес тут же прилетело в ответ ее неуловимое:

«Ах вот как?»

Будь Наставница жива, что бы она подумала о Мицуро? Думаю, такой человек, как Мицуро-сан, завоевал бы даже ее суровое одобрение без особого труда.

Готовили в «Зебре» и правда выше всяких похвал. Что ни попробуй ― вкусно так, что не оторваться. Блюда эти были далеки как от домашней кухни, так и от экспериментов модного шефа, стремящегося поразить привередливых посетителей. То были универсальные вкусы, которые нравятся всем, от малышей и до стариков. Почти всю свою порцию карбонары Кюпи-тян умяла в один присест.

— В меня больше не лезет!

— Кажется, с заказами мы сегодня перестарались.

— Ничего. Что не сможем съесть — нам завернут с собой!

К рису с крабами в пузатом горшочке я притронуться даже не успела.

Возможно, если бы Мицуро-сан жил один, я бы так и не вышла за него. Но с ним была малышка Кюпи, и это решило все.

Я хотела стать частью ее семьи. А Кюпи-тян — сильнее, чем кто-либо на свете, — хотела, чтобы я вышла замуж за ее папу.

— Потихоньку-полегоньку… — пробормотала я. Кажется, из-за шампанского язык мой чуть заплетался. Но голова оставалась ясной.

— Потихоньку? — переспросила Кюпи. Даже в свои шесть лет она понимала, что я хочу сообщить ей кое-что очень важное. И ждала ответа, не сводя с меня глаз. — Полегоньку?

— Ну да. Мы с тобой будем превращаться в маму с дочкой постепенно и аккуратно. Если будем слишком торопиться, обе быстро выдохнемся и устанем друг от друга. А перестараемся — испортим жизнь и тебе, и мне…

С тех пор как мы с ее папой решили пожениться, я думала об этом с утра до вечера каждый день.

Наставница моя, что уж там говорить, старалась слишком упорно. Чтобы стать Наставницей в полном смысле слова, она так настойчиво стремилась уменьшить между нами дистанцию, что доставляла мне немало боли. Поэтому теперь я решила не стараться вообще. Становиться для Кюпи-тян матерью любой ценой я не собираюсь. Просто, если когда-нибудь мы с нею сблизимся настолько, что однажды назовем друг друга мамой и дочкой, о лучшем и мечтать нельзя.

Оставлять шедевры от шефа недоеденными я не хотела — и отчаянно пыталась найти в желудке еще немного места для сардин. Своей легкой горчинкой они напоминали мне вкус весеннего моря.

— Этим летом мы все будем купаться в море!

И позовем с собой госпожу Барбару, добавила я про себя. Сообщить своей закадычной соседке о нашей женитьбе я пока не успела.

Конечно, я понимаю, что жизнь в браке не сахар.

Можно не сомневаться: нас ждет огромная куча трудностей, которые придется преодолеть. Возможно, однажды я и пожалею о том, что вышла замуж. Но не могу поклясться, что не впаду в депрессию из-за того, что Кюпи-тян заявит, что ненавидит меня, или после того, как проплачу всю ночь, поссорившись с Мицуро.

Но все-таки я верю, что сегодняшний день даст мне силы все это преодолеть. И даже этот жизнерадостный сквош из всех фруктов, какие только приходят на ум, — очередное тому подтверждение.

― Ну что? Здесь становится людно. Да и Кюпи уже носом клюет. Может, пойдем потихоньку? — предложил Мицуро, вернувшись из туалета.

Мы начали собираться. На тарелках еще оставалось немного еды, но большую часть деликатесов мы все-таки съели.

— Спасибо за угощение… — прошептала я, закрыв глаза и сложив перед носом ладони. Кюпи-тян, состроив благообразную мордашку, тут же скопировала меня один в один. Как же она изменилась всего за год! Подобно тому как тянутся к небу деревья и травы, она тоже растет и распускается у нас на глазах.

— Мицуро-сан? — окликнула я, как только мы вышли на улицу. Видимо, из-за выпитого шампанского на меня вдруг напало озорство. Впервые в жизни я обратилась к нему по имени и тихонько пристроила свою ладошку в его руке.

Вечер выдался просто чудесным. Легкий бриз ласкал кожу так нежно, будто зализывал старые раны. В обычной суете я нечасто выбиралась на побережье, и снова увидеться с морем было особенно здорово.

Выйдя из автобуса перед храмом Камакура-гу, мы отправились объявить о нашем браке принцу Моринаге, в честь которого и построено это святилище[9]. Обычно, проходя мимо этого храма, я просто останавливаюсь под воротами тории и кланяюсь в сторону алтаря. Но в тот вечер мы поднялись по древним ступеням и, выстроившись в ряд перед алтарем, дружно бросили по монетке в ящик для пожертвований. Потом каждый, ухватившись за толстый соломенный канат, дважды позвонил в колокольчик и дважды хлопнул в ладоши перед носом. Поклонившись Верному Принцу на прощание, мы медленно спустились по лестнице обратно к дороге.

― Спокойной ночи! — попрощалась я с ними под воротами тории. Папа с дочкой пошли направо, а я налево.

Хотя, наверное, стоило эту ночь провести вместе с ними. Я много думала об этом. Но завтра будний день! С утра я должна была, как всегда, открывать свой магазинчик «Канцтовары Цубаки», а Мицуро-сан — свою кафешку. Когда-нибудь мы, конечно, собираемся поселиться под одной крышей, но пока еще немного поживем как неразлучные соседи. Просто будем ходить друг к другу в гости как можно чаще…

Дошагав до поворота, я обернулась, чтобы еще раз махнуть им рукой:

— Добрых снов!

Конечно же, они оба этого ждали. В тусклом свете уличного фонаря — так и казалось, вот-вот померкнет, — Мицуро-сан изо всех сил помахал мне в ответ.

Всю вторую половину субботы я посвятила оповещениям о нашем браке.

Сам текст я обдумала еще с утра, за конторкой «Цубаки», но придать ему читабельную форму было совсем непросто. А все потому, что у меня возникла дурацкая идея распечатать оповещения самостоятельно — с помощью ручного пресса.

В конце прошлого года мой знакомый печатник, закрывая свою типографию из-за отсутствия преемника, подарил мне часть своих литер, которые я и решила теперь опробовать.

Но легче сказать, чем сделать. Никогда не думала, что печатать тексты наборными литерами настолько мудреный процесс. А ведь когда-то люди только так и создавали книги! При мысли об этом мне хочется поклониться до земли всем, кто сыграл хоть какую-то роль в истории книгопечатания. Лично я на их месте не набрала бы и одной страницы. А скорее всего, сломалась бы на первой же строчке. Ей-богу, такая работенка требует терпения как у слона!

Сначала нужно собрать все необходимые литеры. Потом составить из них сочиненный заранее текст. Затем смазать гранки чернилами и, наконец, оттиснуть их на бумаге.

Но поскольку буковки на литерах совсем крошечные, да еще и вывернуты наизнанку в зеркальном отображении, от долгого их разглядывания начинают слезиться глаза, и риск ошибиться нарастает с каждой секундой.

Поначалу я наивно надеялась, что комбинировать буквы хираганы с иероглифами труда не составит[10]. Как бы не так! Очень скоро я поняла, что в таком режиме отпечатаю свое послание не раньше следующего года…

Отчаявшись, я решила набрать текст только хираганой. А кроме того, сократила все «лишние» слова и ужала текст до предела. Увы! В результате мое оповещение получилось куцым, скучным и совершенно бездушным.

Этому тексту явно не хватало юмора. Но как это исправить, я даже не представляла.

И тут я услышала, как входная дверь с грохотом отъехала в сторону.

— Поппо-тян, уже полдник! Давай поедим! — завопила Кюпи-тян, вихрем врываясь в дом.

Как? Уже? Я и не заметила, как день пролетел! Спохватившись, я отложила гранки и вышла из комнаты ей навстречу.

— У меня опять только «голубиные печеньки»[11]… Будешь? — предложила я. Кюпи-тян радостно закивала.

Недавно моя соседка, постоянная покупательница канцтоваров, в благодарность за то, что я помогла ее дочери в поисках подработки написать грамотное резюме, подарила мне самый большой набор — сорок восемь «голубок» в одной жестянке! Помню, я начала сокрушаться, как же мне удастся все это съесть, но Кюпи-тян очень решительно пришла мне на помощь. И мы договорились о том, что, как только жестянка опустеет, Кюпи станет хранить в ней свои карандаши.

— Ну вот… угощайся!

И я поставила перед нею чашку, до краев наполненную холодным молоком. С тех пор как Кюпи-тян начала приходить ко мне одна, я всегда храню для нее запас молока в холодильнике. «Голубиные печеньки», смоченные в ледяном молоке, — ее любимое лакомство.

— Дашь куснуть?

Целой печеньки я бы, пожалуй, не осилила, но все же не отказалась бы подсластить язычок.

— Тогда скажи «а-а»! — скомандовала Кюпи-тян, и я застыла в ожидании, как птенец с распахнутым клювом. Она отломила от песочной птички хвостик и положила мне в рот.

Что говорить, эти «голубиные печеньки» и правда тают на языке. Мягкий вкус, ручная лепка. Но всякий раз, когда я вспоминаю, что еще в эпоху Мэйдзи их называли «Хато Сабуро», меня разбирает смех. Хато Сабуро? Ну просто идеальное имя для победительницы в конкурсе романсов энка об отчем доме и добрых старых временах…

— У тебя есть бумага для рисования?

Не успела я и глазом моргнуть, как Кюпи-тян схрумкала всю свою порцию печенья, торопливо смахнула крошки с губ и протянула руки ко мне. Я тут же вспомнила о старых документах, чистых с изнанки, которые храню для черновиков. Подошла к стеллажу, вытащила из стопки одну страничку, вручила ей — и Кюпи-тян немедленно принялась складывать из нее оригами. В итоге у нее получился чудесный самолетик. Правда, летал он неважно. Но, понаблюдав за ее стараниями, я вдруг поймала себя на детском желании сложить такой же.

Понятно, что складывать самолетики из бумаги можно по-разному. Но лично я в детстве привыкла делать их из прямоугольного листа. Загибаешь с углов, затем складываешь лист пополам, потом разворачиваешь, загибаешь нижние углы треугольниками внутрь…

Позабытые навыки возвращались в пальцы не сразу. Но, хотя и запутавшись пару раз, я все же добилась цели.

— Вот! Смотри, у меня какой!

Нос у моего самолетика был заостренным, как клюв у флагмана пассажирских авиалиний.

— Ух ты! Классный! — даже похвалила меня Кюпи-тян.

Осторожным, но резким броском я запустила самолетик в воздух, и тот, чуть петляя, понесся к семейному алтарю. Летал он очень даже неплохо, и Кюпи-тян стала запускать его снова и снова. И вот тут-то, при виде ее радостной мордашки, меня и осенила гениальная мысль.

Наши оповещения о браке нужно распечатать на бумажных самолетиках! И в таком виде рассылать их всем, кому нужно! От этой спасительной мысли я чуть не подпрыгнула на татами.

Разве не забавно однажды обнаружить в своем почтовом ящике бумажный самолетик? Кто-то, наверное, удивится. Кто-то улыбнется. Но если хоть кому-нибудь станет светлее на душе — пускай это будет небольшой, но душевный подарок от нас…

На самом деле за эти полдня я уже не раз пожалела, что связалась с проклятыми литерами. А ведь самая обычная мейл-рассылка избавила бы меня и от денежных трат, и от многочасовой возни! Да и доставила бы наше послание в мгновение ока. Эффективно и экономично. «Разве не глупо так напрягаться неизвестно зачем?» — спрашивала я себя поначалу. Но теперь мне казались глупостью сами эти вопросы.

Оповещение о бракосочетании — уникальный документ всей жизни. Его не рассылают из года в год, как поздравление с Рождеством. И раз уж я отвечаю за репутацию своей писчей конторы, значит, самое время показать людям, на что я способна.

Я быстро набрала из литер нужные фразы. А поскольку удерживать гранки на весу было нечем, скрепила их вместе малярной лентой и, распластав самолетик на столе, нанесла оттиски на его крылья так, чтобы текст отображался красиво в нужных местах. Для печати я выбрала специальные несмываемые чернила, которые долго сохнут.

Сперва я думала напечатать «мы поженились». Но в такой формулировке это касалось бы только нас с Мицуро и Кюпи-тян оказалась бы ни при чем. Однако наше путешествие начиналось именно втроем, и больше никак. И я заменила фразу на «мы стали семьей».

Когда чернила просохнут, я разберу самолетик и уже по его образцу нашлепаю нужное количество оттисков на бумажных листах. Затем сложу все самолетики один за другим. А чтобы те не разворачивались и не теряли форму при пересылке, каждый скреплю в уголочке степлером.

Слава богу, теперь уже существуют степлеры без скоб. Обычным степлером можно проткнуть себе палец, да и получатель может о скобку пораниться, так что по мере возможности я стараюсь таким не пользоваться.

Потом, решила я, каждый из нас проставит на всех самолетиках свою подпись. И еще нужно добавить наш адрес. Чтобы ни один самолетик не пропал без вести!

Бумагу возьму плотноватую, ярко-желтую, формата А4. Ослепительно-желтую, цвета солнца. Все-таки желтый — это еще и цвет сбывающихся надежд…

Не помню, чтобы я покупала такую бумагу сама. Скорее всего, ее где-то нашла и приберегла про запас Наставница. Листы довольно плотные, в долгом пути не истреплются. Если отправлять их как есть, без конверта, такие самолетики попадают в самую дешевую категорию писем для нестандартного формата. Наклеиваешь на каждый марку в 120 иен да так и бросаешь в почтовый ящик.

Я заглянула в коробку с марками, унаследованную от Наставницы. И обнаружила там большой запас марок по 130 иен. С гравюрами Утагавы Хиросигэ из серии «Пятьдесят три станции дороги Токайдо» — набор, когда-то выпускавшийся ежегодно к Международной неделе письма[12]. Цветовые оттенки моря и тортам просто неподражаемы. Лучших марок для извещения о грядущем путешествии, наверное, и придумать нельзя.

И хотя стоили они на 10 иен дороже, чем я рассчитывала, что ж. Пускай это будет моим поклоном почтовой службе, которой я так успешно пользовалась весь год.

Сосредоточившись на работе, я не заметила, как прошел день. А завтра воскресенье, у «Канцтоваров Цубаки» выходной. Так что сегодняшнюю ночь я по негласной договоренности проведу у Мицуро.

Сначала я, конечно, покажу ему пробный экземпляр нашего оповещения, решила я. И если он согласится, продолжу работу у него дома. Я собрала в ящичек для инструментов все необходимое: только что набранные гранки, а также чернильницу, марки, бумагу, степлер и на всякий случай авторучку, чтобы ставить подписи от руки.

Тут я заметила, что вокруг стало тихо: Кюпи-тян убежала играть с самолетиком во дворе.

— Сейчас к папе пойдем! Готова? — крикнула я ей в открытую дверь. И она, изображая самолетик, ринулась обратно ко мне с широко расставленными руками. В холода, от которых мы еще недавно дрожали с утра до вечера, теперь даже не верилось. Развесистая сакура в садике моей соседки, госпожи Барбары, уже вот-вот зацветет.

И мы отправились к Мицуро, играя по пути в гурико[13]. Кюпи-тян выигрывала почти на каждом ходе и вскоре оставила меня далеко позади. Но мы все равно продолжали играть, то выкрикивая на ходу очередное «раз, два, три», то испуская возгласы радости или досады.

В моем детстве играть в такие игры не разрешалось. Может, поэтому благодаря Кюпи-тян я с такой радостью наверстывала упущенное?

Совсем заигравшись, мы добирались до нашей цели не десять минут, как обычно, а долгие полчаса. Старенькая двухэтажка, которую снимал Мицуро-сан, громоздилась на склоне холма, на пол пути к морю. В ней же на первом этаже он и держал свою кафешку.

Время нынче для такого бизнеса непростое, за последний год посетителей поубавилось. Если Мицуро-сан и выживает, то лишь благодаря тому, что пожилой домовладелец по старой привычке берет с него смехотворную арендную плату. Но ближе к центру города, где-нибудь в торговых кварталах Комати, он давно бы уже разорился, это как пить дать.

Но я все равно считаю, что наш Мицуро-сан — большой молодец. Хотя бы уже потому, что никогда не унывает и не опускает рук. Несокрушимый оптимист. Такие, как он, выживут даже в джунглях, довольствуясь тем, что найдут под рукой.

Кафе Мицуро еще работало. Увидав мужа за стойкой, я просто подмигнула ему в знак приветствия. Сегодня у него ужинали парочка юных девиц и одинокий мужчина.

По лестнице снаружи мы с Кюпи-тян поднялись на второй этаж, и я отперла дверь ключом, который мне дал Мицуро. Жилище его представляло собой однокомнатную квартирку-студию с мини-кухней, небольшой ванной и крошечным туалетом. По требованию дочери отец установил для них двухъярусную кровать, и Кюпи-тян, конечно же, спит наверху.

Створки семейного алтаря, как я и ожидала, сегодня тоже были закрыты. Сам алтарь, совсем небольшой, стоял, как всегда, на комоде у кровати. Закрыт ли он постоянно? Или Мицуро из деликатности затворяет маленькие дверцы перед моим приходом? Этого я не знала. Но складывать руки перед закрытой святыней было бы странно, и я просто помолилась в душе, извиняясь перед духами дома за вторжение и беспокойство.

Кюпи-тян захотела, чтобы я почитала ей книжку с картинками. Я сняла с полки первый попавшийся томик и начала читать. В той истории водилось множество разных кошек. Сюжет был немного запутанным, и я волновалась, не заскучает ли Кюпи-тян, но она с большим вниманием отслеживала историю по картинкам. К середине рассказа она положила голову мне на плечо. От ее мягкой кожи веяло чем-то теплым и сладким, как от свежайшей лепешки моти[14].

Ближе к ночи, когда Мицуро закрыл заведение, мы спустились вниз и поужинали втроем.

Весна — сезон сельдевых мальков. Поэтому Мицуро-сан положил нам в тарелки с белым рисом по целой горке мальков, ошпаренных кипятком, и мы уплетали их, запивая супом мисо с омлетом-болтуньей из свежих яиц. Для желающих были пельмени с куриным фаршем, оставшиеся с обеда, но мы с Кюпи одними мальками налопались так, что на остальное уже смотреть не могли.

Еще год назад Кюпи-тян, большая любительница майонеза, уминала с ним даже таких вот мальков. Что говорить, для здоровья ребенка это нехорошо. Тогда мы обсудили это с Мицуро и перешли с магазинного майонеза на свой, домашний.

Приготовить майонез самостоятельно — задача, на первый взгляд, непростая, однако на самом деле ничего сложного тут нет. Просто взбиваешь яичный желток с растительным маслом, капнув туда немного уксуса и добавив щепотку соли, — и дело в шляпе. Именно этим соусом я теперь заполняю баночки и тюбики из-под майонеза, которыми ребенок пользуется за столом. Так мне гораздо спокойнее. Уж, по крайней мере, масло я туда добавляю только оливковое.

Да, с тех пор как я познакомилась с Мицуро, моя повседневная жизнь менялась потихоньку, день ото дня, пока в итоге не перевернулась с ног на голову. Самые большие перемены приключились, конечно, с едой. Если раньше я почти всегда ела где-нибудь вне дома, то теперь начала готовить сама. Даже когда ем одна, частенько ловлю себя на мысли: ну вот, раньше бы уже хватала кошелек да запрыгивала на велосипед, а нынче первым делом открываю холодильник. И, отварив на скорую руку какой-нибудь пасты, уплетаю ее на кухне под разными соусами… До встречи с Кюпи-тян и ее папой такое было просто немыслимо!

С одной стороны, так оно, конечно, экономичнее. Но для меня самое важное в том, что я действительно стала больше думать о здоровье Кюпи-тян. И о том, чтобы кормить малышку здоровой, безопасной едой и хотя бы за это не волноваться.

Конечно, моим кулинарным умениям до совершенства еще далеко. Но всего за год я продвинулась на целый порядок! Как бы там ни было, когда я видела, с какой радостью Кюпи-тян уплетает мою стряпню, меня просто распирало от радости. Да одно лишь созерцание этой сцены могло накормить меня до отвала!

После ужина, убирая со стола, я рассказала Мицуро о своей задумке с бумажными самолетиками. Сама же идея никакой свадьбы не справлять, а просто известить людей как-нибудь поизящнее, принадлежала именно ему.

Сюжет с самолетиками я приберегла напоследок ― немного боялась, что он на это не согласится. Все-таки иногда он бывает до странного консервативен. Бывало, на 99 процентов услышанного отреагирует гибко и одобрительно, но в оставшийся процентик упрется так, что не своротить. Что, если в его голове оповещение о свадьбе должно быть исключительно плоским, белым и прямоугольным? Впрочем, беспокоилась я напрасно.

— Ты у нас профи, тебе и решать! — только и ответил он, ловко вылепливая из остатков риса с мальками аппетитные онигири[15]. Лепить из остатков ужина онигири, чтобы поджарить на завтрак, — давняя традиция в семье Морикагэ.

На следующее утро мы заглотили жареные онигири с супом мисо и тут же приступили к делу.

Первым делом каждому нужно было везде расписаться.

— Подписываем строго по очереди: сначала Мицуро-сан, потом я, а затем Кюпи-тян! Все запомнили?

Еще с тех пор, как он подписывал наше свидетельство о браке, я начала с удивлением замечать, что жуткий почерк моего мужа никак не вяжется с его почти ангельской безупречностью.

— Папа пишет как курица лапой! — хмурилась то и дело бедная Кюпи-тян.

— Прости, прости! — вскрикивал каждый раз Мицуро, но сколько ни упражнялся, изводя листок за листком, его подпись все равно оставалась корявой.

Впрочем, я понимаю: по одному лишь почерку судить о человеке нельзя. И понять это меня заставила моя встреча с Карен.

В первый же день нашего знакомства Карен призналась мне, что почерк у нее просто ужасный. Но это было не так. Все-таки главное в буквах от руки не то, насколько они стройны или корявы, а то, сколько в них вложено души. Точно так же как кровь разбегается одновременно по множеству вен — если кончику кисти удастся передать через эти буквы чье-то тепло, заботы и чаяния, читающий непременно это почувствует. Я искренне в это верю.

— Каждую буковку сердцем пиши — будут все буквы у нас хороши… — бормотала я мантру Наставницы, выводя в своем имени иероглиф «ребенок»[16]. Недовольная папой Кюпи-тян, видимо, решила постараться на совесть и раз за разом выводила свое имя любимым каллиграфическим фломастером. К моей огромной радости, ни одна из ее подписей не вышла зеркальной. Отличный результат наших с Кюпи-тян тренировок! Еще перед тем, как Кюпи-тян пошла в школу, я с согласия Мицуро начала заниматься с малышкой чистописанием.

Да, из нее до сих пор выскакивают буквы, написанные наизнанку, но уже гораздо реже, чем раньше. Уж по крайней мере, свое имя она пишет теперь безупречно.

Так стоит ли специально заниматься коррекцией ее почерка? Этот вопрос мы с Мицуро обсуждали очень серьезно. В детстве его переучивали с левши на правшу насильно. Из-за чего, по его же признанию, он до сих пор путает, где лево, где право. И поэтому теперь он предложил спокойно подождать, пока тяга дочери писать наизнанку не выветрится сама.

Но я возразила ему. Да, левши от своей странности страдают только сами, и окружающим их «инаковость» не мешает. Но ведь буквы — это, кроме всего, еще и средство передачи своей воли собеседнику! И если зеркальным почерком передачи не происходит, значит, коррекция нужна прямо сейчас, и как можно скорее… Так считала я. В конце концов Мицуро согласился со мной, и мы с Кюпи-тян занялись исправлением ее почерка всерьез.

Вслед за Мицуро, сразу под его именем, везде подписалась и я. И каждый раз, выписывая очередной иероглиф «голубка», утопала в думах о Наставнице. Она верила, что, раз уж голубям даны крылья, эти птицы доставляют на них людям некое послание, и потому нарекла меня голубкой по жизни. За это я и любила его всегда. Но с такой стороны ощущаю его впервые.

Подписав все оповещения, Мицуро-сан ушел вниз открывать кафе. И всю оставшуюся работу мы с Кюпи-тян, как могли, доделывали уже вдвоем.

Кюпи-тян стала складывала самолетики — с таким энтузиазмом, что они выпархивали из ее пальчиков один за другим.

Но тут мы уперлись в страшный вопрос.

Клеить марки на уже написанные адреса? Или прописывать адреса по уже наклеенным маркам? Поломав голову, мы все же решили, что марки лучше наклеивать в самую последнюю очередь, ведь так оно и правда выглядит гораздо сохраннее. К тому же, если писать поверх марок, любая ошибка кисти потребует возни с отдиранием испорченной марки, а это уже и муторно, и накладно.

И все же Наставница, насколько я помню, всегда надписывала адрес послания поверх уже наклеенных марок. Именно так, считала она, мы выстраиваем наш баланс доверия с адресатом, ведь ошибаться в написании чужого адреса недопустимо.

— Ну? Чем займемся дальше? — спросила я.

— Дальше лучше что-нибудь съесть, — отозвалась Кюпи-тян и рухнула всем телом на столешницу, точно кукла, в которой кончились батарейки.

— Ох… Прости меня!

Я и не заметила, сколько времени пролетело.

— А что бы ты хотела съесть? — уточнила я.

— Хлеба!

— Замечательно. Тогда летим за покупками в «Бергфельд»!

Опустив детское кресло у велосипеда Мицуро, я заставила Кюпи-тян надеть шлем. Кюпи-тян больше не соглашалась болтаться в кресле для малышей, поэтому каждый из нас поехал на своем велосипеде: я на родительском, с пустым сиденьем за спиной, а она — на своем детском.

— Только следи за машинами!

— Ладно!

Напрямик, вдоль автобусного маршрута, добираться быстрее, но все-таки движение там слишком плотное, подумала я. И мы понеслись в объезд, петляя по переулкам мимо храма Эга́ра-Тэндзи́н. При этом я всю дорогу только и оглядывалась назад — проверить, что с Кюпи-тян все в порядке. Случись что с ней ― я этого не переживу. Я слишком волнуюсь за нее, чтобы любоваться цветущей вдоль обочин сакурой.

В колбасной лавке по соседству с гастрономом «Бергфельд» мы купили крем-крокеты с крабами и колбасы с ветчиной, а уже в «Бергфельде» затарились гамбургерами, булками для сэндвичей и крендельками с солью, которые так обожает Мицуро-сан.

Гастроном «Бергфельд» — магазин всех мечтаний моего детства. Наставница старалась не баловать меня сладостями, особенно европейскими. А ромовый ежик «Бергфельда» все юные годы оставался моей недостижимой любовью, далекой и загадочной, — такой, что при одной мысли о нем сразу слюнки текли. Теперь, когда я вспоминаю об этом, меня душат стыд и раскаяние. Но та школьница, которой я была, по дороге домой могла часами простаивать у магазина, уперевшись взглядом в витрину. А точнее — в ромовых ежиков из тертых сухофруктов в шоколаде, которые были там неизменно.

― Поппо-тян! Вон твои ежики!

С тех пор как я рассказала эту историю Кюпи-тян, при каждом нашем визите сюда она тут же прилипает к витрине у входа, проверить, есть там ежики или нет.

А попробовать ромового ежика мне удалось, лишь когда я уже стала взрослой. На вкус он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Но с привычкой залипать на ромовых ежиков и не покупать больше никаких других мне приходится бороться всю жизнь.

— Сегодня обойдусь! — ответила я. — Мы же полдник готовим, не забывай! Хотя… если захочешь потом пирожное, можем взять парочку!

Не зря ли я так ее балую? — мелькало в моей голове. Или потому и веду себя так, что я ей не мать? Но даже если я буду с малышкой построже, это еще не сделает меня ее матерью! Примера Наставницы мне на всю жизнь хватило.

— Ну, если полдник, тогда и я обойдусь… — вздохнула Кюпи-тян, немного подумав.

Так уж сложилось, что по воскресеньям после обеда мы с Кюпи-тян вместе готовим полдник. И я очень стараюсь кормить ее тем, чего сама в ее годы и попробовать не мечтала.

Когда мы вернулись, я быстро настрогала сэндвичей. Достала из холодильника остатки картофельного салата, нарезала кольцами огурцы, уложила сверху листики салата. Крабовые крокеты были еще горячими, и я подала их как есть. Оставалось поджарить на сковороде колбаски, чтобы каждый мог выбрать по вкусу, что положить на хлеб.

Свою булку для сэндвича я зарядила крабовым крокетом. Из-под его хрустящей корочки уже пробивался белый соус с запахом моря.

— Ну что? Вкуснотища? — уточнила я, переведя дух.

— Пальчики оближешь! — воскликнула Кюпи-тян, с восторгом притопнув пятками по татами. Зарядив между половинками булки жареную колбаску, она уплетала ее как хот-дог.

Разделавшись с полдником, мы принялись наклеивать марки на самолетики. Удобнее, конечно, было бы наклеивать марки в последнюю очередь; но когда надписываешь адрес, учитывая расположение марки на крыле самолетика, выходит гораздо красивее. Главное — не ошибиться в самих адресах, и тогда все получится идеально, решила я, дожевывая свой сэндвич с крокетом.

— Будешь наклеивать марки? — спросила я Кюпи, убирая со стола остатки нашего пиршества.

— Да! — закричала она, радостно махая рукой.

Первую марку я наклеила сама как образец. Подражая мне, Кюпи-тян стала аккуратно брать марку за маркой и класть себе на язык. Клейкая смесь на обратной стороне марок состоит из поливинилового спирта и уксусной кислоты. Говорят, для человека они безвредны. В детстве я обожала лизать марки, так что радость Кюпи-тян мне понятна. Впрочем, теперь, став взрослой, я больше не нахожу их кислинку такой уж приятной. К тому же на этот раз есть о чем беспокоиться. Одно дело — наклеить марку-другую да на том и закончить. Но если счет идет на десятки марок, даже взрослому может не поздоровиться!

— Ты уж не облизывай так сильно! ― запоздало предупредила я. Но Кюпи-тян, похоже, меня не услышала.

В воспитании ребенка очень важно иногда отпускать уздечку, советовал Мицуро-сан. И я решила отпустить. Будь что будет. Как-нибудь переживем…

Но что ни говори, а изобретателям почтовой марки стоит кланяться до земли. Первая в мире почтовая служба с предоплатой за доставку появилась в Англии. До того все почтовые расходы должен был оплачивать получатель. Но почтовые услуги стоили дорого, небогатые адресаты отказывались их получать, и уже доставленные послания приходилось возвращать непрочитанными назад к отправителю.

В этих условиях отправители с получателями разработали хитрую систему символов, позволяющую расшифровать сообщение, даже не вскрывая конверта, а просто изучив его за пару секунд на просвет. Например, большой кружок означал: «У меня все хорошо», а жирный крестик: «У меня все плохо», и так далее. Уловив главное, получатель мог уже не тратиться на почтовые расходы.

Разумеется, для почтовой службы все эти хитрости были сущим разорением. И тогда проблемой озаботился англичанин Роуленд Хилл. Человек, которого считают отцом современной почтовой системы, был выходцем из простого народа[17]. Ему-то и пришла в голову идея взимать предоплату за доставку письма с отправителя. Так в 1840 году в Англии появилась служба почтовой рассылки с использованием марок.

Тогда же в Англии учился молодой японец по имени Маэдзи́ма Хисо́ка. Увидев новую систему в действии, он был так впечатлен, что по возвращении на родину внедрил ее в Японии. Седой японец в смокинге на популярных марках в 1 иену — это он. Благодаря Маэдзиме современная почтовая система Японии зародилась в 4 году эпохи Мэйдзи, то есть в 1871 м, или полтора столетия назад.

— Спасибо вам, мистер Хилл и Маэдзима-сама… Без вас мы бы точно не справились! — бормотала я, наклеивая марку на последний самолетик.

Ну вот. Теперь оставалось надписать имена с адресами, затем отнести все послания на почту — и наши самолетики разлетятся по почтовым ящикам своих адресатов. Я представила эту картину, и мое сердце затрепетало.

Поздним вечером, когда ветер стих и лепестки сакуры опадали уже безо всяких танцев, в «Канцтовары Цубаки» впорхнула Панти.

— Наконец-то я увидела Леди Бабу! — затараторила она.

— Что-о? Где? — воскликнула я, бросаясь к ней. — Я тоже хочу! Она что, в Камакуре? Живой концерт в «Арене Екохама»?!

Что ни говори, а Леди Гага была кумиром всей моей юности.

— Она шла по Комачи-дори… Но ты меня, кажется, не поняла. Я не про Леди Гагу, а про Леди Бабу! В последнее время ее часто замечали то здесь, то там. Вот теперь и я увидела!

— Леди Бабу?

— Ну да. Со спины она похожа на Леди Гагу как две капли воды. Но с лица — совсем старушка… Да ты что, не слыхала? Весь город о ней судачит! — Панти с удивлением вытаращилась на меня.

— Прости, но ты же знаешь, я ни с кем не общаюсь… — промямлила я, словно оправдываясь. — Вот была бы настоящая Леди Гага — я бы все отдала, чтоб ее увидеть!

В юности моего воображения хватило лишь на то, чтобы стать обычной гангуро́[18] — уличной оторвой с искусственным загаром, обесцвеченными волосами и попугайским макияжем. Но на самом деле я просто хотела одеваться как мне нравится, краситься как в голову взбредет — и жить без оглядки на то, как я выгляжу в чужих глазах.

Воплощением этого идеала для меня и была Леди Гага, настоящее имя которой — Стефани Джоан Анджелина Джерманотта.

Панти вытаращилась на меня:

— Так ты фанатка Леди Гаги, Поппо-тян? Никогда бы не подумала!

Конечно, тем, кто знает меня теперешнюю, поверить в такое сложно. Но для меня этот образ остается особенным до сих пор.

Когда я была гангуро и шаталась по улицам, несчастная и потерянная, в моих наушниках постоянно гремели песни Леди Гаги. И даже не понимая, о чем она поет, я ни на секунду не сомневалась, что все эти песни — обо мне. Мои самые ожесточенные споры с Наставницей так или иначе были связаны с Леди Гагой. Сколько раз, когда я слушала ее компакт-диски посреди ночи, Наставница с перекошенным от гнева лицом отбирала у меня плеер!

Так что если бы я действительно могла встретиться с Леди Гагой, я хотела бы непременно, хотя бы в двух словах, передать ей, что ее песни меня спасли.

Но та женщина, что слоняется по Камакуре, никакая не Леди Гага, а местная Леди Баба, которая ей подражает.

— А знаешь, на нее стоит взглянуть! В каком-то смысле она даже круче настоящей…

Но, сколько бы Панти ни настаивала, смотреть на старушенцию, похожую на Леди Гагу со спины, мне было совершенно не интересно.

— Но это же все равно подделка! — неожиданно сухо отрезала я, и Панти тут же сменила тему:

— А кстати! Я получила твой бумажный самолетик. Поздравляю!

— И как? Удивилась? — смущенно спросила я.

— Хотела бы я сказать, что да. Но на самом деле я давно подозревала, что этим кончится. Может, ты и старалась видеться с Мицу тайно. Но уверяю тебя, о ваших встречах знали все вокруг!

Вот как? Что ж… Узнаю родную Камакуру. У стен есть уши, у бумажных перегородок ― глаза, и ни от кого ничего не скроешь.

— Теперь я мать одного ребенка. Прошу любить и жаловать! — объявила я с учтивым поклоном.

— Да уж… Мне будет чему у тебя поучиться! — ответила Панти как-то уж очень многозначительно. Я с удивлением посмотрела на нее.

— Я на третьем месяце, — прошептала она мне на ухо.

— Да ты что?! Поздравляю!

Не сдержавшись, я обняла ее как можно крепче. Возможно, еще и потому, что сегодня она выглядела особенно привлекательно.

Как будет выглядеть ребенок Барона и Панти? Что говорить, ее новость была куда ошеломительнее, нежели наша с Мицуро свадьба.

— Только это пока секрет, хорошо? — Прижав палец к губам, она посмотрела на меня в упор.

— Я никому не скажу! — пообещала я.

Говоря «никому», я прекрасно понимала: в ближайшее время даже Мицуро с Кюпи-тян об этом знать не должны. Все-таки умение хранить чужие тайны — основа основ работы писца. Что-что, а этот навык Наставница вколотила в меня с раннего детства, и он укоренился в самом сердце моего естества.

К концу «золотой недели»[19], когда полуденное солнце пригревало особенно ласково, в дверях «Канцтоваров Цубаки» появился посетитель.

— Добрый день! — пропищал чей-то голосок. Так странно, словно звучал откуда-то из желудка.

Я подняла голову. Передо мной стоял маленький мальчик в бейсбольной кепке.

― Позвольте представиться! Меня зовут Така́хико Судзу́ки. Я приехал из Кита-Камакуры, чтобы проконсультироваться у профессионального писца. Вы действительно госпожа Хатоко Амэмия?

Судя по его речи, мальчик оказался явно взрослее, чем выглядел. Детский голосок, похоже, уже начинал ломаться. Лицо его, а также руки и ноги покрывал очень крепкий загар. О том, что зрение у него ни к черту, я догадалась не сразу. Да, бедняга Такахико был практически слепой. Но поняла я это, лишь заметив, как неуверенно, будто что-то ища, он ощупывал край моего стола.

— Садись, пожалуйста… — ответила я, выдвинув для него табурет.

Но тут же застыла. Как он поймет, где стоит табуретка? И как ему лучше помочь? Не хватать же за руку. Еще испугается…

— О, не волнуйтесь! Я двигаюсь на звук вашего голоса.

Казалось, он уловил мои колебания. И говорил очень спокойно.

Он и правда двинулся в моем направлении — медленным шагом меж уставленных товарами стеллажей. И лишь когда подошел к табурету, я помогла ему сесть.

— Большое спасибо.

Это был очень воспитанный мальчик.

— Я принесу чего-нибудь выпить, — сказала я. — Что предпочитаешь — горячее или холодное?

Немного подумав, он уверенным тоном ответил:

— Если можно, просто воды. Я долго шел пешком, и в горле немного пересохло.

Мне все сильнее чудилось, будто я говорю со взрослым.

— А льда положить?

— Пару кубиков, будьте добры.

Я подождала, пока он допьет. И затем спросила:

— Итак… о чем бы ты хотел проконсультироваться?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

― Я хочу написать письмо своей маме. Скоро День матери[20], и я хочу подарить ей гвоздику, а к цветку приложить письмо. Но сам я почти слепой. Для чтения пользуюсь шрифтом Брайля, а когда мне нужно выразить себя, я делаю это устно. Писать не могу. Но в повседневной жизни это меня беспокоит несильно. Просто сейчас я хотел бы посвятить своей маме послание так же, как делают все остальные дети.

С какой любовью его воспитывает мать, было ясно чуть ли не с первого взгляда.

— И что за письмо ты хотел бы ей посвятить? — спросила я.

— Ну… — заколебался он на секунду. — Наверное, поблагодарил бы ее за бенто[21], которые она готовит для меня каждый день… И еще…

Он замолчал.

— Что же еще? — мягко уточнила я.

Он помолчал. Поерзал на табурете. И наконец ответил:

— Я хотел бы передать ей… как здорово, что она моя мама.

Я чуть не расплакалась. А Такахико покраснел, как вареный рак.

Он счастлив, что она его мать? Обычно такие мысли приходят людям в голову уже на склоне лет. Или после потери родителей. Лично я осознала, что счастлива оттого, что Наставница была моей бабушкой, лишь когда она умерла. А Такахико понимал подобные вещи, будучи совсем ребенком.

— Твоя мама, наверное, очень добрая? Что она за человек? — спросила я. Какое счастье, когда у тебя такой замечательный сын!

— Когда она злится, я ужас как боюсь. Но такое бывает редко. Обычно она добрая. Летом водит меня на речку ловить мальков и жарить барбекю. Но сам факт, что я плохо вижу, вовсе не означает, что она может целовать меня на каждом шагу. Я бы хотел, чтобы она это прекратила…

Такахико сердито надул губы. И стал такой милый, что целовать его и правда можно было до бесконечности.

— А каково это — ничего не видеть? — осторожно спросила я. Почему-то я была уверена, что он поймет меня правильно.

— Дневной свет от ночной темноты я отличаю. Когда я нахожусь на свету, мир становится ярче. Маму это беспокоит: она боится, что, если я пробуду на свету слишком долго, со мной может случиться солнечный или тепловой удар. Но я обожаю находиться на солнце…

Что говорить, в этом мальчике ощущалась такая несокрушимая жизненная сила, словно он и правда был сыном Солнца[22].

— Такахико! У меня к тебе предложение, — сказала я, решительно выпрямляя спину. Отчего-то я была уверена, что он это видит. Ведь в каком-то смысле ничего не видеть — это все равно что видеть все. И мою фигуру с выпрямленной спиной он так или иначе считывал своим внутренним взором…

— Я могла бы написать письмо за тебя. Но что, если ты напишешь его сам? А я тебе помогу. Что скажешь?

Я была убеждена: в такой ситуации лучшим подарком было бы письмо, написанное его собственной рукой.

— Я? Напишу письмо?

Такого предложения он уж точно не ожидал.

— Конечно, в тех местах, где не сможешь ты, я допишу за тебя как нужно. Но это будет не очень длинное письмо, и если мы немного потренируемся, ты отлично справишься и сам! Ну как?

Немного помолчав, мальчик чуть слышно ответил:

— Хорошо.

В тот же день мы определились с текстом письма. Пожелания у Такахико было два: во-первых, по возможности использовать не только азбуку, но и несложные иероглифы, а во-вторых, писать мелким почерком. По его словам, он умел писать хирагану, но только крупными буквами. А такое письмо напоминает каракули малыша, рассуждал он с высоты своих двенадцати лет. И это было ему неприятно.

Он хотел бы написать ей простыми словами, обычными для своего возраста, но так, чтобы мамино сердце затрепетало от гордости за него. Что говорить, благородство этого маленького джентльмена приводило в трепет даже меня.

В итоге мы решили, что он придет на следующий день и как следует потренируется, прежде чем написать окончательное письмо.

Проводив его, я еще долго стояла на пороге, рассеянно глядя на улицу.

Над самой землей, в лучах солнца, что пробивалось сквозь кроны деревьев, порхала бабочка. Бестолковая и радостная уже оттого, что умеет порхать. Не подозревая о том, что за ней наблюдают, эта красавица танцевала в воздухе, махая полупрозрачными крыльями, и это было прекрасно.

Все ее существо трепетало от счастья и наполненности жизни. Как Такахико. Или как Кюпи-тян. Радуясь своему бытию на всю катушку — просто потому, что они есть.

Один из стеллажей в «Канцтоварах Цубаки» я отвела для писчей бумаги. Раньше такого уголка в магазинчике не было, но с прошлой весны я выставляю в нем все больше письменных наборов, особенно для взрослых. Конечно, для детей тоже есть несколько симпатичных комплектов, но довольно сдержанного дизайна.

«Как профессиональный писец ты останешься без работы, когда все начнут писать письма своими руками!» — сказала мне однажды мадам Кефир, забежав купить кистевой фломастер для каллиграфии.

Но об этом она, по-моему, беспокоится зря. Лично меня куда больше пугает то, что исчезают почтовые ящики. Которые пропадут окончательно, когда люди перестанут писать друг другу бумажные письма. Точно так же, как исчезли телефонные будки с появлением мобильников.

Какую бумагу для своего письма выбрал бы Такахико? Что-нибудь милое — или совсем простое? Размышляя об этом, я осторожно смахивала пыль с бумажных листов и конвертов.

Антикварный глобус, найденный в старых вещах Наставницы, который я долго держала на палке чисто для красоты, наконец-то исчез: отдала клиенту, который долго его выпрашивал. А на его месте расположила стеклянные перья и пузырьки с чернилами.

Из всех товаров в магазине эти стеклянные перья — самые дорогие. Изготовленные вручную молодым японским стеклодувом, они так совершенны, что при взгляде на них хочется встать по стойке смирно.

— Добрый день!

Такахико является в тот же час, что и накануне. Встав на пороге, он стягивает с головы кепку и отвешивает поклон.

— А это вам! — говорит он и неожиданно протягивает мне веточку азалии с парой пышных бутонов. — Из нашего садика. Я узнаю их по запаху. Какого они цвета?

— Оранжевые. Очень красивые…

— Да? Ну здорово! — радуется он. Определенно, этот мальчик уже почти завоевал мое сердце. Солнце припекает все жарче, и по его вискам стекают капельки пота.

— Большое спасибо… Присаживайся! Сейчас принесу тебе воды со льдом.

Усадив его на табурет, я спешу к холодильнику. А ветку азалии решаю поставить в чашку, чтобы украсить кухню.

— Для начала выберем бумагу! — предлагаю я, как только он выпивает воду.

Еще утром, порывшись в старых запасах, я отобрала с десяток комплектов бумаги с конвертами, более-менее подходящих к нашему случаю. А теперь раскладываю перед Такахико образцы и, пока он ощупывает листок за листком, стараюсь как можно понятнее описать их общий дизайн: картинки, узоры на полях и так далее.

Слушая меня, он гладит кончиками листы, запоминая их размеры и фактуру бумаги на ощупь. Память у мальчика феноменальная: любую новую информацию он усваивает с первых же прикосновений, ничего у меня не переспрашивая.

В итоге он откладывает два варианта, выбрать между которыми уже затрудняется. В одном случае листы шероховатые, с неровными краями и тремя птичками в левом верхнем углу; в другом — бумага немецкая, гладкая, с географической картой на обороте.

Поколебавшись еще немного, он кладет пальцы на немецкий набор. Так задумчиво, словно пытается уловить что-то важное.

— Раньше эта бумага была настоящей картой, не так ли? — уточняет он. — А что именно там изображено?

— Тут какая-то река… и горы, — отвечаю я, приглядевшись.

— Горы?

Не отнимая пальцев от листа, он поднимает голову. Лицо его озаряется таким восторгом, будто он ощупывает настоящую гору.

— Тогда лучше это! — решается он наконец. — Мама обожает горы. Раньше она часто забиралась на какую-нибудь высоту, даже за границей. Но когда я родился, ей стало не до того. Я бы хотел, чтобы она больше путешествовала… К тому же, если птичек на том рисунке всего три, моя младшая сестренка может обидеться.

Он снова касается бумаги с птицами.

— Нас в семье четверо. Было бы четыре птицы — другое дело. Так что… можно я выберу с картой?

— Да, конечно! — отвечаю я, поражаясь, как тщательно он продумывает свой выбор, заботясь о чувствах других людей. Истинный джентльмен!

Чтобы он мог потренироваться как следует, я подбираю бумагу для черновиков — того же размера, что и в немецком комплекте. И усаживаю Такахико за старенький столик, который еще утром вытащила во двор.

— О! Здесь так светло… — бормочет он, выставив перед собой ладошки лодочкой — так, будто пытается зачерпнуть ими солнечный свет. И его случайно брошенные слова вдруг наполняются для меня глубоким смыслом, точно хайку, вдруг сочиненное поэтом на ходу.

Он сидит передо мною с солнцем в ладонях и лучезарной улыбкой на устах — и, похоже, лучше любого зрячего чувствует все, что творится на белом свете.

Писать вслепую его научил отец. Их «банные уроки», рассказывает он, проходили в ванне, куда они с папой залезали вдвоем. Каждый новый знак отец рисовал пальцем у мальчика на спине, а сын должен был воспроизвести то же самое уже на спине родителя. Этот процесс они повторяли снова и снова, пока Такахико не запомнил обе азбуки и самые базовые иероглифы — достаточно, чтобы написать письмо самому. Так что теперь написать письмо своей рукой ему будет не так уж и сложно.

Для начала мы тренируемся вместе: я осторожно направляю его руку своей, и с каждым новым знаком его почерк становится все увереннее. Текст письма он запомнил наизусть еще вчера.

Четвертый черновик он уже пишет самостоятельно. Как и прежде, к концу каждой строки буквы получаются крупнее. Но это единственное, о чем мне приходится напоминать ему, пока он не дописывает текст до конца.

— Ну что? Теперь попробуешь набело? — предлагаю я. Он решительно кивает. Ему важно закончить письмо еще при свете солнца.

Я снова подтачиваю карандаш, чуть скругляю острый кончик серебристого грифеля — и вставляю инструмент в его пальцы.

— Готов?

— Да…

Я легонько касаюсь его плеча. Чуть напрягшись, он делает два больших вдоха. Моя ладонь остается у него на плече. И лишь когда он склоняется над чистым листом, я отнимаю руку, чтобы поправить карандаш в его пальцах.

После каждого тщательно выписанного иероглифа мальчик поднимает голову к солнцу, и глаза его движутся под закрытыми веками, словно по памяти проверяя написанное. Возможно, таким образом он вспоминает, что и как выводили пальцы отца на его спине. Но мне так и чудится, будто в эти секунды он беседует с Богом Солнца на языке, известном лишь им двоим.

Его пальцы откладывают карандаш, плечи медленно расслабляются. Даже самые сложные из иероглифов, которые долго не давались ему в черновиках, в итоге выглядели очень даже неплохо.

— Отличное вышло письмо, Такахико!

Расположение текста на листе и количество букв в каждой строке он продумал очень толково. И даже подпись проставил в точности там, где нужно, — не только с отступом от текста, но и с небольшим пробелом внизу.

— У тебя красивое имя! — говорю я. Он смущенно улыбается. Я сгибаю листок пополам, прячу в конверт.

— Ну вот… держи! ― говорю я и вкладываю письмо в его руку.

— Сколько я вам должен? — спрашивает он, поднимаясь.

Во сколько оценивать такую «работу», я даже не представляю. Скорее уж, я и сама не прочь отблагодарить его как-нибудь.

— Давай ты просто заплатишь за бумагу. Сколько там… один комплект — сто иен? Уступаю за пятьдесят!

— Да что вы?

От радости он замирает, не зная, что сказать.

— Купишь маме самую красивую гвоздику, — добавляю я.

— Огромное вам спасибо! — выпаливает он наконец. И, спохватившись, выуживает из кошелька монетку в пятьдесят иен.

Если бы в дырочку этой монетки он продел красивый шнурок, я бы носила ее на груди как медаль, подумалось мне[23]. Что ни говори, а такой работой и правда можно гордиться!

Сама я дарила подарок на День матери только однажды. Когда была такой же первоклашкой, как сейчас Кюпи-тян. На деньги, полученные еще на Новый год от тетушки Сусико́, я купила Наставнице букетик красных гвоздик. Конечно, мне хотелось ее порадовать. Но это обернулось катастрофой.

Пристально посмотрев на цветы, что я протянула ей, Наставница сухо объявила:

— А я предпочитаю японские гвоздики. Миниатюрные и изящные. Надэсико́[24] — вот что нужно дарить на День матери! А не эти голландские лопухи, которые всучивают наивным покупателям флористы со своими оранжереями…

Резким движением она вернула мне букет, даже не развернув его. И добавила:

— Ступай и верни это продавцу! Нечего тратить деньги на эти жалкие сорняки, которые к утру все равно завянут…

Я проревела весь остаток дня. Заливаясь слезами, добрела до ближайшей цветочной лавки и сквозь рыдания объяснила продавцу, что случилось. Хвала богам, тот вошел в мое положение и выкупил мой «подарок». Но даже теперь, когда я прохожу мимо его витрины, горькое воспоминание разъедает меня изнутри.

Откуда мне было знать, что в тот день Наставница тайком проследила за мной? И даже написала об этом своей подруге Сидзуко, жившей в Италии. В том письме она горько раскаивалась, что так со мной обошлась. Похоже, она никак не ожидала от меня такого подарка. И отказалась от моих цветов, да еще так резко, чтобы хоть как-то замаскировать свое удивление, хотя на самом деле страшно ему обрадовалась.

Вот как вышло, что я дарила ей гвоздики только раз в жизни. Но с тех пор на каждый День матери мы обе вели себя так, словно этого праздника не существует.

Наверное, потому я и не умела праздновать этот день. Когда все вокруг только и повторяют: «День матери, День матери», я ощущаю себя как рыба, вынутая из воды. Ведь если в такой день тебе некому дарить гвоздики, ты не имеешь права на существование…

Хотя на самом деле День матери — очень хороший праздник. И понять это мне помог Такахико.

У каждого человека есть мама. У меня, у Кюпи-тян, у Такахико. Кто-то ни разу в жизни не видел свою. Кто-то видел, но уже и не помнит. А кто-то и помнит, да не видится. Но в тот самый миг, когда мы впервые кричим, выбравшись на белый свет, у каждого человека есть мать — это данность. Неоспоримая и неотменимая.

Всю «золотую неделю» я крутилась как белка в колесе. Вообще-то, в эти самые долгие выходные вся Камакура каждый год традиционно вкалывает себя не помня. Но почему-то именно этой весной туристов съехалось столько, что не продохнуть. И даже в «Канцтоварах Цубаки», где обычно зеваешь от скуки в ожидании клиента, поток покупателей не иссякал до позднего вечера.

С одной стороны, конечно, меня это радовало. Но с каждым новым днем в голове все тревожнее звучал вопрос: а что, если этот клиентский ураган не утихнет уже никогда? Мы с Мицуро, каждый на своей работе, зашивались так, что не успевали видеться, только перед сном каждый вечер долго болтали по телефону. И хотя жили мы друг от друга совсем недалеко, отношения наши все больше казались любовью на расстоянии.

И лишь в последний вечер «золотой недели», уже перед самым закрытием, в «Цубаки» вдруг заглянула моя «закадычная соседка» госпожа Барбара. Определенно, аборигены Камакуры готовились вернуться к рабочим будням, и туристическая лихорадка, охватившая город, наконец-то сходила на нет.

За эти несколько дней я обслужила столько покупателей, что от постоянной улыбки болели щеки. Чтобы привести в порядок голову, я отошла в подсобку заварить себе сладкого чаю с лимоном, когда услышала за дверью игривый голос госпожи Барбары:

— Поппо-тян? Ты здесь?

— Да-да! Уже иду! ― отозвалась я. Долила в заварник кипятку на вторую чашку и, расставив все чайные приборы на подносе, поспешила с ним обратно за конторку, у которой меня уже дожидалась госпожа Барбара в мягком воздушном платье.

— Давненько не виделись! — с улыбкой сказала она.

И это было правдой: в последний раз мы встречались еще зимой, когда в особенно холодный день отправились в квартал Оомати поесть пшеничной лапши кисимэн. Сразу после этого я совсем закрутилась, готовясь к замужеству, а госпожа Барбара, по своему обыкновению, спряталась подальше от мира у себя дома.

— Прости, что не показывалась так долго.

— Ну что вы! А я-то думала, вы опять уехали путешествовать с вашим бойфрендом…

— Вроде того. Только на этот раз я путешествовала одна.

— Ого… Совсем одна? Как круто! — впечатлилась я.

Плавным жестом она достала из кармана бумажный самолетик.

— А по дороге нашла вот это…

Видимо, самолетик угодил в зону турбулентности, потому что у него было порвано крыло.

— Мои поздравления. Будь счастлива, — мягко сказала госпожа Барбара.

— Спасибо, — ответила я с поклоном. — Буду стараться!

Уж не знаю почему, но именно от госпожи Барбары такое благословение тронуло меня глубже, чем от кого-либо еще.

— Я уверена, что ты справишься, — добавила госпожа Барбара, явно познавшая всю сладость и горечь жизни. И лучший способ ее отблагодарить — это и правда построить счастливую семью с Мицуро и Кюпи-тян.

— Чай заварился!

Наполнив чашку, я подала госпоже Барбаре чаю. И мы, как обычно, поболтали с ней обо всем и ни о чем.

Что говорить, мои семейные узы с Мицуро и Кюпи-тян для меня важнее всего. Но и дружба с госпожой Барбарой ценна, пожалуй, не меньше. Еще и поэтому, даже выйдя замуж, я продолжаю жить в этом старом доме, который мне завещала Наставница.

— Устала небось, Поппо-тян? — спросила госпожа Барбара уже перед самым уходом.

— Пожалуй… Немного, да.

Стоило в этом признаться, как усталость и впрямь навалилась на меня всерьез.

— Ты, наверное, знаешь, французы частенько спрашивают друг друга: «Ça va?» — «Все нормально?» И отвечают, как правило: «Oui!», то есть «Да!»… Но если это на самом деле не так, могут честно ответить «нет». Оно и понятно. Людей, у которых постоянно все в порядке, на свете просто не бывает!

— Конечно, чтобы на вопрос «Как дела?» ответить «Все плохо!», нужна определенная смелость. Но, наверное, тому, кто ответит честно, все же становится чуточку легче…

— В любом случае, когда устанешь, самое верное — это поспать! А если терпеть непонятно зачем, так и надорваться недолго. Лично я себя насиловать не собираюсь… Спасибо за чай, дорогая. Я тоже устала, так что пойду домой и завалюсь в постель!

Едва дождавшись ее ухода, из глубины двора тут же подала голос Мамзель. Я пригляделась. Сидя под старой камелией, она выжидательно таращилась на меня. Кличкой Мамзель ее наградил Мицуро. А вообще-то она — бездомная кошка, которая в начале года появилась в нашем квартальчике и время от времени заглядывает сюда.

— Мамзель? Я сейчас!

Сбегав на кухню, я достала из холодильника пару сушеных сардинок и принесла ей. Осторожная Мамзель смотрела на мою протянутую руку не отрываясь, но приблизиться не решалась. Делать нечего — я положила гостинцы у подножия фумидзуки[25]. Выждав еще немного, Мамзель стремительно, как воин-ниндзя, подскочила к седому камню, схватила одну рыбешку и растворилась в вечерних сумерках.

Можно не сомневаться: весь наш квартальчик одаривает ее самыми разными кличками и потчует самой разной едой. По крайней мере, выглядит она весьма упитанной.

А сюда пришла объявить, что пора закругляться, ибо наступает ночь.

Быстро закрыв магазин, я свернулась калачиком на диване и тут же уснула.

Однажды в субботу, всего через пару дней после знаменитой «восемьдесят восьмой ночи» по старому календарю, как только Кюпи-тян вернулась из школы, мы с ней собрали целый урожай из свежих побегов чая. А все потому, что, оказывается, в нашем садике растут чайные кусты! Но узнала я об этом лишь недавно — из письма Наставницы к своей подруге, Сидзуко-сан. И долго не могла распознать их среди прочих растений.

Которые из них чайные — мне показал Мицуро. Он родился и вырос в горах Сикоку, и познаний о дикой природе у него хоть отбавляй. И, раз уж мы отыскали наши чайные кусты, я предложила заварить чай из только что распустившихся листьев.

— С каждой веточки срываем только по три верхних листика, хорошо?

Вооружившись бамбуковыми ситами, мы стали собирать чай.

За прошедшую зиму бутоны чайных кустов накапливают столько питательных веществ, что именно этот, самый первый, урожай весны считается «чаем вечной молодости». Хотя до сих пор я почему-то была уверена, что любой чай продают в магазинах и больше его толком нигде не достать.

Вот только эти самые первые листики очень быстро вырастают. И срывать их в таком новорожденном состоянии очень жалко. Все равно что отбирать у родителя его младенцев! А лепестки бутонов, как и мягкие листики под ними, так нежно просвечивают на солнце — и так радуются, что появились на свет!

Но именно этих младенчиков мы с Кюпи-тян и собрали — всех до единого. Будь я их чайная мама, я бы точно усохла от горя. Поэтому в глубине души, срывая листик за листиком, я каждый раз благодарила бедные кусты и просила у них прощения.

А Кюпи-тян, которая обожает детские стишки, распевала ту самую песенку о сборе чая. В школе ее обычно заучивают вместе с танцем, повторяющим движения фермера. И малышка даже показала мне, как правильно двигаться. Но, сколько я ни старалась, запомнить слова, да еще в движении, у меня не получалось, хоть тресни, так что я запомнила только первые пару строк.

— Ну что? На этом закончим?

Оба наших бамбуковых сита уже наполнились нежными листиками до краев.

Вернувшись на кухню, я изучила инструкции по завариванию чая, которыми Наставница завершала свое письмо.

Точно так же как я знать не знала, что у меня за окном растут чайные кусты, мне и мысли не приходило, что Наставница всю жизнь заваривала чай по своим, оригинальным рецептам.

Следуя рецепту Наставницы, я пропарила, обжарила и заварила чайные листья. Риск обжечься был и правда велик, поэтому все операции я выполняла сама, а Кюпи-тян только наблюдала. Ладони мои покраснели, но я все размалывала листья в мелкую крошку, то и дело стискивая зубы.

Уже к середине процесса Кюпи-тян заскучала и убежала во двор играть со скакалкой. Услышав, как она скачет, госпожа Барбара позвала ее к себе, и малышка отправилась к соседке в гости. Эти двое прекрасно ладят друг с дружкой.

— Раз, два, три — хоп! Раз, два…

Пока они играли и распевали детские песенки, я перемешивала деревянной лопаткой размельченные листья на сковородке. И как только те прокалились до нужной кондиции, по всему дому расплылся приятный чайный аромат.

На следующий день мы с Кюпи-тян задумали пойти собирать полынь, чтобы в четыре руки приготовить рисовые клецки данго с полынью. И этот новый домашний чай я решила приберечь для завтрашней трапезы.

На следующее утро, позавтракав у Мицуро, мы с Кюпи-тян отправились за полынью. Искать ее долго не нужно: она в изобилии растет на холме вдоль дороги, ведущей к храму Дзуйсэн-дзи. Для нашей цели мы собирали совсем молодые, только что распустившиеся побеги.

Насобирав полыни, мы вернулись ко мне и пообедали пастой с соусом «наполитано». А уже после обеда принялись лепить данго на полдник.

Пока бобы адзуки варились в горшочке, превращаясь в густой бордовый сироп, я вскипятила на соседней конфорке воды и побросала в нее полынь для бланшировки. Вода в кастрюле тут же стала густо-зеленой и наполнила кухню запахами весеннего леса.

В открытое окно задувал ветерок. Со склона холма за домом доносились трели соловья. Голосил он еще не очень умело, но с наступлением лета, безусловно, будет на высоте.

Кюпи-тян — в детском фартуке, с банданой на голове — бегала по кухне и жизнерадостно напевала свой любимый «Эдельвейс»[27]. Эту мелодию она поет всегда, когда счастлива или просто весела. Наверное, и сама не знает почему. Возможно, именно эту песню в младенчестве пела ей мама?

Слушая, как она воспевает альпийские эдельвейсы, я отбросила на бамбуковое сито бланшированную полынь, хорошенько отжала ее и, крупно порезав, засыпала в глиняную ступу.

— Поможешь мне? — попросила я, подвигая ступу поближе к Кюпи-тян. Вообще-то я хотела, чтобы она просто придерживала ее, пока я буду молоть. Но она тут же схватила пестик и решительно заявила:

— Я сама разотру!

Кон-н, кон-н, кон-н… Вцепившись в несчастный пестик обеими руками, она стучала им в ступке, продавливая травяную массу до самого дна, — точь-в-точь как взрослые, когда месят тесто для мо́ти. Что тут скажешь? Малышка малышкой, но уже в таком возрасте, когда хочется все делать самой… Наблюдая за ней, я лишь добавляла в ступу то клейкой рисовой муки, то шелковистого тофу, а Кюпи-тян перемешивала все это снова и снова.

И вот, пока в горшочке доходил бобовый сироп, мы принялись скатывать из этого теста зеленоватые клейкие шарики размером с грецкий орех. В каждом шарике мы делали пальцем небольшую вмятину, чтобы проваривался до сердцевины.

Когда же все тесто закончилось, я опустила клецки в кипящую воду, и постепенно, шарик за шариком, они стали всплывать на поверхность. Доставать их Кюпи-тян тоже захотела сама, поэтому я подставила ей под ноги скамеечку, сунула в руки шумовку и сказала:

— Вынимай только те, что уже всплыли!

Усвоив задачу, Кюпи-тян уставилась на воду в кастрюле. С тем же забавным выражением лица, с каким выуживала ситечком из лотка золотую рыбку на прошлом празднике лета.

Что говорить — таких воскресений, которые мы можем проводить с нею вместе, будет теперь все меньше. У нее появятся друзья, с которыми куда веселее. И возможно, уже совсем скоро она заявит, что, если мне так хочется сладостей, я прекрасно могу сготовить их сама и она мне для этого не нужна.

Я в свое время заявила Наставнице именно так. И уже поэтому не воспринимаю эти радостные моменты как должное, а стараюсь наслаждаться нашим временем на двоих, пока его посылают нам боги.

Мы покричали из окна госпоже Барбаре, но ее, похоже, дома не оказалось, и мы решили полдничать вдвоем.

Смолотый накануне чай я засыпала в заварник. Медленно, с легким поклоном залила его кипятком. А пока он настаивался, разложила готовые данго по белым блюдечкам с журавлями ― новогоднему подарку от храма Хатиман-гу. И затем осторожно, тоненькой струйкой разлила чай по чашкам.

Аромат, наполнивший кухню, не описать никакими словами. Казалось, сам воздух вокруг стал бледно-зеленым.

— Ух ты… — выдохнула я восхищенно.

— Классно, ага! ― согласилась Кюпи-тян, щурясь от удовольствия.

И мы, не вставая, поклонились богам за посланное угощение:

— Итадакима-а-ас![28]

Первым делом я пригубила чай.

В памяти тут же всплыли «милые бутончики» из письма Наставницы. Значит, вот что она так любила? Неповторимый аромат лепестков, от которых чай становился мягким и чуть сладковатым.

— Как же вкусно! — пробормотала я.

— Данго… тоже… объеде… ние! — выдавила Кюпи-тян с набитым клецками ртом.

— Только жуй как следует, прежде чем глотать! ― велела я тоном озабоченной матери. Не знаю, была ли Кюпи-тян чемпионкой улицы по лепке пирожков из грязи, но данго удались на славу — нежно-упругие, с гаммой тончайших привкусов. От зеленоватого теста пахло свежестью. Просто не верилось, что такой кулинарный шедевр дался двум дилетанткам без особых усилий.

Но еще поразительнее было то, что все ингредиенты ―как для чая, так и для данго ― росли у нас практически под рукой!

Ближе к вечеру Кюпи-тян упаковала в свой рюкзачок порцию данго для папы и утопала обратно к нему.

Завтра начиналась новая неделя. И хотя это воскресенье еще не закончилось, я уже с нетерпением ждала очередного. Какими же вкусностями побаловать себя в следующий раз? Мечтать об этом всю неделю — отдельное удовольствие…

Как же я рада, что вышла за Мицуро!

На следующее утро я обнаружила в почтовом ящике конверт без марки. Как обычно по понедельникам, я прибралась в доме, а затем подмела листья вокруг фумидзуки и уже меняла воду в чашке на полочке для подношений, когда взгляд мой, скользнув по почтовому ящику на воротах, заметил что-то внутри. Как я и думала, это было письмо от Кюпи-тян.

В начале знакомства мы с Кюпи-тян переписывались очень бурно, однако в последние пол года не обменялись уже ни строчкой…

В нетерпении я вскрыла конверт, не отходя от ворот. Аккуратно отлепила наклейку с зайчиком, и мне на ладонь выскользнула самодельная открытка.

«Ты моя любовь»? Где она это услышала?

Слева от текста к открытке была приклеена гвоздичка из оригами. Я не смогла удержаться от слез. Значит, меня приглашают к отношениям «дочки матери»?

И значит, вчерашний День матери был не зря?

Сияя радостью и раздуваясь от гордости, я поставила открытку от Кюпи-тян у самого алтаря. Воистину, этот маленький кусочек картона окрылял меня. Точно так же как свежим рисом наедаешься и за пару глотков, эта пара строчек будет придавать мне сил, чтобы преодолевать любые препятствия на пути. Эта открытка — моя путевка в жизнь…

Мой взгляд упал за окно. Гортензии в садике у госпожи Барбары уже расцвели. Но созерцать их мне было некогда. Теперь, если не глядеть внимательно по сторонам, лучшие шансы в этой жизни будут упущены навсегда.