Республика счастья

2. Фруктовое желато

Вдоль железнодорожных путей на линии Ёко́сука цветут белые мальвы. Когда я была маленькой, их росло здесь целое море. В те времена за ними ухаживала какая-то седенькая старушка. Но, стоило ей уйти из жизни, их стало гораздо меньше. Однако, несмотря ни на что, мальвы продолжают цвести каждый год.

Скрепя сердце, я приняла важное решение. С начала июня в «Канцтоварах Цубаки» появится еще один выходной. Таким образом, я буду свободна с обеда субботы аж до вечера понедельника. Конечно, зарабатывать стану меньше, но, поскольку дом принадлежит мне самой, я уж постараюсь как-нибудь продержаться.

Во-первых, мне нужно больше времени проводить с Мицуро и Кюпи-тян. А во-вторых, по выходным туристов в Камакуре такие толпы, что в магазинах не протолкнуться. А у таких магазинчиков, как «Цубаки», именно в понедельник клиентов почти не бывает, так что отдохнуть в начале недели — святое дело. Хотя отдыхать я, конечно, даже не думаю. Это время мне понадобится, чтобы содержать в чистоте дом, пополнять ассортимент магазина и концентрироваться на заказах по написанию писем.

В последнее время их стало появляться все больше. Это, конечно, очень здорово, но у меня и без них столько забот, что хоть разорвись…

В общем, в понедельник утром я встала пораньше, села на велосипед и поехала в книжный магазин «Симамори», к самому открытию, чтобы закупить новые кисти. «Симамори» громоздится у самого вокзала и, конечно, торгует книгами, но внутри его лабиринтов есть и канцелярский уголок. Конечно, в том, что продавщица канцтоваров покупает канцтовары у своих же конкурентов, есть что-то безумное. Но когда нашим «Цубаки» заведовала Наставница, там почему-то предлагались только кистевые фломастеры, а запаса кистей не оказалось вообще.

Торопилась я неспроста. Ведь после обеда я должна была преподать Кюпи-тян ее первый урок каллиграфии. Этот день она назначила сама: когда я рассказала ей, что первый иероглиф написала в шесть лет, она захотела, чтобы у нее было все точно так же. И объявила, что хочет попробовать писать кистью. За моими каллиграфическими экспериментами она подглядывала постоянно — похоже, это и правда было ей интересно.

О том, чтобы Кюпи-тян увлеклась каллиграфией, я как-то и не мечтала. Скорее уж, я пожелала бы ей заняться балетом или плаванием, выучиться считать на японских счетах или вести гроссбух — что угодно, лишь бы ей самой нравилось. Но она все же выбрала каллиграфию. И сегодня, шестого июня, ей исполняется ровно шесть лет.

По дороге я зарулила в «Юккохан» купить на обед бенто. «Юккохан» заметно расширился: надо же, некогда крохотная закусочная теперь готовит обеды навынос, занимая весь первый этаж жилого небоскреба! Эту «очумелую бентошную» порекомендовала мне госпожа Барбара. Открыто заведение только по понедельникам, вторникам и средам, и как раз сегодня удобный шанс туда попасть. До сих пор я знакомилась с их деликатесами, лишь когда «ужином от „Юккохана“» со мною делилась госпожа Барбара.

Жареная свинина с имбирем, жареная скумбрия в сушеных водорослях но́ри, жареная курица и цукини с кетчупом, тушеные овощи… И даже салат из капусты и помидоров с кремовым сыром!

От вида стольких яств одновременно у меня заурчало в животе. Созерцать такое на пустой желудок — сущая пытка. А выбирать из нескончаемых вариантов я не решилась — и просто доверилась рекомендации продавца.

Затем я заскочила в «Киноку́нию»[29] за упаковкой любимого чая «Бан-тя» и уже оттуда, налегая на педали, продолжила путь к храму Хатиман-гу. Перед глазами так и мелькали новые магазины, кафешки и ресторанчики, невиданные мною прежде.

Вернувшись домой, я разогрела заваренный еще утром зеленый чай, открыла бенто. И все время, пока обедала, думала о заказе на письмо, изготовить которое обещала сегодня в течение дня.

Впервые эта женщина явилась в «Цубаки» в прошлую пятницу, за несколько минут до закрытия. Представилась только по имени — Ёко. Лицо ее в минуту знакомства было таким напряженным, что я сразу почуяла: без письма по доверенности дело не обойдется.

То была вылитая ведьма Хання: за бесстрастной оболочкой лица бушевало холодное пламя еле сдерживаемого гнева.

— Я бы хотела, чтобы вы написали мне письмо от моего мужа, — произнесла Ёко без единой эмоции в голосе. С таким видом, будто заглядывает в самые черные дыры вселенной. И добавила: — Недавно он отправился в мир иной…

Не представляя, что на это сказать, я ждала. Чуть помолчав, она продолжала:

— На самом деле паршивый был муженек! Всю жизнь плевал на семью. Делал лишь то, что нравилось ему. Родному сыну и годика не исполнилось, а папаша уже залез под юкату какой-то сопливой стажерке. Скандал с домогательством кое-как замяли, но он был уволен по сокращению штата. Я устроилась на полставки, впряглась и стала тащить на себе весь дом. Но ему, видать, и этого было мало, раз он предпочел погибнуть в чертовом ДТП? Полный отстой, а не муж…

Все это она говорила ровным, бесстрастным тоном, лишь иногда бросая на меня красноречивые взгляды.

— Плакать я не могу. Хотя потеряла мужа. На самом деле я бы хотела убиваться от горя. Но так чертовски зла на него, что даже горевать не могу. Появись он сейчас передо мною живой — избила бы до полусмерти, это уж точно…

Я попыталась представить, что творится у нее в душе, но это было слишком невыносимо.

— И что же за письмо вы хотели бы получить от него? — спросила я мягко, стараясь не доводить ее до истерики.

— Я хочу, чтобы он извинился. Пусть признает свои ошибки. Мне будет достаточно. Скоро сорок девять дней с его смерти[30]. Мне кажется, что, если я к тому дню не разрублю этот узел, я не переживу. Мне так тяжело, что я не смыкаю глаз по ночам…

Кажется, она и вправду почти не спит.

— У вас есть его фотография? — спросила я.

— Я нашла только это, — ответила она и достала из конверта японский загранпаспорт[31]. — Никаких других его снимков под рукой не оказалось. Даже портрет для похорон пришлось копировать отсюда…

Похоже, при жизни ее супруг частенько мотался в загранкомандировки. Почти все страницы паспорта пестрели штампами о въезде и выезде. На самой последней страничке под заголовком «Доп. сведения» были вписаны от руки его имя, адрес и телефон. Почерк при этом был такой методичный, словно его хозяин, старательно сдвинув брови, выводил каждую букву по полчаса.

А уже под этими позывными, в графе «Лица для экстренной связи», значилось имя Ёко-сан.

— Вы позволите мне сделать ксерокопию этой страницы? — робко спросила я.

— Этот паспорт мне больше не нужен. Забирайте, — холодно сказала она как отрезала.

— Как изволите.

Я попросила ее рассказать о том, как они познакомились. И до самого конца истории ее чашка чая так и осталась нетронутой.

Я чувствовала: гнев парализует ее. Злость опутывала ее так тесно, что она не могла пошевелиться.

И теперь я должна непременно закончить это письмо в течение дня. Чтобы как можно скорее избавить Ёко от ее гнева.

— А вот и я! — закричала от двери Кюпи-тян, и я тут же переключила голову.

― Заходи скорей!

Я выбежала ей навстречу. Посреди прихожей стояла Кюпи-тян в желтой шляпе. Этот темно-вишневый ранец ей все еще великоват.

— Как дела в школе? ― спросила я.

— Сегодня в столовой давали наси-горенг[32]!

Как видно, больше всего школьных радостей малышке приносит столовая.

Перетащив длинный столик в комнату с татами, я приготовила все для каллиграфии. Опустившись на колени, мы пристроились за столиком и начали наш первый урок с растирания туши. Не считая кистей, все аксессуары были теми же, которыми когда-то училась писать я сама. Как тут не вспомнить об уроках Наставницы? Только вместо меня теперь Кюпи-тян… Параллель напрашивается сама!

— Тушь растирают так, чтобы успокоилось сердце.

В те дни Кюпи-тян обычно смеялась над всем, что бы я ни сказала. Но сегодня растирала брикетик туши молча, старательно сопя. Пальчики у нее были еще слабенькие, и вода никак не хотела темнеть. Пару раз я предлагала помочь, но она так упрямо вцеплялась в брикетик с видом «я сама», что настаивать я не посмела. В итоге, когда вода наконец почернела, левая рука Кюпи-тян была перемазана тушью до самого локтя.

Она сходила умыться, затем вернулась за столик — и наконец-то стиснула в пальцах заветную кисть. Что-что, а первая кисть у человека непременно должна быть новой, решила я, пошла и купила сразу с запасом.

Опустившись на колени чуть позади Кюпи-тян, я осторожно накрыла ее руку своей. И мы вместе, на одном выдохе, прочертили большую окружность.

Наставница, насколько я помню, такому меня не учила. Мои первые кружочки были маленькими, хотя мне всегда нравилось рисовать большие. Вывести огромную, на целый лист, окружность — практика и приятная, и полезная, поскольку приносит чувство завершенности. А главное — кто бы ее ни выводил, у каждого она получается немного по-своему.

С первого же показа Кюпи-тян уловила, что от нее требуется, и повторила все сама без единой запинки.

— Ого! Да ты вундеркинд!

Каждый раз, когда я хвалю Кюпи-тян, ее носик сопит еще старательнее. Пристроившись с нею рядом, балуюсь кистью и я. Давненько уж этим не занималась…

Для начала вывожу на листе свое новое имя. Морикагэ Хатоко… Сколько еще сотен или тысяч раз мне придется написать это в своей жизни? И с каждым разом все отчетливее и увереннее?

На этот счет, конечно, опасений тоже хватает. Ведь сама наша встреча с Мицуро — это игра в кости. Мы познакомились, потому что я случайно зашла в его кафе. Можно ли строить счастье на случайности? С другой стороны, перезнакомиться со всеми мужчинами на свете, чтобы выбрать в мужья самого походящего, мне уж точно не было суждено. Пока для меня та случайность кажется единственно верной, поэтому сегодня я занимаюсь каллиграфией с Кюпи-тян.

Сменив кисть на тонкую, я попробовала выводить свое имя мелкими, убористыми знаками. И медитировала с кистью до тех пор, пока из соседского садика не повеяло сладковатым ароматом жасмина.

— Какой приятный запах! — сказала я, поворачиваясь наконец к Кюпи-тян. Да тут же окаменела. Что это, о боги?!

Похоже, выводить окружности ей было все-таки скучновато. А вот пририсовать кружочку рот с глазами и подписаться внизу оказалось куда веселее.

— Ну ты даешь!

Какое счастье, что этого не видит Наставница, подумала я. Она бы точно сошла с ума…

— Это же хлеб, который смеется! — с безмятежной улыбкой заявила Кюпи-тян. Ну что тут скажешь? Действительно, и круглая рожица на листочке, и сама Кюпи-тян с одинаковой радостью улыбались мне во весь рот. И сие творение, несомненно, выражает ее искренние, настоящие чувства.

— Ну… почему бы и нет?

Конечно, я могла бы состроить гневную мину и отчитать ее — мол, кисть не игрушка, с нею так обращаться нельзя и все такое. Но кому от такого занудства будет хоть какая-то радость?

Чем дольше я смотрела на хлеб, который смеется, тем звонче заливался у меня в ушах смех Кюпи-тян. Когда бы и где смогла она изобразить свою радость, если не прямо здесь и сейчас?

А кроме того, сама окружность, или энсо, как ее называют мыслители, — один из главных символов философии дзен, в которой круг олицетворяет полноту и совершенство мира, единую истину и духовное пробуждение.

Насмотревшись на «веселый хлеб» Кюпи-тян, я тоже захотела нарисовать окружность. Взяла чистый лист, обмакнула в тушечницу кисть. И, закрыв глаза, медленно повела ею вдоль бумаги по часовой стрелке.

Когда я снова открыла глаза, ровная окружность заполняла собою весь лист.

— Ладно… На сегодня, пожалуй, достаточно.

Я кое-как встала, но по икрам еще долго бегали мурашки — давненько я не сидела в этой позе. Вот уже много лет для изготовления заказанных писем я устраиваюсь либо в кресле за письменным столом, либо за кухонным столом на стуле. Так долго, что уже и забыла, каково это — сидеть на собственных пятках, упираясь коленями в татами. А вот Кюпи-тян, напротив, вскочила и тут же забегала как ни в чем не бывало.

Ее произведение — портрет хлеба, который смеется, — я прилепила скотчем к стене в прихожей. Пускай эта улыбка радует меня каждый раз, когда я возвращаюсь домой.

В воздухе снова поплыли ароматы жасмина. Сладковато-ненавязчивый, легкий и еле слышный, он пробирался к нам, будто на цыпочках.

После урока мы с Кюпи-тян сделали перерыв на полдник. Еще с утра кулинария «Хасэ» разослала по всей нашей улочке свои рекламные листовки с угощением — лепешками тикара-моти. Эти лепешки из толченого риса быстро черствеют, и все излишки, которые в «Хасэ» не успевают вовремя распродать, обычно делят с соседями.

Затем Кюпи-тян пошла домой. И унесла с собой еще одну лепешку для отца. Делиться так делиться…

Итак, за дело!

Прибрав на столе, я разложила заново письменные принадлежности. Взяла паспорт мужа Ёко, раскрыла его на последней странице. И по аккуратному, убористому почерку попыталась представить, что это был за человек.

Как рассказала мне Ёко-сан, поженились они в годы учебы. Посещали одни и те же факультативы по интересам, причем она была на год старше него. Возможно, сам того не осознавая, он слишком привык, что она спускала ему все его шалости. И продолжал шалить, принимая ее терпение за прощение.

Говорят, в момент аварии он ехал в машине с другой женщиной. Ни малейшего сострадания к нему я не испытывала.

Я умру первым, а ты живи дальше как хочешь? Не слишком ли тут много его «я»?

Каждый раз, вспоминая слова Ёко-сан, я жалела ее. И чувствовала: я должна с этим что-нибудь сделать. Все, что могу, — лишь бы облегчить бремя гнева, переполнявшего ее душу, растворить эту застоявшуюся ненависть — и открыть наконец дорогу ее слезам.

Ведь если подумать, все эти чувства превращают жизнь Ёко-сан в сущий кошмар. Она родилась не затем, чтобы нести на себе такое проклятье. Не говоря уже о ребенке, который будет расти, глядя на мать, которая не может справиться со своим гневом.

Солнце ужа садилось, когда, перепробовав на нескольких черновиках, я приступила к написанию оригинала. Писать решила шариковой ручкой «Bankers» — тонкой и длинной. Когда-то такие ручки предлагали в отделениях банков для заполнения документов.

Я отложила ручку. Такие ручки давно уже не выпускают. Как ни жаль, их уже не вернешь. Вот и с жизнью так же. Стоит разок помереть, и назад уже не вернешься…

До последней секунды я колебалась: заканчивать ли письмо словами «люблю тебя» — или не стоит? В итоге решила без них обойтись. Я просто представила себя на месте Ёко-сан — после всего, что случилось, — и побоялась, что от такой явной лжи ее гнев, чего доброго, вскипит еще больше.

Ведь Ёко-сан прежде всего хочет вернуть себе способность выплакивать горе. И здесь нельзя переигрывать: от любой фальши ей станет только хуже. Я должна молиться о том, чтобы по прочтении этого письма бедная женщина смогла хоть чуть-чуть поплакать…

По весне в Камакуре снова расплодились всякие сколопендры[33]. В последнее время город просто кишит членистоногими. Не знаю, правда или нет, но говорят, что в масштабе всей Японии больше всего этих тварей водится именно у нас. Что удивляться? При такой бешеной влажности Камакура для многоножек — просто райские кущи!

Главное, наткнувшись на многоножку, — не пытаться ее пришлепнуть. Ибо, как только ее начинают давить, она тут же посылает своего рода сигнал бедствия всем своим соплеменникам, которые сбегаются на место ее убийства несметными полчищами. Кроме того, живут многоножки обязательно парами. И если вдруг встретить одну, можно даже не сомневаться: где-то поблизости притаилась другая.

Поэтому лучший способ борьбы со сколопендрами — это держать наготове какой-нибудь огромный пинцет для отрывания бесчисленных ножек. Наставница, к примеру, виртуозно отлавливала многоножек одноразовыми палочками для еды — и тут же кидала их в бутылку с бататовой самогонкой сётю[34]. Так она готовила настойку из многоножек — лучшее средство от укусов всех этих тварей.

В любом случае самый простой и верный способ с ними разделаться — это ошпарить их кипятком. Так они погибают мгновенно, без паники и совершенно безвредно. В какие-то годы их наползает больше, в какие-то меньше, но нынешней весной лучше помнить о них и постоянно быть начеку.

Перед тем как надевать обувь, стоит обязательно проверить, не притаилась ли там многоножка. А снимая с веревки во дворике высохшее белье, следует хорошенько встряхнуть его, прежде чем класть в корзину. Лучше уж перестраховаться, чем потом сожалеть!

Обо всех этих мерах безопасности я еще с прошлого года зудела мужу во все уши. Но чертова сколопендра ужалила его все равно.

Целью атаки она выбрала его зад. Об этом сообщил мне сам Мицуро рано утром по телефону. Дескать, проснувшись, он надевал трусы, как вдруг его пронзила резкая боль в ягодице, а из трусов тут же выползла многоножка. Представив себе эту сцену, я содрогнулась от ужаса. А ведь бедный Мицуро еще счастливо отделался! Напади враг не сзади, а спереди — все могло быть гораздо ужаснее…

Его голос в трубке просто сочился болью. Оставлять человека в таком состоянии было нельзя. Отыскав в чулане бутыль Наставницы, я отлила немного настойки во фляжку и со всех ног побежала к мужу.

Самогонка из многоножек — зрелище не из приятных, и я много раз подумывала избавиться от такого «наследия», но теперь была счастлива, что все-таки сохранила старое зелье, и благодарила Наставницу на небесах.

— Вот ведь… Говорила же: будь осторожнее! — ворчала я на Мицуро, смазывая укушенное место зельем. Ранка покраснела и опухла, ему было больно сидеть. Хорошо еще, что это случилось со взрослым Мицуро, а нес Кюпи-тян, подумала я. Но вслух, понятно, ничего не сказала, чтобы его не расстраивать. Малышка же в эти минуты бодро уплетала обед в школьной столовой.

— Мне так неловко… Но болит ужасно! — пыхтел Мицуро, повернувшись ко мне голым задом.

Он и правда стеснялся неприличной позы, в которой ему пришлось предстать перед молодой женой. Но разве не затем люди женятся, чтобы раскрывать друг другу свои самые неприглядные стороны? И если бы сколопендра ужалила в задницу меня, бежать за помощью я бы могла только к Мицуро. Мы теперь в одной лодке, что бы ни случилось.

Оставив мужу флакон с настойкой, я сломя голову помчалась обратно. Пора было открывать магазин. Как же здорово, что Мицуро живет совсем рядом!

И все же теперь, вспоминая тот день, нельзя не отметить: инцидент с многоножкой был всего лишь прелюдией к настоящему испытанию. Поскольку уже к обеду в «Канцтовары Цубаки» заявилось чудище опаснее любой сколопендры.

Едва эта женщина вошла в магазин, мои нервы мгновенно натянулись как струны.

Сама же я в ту минуту подсчитывала на калькуляторе выручку за предыдущий день и не смогла поднять голову сразу. Но когда наконец оторвалась от подсчетов, тотчас поняла: что-то не так.

За стеллажами маячила фигура женщины с серебристыми волосами. о том, что это и есть Леди Баба, я догадалась сразу.

Вероятно, она почувствовала мой взгляд, поскольку тут же развернулась ко мне.

Действительно, два ее образа — сзади и спереди — различались, как небо и земля. Если на взгляд со спины она казалась девочкой-подростком, то спереди выглядела женщиной в весьма почтенных летах.

Нередко где-нибудь в поезде можно встретить женщин этого возраста, они безуспешно пытаются омолодиться, щеголяя в мини-юбках. Но Леди Баба превзошла их всех.

Не успела я сообразить, что происходит, как она двинулась на меня, гремя каблучищами. И, доковыляв до конторки, рубанула без всяких приветствий:

— Одолжи мне денег!

Я подумала, что ослышалась.

— Что, простите?

При взгляде на нее мысль о том, что она могла потерять кошелек, в голову не приходила. С плеча ее свисала сумочка от «Луи Вюиттон» — уж не знаю, настоящая ли. Мой пульс участился. К счастью, в магазине, кроме нас двоих, больше не было ни души.

Она чуть заметно пошевелилась, и запах дешевых духов окончательно добил мое настроение.

— Если это так важно, могу одолжить вам тысячу иен, — предложила я. Все-таки передо мною клиентка — неважно, нравится мне она или нет. И если у нее действительно закончились деньги, лучше дать ей хотя бы немного, чтобы она могла вернуться домой.

Так думала я. Но она смотрела на мир по-другому.

— Что ты несешь, черт тебя подери?! Или правда решила, что тысячи хватит? Или держишь меня за первоклашку, которая клянчит у взрослых на мороженое?!

Может, вызвать полицию? — мелькнуло у меня в голове. Если так пойдет дальше — она, чего доброго, кинется на меня с ножом.

— Подождите минутку. Я налью вам чаю… — сказала я. И уже собралась встать, когда она вдруг спросила:

— Ты что? Не узнала меня?

И Леди Баба, резко нагнувшись, придвинула свое лицо к моему. С такой скоростью, что я инстинктивно отдернула голову. Ее перемазанные тушью ресницы напоминали высохшую морскую капусту.

Я ничего не ответила.

— Ты стала такой бесстыжей, что не помнишь родную мать? — прошипела она мне прямо в лицо.

— Мать? Не понимаю, о чем вы. У меня нет матери, — ответила я как можно спокойнее. Но паника в душе нарастала.

— А кто тебя в муках рожал? Забыла?! Ну так я тебе напомню. Твоя мать стоит перед тобой. И просит тебя об одолжении!

— Да вы с ума сошли. Никаких денег я вам не дам. Уходите, — отчеканила я со всем мужеством, какое во мне еще оставалось. И отчего-то вспомнила бейсбольную команду «Янкиз», по которой фанатела в девичестве. Увы! В этой схватке противник оказался куда сильнее меня, и кумиры детства тут никак не спасали.

Ее голос перешел на визг:

― А! Так ты теперь хорошая девочка? Только не думай, что сможешь избавиться от меня! Бродяжка, не помнящая родства!

«Это кто тут чего не помнит?!» — чуть не закричала я. Но все-таки побоялась.

Выйдя из магазина во двор, Леди Баба со всей силы шарахнула сумочкой «Луи Вюиттон» по стволу камелии, а затем лягнула своим каблучищем подножие фумидзуки. Ни дерево, ни камень даже не дрогнули. Единственной, кто дрожал от ужаса, была я сама.

Ничего себе шуточки. Представить только: эта женщина — моя мать?!

Конечно, никаких доказательств этому у мошенницы и быть не могло. Всю эту чушь она сочинила на ходу, лишь бы вытрясти из меня деньги. Да и лицом мы с ней почти совсем не похожи.

Но в какой-то момент я заметила: ругалась она точь-в-точь как Наставница. И как бы абсурдно все это ни звучало — возможно, ее дикие претензии не лишены оснований?

На какое-то время я как будто окаменела. Конечно, сколько бы я ни терзала себя идиотскими вопросами, ответов на них существовать не могло. Но шок, точно от удара по голове, отступать не хотел.

Я и не задумывалась никогда о том, что, кроме Наставницы, у меня могут быть другие члены семьи. И главное — я до сих пор не знаю имени той, что подарила мне жизнь!

И только теперь я наконец поняла.

Наставница защищала меня. Меня, ребенка, — от этой ведьмы, Леди Бабы. Теперь, когда все повернулось вот так, другого объяснения тайнам своего детства я просто не находила.

Вот только рассказать кому-либо о том, что Леди Баба, возможно, и есть моя мать, я не посмела бы ни за что на свете. Тем более теперь, когда она стала посмешищем всей Камакуры. Признаться в этом было бы слишком унизительно для меня.

А вот Леди Бабе, похоже, позарез нужны деньги. Шутки шутками, но опасность того, что эта сумасшедшая способна, к примеру, похитить Кюпи-тян и потребовать за нее выкуп, тоже исключать нельзя.

Но поделиться этими страхами я не могла даже с Мицуро. Если ему было стыдно показывать мне свою ужаленную ягодицу, то мой стыд был совершенно другого порядка. А что, если он начнет меня презирать? При одной мысли становилось так страшно, что язык прилипал к гортани.

Теперь, после зловещего визита Леди Бабы, даже инцидент с многоножкой казался милым пустяком. Вот почему, даже увидев, как бедный Мицуро стонет на кровати, оттопырив свою разнесчастную ягодицу, я не удержалась от улыбки. Глядя на него, я то плакала, то смеялась. Казалось, улыбки и слезы в моей душе устроили состязание по перетягиванию каната. И пока я гадала, кто кого победит, в голове все маячил совершенно отдельный вопрос: а как там Еко-сан? Обронила ли хоть слезинку, когда прочитала письмо? Или сумела-таки наплакаться вволю?

Ну и денек выдался, вздохнула я. Чуть ли не самый кошмарный за всю мою жизнь до сих пор. Совершенно про́клятая среда!

Пользуясь ясным денечком посреди сезона дождей, я раскладывала на веранде для просушки умэбо́си[35], когда услышала, как звякнул колокольчик входной двери.

Кинувшись обратно, я вытянулась за конторкой и обомлела.

Передо мной стояла классическая царица. Только не понятно, какого царства.

— Я хотела бы развестись со своим мужем, — объявила она без приветствий и обиняков.

Кого же она мне напоминает? — озадачилась я. Ну точно: вылитая Клеопатра! Во всяком случае, именно такой я и представляла себе владычицу Египта.

На вид ей лет пятьдесят. На японку вроде бы не похожа. Достаточно миловидна, чтобы украсить собой обложку престижного женского журнала. Форма носа безупречна, а рельефные черты лица напоминают горы и поля в живописной долине.

— Присаживайтесь, прошу вас… Я мигом!

Чувствуя, что разговор будет долгим, я отбежала в подсобку готовить напитки. У меня еще оставалось немного амадзакэ[36], который я готовила для Кюпи-тян. Для пущего аромата я добавила туда абрикосовый джем, сваренный накануне, затем разлила напиток по чашкам и вернулась к клиентке с подносом в руках. Мадам Японская Клеопатра в ожидании меня обмахивалась раскладным веером.

Расспрашивать ее не пришлось — свою историю она поведала внятно и коротко. Несмотря на схожесть с Клеопатрой, говорила она на одном из японских диалектов. Судя по всему, уроженка префектуры Ибараки. Возможно, не стоит так говорить, но провинциальный говорок был ей даже к лицу.

Мадам Клеопатра прожила в замужестве тридцать лет. Оба ее ребенка, сын и дочь, давно выросли и покинули родное гнездо. В детали она не вдавалась, но муж ее владел какой-то небольшой фирмой и вел свой бизнес. Сама она много лет была домохозяйкой, но когда дети подросли, начала подрабатывать, так что финансовых трудностей при разводе не опасалась.

Причиной, по которой она хотела расстаться с мужем, был его алкоголизм. В трезвом сознании он был мягким и добрым, но когда напивался в драбадан, принимался буянить и обижать ее. До сих пор он еще ни разу не поднял на нее руку, но в последнее время все чаще крушил домашнюю утварь, орал посреди ночи на всю округу, и унять его становилось с каждым разом сложнее.

— Если честно, я начинаю бояться за свою безопасность, — призналась она, бросив на меня отчаянный взгляд. ― Я чувствую: настало время отлива, и мне пора уходить. Мы посвятили друг другу достаточно времени и сил. Но теперь будет лучше, если каждый из нас заживет своей жизнью. Мои силы уже на исходе. Если уж начинать новую жизнь, то либо прямо сейчас, либо уже никогда, — с горечью проговорила она, опустив голову.

Иными словами, она захотела, чтобы я написала за нее письмо мужу. На тему «Дорогой, нам пора развестись».

Чем дольше я писала все это, тем отчаяннее старалась слиться с мадам Клеопатрой воедино, и в какой-то миг меня накрыло дикое ощущение, будто я сама хочу развестись с Мицуро.

Развестись с Мицуро?

Сейчас, конечно, такое даже представить невозможно, ведь мы только что поженились. Но кто может поклясться, что этого не произойдет никогда? И разве у мадам Клеопатры не случилось нечто похожее?

Чужие огрехи и недостатки, которые поначалу казались милыми и невинными, с годами могут запросто превратиться в то, с чем ужиться уже не выходит, хоть тресни. Мы начинаем раздражаться на себя — за то, что больше не можем прощать других, и от этого раздражения становимся еще непримиримее.

Что ж. Если два человека, рожденные и воспитанные в разных семьях, создают свою семью и поселяются под одной крышей, рано или поздно их различия дадут о себе знать. Это совершенно естественно. Проводи я с Мицуро двадцать четыре часа в сутки, я наверняка нашла бы у него целую кучу недостатков и, возможно, он бы меня уже раздражал.

И все-таки…

Если мы способны развестись с тем, кого выбрали по своей воле, почему узы крови запрещают нам покидать семью, которую мы себе не выбирали?

Допустим, Леди Баба — действительно та, кто породила меня на свет. И если при этом она смогла бросить меня — какого дьявола я должна быть связана с ней до конца жизни? Почему родитель может спокойно бросить своего ребенка, но ребенок может освободиться от такого сородича, лишь когда кто-то из них умрет? Не слишком ли это жестоко?

Тут я вспомнила о соленых сливах. Ах, да… Погода сегодня обещала быть ясной, вот я и разложила их под солнышком на веранде. Говорят, если во время просушки переворачивать их по три-четыре раза на дню, они будут вкуснее. Готовить соленые сливы, которые так любит Мицуро-сан, я попробовала впервые. А научила меня этому его бабушка. Ей уже девяносто, но она продолжает старательно ухаживать за огородом.

С семьей Мицуро я еще не встречалась. То есть мы, конечно, собирались поехать к ним сразу после женитьбы, но они написали, что, раз мы так заняты, вовсе не обязательно приезжать так уж срочно — дескать, еще успеется. Живут они в такой глухой провинции острова Сикоку, что от нашей Камакуры до них добираться целые сутки. Как шутит Мицуро-сан, проще было бы съездить в Африку. И действительно, горы Сикоку — не то место, куда можно смотаться на выходной. Поэтому мы решили дождаться лета, чтобы поехать втроем и зависнуть у стариков сразу денька на три.

И хотя в глаза мы друг друга еще не видели, они то и дело присылают нам какие-нибудь гостинцы. То овощи со своего огорода, то пасту мисо, то бобы или фрукты с их деревенского рынка. А если в коробке остается немного места, подкладывают местные разносолы вроде жареного конняку[37] или бисквиты «Мадлен», испеченные старшей сестрой Мицуро. А иногда и свекровь добавляет какое-нибудь блюдо от себя.

Для Мицуро получать все эти гостинцы — дело привычное и естественное. Но для меня такая забота в диковинку. В моей повседневной жизни с Наставницей ничего подобного не было никогда. Лишь выйдя замуж за Мицуро, я впервые смогла ощутить теплоту семейных уз.

В каждую посылку мать Мицуро вкладывает записочку с подробным описанием содержимого. Эти ее мини-письма я сберегаю отдельно как маленькие сокровища.

Кстати, когда-то семья Мицуро занималась почтовым бизнесом. И до сих пор владеет стареньким зданием бывшего почтамта. Разумеется, замуж за Мицуро я вышла совсем не поэтому, но сей примечательный факт, что говорить, произвел на меня впечатление. Теперь в том же здании открыт ресторанчик, которым заправляет его сестра. Насколько я понимаю, свою кафешку он открыл во многом под ее влиянием.

Когда Мицуро был совсем маленьким, перед каждым Новым годом его бабушка ездила на санях по ближайшим деревушкам, доставляя поздравительные открытки. Узнав, что Мицуро — выходец из старинной династии почтальонов, я была сражена наповал. По его словам, в ресторанчике у сестры до сих пор хранятся вывески, мебель и оборудование старинного, довоенных времен почтамта, и я жду не дождусь того дня, когда смогу приехать туда и увидеть все эти реликвии своими глазами.

К счастью, Леди Баба больше не появлялась. Хотя после ее визита в «Канцтовары Цубаки» я никак не могла успокоиться. И, даже шагая по улице, постоянно оглядывалась: не преследует ли она меня? Не собирается ли вырвать сумочку? А что, если она заявится и постучит в мою дверь посреди ночи? От этих страхов я не могла уснуть и какое-то время страдала от жестокого недосыпа. Но через недельку-другую повседневные заботы вновь поглотили меня, и я вернулась к обычной жизни. Что совершенно неудивительно.

Во-первых, мне не в чем себя винить. Сбивая меня с толку и вызывая во мне эти страхи, Леди Баба навязывала свою игру. И лучший способ противостоять ей — это жить, ничего не меняя в своих привычках.

А кроме того, на мне постоянно была Кюпи-тян. В конце мая мы ходили с ней на книжный карнавал, пару дней назад веселились на празднике в храме Госё и теперь готовились к долгожданному фестивалю фейерверков в июле. Каждые субботу-воскресенье мы либо выбирались на городские гулянья, либо готовили дома какие-нибудь сладости, и в таком ритме весь июнь пролетел в мгновение ока.

Да и работы каждый день было хоть отбавляй. Ни секунды, чтобы отвлекаться на Леди Бабу. И я решила просто выкинуть ее из головы.

На следующий день после праздника очищения в храме Хатимана я надраивала стекла витрины в «Цубаки», когда к магазину вальяжной походкой приблизился элегантный мужчина. В костюме из белого льна и в такой же белоснежной панаме. Обычно жители Камакуры так броско не одеваются, машинально подумала я. Может, город посетила звезда Голливуда? Но нет: на чуть более внимательный взгляд, и лицом, и манерами он все-таки походил на японца.

Я была уверена, что он собирается пройти мимо. Однако мужчина остановился перед магазином. Внимательно изучил вывеску «Канцтовары Цубаки», написанную еще Наставницей. А затем очень вежливо поинтересовался:

― Простите… Это здесь сочиняют письма на заказ?

Наши взгляды встретились, и я снова вспомнила Голливуд. Определенно, он чем-то напоминал Ричарда Гира. Не полностью, где-то наполовину. Поэтому про себя я решила называть его Полугиром.

— Да, — ответила я. — Это здесь.

Ричард Полугир вытащил из нагрудного кармана платок и промокнул вспотевший затылок.

— С самого утра вас ищу! ― признался он.

Я бросила взгляд на часы. До открытия еще несколько минут. Но раз так — можно начать и пораньше…

— Входите, прошу вас!

Ричард Полугир вошел в магазин, благоухая легким цитрусовым ароматом — и осознавая свою обаятельность на все сто. Он выглядел безупречным с головы до ног. Кажется, на улицах такой типаж называют «седовласый красавчик».

Предложив ему табурет, я отошла в подсобку за чаем. Еще с вечера я убрала в холодильник листья чая улун, замоченные в воде, чтобы те медленно заваривались до утра. А теперь разлила чай по стеклянным чашкам и понесла клиенту. Но. уже подходя к нему с подносом, чуть не споткнулась на ровном месте.

Конверт, который он выложил перед собой на столик, поразил меня в самое сердце. Увидев этот бумажный прямоугольник, я чуть не вскрикнула. Вне всякого сомнения, то было письмо о разводе, написанное моей рукой по заказу мадам Клеопатры.

На секунду я оцепенела, но взяла себя в руки и как ни в чем не бывало подала посетителю чай.

— Сегодня так жарко! — обронила я не задумываясь, лишь бы скрыть свое замешательство.

— Дело в том, что моя жена прислала мне на работу вот это письмо, — сказал Ричард Полугир, указав на конверт. То, что письмо написала я, он, похоже, еще не понял. Заметив это, я решила взять инициативу в свои руки.

— Письмо? О чем же?

Притворяться непонимающей — дело нелегкое. Я сглотнула скопившуюся слюну, издав горлом неожиданно громкий звук. Сердце колотилось как бешеное.

— Даже не совсем письмо… Скорее, извещение. О том, что она хотела бы развестись, — ответил Ричард Полугир, доставая послание из конверта.

Это был стандартный офисный лист формата А4. Таким образом я хотела подчеркнуть, что супруга ни в чем не повинна и что совесть ее чиста, как этот идеально белый листок.

Теперь же он протягивал его мне.

— Прочтите это, прошу вас…

В жизни бы не подумала, что написанное мною письмо, уже отправленное адресату, мне придется перечитывать вновь, да еще при таких обстоятельствах! Даже у Наставницы, насколько я знаю, за всю ее долгую карьеру такого не случалось ни разу.

Я вновь пробежала глазами собственный текст. Даже с некоторой опаской. Если я обнаружу какую-нибудь ошибку уже теперь, что я буду делать? Но хотя бы с текстом, хвала небесам, все оказалось в порядке.

Может, Ричард Полугир явился сюда поскандалить? Например, каким-то образом все же узнал, что это послание — моих рук дело, и решил предъявить претензии мне?

Я приготовилась к худшему. Однако ни ругаться, ни повышать тона мужчина даже не собирался.

― Я бы хотел, чтобы вы написали ей ответ, — произнес он все так же любезно, едва я дочитала текст до конца.

Ну и ну… Значит, теперь моя задача — не защищать свой бизнес от скандалиста, а обслуживать словесную битву между супругами-адресатами?

Кажется, меня затягивает в водоворот чужих семейных дрязг. И все потому, что ни один из супругов не может убедительно сформулировать свои мысли?

— Но… что бы вы хотели на это ответить? — спросила я, изобразив глубокую озабоченность новостью, которую якобы только что узнала. Хотя на самом деле в голове была полная каша. Чего от меня хотят? Чтобы я играла две разные роли попеременно? Сочиняла кому-то письма, а потом сама же и отвечала на них? Что за бред?

— Разводиться я не хочу. Не могли бы вы попытаться ее переубедить?

Нет ничего безнадежнее супружеских ссор. Ввязываться в них — все равно что пытаться накормить изголодавшуюся собаку. Да и объяснять взрослому мужчине, что жена ненавидит его за пьяные дебоши, меня уж точно никто не просил!

Будто угадав мои мысли, Ричард Полугир решил взять бремя объяснений на себя.

— Очень неловко вам об этом рассказывать, — продолжал Ричард Полугир, — но проблемы с алкоголем как раз на ее стороне. Причем с самой свадьбы. В нашу брачную ночь она так накачалась вином и шампанским, что ее стошнило прямо на постель. А потом впала в истерику, и мне пришлось успокаивать ее до утра, получая взамен тумаки да пощечины. Увы! Уже первая брачная ночь превратила наш брак в руины… Да-да, в руины!

Их брачную ночь он поминал так часто, что я покраснела. Не сомневаюсь, в молодости они были парой редкой красоты.

― Но ваша жена была совсем молода… Разве сегодня все это не вспоминается как милая шалость? — ответила я первое, что пришло мне в голову.

Ричард Полугир посверлил меня странным, немигающим взглядом. Но в итоге решил настоять на своем.

— Увы, увы! — возразил он, качая головой. — Ничего милого в этом не было, уверяю вас. Но с такими повадками требовать от меня развода лишь потому, что я иногда расслабляюсь и пропускаю стаканчик-другой? Это уже слишком, вы не находите?

Ураган в моей голове бушевал все сильнее. Чью же сторону мне занять? Ведь оба — мои клиенты!

Хотя, конечно, на мой субъективный взгляд, разница в поведении этих супругов была очевидной. Серьезность намерений мадам Клеопатры сомнений не вызывала. А вот муж ее, судя по всему, этого настроя не уловил. Или моему письму не хватило категоричности?

— Но ваша супруга, похоже, и правда собирается развестись, разве нет? — уточнила я, подбирая слова, чтобы не выдать себя.

— И вы в это верите? — бросил он небрежно.

— А как же еще?! ― не выдержала я. Все-таки играть две роли одновременно — задачка не из простых… — Позвольте я уточню. Значит, разводиться вы не хотите, так? Вы любите жену и действительно стыдитесь своих пьяных дебошей?

Не исключаю, что подобным допросом я напомнила ему полицейского инспектора. Но Ричард Полугир вдруг посерьезнел и задумался.

— Да, я действительно люблю свою жену. И поэтому не хочу разводиться… Стыжусь ли я? Но чего именно? Ничего постыдного я, хоть убей, не припомню!

И он снова уставился на меня не мигая.

— Так, может, проблема именно в том, что вы предпочитаете этого не помнить? — продолжала я. ― Ваша забывчивость вовсе не отменяет мучений тех, кому вы сделали больно. Тем более если это повторялось не раз и не два! Ваша жена страдала от вас бессчетное множество раз и залечивала раны снова и снова… И теперь она из последних сил кричит вам, что с нее хватит. Но вы опять ее не слышите? Потому что ничего не помните? Простите, но это просто детский лепет. Взрослые люди так себя не ведут! Или, по-вашему, провалами в памяти можно оправдать любое преступление?

Похоже, дух мадам Клеопатры вселился в меня окончательно. «Молчи! Так говорить нельзя!» — одергивала я себя то и дело, но остановиться уже не могла.

— Простите… — пробормотал Ричард Полугир, склоняя голову в драматичном поклоне. — Мне очень жаль…

— Вот и сообщите это не мне, а вашей супруге!

«Ведь она всерьез собирается с вами развестись!» — чуть не добавила я, но вовремя прикусила язык. Только бы он не догадался, что письмо о разводе писала я!

— Возможно, вы действовали неосознанно. Но разве в неосознанном насилии человек виноват не глубже, чем в умышленном? Отмазки «я не желал вреда» здесь уже не работают. Чего бы вы там ни желали, а самого факта, что вы причинили кому-то боль, это уже не изменит! — выпалила я на одном дыхании. Просто не могла не выпалить — учитывая его отношение к ситуации. Но говорила во мне даже не мадам Клеопатра. Слова эти частенько повторяла Наставница, хотя их смысл постоянно ускользал от меня. А настоящее понимание, пожалуй, случилось только теперь.

Особенно серьезно она говорила как раз о том, какой ужас и какое страшное преступление причинять людям боль, даже не подозревая об их страданиях.

— Простите! — повторил Ричард Полугир, склонив голову в очередном покаянии. Неужели мой повышенный тон впервые заставил его задуматься, насколько все серьезно? Но, так или иначе, «седовласый красавчик» испуганно притих и стал похож на ребенка, которого отругала мать.

— И… как же мне быть? — еле выдавил он.

Мне оставалось только вздохнуть. Я была бы страшно рада помочь им обоим. Но как такое возможно, если жена требует развода, а муж разводиться не собирается? В подобных случаях, конечно, следует обращаться не к писателям писем вроде меня, а скорее к адвокату или судье по семейным делам. Может, они и предложат какой-нибудь выход?

Но отмахнуться так запросто от людей, попавших в беду, я уже не могла. И ощущала себя на грани отчаяния. Пускай это прозвучит легкомысленно, но еще немного — и я предложила бы им сыграть в «Камень, ножницы, бумагу», лишь бы хоть как-то решить судьбу их разнесчастного брака.

— Я п-прошу вас… — глухо протянул Ричард Полугир. И поклонился так низко, что едва не уткнулся носом в столешницу.

Я обомлела. Что я натворила? Только что устроила выволочку человеку вдвое старше меня? Не переборщила ли? И не придется ли о том пожалеть?

— Мы с женой уж пережили рука об руку столько всего… и радостей, и бед… — продолжал он, не разгибаясь. — Я страшно сожалею, что причинил ей такую боль. Поэтому… умоляю… Помогите мне убедить ее не разрушать нашу жизнь!

Он и правда казался искренним. А когда поднял голову, веки его были немного краснее, чем прежде.

Опустив письмо в ящик возле почтамта, я захотела еще немного пройтись. Как и всегда по субботам, «Канцтовары Цубаки» закрылись уже в обед. Кюпи-тян убежала в гости к подруге, и перед вечерней встречей с Мицуро у меня еще оставалось немного времени на себя.

Чтобы не толкаться в толпе, я свернула от почтамта налево и зашагала к храму Мёхон-дзи. Нестерпимо хотелось оказаться где-нибудь среди зеленых деревьев. И подышать полной грудью.

Мёхон-дзи я открыла для себя в седьмом классе. Однажды, когда не хотелось возвращаться из школы сразу домой, я побрела по привокзальным квартальчикам куда глаза глядят и наткнулась на этот храм. Удивило меня то, что расположен он рядом со станцией, но привокзальная теснота как будто совсем его не касалась. Каменные ступени, одна за другой, уводили меня все выше и глубже, но до главных ворот мне в тот раз добраться так и не удалось. Я лишь позавидовала деревьям, свободно распускающим свои ветки и листья куда им вздумается, да надышалась свежим воздухом допьяна.

На территории храма было полно бездомных кошек, которым я и доверила свои печали. Деревья тоже прислушивались к моим жалобным монологам. Вскоре ласковый ветерок высушил мои слезы, а потом развеял тоску, что сжимала сердце, и домой мне уже шагалось куда веселее.

Так Мёхон-дзи стал для меня заветным местом, где я могу встречаться с самой собой.

Теперь же я поднималась по этим ступенькам неспешно, впервые за долгое время с нежной тоской вспоминая те далекие дни. Голова моя тогда просто разрывалась от нерешенных вопросов: как строить отношения с Наставницей и что меня ожидает в будущем. Мне было некуда бежать, но я задыхалась и мечтала лишь об одном — убраться из Камакуры как можно скорее и как можно дальше.

Но сегодня я опять живу здесь. И хотела бы успокоить себя тогдашнюю: не волнуйся, в конце концов все наладится…

На одной из каменных ступеней я остановилась, закрыла глаза, глубоко вздохнула — и дух зеленой листвы заполнил мое тело до самых потаенных его уголков.

Вот и письмо по заказу Ричарда Полугира вышло неидеальным, что уж там говорить. Но я сделала что смогла, а дальше будь что будет. Это уж как повернется судьба…

Мои опасения, что к концу недели здесь будет людно, не оправдались. Из-за робкого дождика, моросившего с самого утра, в храме было не по-субботнему тихо. Добравшись до главного святилища, я присела на последнюю ступеньку передохнуть. Весь храмовый комплекс так и блестел от дождя. Пейзажи, что распахиваются отсюда, я обожаю с детства.

Малое святилище по левую руку посвящено отцу-основателю храма. Его черепичные крыши утопают в розоватой дымке китайских яблонь[38]. На ветвях этих яблонь цветы и плоды появляются раньше, чем зеленеют листья. Говорят, именно здесь поэт Накахара Тюя помирился со своим критиком Кобаяси Хидэо? И даже простил ему интрижку со своей возлюбленной?[39]

Для меня Кобаяси Хидэо всегда был просто сварливым старикашкой, писавшим жутко мудреные тексты. И каждый раз, когда в домашке по литературе попадались его заковыристые умозаключения о том или ином поэте или писателе, хотелось сжаться в комок и дочитать это как можно скорее.

Тем не менее в юности этот сухарь влюбился в девушку своего друга Накахары. И даже увел ее у поэта, и они еще долго то ссорились у всех на виду, то, по слухам, делили жену на двоих.

Помню странное облегчение, с которым узнала, что даже такой замкнутый, непостигаемый автор может потерять голову из-за женщины.

Но однажды, уже на девятом году их жизни втроем, друзья все же встретились здесь, чтобы полюбоваться цветами китайской яблони. Об этом Кобаяси повествует в своих «Воспоминаниях о Накахаре Тюя». Книгу эту я нашла у Наставницы и хорошо помню, как старательно продиралась по ее пожелтевшим страницам сквозь дебри довоенных иероглифов[40]. А из той сцены с яблонями мне особо запомнилось, как красиво поэт описывает цветы… Книга, не сомневаюсь, все еще где-то в доме. Когда вернусь, неплохо бы найти ее и перечитать тот отрывок еще разок.

Закупив продукты в универмаге «Токю», я сажусь в автобус перед вокзалом и только тут замечаю, что Средние ворота храма Хатимана украшены огромными бумажными шарами… Ах, да! Сразу после обряда летнего очищения[41] вся Камакура облачается в разноцветные гирлянды и фонари, чтобы целую неделю гулять на фестивале танабаты[42]. Самые сказочные декорации — у главного входа в торговые квартальчики Комати-дори, перед кондитерской «Тосима-я».

Но, конечно, грандиознее всего в этом городе должен выглядеть храм Хатимана. В предвкушении этого зрелища я загодя прилипаю взглядом к лобовому стеклу рядом с водителем, не желая пропустить ни секунды.

Вот они, приближаются прямо по ходу автобуса — огромные ворота тории, украшенные гигантскими бумажными шарами-драконами с длинными хвостами из разноцветных лент, так плавно и величаво колышащимися на ветру…

Главное святилище Хатиман-гу с его ритуальной сценой всегда напоминало мне подводный дворец Рюдза́на, бога драконов и властителя всех морей, но именно теперь, ярко украшенное всеми цветами радуги, оно смотрится так феерично, будто я путешествую в волшебном сне. Ощущение чуда, примерно как перед Новым годом. Ну а в том, что год в Камакуре начинается летом, я давно уже не сомневаюсь.

Потому и украсила вход в «Канцтовары Цубаки» бамбуковыми листьями. Сам Барон специально принес их мне поутру. Когда я шепнула ему на ухо «Поздравляю!» — по лицу его пробежала гордая улыбка счастливого старикана, прожившего жизнь не зря. Ребеночек Барона и моей подруги Панти должен родиться в начале осени.

Вернувшись в свой первый дом, я тут же начинаю собираться во второй — туда, где меня ждут Мицуро-сан и Кюпи-тян. Хотя стоит ли теперь разделять свои дома на первый-второй, я уже не уверена.

На тех бамбуковых листьях, что теперь подрагивают под ветром у входа в «Цубаки», каждый из нашей троицы написал свои пожелания. Такие же пожелания, в подражание храму Хатиман-гу, мы повесили и в доме Морикагэ — уже на цветной бумаге, вырезанной в форме листьев китайской шелковицы. Особенно задорная надпись получилась у Кюпи-тян — точь-в-точь как балерина, застывшая в пируэте.

Значит, «братика или сестричку»? Ну-ну…

Разумеется, я думаю и об этом. Вот и Мицуро явно желает того же, хотя вслух ничего не говорит. Понимаю, до встречи со мной он пережил такую потерю и хлебнул столько горя, что словами не передать. Но кто посмеет сказать, что он не заслужил своего права на счастье?

Покуда мы живы, какая бы трагедия с нами ни происходила, наш пустеющий желудок, как и наш детородный инстинкт, не перестают напоминать о себе. А в некоторых ситуациях смех — единственный способ справиться с горем. Да, я хочу, чтобы Мицуро смеялся еще больше. Я хочу, чтобы каждый день он смеялся во все горло, до упаду и до колик в животе!

О том, чтобы родить от него ребенка, я мечтала еще до того, как вышла за него замуж. И представляла: вот все мы уже совсем скоро встретимся с малышом…

Но после того, как я вышла за Мицуро и удочерила Кюпи-тян, моя любовь к этой девочке росла буквально с каждым днем. Это чувство течет у меня внутри, как неиссякаемый источник кристально прозрачной, чуть сладковатой воды. Может, именно это люди и называют материнским инстинктом?

Не знаю, как лучше объяснить, но именно потому, что мы не связаны кровными узами, я дорожу этой девочкой еще больше.

Что же случится, если я рожу ребенка и мое собственное дитя вдруг покажется мне симпатичнее падчерицы? Признаюсь, эта мысль немного пугает меня. Особенно теперь, когда она и сама уже хочет братика или сестренку!

Кроме того, есть у моих колебаний и другая причина: Леди Баба.

Ведь, если я рожу ребенка, малышу перейдут ее гены…

Зависнув в бесплодных размышлениях, я совсем отключилась от дел. А ведь я собиралась нарезать побольше цветных бумажек в форме листьев шелковицы. А затем выставить у магазина раскладной столик с этими листиками и фломастерами, чтобы посетители или соседи могли написать на них свои пожелания. Это был мой персональный проект танабаты.

О том, что фестиваль фейерверков в этом году состоится по расписанию, я узнала с восторгом. Значит, не зря я накануне мастерила куколку тэру-тэру и вывешивала ее за окно![43]

Все последние дни я смотрела на серое небо и молилась, чтобы погода не испортилась окончательно. Прошлым летом фейерверки отменили в последний момент из-за внезапных штормов. Как тогда расстроилась Кюпи-тян! Сколько уж раз я обещала ей, что мы пойдем любоваться фейерверками в наших самых роскошных юкатах! Не сомневаюсь, нынешняя новость будет для нее просто сенсацией.

Своей радостью я поделилась с госпожой Барбарой, и она предложила отвезти нас полюбоваться фейерверком из особенного места. В этот заветный уголок она отправлялась на каждый большой фейерверк, а теперь приглашает и нас с Кюпи-тян.

― Это дом моей подруги в Комати, — пояснила она. ― С террасы на ее крыше обзор просто фантастический!

Но для большей радости и общего удовольствия гости должны принести с собой что-нибудь поесть. И потому ближе к вечеру я принялась готовить онигири с мясными консервами. А Кюпи-тян принесет куриные котлетки от Мицуро. На самом деле мне хотелось, чтобы муж и отец присоединился к нам, но это было невозможно: именно в праздничные дни он слишком занят в кафе. Чтобы исполнить свое пожелание — добиться процветания в бизнесе! — он работает изо всех сил…

Закрыв магазин чуть раньше обычного, я поспешно переоделась в юкату и выбежала из дома.

Мадам Барбара сообщила по телефону, что заказывает ростбиф в мясной лавке перед вокзалом и при таком раскладе всем нам будет удобнее встретиться уже на месте, то есть в доме ее подруги.

Поймав такси, мы с Кюпи добрались по нужному адресу. «Большая вечеринка на маленькой крыше» была уже в самом разгаре. Едва мы поднялись наверх, как в вечернее небо с оглушительным свистом взмыла первая ракета. Вся публика на крыше закричала от радости. Мадам Барбара, прибывшая раньше нас, даже успела зарезервировать для Кюпи-тян «королевское» место в первом ряду, у самых перил.

Сама я, даром что живу в Камакуре, не ходила любоваться фейерверками уже лет десять, а то и больше. В последний раз, кажется, мы ходили с тетушкой Сусико, которая случайно в тот день навестила нас.

Как бы там ни было, с такого потрясающего места, как эта крыша, я не наблюдала фейерверки еще никогда.

Хозяйка крыши извинилась перед госпожой Барбарой за то, что с наших мест не видно, какие красивые букеты слагаются отражениями в воде. Но для нас это значения не имело. Во все глаза мы следили за каждой ракетой, что взмывала в воздух, разворачивалась цветком и, тускло мерцая, растворялась в вечернем небе.

Что ни говори, а любоваться фейерверками под открытым небом, потягивая пиво из банки, закусывая шашлычками якитори и солеными бобами эдомамэ, но при этом не толкаться ни с кем локтями — это большая редкость, чудо для глаз и настоящий пир для души.

Прекрасные цветы, распускающиеся огненными кольцами в ночных небесах, растворялись до обидного быстро, и мы распахивали глаза как можно шире, чтобы не упустить их мимолетные танцы ни на секунду.

Неожиданно я вспомнила о Такахико. Интересно, смотрит ли мальчуган сегодняшний фейерверк? Он говорил мне, что умеет отличать солнечный свет от ночной темноты. Так, может, он способен различить и огни фейерверка?

Восторгаясь чьей-либо проницательностью, люди часто говорят о так называемом третьем глазе. У Такахико не было третьего глаза, но его оптика была точнее: он смотрел на мир глазами души. Все люди и вещи, которые он различал по ту сторону тьмы, являлись ему в форме душ или духов…

Хотела бы я иметь такой дар!

Завороженная Кюпи-тян таращилась в небеса, не смея пошевелиться. Наверняка то был не первый салют в ее жизни, но если судить по ее мордашке, ничего подобного она не видала никогда в жизни. Казалось, эта девочка не отрывала глаз от неба, следя за всполохами фейерверков.

Домой мы возвращались по аллее Данкадзура втроем с госпожой Барбарой. Она шагала справа, я слева, а Кюпи-тян посередке держала нас за руки.

— Какая же красотища, скажи?

— Твои онигири с колбасным фаршем, Поппо-тян, были просто объеденье!

— На следующие фейерверки — только опять сюда!

Впечатления от вечера, понятно, у каждой были свои.

Пока мы шагали все вместе, рука в руке, я вспомнила волшебный фокус, которому меня научила госпожа Барбара минувшей зимой. А точнее, 31 декабря, когда мы с ней отправились в храм ударить в колокол в знак прощания с уходящим годом.

Для этого фокуса нужно просто закрыть глаза и повторять про себя: «Кира́-кира́… Кира́-кира́!»[44] — пока не увидишь, как во мраке твоего сердца, одна за другой, зажигаются звезды.

С тех пор я пользуюсь этим фокусом довольно часто. А когда-нибудь научу ему Кюпи-тян. А также всем остальным чудесам, какие только смогу передать ей — от всей души, без остатка.

Все эти летние каникулы Кюпи-тян и днюет, и ночует у меня. Сама она от такой кочевой жизни в восторге, но Мицуро-сан, похоже, сильно по ней скучает. А у меня, конечно, просто душа порхает от мысли, что и днем и ночью она рядом со мной.

Когда я живу одна, с утра могу и не завтракать, по настроению. Но с первоклашкой на шее расслабляться никак нельзя. Каждое утро я завариваю суп мисо, готовлю рис или жарю какой-нибудь омлет. А из риса, оставшегося после завтрака, в подражание Мицуро леплю онигири — на обед для себя и на полдник для Кюпи-тян.

На самом деле Кюпи-тян страшно занята. День за днем она понемногу выполняет домашку на лето, а также успевает поиграть с соседскими ребятами, пособирать букашек на склоне ближайшей горы или искупаться в школьном бассейне. И только в особо жаркие дни подменяет меня за прилавком «Цубаки», развлекаясь чтением книг, рисованием и оригами.

В прошлом году я наконец раскошелилась на новенький кондиционер, и с тех пор даже в самый разгар лета находиться в «Цубаки» вполне комфортно. Включаю охлаждение на максимум — и жара отступает. Конечно, не рай земной, но гораздо лучше, чем ничего.

В последнее время Кюпи-тян частенько дежурит в «Цубаки» одна. Поначалу я волновалась и старалась составить ей компанию. Но домашних хлопот вперемежку с работой накапливалось все больше, и в итоге я решила, что ей уже можно доверить магазин.

Меня она зовет, только если приходит клиент; все остальное время я занимаюсь другими делами ― готовлю нам ужин или пишу письма на заказ.

Иногда я начинаю бояться, что внезапно появится Леди Баба, чтобы похитить у нас Кюпи-тян. Но, к счастью, эта старая перечница больше не появлялась. А если бы даже и попыталась украсть ребенка, сама Кюпи-тян уж точно не стала бы молчать. Да и весит этот «ребеночек» уже немало, чтобы старая карга могла спокойно утащить его под мышкой.

За подработки я выплачиваю Кюпи-тян небольшую денежку. Из расчета по 10 иен за выполненное задание, но не более 50 иен в день[45]. Такая смешная зарплата, несомненно, противоречит Трудовому кодексу, не говоря уже о том, что я использую труд несовершеннолетнего ребенка. Но мне кажется, так оно куда лучше, чем всякий раз просить ее помочь по дому. Думаю, если она с детства познает, что такое труд, это пойдет ей только на пользу, когда она вырастет.

Все заработанные монетки она бережно складывает в Пиноккио — копилку, что подарил ей Мицуро-сан.

Обычно, закрыв магазин, мы идем куда-нибудь поужинать. С Кюпи-тян, но без Мицуро я, конечно, выгляжу матерью-одиночкой. Ну, и ладно. Мне-то к такому сценарию уж точно не привыкать…

Когда выдается время, я готовлю цельнозерновой, «коричневый» рис. Научилась я этому не сразу. Поначалу, когда пар начинал вырываться, шипя на всю кухню, я пугалась, что рисоварка вот-вот взорвется, и убавляла температуру. Но со временем поняла, в чем фокус, и теперь у меня этот рис получается мягчайшим, но не разваренным.

Коричневый рис не нуждается в сложных добавках. Его можно присыпать водорослями хидзики, или перебродившими бобами натто́, или засахаренной морской капустой, добавить для разнообразия маленький кусочек рыбы — и блюдо готово!

Увы, моя любимая лавка «Рыбное счастье» закрылась в конце прошлого года, и рыбу я теперь покупаю в магазинчике у станции Вакарэ́-ми́ти.

И хотя меня все детство воротило от «скучной» стряпни Наставницы, теперь я и сама готовлю те же самые блюда. Но, в отличие от нее, уделяю большое внимание важному фактору: общению с ребенком, которого нужно накормить.

Наставница не терпела вообще никаких разговорчиков за столом. Только став взрослой, я обнаружила, что можно приятно общаться со всеми участниками застолья. Вот и мы с Кюпи-тян за едой всегда болтаем обо всем, что в голову взбредет.

Но все-таки до чего жарко летом в Камакуре! Я так надеялась, что хотя бы в этом году будет чуть полегче, да как бы не так… Зной навалился внезапно. А при такой влажности весь город стал похож на сауну в клубах непроглядного пара. Потеют все, даже те, кто не делает вообще ничего.

Поэтому недавно мы с Кюпи-тян придумали себе развлечение — после каждой трапезы выходить погулять. Цель прогулки — итальянское мороженое ручного приготовления в желатерии «Ла-Порта», что на самой обочине шоссе Канадза́ва-кайдо́.

Прибрав после ужина стол, мы с Кюпи-тян взялись за руки и решительным шагом направились к цели. К тому времени уже поддувал ветерок, и стало немного прохладнее.

По дороге мы рассуждали о том, какое бы желание сегодня пожелать, и это, как всегда, оказалось задачкой не из простых. Мадагаскарскую ваниль? Или то эксклюзивное, с оливковым маслом? А ведь есть еще желато из сезонных фруктов — манго, киви, ананасов, а также из овощей вроде тыквы и так далее. Подолгу зависать над витриной «Ла-Порта», перед тем как войти, — наслаждение для истинных гурманов. о картонных стаканчиках, конечно, и речи быть не может. Мы с Кюпи-тян — только за вафельные.

— Ну конечно… Их ведь тоже можно съесть! — убеждены мы обе. И только фанат картона Мицуро-сан почему-то считает иначе. Он напирает на то, что из картонных стаканчиков все-таки есть удобнее. Но это ужасно. Ведь тогда и картонка, и ложечка после еды превращаются в мусор!

В общем, сходить за итальянским мороженым, съесть его на скамеечке перед желатерией, а уже потом вернуться домой — наше новое и главное развлечение этим летом. По шоссе мимо нас несутся машины, и в целом, конечно, пейзажик так себе. Но уже от того, что я сижу вот так с Кюпи-тян и таращусь на автомобили, облизывая вкуснейшее мороженое, на меня нисходит абсолютное счастье.

Уверена: такой счастливой я не стала бы, даже выиграй я триста миллионов иен во Всеяпонскую лотерею[46]. Готова заявить это во всеуслышание. А также задрать в небо вафельный стаканчик, как факел у статуи Свободы в Нью-Йорке, и поприветствовать Кюпи-тян лучшим на свете мороженым так, чтобы ею гордился весь белый свет!

Праздник Черного Дзидзо́ отмечается в храме Какуо́н-дзи каждый год — в ночь с десятого на одиннадцатое августа[47]. До этого лета Кюпи-тян все ждала, когда она пойдет в школу, чтобы ей наконец разрешили отправиться туда к заветной полуночи. Но ведь и я сама, даром что живу рядом с храмом, еще ни разу там не была!

Никогда не думала, что Кюпи-тян, если ей приспичит, сможет проснуться в полночь. Но она сумела. Завела будильник и проснулась, как большая.

Шататься по городу ночью втроем было так странно, будто мы блуждали в чьем-то огромном сне. А улицы на нашем пути были такими тихими, что меня охватило сомнение: все ли в порядке сегодня? Но тут я заметила, что чем дальше, тем больше народу стекается к храму, и это меня успокоило.

Впервые в жизни увидев каменную фигурку Черного Дзидзо, Кюпи-тян прыснула со смеху:

― Прямо как трусики!

И то правда. На ликах этого святого контуры носа обычно переходят в брови плавными, слегка удивленными дугами, напоминающими женские трусики. Зачем ему такое лицо — не знаю. Может, с таким удивлением легче передавать наши пожелания усопшим?

По случаю праздника на обочинах храмовых дорожек всю ночь работали уличные торговцы. Пекарня «Аллея Парадайз» — та самая, что печет «булочки с улыбкой», — предлагала фигурки святого Дзидзо из хлеба с активированным углем. Но совсем оголодавший Мицуро-сан все же купил большую порцию одэ́на[48], и мы дружно уплели одэн на троих. Истекая потом, мы жевали конняку из водорослей и не могли удержаться от смеха: ну в самом деле, зачем хлебать горячий суп из общей миски в такую жару? Бедная Кюпи-тян просто загибалась от хохота.

Вот такой мне и запомнилась та чудесная ночь. Седые статуи старого Дзидзо, горячий одэн на троих, наш долгий безудержный смех. И моя робкая надежда на то, что это безграничное счастье доберется-таки до Наставницы на том свете.

А еще через несколько дней наступал Обо́н[49], и нам предстояло ехать к родителям Мицуро. Для меня эта встреча была первой, и я никак не могла решить, что надеть на себя и что выбрать в подарок для них.

— Одевайся как обычно! — советует Мицуро. — Будешь слишком усложнять — они сами смущаться начнут. Держись проще, веди себя естественно…

Но откуда мне знать, что для них «как обычно»? Уже вроде бы собрав в дорогу вещи, я снова и снова выкладывала то, что казалось лишним, заменяла чем-нибудь поудачнее. И так несколько дней подряд! В доме родителей мы решили провести три ночи, а на обратном пути заехать в курортную деревушку, поплескаться в горячих источниках, да там же и заночевать. Итого — четыре ночи, пять дней. Все, что понадобится каждому. Багаж получился солидный.

Перелетев на Кюсю, мы взяли в аэропорту машину напрокат. До родительского дома путь оказался неблизкий. Мы оставляли позади гору за горой, пересекали мосты и тоннели, но все никак не могли доехать. А поскольку у меня прав нет, муж провел за рулем всю дорогу. Я очень жалела его и старалась хоть как-то поддержать разговором из соседнего кресла, но посередине пути меня укачало, и я отключилась, уже начинало темнеть. Из Камакуры мы вылетели с утра, но к родителям Мицуро прибыли уже в сумерках. Пейзажи по дороге были совершенно фантастическими, и к концу дня мне начало казаться, что вокруг нас уже и не Япония, а какая-то горная азиатская страна.

Как только мы вышли из машины, мать Мицуро встретила нас словами:

— Представляю, как вы устали! Ну ничего, теперь отдохнете как следует…

Помню, меня до странного удивило то, как чисто она говорит по-японски. Как бы далеко мы ни забрались, это все еще Япония…

— Очень рада познакомиться! — тут же выпалила я и рассыпалась в поклонах. — Я Хатоко! Прошу любить и…

Я честно хотела произнести все надлежащие приветствия как полагается. Но договорить мне не дали.

— Ладно, ладно… — перебила меня свекровь, выхватила мою сумку и потащила в дом. — Быстро в дом, а то комары покусают!

В той сумке был припасен бумажный пакет с подарком для хозяев дома. Выбирая угощение, я долго колебалась между ореховой карамелью «Куру-микко́» и японскими десертами от «Мису́дзу», но в итоге остановилась на универсальном лакомстве Камакуры — «голубином печенье». Эти песочные голубочки тают во рту, долго хранятся и нравятся всем, от детей до стариков. Лучшего подарка для нашего случая не найти.

А еще я долго репетировала в уме самые торжественные слова для вручения подарка. Но весь мой замысел разлетелся в пыль. Мицуро ушел парковать машину и долго не возвращался, а Кюпи-тян сразу же убежала в дом. Делать нечего ― пришлось заходить и мне.

Уже в прихожей я выстраивала нашу обувь носками к выходу, когда из недр дома вынырнули старшая сестра Мицуро и ее маленький сын. Волосы у сестры были выкрашены в каштановый цвет.

— Приятно познакомиться… — поспешно начала я, поднимаясь на ноги.

— Спасибо за вашу заботу! — тут же выпалила она, согнувшись в поклоне. А потом заставила поклониться и малыша.

Мицуро с сестрой хорошо ладят, переписываются в чате. В молодости сестра сбежала в Осаку и вышла там замуж, но после развода вернулась и поселилась неподалеку от родителей. Это она держит свою кофейню в здании старого почтамта.

Мы немного поболтали, и Мицуро наконец вернулся. Я с облегчением перевела дух. Он провел меня в гостиную. Неоновые лампы, видимо, поменяли к нашему приезду: несмотря на поздний час, в комнате было светло, как днем.

— Располагайтесь, прошу вас!

Отец Мицуро подвинул ко мне подушки на татами. Отец с сыном были на одно лицо. Конечно, Мицуро предупреждал меня, но сходство оказалось еще поразительнее, чем я думала. Я таращилась на его отца с таким удивлением, что мать, занося в комнату поднос с большими пивными бутылками, не удержалась от шутки:

―Только не перепутай! Этот муж — мой! Не хватало нам еще любовных треугольников!

― Не мучай их, мама. Они добирались к нам аж из Токио! — пришла мне на выручку сестра Мицуро.

На самом деле я хотела бы войти в этот дом по всем правилам приличия, но все не могла найти подходящего момента. Все подняли бокалы, я уже приготовилась, что Мицуро наконец-то представит меня как положено. Но он сказал просто:

— Это моя жена, Хатоко… Прошу любить и жаловать!

И все тут же выпили, словно ничего другого и не ожидали. Отец буркнул: «Молодцы, что приехали», мать вздохнула «Поздравляю!», а сестра сказала: «Добро пожаловать домой!» Кюпи-тян и Ра́йон[50], племянник Мицуро, пили апельсиновый сок.

Уж не знаю, самой ли сестре Мицуро пришло в голову назвать сына имечком Львиный Рык. Но, видимо, даже здесь, у черта на куличках, входят в моду экзотические имена. Значит, Мальчик-Лев и Девочка-Купидончик? Что ж. Эти двое явно друг друга стоят…

Поужинать мы успели в пути, купив еды навынос в придорожном «драйв-ине». о чем предупредили хозяев по телефону заранее, и они также поели без нас. Но мать Мицуро все равно подала нам несколько блюд, оставшихся от домашнего ужина.

Это трудно объяснить, но мне показалось, что время в таких деревеньках течет иначе, чем в Камакуре. Конечно, даже в Камакуре, по сравнению с гигантскими мегаполисами, все происходит гораздо медленнее. Но здесь время словно заигрывало с мертвой точкой и зависало почти недвижно, хотя и не останавливалось совсем.

Отхлебнув пива, я потянулась за соленым стручком фасоли. И тут мой взгляд уперся в соседнее блюдо с конняку — тем самым желе из водорослей, что присылали нам в Камакуру столько раз.

— А где же бабушка? — вдруг спохватилась я.

― Она, похоже, уже легла… ― ответил Мицуро.

При мысли о том, что завтра я наконец-то увижусь с бабушкой, у меня заколотилось сердце.

Кюпи-тян пристроилась в ногах у деда, сидевшего на татами, и с азартом обгладывала кукурузный початок. Сам же дед уставился в телевизор и с неменьшим азартом следил за бейсбольным матчем.

И тут я поняла, какой неиссякаемый ящик Пандоры открываю для себя, входя в этот дом. Даже сам факт того, что столько народу прекрасно уживается под одной крышей, казался мне чем-то невероятным.

Чего здесь только не было! На буфете — вереница семейных фото. В вазе — декоративные цветы, от многолетнего солнца давно потерявшие всякий цвет. Огромный аквариум в форме шара, каких я не видела уже очень давно. Дипломы в рамках, спортивные кубки, куклы кокэ́си[51], статуэтка манэ́ки-нэ́ко[52]. И даже собачка-робот «Айбо»[53] в прозрачном пластиковом пакете. Настенных календарей по всей гостиной я насчитала аж три штуки. А в самом дальнем от входа углу стоял спортивный тренажер с турником, которым, как видно, никто не пользовался, поскольку сейчас там сушилось белье. Да еще в коридоре громоздилось новехонькое, явно только что приобретенное массажное кресло.

В сравнении с моим домом то была совершенно другая планета. Признаюсь, поначалу от такого количества диковинных предметов у меня кружилась голова. А ведь у каждого из них, несомненно, своя история!

Очевидно, и засыпать, и просыпаться здесь привыкли рано, потому что наша вечеринка закончилась уже после двух бутылок пива. Свекровь нагрела ванну, и я пошла мыться первой.

Когда же я вышла из ванной, в гостиной уже не было ни души. Телевизор выключен, свет погашен. Я двинулась по коридору на цыпочках, стараясь не заблудиться. Отыскала лестницу, поднялась на второй этаж. Свет горел только в одной комнате. Осторожно заглянув внутрь, я увидела Мицуро. Кюпи-тян, вероятно, заснула со стариками.

На полу у кровати Мицуро был постелен футон[54].

— Как-то все странно, тебе не кажется? — сказала я, промакивая волосы банным полотенцем.

— Что именно? — уточнил Мицуро. Он сидел, скрестив ноги, у себя на кровати.

— Ну, ты ведь здесь провел свое детство, так? И вот я теперь здесь…

Объяснить ему, что я чувствую, было непросто. Для него все было так естественно, что он даже не понимал, о чем я спрашиваю. Этот дом он знал как свои пять пальцев, и на то, чтобы представить, что я попала в совершенно незнакомую мне страну, его воображения уже не хватало.

— Приму-ка я тоже ванну! — сказал он. И, поднявшись, вышел из комнаты.

Какой же гигантский поворот совершается в моей судьбе, мечтательно подумала я. Никогда бы не подумала, что выйду замуж за человека, семья которого обитает в горах Сикоку! Жизнь и правда полна сюрпризов…

Я уже дремала при включенном свете, когда Мицуро вернулся в одних трусах.

― Ну как? Тебе лучше? — спросила я. Он бросил на меня озадаченный взгляд, и я уточнила: ― Тебя же укусила сколопендра!

— А! Ну, ты же меня как исцелила, так больше и не болит. Спасибо тебе! — ответил он и, потянув за шнурок светильника, выключил свет.

Тьма оказалась не полной. Сквозь неплотные занавески просачивался тусклый свет.

— Иди сюда…

Я уже собиралась заснуть под своим махровым покрывалом, когда Мицуро-сан пригласил меня. Я перебралась на кровать, помнившую совсем еще юного Мицуро-куна, и от смущения закрыла глаза. Мне чудилось, будто я опять старшеклассница.

Проснулась я под кваканье лягушек. Быстро оделась, спустилась вниз. Свекровь на кухне уже готовила завтрак. Я честно собиралась проснуться пораньше, чтобы помочь ей, но все-таки опоздала. А когда начала извиняться, она весело замахала руками:

— Да что ты! Поспала бы еще, Поппо-тян!

Очевидно, с подачи Кюпи-тян все в этом доме стали называть меня Поппо.

Внезапно дверь туалета открылась, и в кухню вошла бабушка. Свекровь тут же громко и отчетливо сообщила ей:

— Это жена Мицуро!

И я так же громко и медленно отчеканила:

— Очень приятно! Зовите меня Хатоко…

— Как, как? — переспросила бабушка. Похоже, мое настоящее имя плохо считывалось по губам.

— Поппо-тян, матушка! Это же Поппо-тян!― подыграла мне свекровь. Видимо, детское прозвище запоминалось легче, потому что бабушка тут же легонько поклонилась и, к моей великой радости, протянула:

— A-а! Какая радость! Добро пожаловать, Поппо-тян!

Моей же радости было просто не передать.

Не спеша позавтракав, мы еще немного поболтали за чаем, а затем все вместе отправились на могилу семейства Морикагэ[55].

Кладбище располагалось чуть в стороне от деревни. Накануне мы добирались сюда уже в сумерках, и я лишь теперь заметила, что дом этот со всех сторон окружают сплошные рисовые террасы и семена риса набухли уже до предела.

Бабуля вызвалась идти с нами и до середины пути даже сама толкала свою магазинную тележку.

Откуда ни возьмись, к нашему шествию присоединились сестра Мицуро и маленький Район. Кюпи-тян всю дорогу гонялась за бабочками, размахивая сачком своего двоюродного братца.

Свекор нес деревянную кадку с половником, а свекровь — цветы из сада. Мы с Мицуро замыкали шествие, пользуясь возможностью подержаться за руки, пока на нас никто не смотрит.

Лазурное небо, щебетание птиц, рисовые террасы, космос, крохотное святилище… Во всем вокруг — вселенская красота!

Когда асфальтированная дорога закончилась, Мицуро с сестрой взяли бабушку под руки и повели по тропинке меж полей.

Прибыв первыми, родители Мицуро прежде всего окропили водой могильный камень и сменили цветы.

На клочке земли под огромным деревом тянулась нестройная вереница скромных могильных камней. К стволу дерева был прислонен раскладной стульчик; я взяла его, установила на открытом месте и усадила бабушку.

Свечи перед могилой уже горели. Взяв одну, свекровь зажгла от нее палочки с благовониями.

— Ну вот…

Вся семья выстроилась перед могилой. Я присела на корточки рядом с Мицуро, закрыла глаза и сложила вместе ладони. Каждый молился молча.

Но внезапно я услышала голос свекрови:

— Мию́ки-тян… Мицуро приехал с новой женой. По имени Хатоко. Поэтому мы зовем ее Поппо. А Хару-тян стала уже совсем большой, так что можешь не волноваться…

— Мама! — прошипела сестра Мицуро, пытаясь остановить ее. Но мать как будто не слышала.

Как я уже смутно догадывалась, первая жена Мицуро покоилась здесь же. о ней Мицуро никогда ничего не рассказывал, а я не расспрашивала. И до этой минуты даже не знала ее имени.

Но теперь, когда мы уже здесь, притворяться обезьянкой, которая ничего не видит, не слышит и не говорит, стало уже невозможно.

Не сомневаюсь, моя невестка вмешалась в молитву матери из сочувствия ко мне. Но на самом деле слова свекрови будто сняли камень с моей души. Ведь самым тяжелым для меня было именно то, что каждый из них сознательно избегал этой темы, надеясь меня защитить.

Мать Мицуро была первой, кто назвал вещи своими именами. Пускай ее слова и прозвучали несколько грубовато, но они означали, что никаких запретных тем между нами уже не осталось.

Завершив молитву, все спустились по той же тропинке с холма. Мы с Мицуро опять замыкали шествие.

— Значит, ее звали Миюки? — уточнила я.

Он сжал мою руку. Что ни говори, а мое нынешнее счастье строилось на ее жертве. Не попади она в ту аварию — я не стала бы женой Мицуро…

— Прости меня! — выдохнул он.

— За что же? — удивилась я.

―За то, что я так нагружаю тебя своим прошлым, — ответил он, опустив голову. — Разве тебе не тяжело?

Какими словами выразить мои чувства в эту минуту?

— Тяжело? Нет-нет, дело не в этом. Просто… мне очень жаль Миюки-сан. У нее была такая милая дочурка. Наверняка она была так счастлива, и вдруг… Это очень большое горе. И оно разбивает мне сердце.

Пока я говорила, на глаза навернулись слезы, остановить которые уже не получалось.

— А теперь выходит, — продолжила я, — что, если бы не горе и боль Миюки-сан, я бы не встретила ни тебя, ни Кюпи-тян. И все мое нынешнее счастье…

Не дав мне договорить, Мицуро крепко обнял меня. Ведь мое нынешнее счастье и правда строилось на жертве — трагической смерти Миюки-сан. Если бы не та жуткая авария, я бы не вышла за Мицуро!

«Перестань реветь!» — приказывала я себе, глотая слезы, но продолжала безудержно рыдать у него на груди. Возможно, плакал и он, не знаю.

— Поппо-тя-я-ян! — позвала издалека малышка Кюпи. Отняв лицо от груди Мицуро, я заметила, что его футболка промокла насквозь.

— Прости… — буркнула я.

— Ничего страшного, высохнет, — ответил он, неловко погладив меня по голове.

Мы снова взялись за руки и побрели обратно к дому.

После обеда мы отправились пить кофе в заведение сестры Мицуро. Кюпи-тян заявила, что хочет поиграть с Районом, и уехала с бабкой и дедом развлекаться на горячих источниках.

Хотя, возможно, все это они подстроили специально, чтобы оставить нас с Мицуро наедине. Что удивляться? Начиная со дня приезда мы и правда вели себя как влюбленные.

Кафе в здании старого почтамта оказалось весьма элегантным. Такой душевной атмосферы я от своей невестки не ожидала, и если мои предчувствия обманулись, то в самую лучшую сторону.

У входа в видавшее виды деревянное зданьице маячил красный почтовый ящик. Внутри же кафетерия все было украшено старинными марками, открытками и почтовыми аксессуарами, а у дальней стены даже красовался велосипед, на котором предки семьи Морикагэ когда-то развозили письма по адресатам. Повсюду стояли вазы с цветами, веяло приятным ветерком, и откуда-то издалека доносились звуки фортепьяно.

— Тебе нравится?

Пока я таяла от восторга, Мицуро подглядывал за мной исподтишка.

― Не смотри, что она с виду такая… Она ведь раньше стилистом была! — улыбнулся он.

Своей сестрой Мицуро явно очень гордился.

— Отличную девушку ты встретил, братец. Везунчик! — бросила она ему из-за стойки, процеживая наш кофе через фланелевый фильтр.

— Я тебя за язык не тянул! — улыбнулся ей Мицуро.

― Прошу прощения за маму… Не стоило ей так, — добавила сестра, выставляя на стойку передо мной чашку с дымящимся кофе.

Я сразу сообразила, что она говорит о сегодняшнем визите на кладбище.

— Да все в порядке. Наоборот, мне стало гораздо легче…

— Ну хорошо, если так. Мы-то с братом чего только не натерпелись! Каждого жизнь потрепала — будь здоров… — проговорила сестра и вздохнула, глядя куда-то за окно.

— Муж ее поколачивал, — уточнил Мицуро. — Домашний садист.

Он отхлебнул свой кофе и одобрительно хмыкнул. Кофе действительно был отменным: дразнящий аромат, насыщенный вкус.

— Да уж, мне с мужиками по жизни не везет, — горько усмехнулась сестра. — Вечно нравятся какие-то тираны. Хорошо хоть, у братца глаза на месте…

Она явно собиралась что-то добавить.

— Перестань! — поспешно выдавил Мицуро.

Но его сестра наклонилась к моему уху и таинственным тоном прошептала:

— Девчонки с бледными лицами и большими сиськами всегда сводили его с ума!

Ее дыхание щекотало мне ухо, и я невольно хохотнула.

— Эй! — насупился Мицуро. — Только не рассказывай обо мне всякие глупости!

Я насторожилась. Может, мы с Миюки-сан еще и похожи внешне?

— А как пишется имя Миюки? — задала я вопрос, который не давал мне покоя.

— «Красивый снег»[56], — ответила сестра с таким видом, словно куда больше интересовалась пейзажем на горизонте.

Мицуро промолчал.

— Приятно, что вы так здорово… ладите! — вставила я, лишь бы заполнить неловкую паузу.

— Здорово ладим? — оторопел Мицуро. — Ну не знаю…

— В детстве мы здорово ссорились, — усмехнулась сестра, — и он частенько доводил меня до слез…

Похоже, они так и не поняли, что я имела в виду. Но у меня, как единственного ребенка в семье, сама возможность таких разговоров между братом и сестрой вызывала жгучую зависть. Все-таки кровные узы очень много значат…

Не успела я додумать эту мысль, как сестра перешла в наступление:

― Скорее заводите ребенка, вот что я вам скажу… Конечно, не мне вам советовать, но Харуне, похоже, весьма одиноко, разве не так? Со вчерашнего вечера она не отходит от Района ни на шаг!

— Это правда, — признала я. — Об этом, кстати, было ее пожелание на танабату. Чтобы боги послали ей братца или сестричку…

— Ну вот! А я вам о чем? Мой бывший, конечно, был тот еще псих и садюга. Но я иногда жалею, что до развода не успела настрогать с ним хотя бы еще одного пацана… — Она скрестила руки на груди. — Ну? А вы-то, братец Мит-тян, что себе думаете?

— Да я бы с удовольствием, — ответил Мицуро. — Но как подумаю о Хатоко…

Он вдруг замолчал.

— Что? Так это Поппо-тян не хочет? — рубанула моя невестка. Просто не в бровь, а в глаз…

— О нет, дело совсем не в этом! — спохватившись, улыбнулась я. — Просто сейчас я хотела бы побыть мамой для одной Кюпи-тян. Как бы объяснить… Боюсь, на то, чтобы растить двоих, меня пока не хватит. Да и финансово пока не готовы…

Я совсем запуталась и умолкла.

— Ну-ну! Пока в один прекрасный день не обнаружишь, как я, что рожать уже поздно? — рассмеялась сестра Мицуро.

Я понимала, что этот вопрос игнорировать глупо. Но, точно школьница, привыкшая откладывать домашку на завтра, всякий раз находила вескую причину, чтобы не отвечать на него.

— Ох, не говори! — Я комично закатила глаза.

— Чертова жизнь. Никогда не идет как хотелось бы! — воскликнула она и прикончила свой кофе одним глотком.

Ужинали мы в местном суси-баре. А уже наутро Мицуро повез меня на экскурсию — любоваться пейзажами Ко́ти[57].

На самом деле я хотела остаться, чтобы помочь его матери по хозяйству, но она буквально выгнала меня из дома, приговаривая: «Давайте-давайте, поезжайте!»

Кюпи-тян, не желая расставаться с Районом, решила уже второй день проводить без нас. И осталась дома с тетей, которой теперь предстояло присматривать уже за двумя детьми.

— Так неудобно… Похоже, мы тут одни бездельничаем. пока все заняты! — говорю я из пассажирского кресла.

— Не бери в голову! — усмехнулся Мицуро. — Каждый просто делает, что ему хочется, вот и все. Лучше давай решим, куда ехать!

Он уставился в экранчик навигатора и затыкал кнопками на его панели.

— Может, куда-нибудь на реку? — предложила я.

В моем представлении префектура Коти всегда была связана с диким морем и настоящими горными реками. Конечно, вокруг Камакуры тоже есть и море, и горы, но все речки в них узенькие и мелководные.

Впрочем, в Коти даже море с горами совсем не тех масштабов, к каким я привыкла. Здешние море и горы распахиваются перед глазами внезапно, всякий раз поражая тебя своими щедростью и уютом. Вот и жители здесь такие же. о каждом приезжем заботятся так, что порой и не знаешь, куда деваться от их гостеприимства. Чем-чем, а людьми и природой боги эти места не обделили. Настоящий рай для души и глаз…

Мицуро вел машину не торопясь. И вскоре привез меня на берег реки под названием Ниёдо-гава.

Выйдя из машины, мы зашагали вверх по течению реки и за очередным поворотом услышали грозный рокот водопада. Воздух вокруг заискрился и посвежел от влаги.

Когда же перед нами разверзлось целое озерцо с бурлящим котлом водопада, мне почудилось, будто мы и правда в раю. Сбегавшая с гор вода была так кристально чиста, что на глубоком дне озера различался каждый камешек. Цвет у воды — чистейший салатно-голубой. Как выглядит водная лазурь, я узнала впервые в жизни.

— У местных даже цвет такой есть — ниёдовый, — пояснил Мицуро. — Синевато-зеленый, как Ниёдо-гава…

— Круто! — восхитилась я.

В прозрачной воде плавали мелкие рыбки.

— Эх! Жаль, что не взяли купальник и плавки! — сокрушенно вздохнул Мицуро. Но мне для полного счастья хватило бы помочить ноги.

Скинув кроссовки, я зашла в воду и, опираясь на руку Мицуро, осторожно ступила босыми пятками на округлые голыши.

Ледяная вода обняла мои ноги так нежно, что в первый десяток секунд я чуть не растаяла от удовольствия. И лишь затем пальцы ног заломило от холода.

Чтобы согреть их на солнце, я забралась на прибрежный валун и закрыла глаза. Мир под моими веками стал цвета красного мрамора, и птицы в этом мире пели особенно сладко.

Вытянув ноги на валуне, я растворялась в фантазиях, когда Мицуро вдруг достал что-то из рюкзака.

— Держи! — сказал он и протянул мне крохотный синий футляр. — Это тебе от матери. Я говорил ей, дескать, твой подарок, сама и вручай. Но она не хочет, чтобы ты думала, будто старики тебе что-то навязывают… В общем, если вдруг носить не захочешь, они не обидятся.

Я осторожно открываю крышку. И вижу внутри кольцо.

— Изумруд?! — поражаюсь я.

— Отец подарил маме в молодости, — поясняет Мицуро. — Это колечко ей всю жизнь нравилось. Но со временем ее пальцы стали крупнее, и оно перестало налезать. Хотя вроде на мой выпускной еще надевала…

Я примеряю колечко на средний палец левой руки. Идеально.

— И что… я правда могу это принять?

— Только если нравится!

Это кольцо с изумрудом хранило в себе историю семьи Морикагэ. Возможно, оно пришло ко мне слишком рано. Но я очень хотела стать той, кто его достойна.

Мы вернулись к машине и поехали обедать местным набэяки, куриным рамэном в глиняных горшочках, который так настойчиво рекламировал нам отец Мицуро. А после обеда отправились дальше — любоваться той же рекой, но уже с других точек обзора.

Вода подобна огню — и любоваться ею можно так же бесконечно. Стоять у горной реки и, не отрывая глаз от потока, слушать, как Мицуро-сан вспоминает о своем детстве, было настоящим блаженством. В следующий приезд стоит взять в такой поход Кюпи-тян. А то и заночевать здесь в палатках. Могли бы покататься на каноэ, поплавать, порыбачить… На берегу хорошей реки приключений хватит на всех.

На обратном пути мы припарковались в зоне отдыха, где накупили местных сувениров и деликатесов. И уже ближе к вечеру вернулись в дом Морикагэ.

Едва мы ступили из прихожей в гостиную — бабах! — вокруг нас взорвалось сразу несколько детских хлопушек. И не успели мы опомниться, как нестройный, но дружный хор затянул на весь дом:

— Поппо-тян и Мицуро! Пусть вам небо шлет добро!

Все напоминало чей-то жизнерадостный день рождения. В гостиной, помимо членов семьи, оказалось полно гостей, а стол просто ломился от блюд.

Этот сюрприз нам готовили целый день.

Все дружно выпили, и началось веселое о-кя́ку. Так у них в Коти называют праздничные застолья.

Огромные тарелки сава́ти-рёри[58], расставленные на столе, были до краев заполнены закусками всех мастей: от суси и сасими вперемежку с овощами до местных блюд, которых я и в глаза никогда не видела.

— Пробуй сама что хочешь… Не стесняйся! — подзадоривала меня свекровь. Но ее призывы никак не помогали сообразить, с чего начать.

— Мицуро! Объясни уже бедной Хатоко, где тут что на тарелках и как это есть! — насмешливо пристыдил сына отец, уже весь красный от выпитого. Любопытно: все вокруг давно перешли со мной на Поппо-тян, но свекор упорно продолжал называть меня Хатоко. Так делали только он и Мицуро.

— Вот эти ломтики — полосатый тунец! — кинулся объяснять мне муж. — Вообще-то он сырой, но чуть подкопчен на гриле… Здесь — сасими из златоглазки…[59] Вон там — мохнорукие крабы цуга́ни. А это — мурена, обжаренная во фритю…

— Мохнорукие крабы? — переспросила я.

Свекор, слушавший нас, тут же радостно подключился к беседе:

— Отличный вопрос, Хатоко-сан! Цугани — краб особенный…[60]

Он пустился в долгие объяснения, и Мицуро переключился на разговор с двоюродной теткой, сидевшей напротив. А лекция его отца, насколько я поняла, сводилась к тому, что местный краб цугани гораздо вкуснее своего шанхайского сородича.

И хотя уже поданного савати-рёри хватило бы до утра, мать с сестрой Мицуро подносили всё новые и новые блюда.

— А теперь — какэра-дзуси! — объявила очередное угощение свекровь, выставляя на стол нечто вроде огромного разноцветного торта.

— Ленивые суси со скумбрией, — тут же «перевел» Мицуро. — Готовила моя двоюродная тетка. Эту штуку нужно резать на отдельные порции, как пирог…

Помимо этого, мне со всех сторон подливали саке. Да еще и чашечку подсунули специальную, с трещинкой, — чтобы каждую новую порцию я тут же выпивала залпом, пока не пролилось. Мицуро, постоянно сидевший рядом, сообщил мне, что у местных эта дружеская разводка называется «бэкуба́й». Но я была уже слишком пьяна, чтобы сообразить, какими иероглифами они это слово записывают[61].

Я бросила взгляд на часы. Еще не было и девяти, но гости уже набрались под завязку. Я слышала, что выпивох здесь хватает, но как они выглядят, когда разгуляются, даже не представляла.

О том, что все блюда наконец поданы, я догадалась, взглянув на свекровь и невестку: и та и другая сидели за столом и спокойно потягивали саке. Некоторые гости уже совсем не вязали лыка, а один, скукожившись, уснул в массажном кресле.

Внезапно послышались чьи-то громкие крики. «Дерутся, что ли?» — перепугалась я. Но, оказалось, напрасно.

― Эй! Все сюда! ― призывно кричали сразу несколько голосов, пока двое мужчин в углу разворачивались друг к другу, выставив перед собою каждый по правой руке.

— Вот так у нас в Коти играют в хасикэн, — успокоил меня Мицуро. — Помнишь, я рассказывал?

В нескольких словах он объяснил мне правила. Насколько я поняла, в этот хасикэн играют примерно так же, как в «Камень, ножницы, бумагу», только не голыми пальцами, а палочками для еды. Кто проиграл, выпивает залпом «штрафную» чашечку саке.

Муж с невесткой также вступили в игру. И тут наш мягкий, спокойный Мицуро-сан, каким его знали мы с Кюпи-тян, неожиданно преобразился. Никогда ни на кого не повысивший голоса, он вдруг превратился в бесстрашного воина, разящего решительным воплем любого противника наповал. Не иначе как в его жилах проснулась кровь предков из мятежной провинции Тоса[62], думала я, с удивлением наблюдая за ним ― и влюбляясь в своего мужа заново.

А его отец, сидевший рядом, беспрерывно кланялся и повторял:

— Хатоко-сан! Берегите нашего Мицуро…

Видимо, старика зациклило от выпивки. Но как его остановить, я не знала.

Все вокруг напивались себя не помня, и в какой-то момент я пересела к бабушке Мицуро. С ней не нужно было ни о чем говорить. Я просто сидела рядом, и сердце мое успокаивалось. Может, и моя Наставница хотела в итоге стать такой же обычной, спокойной бабушкой? Кто ж ее знает…

Наконец, когда еще двое-трое гостей захрапели в разных позах где ни попадя, застолье решили сворачивать. Я помогла хозяйкам на первом этапе уборки, а затем дождалась подходящего момента, чтобы утянуть Мицуро в спальню.

Наш футон, который в первую ночь так настораживал меня запахом чужого дома, теперь показался почти родным…

Забравшись в постель, мы с Мицуро еще долго не могли успокоиться.

— Ну, в следующий раз приезжайте на мальков доромэ[63]!

Забравшись в машину, я опустила стекло до предела. Кюпи-тян, чуть не вываливаясь из окошка сзади, отчаянно махала провожающим рукой. Да и я сама еле сдерживалась, чтобы не зареветь. Мицуро уезжал, и вся семья собралась перед домом, чтобы с ним попрощаться.

— Это было незабываемо! Спасибо вам всем! Спасибо!

Силы мои кончились, и я все-таки разрыдалась. Расставание с семьей мужа оказалось таким потрясением!

Перед самым отъездом ко мне подошли сперва мать, а потом и сестра Мицуро, и каждая по отдельности, с глазу на глаз, попросила о нем позаботиться. Его отец повторял ту же просьбу весь вечер накануне. Как, наверное, и бабушка, пускай и не вслух…

Все делали вид, будто ничего особенного не происходит, но каждый всем сердцем молился за то, чтобы их Мицуро стал наконец счастливым. И эта молитва была мне знакома до дрожи в сердце.

Перед самым отъездом я изучила каждое фото на комоде в гостиной. Хотя до последней минуты избегала разглядывать их в упор ― слишком уж закипало сердце. Но все три дня, пока мы были здесь, эта занятная галерейка не выходила у меня из головы. Детские фотографии Мицуро вперемежку с портретами его сестры, уже взрослой. Снимок Миюки-сан с новорожденной Кюпи-тян на руках. Групповой кадр, на котором перед воротами дома выстроилась вся семья…

В каком-то смысле наш первый визит к старикам был не чем иным, как церемонией передачи семейных обязанностей. Но если так ― действительно ли Миюки-сан передала мне свою корону? И могу ли я с чистой совестью полагать, что свои главные сокровища — Мицуро и малышку Кюпи-тян — она доверила мне? Над этой загадкой я ломала голову не переставая.

Выйдя за Мицуро, я получила в качестве бонуса малышку Кюпи-тян. Что, конечно, огромная радость. Но ведь и это еще не все. У меня появилась большая семья: бабушка Мицуро, его родители, его сестра. Ветви их семейного древа простираются в прошлое бесконечно. И хотя сравнение с «бонусом» здесь уже не уместно, даже Миюки-сан — еще один подарок судьбы, наполняющий нежностью мое сердце.

― Всю жизнь я задавалась вопросом, что такое семейная теплота, — произнесла я, глядя прямо перед собой. — Но, кажется, поняла это только здесь и теперь…

Машина мчалась по зеленому тоннелю. Окна оставались открытыми, и я не знала, слышит ли меня Мицуро. Но говорила то, во что верила, и мои слова, похоже, достигли его ушей.

— Ну это же здорово, — мягко улыбнулся он. — Мы так мало знаем о мире вокруг! Вот о чем я думаю каждый раз, когда сюда возвращаюсь.

— Да уж! Здесь и правда ощущаешь, что мир огромен. Как будто распахиваешь двустворчатые двери вместо привычных раздвижных. Сразу такой широкий обзор!

Чуть погодя Мицуро обронил:

— Хато-тян… Можно тебя попросить?

— О чем?

Наверное, хочет, чтобы я сунула ему в рот жевательную резинку, подумала я. Но ошиблась.

— Обещай мне, что проживешь дольше, чем я.

По его лицу я вдруг поняла: а ведь он уже давно собирался с духом, чтобы сказать мне эти слова! Но сумел произнести их только теперь, когда вернулся в дом своего детства… От этой догадки у меня защемило сердце. Я тут же захотела обнять его. Как можно крепче. Но сдержалась — все-таки он был за рулем.

— Обещать не могу, ― сказала я, вновь уставившись на дорогу впереди. — Но постараюсь изо всех сил.

Делая вид, что любуюсь пейзажами, я какое-то время таращилась за окно, позволяя слезинкам свободно стекать по щекам. Наверное, плакал и Мицуро. Радио вдруг зазвучало громче, и диджей принялся рассказывать нам о погоде на завтра.