Республика счастья

3. Онигири с ямсовым клубнем

Лето близилось к концу, и кусты душистой маслины[64] с каждым утром благоухали все сильнее.

Но битва мадам Клеопатры с Ричардом Полугиром не прекращалась. Признаюсь, мне уже хотелось послать их куда подальше, но, конечно, подобных вольностей профессиональный секретарь-каллиграф себе позволять не должен.

И пока я размышляла, какую стратегию выбрать при их очередной перепалке, ко мне в магазин заглянул Барон:

— Привет!

В руке он держал увесистый бумажный пакет.

Панти, выйдя в декрет, уехала рожать к своим предкам в деревню. Барон присоединится к ней сразу после родов, сообщила она мне перед отъездом.

— Выглядишь невесело! — заметил он словно бы мимоходом. — С чего бы?

— А когда я выглядела весело? — парировала я.

Я собралась было встать, чтобы налить ему чего-нибудь холодненького.

— Не суетись, я уже убегаю! — остановил меня Барон. — Времени в обрез, привожу дом в порядок…

Проговорив все это, он достал из пакета какой-то металлический прибор. Смахнул с него пыль рукавом кимоно, взгромоздил железяку на прилавок. И тут я сообразила, что передо мной — пишущая машинка.

― Да вы что? ― опешила я. — Ничего себе… Настоящая «Оливетти»?

— А ты разбираешься!

— Да еще и «Леттера-22»[65]?

Никогда бы не подумала, что в вещах Барона может обнаружиться такое сокровище! Компания «Оливетти» — крутейший изготовитель офисных канцтоваров, эталон качества для специалистов по всему миру. А «Леттера-22» — ее флагманский продукт, гордость и историческое лицо.

— Вот это красота! Такие дивные изгибы… — восхищенно вздохнула я, проводя пальцами по клавишам. Увидеть эту легенду своими глазами мне до сих пор не доводилось ни разу. Подумать только! Предшественник «ва-про»[66], а за ним и персонального компьютера…

— Нравится? — процедил Барон.

Я энергично кивнула.

— Вот и забирай к чертям! — как всегда, грубовато предложил он.

— Что… серьезно?!

— Серьезнее некуда! — Он махнул рукой. — Не успею расчистить дом до рождения спиногрыза — считай, мне крышка!

— То есть… она что, еще рабочая? — удивилась я. Моей первой мыслью было выставить это в витрине как антикварную экзотику.

— А как же! В мастерской ее подтянули, почистили — пользуйся не хочу… Другой вопрос — умеешь ли ты с ней обращаться? — насмешливо добавил он.

— Буду страшно рада, если научите! — попросила я, опустив голову в легком поклоне.

— Тащи бумагу! — гаркнул Барон.

Спохватившись, я протянула ему подвернувшийся под руку листок папиросной бумаги. Проворными движениями Барон откинул прижим, зарядил полупрозрачную страничку в щель, крутанул резиновый валик, выставил бумагу в исходную позицию и занес пальцы над клавишами.

— Ну? Что печатаем? Быстро! — потребовал он.

«Не отвечу сразу — рассердится!» — испугалась я. Думать было некогда, и я ляпнула первое, что пришло на ум:

— I love you…

Каждый раз при общении с этим торопыгой в голове моей начинается каша, а с губ срывается ерунда. Вот и теперь я была уверена, что он поднимет меня на смех. Однако Барон тут же, без лишних слов, перешел к объяснениям: чтобы печатать заглавными буквами, жмешь сюда, а захочешь красными — вот сюда, и так далее.

«Для чего же, интересно узнать, он покупал эту машинку?» — гадала я про себя. Но понимала: спрошу в лоб — он ответит, что это не мое дело, так что лучше его не злить.

— Красиво стрекочет, — только и заметила я, пока он стучал по клавишам. Больше всего это походило на рассеянное шлепанье первых капель дождя.

Вскоре на бумаге выстроился целый столбик из надписей «I love you» — то заглавными, то строчными буквами вперемежку.

— Громкость зависит от того, с какой силой давить на клавиши, — отозвался Барон. — В целом, конечно, на компьютере печатать куда удобнее. И пальцы не устают, и любую опечатку можно исправить… Ну, теперь твоя очередь! ― скомандовал он, и мы поменялись местами.

Прежде всего я поразилась тому, что в щелях между клавишами просматривается деревянная столешница. А затем повторила пошагово все, что делал Барон. Ослабила прижим, вынула первый лист, вставила новый лист, закрепила прижим…

На пишущей машинке каждая клавиша связана со своей буквой, как пианино с нотами. Только пианино играет мелодию, а машинка выстраивает буквы в слова.

Понятия не имея, с какой силой жать, я осторожно надавила на клавишу, затем на другую. Буквы на листке выходили бледными и считывались с трудом.

— Резче! — закричал Барон. — Со всей мочи лупи!

С перепугу я ткнула, не целясь, в какую-то клавишу изо всех сил. На бумаге тут же отпечаталась жирная, отчетливая буква т.

―То есть… я правда могу ее забрать? — робко уточнила я.

― Мне она теперь нужна как рыбе зонтик. А если комнату от рухляди не зачищу, жена прибьет! — обреченно вздохнул Барон. — Нынче в моем доме баба генерал…

— И какого числа ожидаете? — спросила я.

Барон хитро прищурился.

— Военная тайна! — бросил он. И, махнув мне рукой, вышел из магазина. Судя по гордо выпрямленной спине, его так и распирало от радости за грядущее отцовство. Ну еще бы. Если случится забеременеть мне, Мицуро с Кюпи-тян будут радоваться ничуть не меньше!

Раскланявшись ему вслед, я вернулась за прилавок, погладила «Оливетти». Зарядила очередной листок и, как заправская машинистка, заколотила по клавишам.

Цок-цок… Цок-цок-цок… Цок-цок…Услышь меня кто-нибудь за окном — наверное, решил бы, что я упражняюсь в чечетке.

Хранить свое новое сокровище я решила на полке. где раньше красовался глобус.

С наступлением осени, как водится, заказов на письма стало больше. Может, в этом есть некая закономерность — когда холодает, люди начинают тянуться друг к другу и обмениваться письменами?

Вот и эта женщина заглянула в «Цубаки» ясным осенним днем, идеальным для открытки «Бабье лето в Камакуре». Большинство заказчиков писем появляется к концу дня или уже в сумерках, но она пришла сразу после обеда.

Я подала ей разведенный в кипятке сироп из маслин, который мы с Кюпи-тян сварили на минувших выходных.

Угадать ее возраст на глаз было крайне сложно.

— Давненько я… не выходила из дома, — медленно произнесла госпожа Улитка, не снимая шляпы, надвинутой до самых бровей.

Называть ее так она попросила сама, поскольку обитала в своем домике, точно в ракушке, и наружу почти не выбиралась.

Каждое очередное слово выползало из ее уст мучительно долго. Но мой магазинчик — не из тех, что ломятся от посетителей, поэтому я терпеливо ждала. Манерой речи госпожа Улитка напоминала испуганно токующую куропатку. Казалось, слова и фразы внутри нее слиплись в непереваренный ком и, чтобы исторгнуть их, она совершала над собой неприятное усилие, с каким мы обычно суем себе пальцы в горло, чтобы прочистить желудок.

Я хотела успокоить бедняжку, погладить по спине. Но боялась, как бы это, наоборот, не испугало ее, и поэтому просто ждала, когда она справится с собою сама.

— У меня… есть любимый человек, — наконец-то выдавила госпожа Улитка. С момента ее появления в «Цубаки» прошло уже более получаса.

— Понимаю, — осторожно поддакнула я. — И что это за человек?

Я старалась звучать как можно деликатнее, словно отбивала теннисный мячик в проекции замедленного кино, только бы мадам Улитка не упряталась обратно в свою ракушку.

— Он очень добрый, — ответила она неожиданно твердо, хотя и опустила голову.

— И в чем выражается его доброта? — отбила я очередной мячик, стараясь не превращать беседу в допрос.

На мгновение она задумалась, зависнув над букетом цветов красноголовки[67] на столике у себя перед носом. А затем ответила, очень спокойно и внятно:

— Когда я не могу говорить, он сидит рядом и тоже молчит. Когда плачу — предлагает платок. А когда мне весело, смеется вместе со мной.

— Замечательный у вас парень! — отметила я.

— Он не мой парень. Надеюсь, он тоже любит меня, но… Кто-нибудь из нас должен сделать первый шаг, иначе ничего не изменится.

Госпожа Улитка умолкла. Молчала и я. Когда же пауза стала затягиваться, она заговорила снова. Так, словно кто-то подталкивал ее в спину.

— Вот поэтому… я и хотела бы попросить вас… написать за меня признание в любви.

В глазах ее стояли слезы.

Проводив госпожу Улитку, я решила воспользоваться хорошей погодой и устроить большую мойку моим авторучкам.

Для Камакуры, где влажность царит круглый год, сегодня было на редкость сухо, в небе — ни облачка. Такой прекрасный денек выпадает чуть ли не раз в году. Идеальный день для всех, кто давно мечтал промыть свои авторучки.

Всего у меня их пять. Две новенькие, со сменными картриджами, и три «ветеранские», с поршневыми конвертерами для заправки вручную. Первую из «ветеранской» троицы — пухлую «Сэйлор» с выгнутым, как лезвие нагинаты[68], пером — Наставница особенно любила в последние годы жизни. Другую — «Вотерман», модель «Le Man 100», — она же подарила мне на день поступления в старшую школу. А третьей, «Монблан», я писала «отказное письмо» для Барона, когда ему приспичило избавиться от особо нахального вымогателя.

Все эти ручки я постоянно держу наготове, чтобы в любой момент выбрать ту, что подходит для очередного заказа. Но даже в лучших ручках чернила постепенно густеют и высыхают, и писать ими становится все труднее, поэтому любое перо следует время от времени промывать водой.

Слушая мучительную исповедь госпожи Улитки, я постепенно склонилась к мысли, что лучше всего для ее послания подойдет добрый старый «Сэйлор».

Писать этим уникальным пером невероятно удобно, и почерк получается таким уютным, что невольно признаешься даже в том, о чем вслух не заговоришь.

А тут еще и сама заказчица — натура сверхчувствительная. Для деликатной передачи всех нюансов ее души ничего лучше этой заслуженной японской авторучки, пожалуй, и не найти[69].

Вся фишка в том, что у ручек зарубежного производства кончик пера скруглен для написания букв алфавита ровными линиями. А у «Сэйлора» перо заточено так, что можно менять толщину линии в зависимости от угла наклона. Тончайшие линии можно выписывать, словно летящей кистью, с засечками на взлете и утолщениями при возврате на бумагу.

Линия, выходящая из-под такого пера, напоминает причудливый танец кисти: угасает на взлетах и вновь тяжелеет на приземлениях.

Хотя лично мне этой ручкой писать тяжело. Не физически. Просто для меня этот инструмент — воплощение самой Наставницы. Такой важный, требовательный и своенравный, что я невольно откладываю его подальше. Чтобы снова взять его в пальцы, мне требуется большая самонастройка. Поэтому к «Сэйлору» я прибегаю, лишь когда других вариантов не остается.

Первым делом я сливаю остатки чернил из ручки обратно в чернильницу.

Протерев мягкой салфеткой перо, я извлекаю его из корпуса, опускаю в стакан с водой. Воду приходится менять несколько раз: с каждым очередным погружением пера она тут же темнеет.

Потом открываю кухонный кран и струйкой воды — от основания к кончику — промываю перо изнутри. И наконец, удалив последние капельки мягкой фетровой тканью, выставляю на свежий воздух сушиться.

При жизни Наставницы промывание авторучек считалось моей домашней обязанностью. Сама Наставница, закончив работу, почти никогда не оставляла в ручке чернил. Но стоило ручкам полежать без дела каких-нибудь несколько дней, она снова заставляла меня их промывать.

В сравнении с ней я, конечно, сама безалаберность. Когда бы ни хватилась своих авторучек, они всегда обнаруживаются где-нибудь в самых недрах письменного стола, забитые полувысохшими чернилами.

Через пару дней мой «Сэйлор» реанимировался окончательно, и я решила его зарядить.

Молясь, чтобы госпожа Улитка была услышана, я развинтила ручку, вставила в нее конвертер и, погрузив перо в чернильницу, плавно выкрутила поршень до отказа.

Этот короткий процесс с детства приводит меня в тихий восторг. Чернила заполняют прозрачную трубку так жизнерадостно, словно их всасывают через соломинку. И мне сразу кажется, будто я дегустирую лучший на свете фруктовый коктейль.

Чернила я решила выбрать зеленые. Хотя в обычной работе не пользуюсь зеленым цветом практически никогда. Но чем дольше я слушала госпожу Улитку, тем зеленее становились знаки ее послания в моей голове.

Зеленый — самый естественный цвет для живой природы. Вот и чувства госпожи Улитки были очень естественными и живыми. Любовь, трепетавшая в ее сердце, точно нежный росток посреди огромной долины, была чистой и неподдельной. Природа не лжет — ни другим, ни себе самой. Она живет искренне и умирает, не изменяя себе. Именно такой образ госпожи Улитки и чудился мне между строк ее будущего письма.

А кроме того, зеленый всегда успокаивает. Будет здорово, если именно этим цветом я сумею выразить чаяния своей искренней, но пугливой заказчицы.

Официальные, «серьезные», письма, как правило, пишутся вертикальными строками. Но я решила писать горизонтально ― чтобы лучше подчеркнуть как неопытность этой женщины в написании писем, так и ее неискушенность в выражении подобных чувств.

При выборе бумаги я остановилась на итальянской амальфи[70]. Когда мы говорим о крафтовой бумаге для писем, на память обычно приходит японская бумага васи; однако отличный крафт можно найти и в Европе — например, в городе Амальфи на юге Италии, где когда-то ее производили в огромных объемах. Но даже сегодня волокна для такой бумаги измельчают вручную на гидравлических жерновах, а полученную кашицу превращают в листы нужных размеров, используя каркасы из латунной и бронзовой проволоки.

Хлопчатобумажная амальфи упруга и приятна на ощупь, словно кожа лица, только что увлажненного лосьоном. Листы с неровными краями и едва различимой вязью водяных знаков отличаются особой мягкостью. Ослепительное солнце и морская лазурь, прохладный бриз и роскошные ущелья Амальфи — все это продолжает жить в той бумаге, которой я решила доверить чувства госпожи Улитки.

Всю жизнь до сих пор эта женщина бродила по лесу одна. И продвигалась вперед — без единой тропинки, неведомо куда, сквозь заросли и колючки, — пока не встретила того, кто стал для нее по-настоящему дорог. Ее долгий путь и нескончаемое терпение стоили того, чтобы я отобразила их на письме, и как можно достойнее.

Положив перед собою шершавый лист, я мысленно связала мягкой шелковой лентой свою лодыжку с лодыжкой госпожи Улитки. Затем обняла ее за плечо, и таким странным тандемом — вдвоем, но на трех ногах ― мы с нею заковыляли в лесную чащу.

Иногда я останавливала перо, поднимала голову и глядела сквозь ветви деревьев на небо. Так, словно подзаряжала сердце его ослепительной чистотой.

Осторожно развязав ленту, я расцепила наш «трехногий тандем» и отложила усталую авторучку. Фантазии фантазиями, но мне и правда чудилось, будто все эти строки трудяга «Сэйлор» сочинил за меня.

Об эпизоде с красноголовкой госпожа Улитка поведала мне уже перед тем, как уйти. И два пурпурных бутона, качавшихся под ветром неведомо где, наложились в моем сознании на образы госпожи Улитки и ее любимого, с которым я никогда не встречалась.

Настолько полное слияние с «Сэйлором» я испытала впервые в жизни. Пальцы, сжимавшие инструмент, не ощущали вообще никакого веса. Казалось, сама авторучка исчезла и чернила вытекали из кончиков моих пальцев прямо на бумагу — с той же искренней нежностью, с какой сочинялись все эти слова.

На следующее утро, перечитав письмо в последний раз, я запечатала его в конверт. Снабдив послание тонким бумажным вкладышем с сухими духами. Чтобы, едва адресат откроет конверт, на него тут же повеяло едва уловимым ароматом, который, как я надеялась, идеально подходит госпоже Улитке. И помолилась за то, чтобы все мечты этой женщины, превратившись еще и в запах, проникли ее любимому в самое сердце.

А за несколько дней до этого я шагала по улице, и на глаза мне попалось объявление о сдаче помещения в аренду. Да не где-нибудь, а в двух шагах от храма Камакура-гу! Кажется, раньше там находилась какая-то лавочка — то ли букиниста, то ли антиквара, теперь уже и не вспомнить…

Я заглянула в витрину. Внутри было уже пусто. А всю наружную стену вокруг входа оплетали пышные побеги плюща.

Новость эту я тут же захотела обсудить с Мицуро, но поборола себя и для начала весь вечер обдумывала ее в одиночку. Так или иначе, срок аренды квартиры Мицуро вот-вот истекал, а что делать дальше — он пока не придумал.

Конечно, жить и работать в одном здании, как делал он до сих пор, и правда очень удобно. Но само это здание было расположено весьма неудачно — и, сколько бы Мицуро ни старался, клиентов У него было немного.

— Это потрясающее место! — сообщила я ему по телефону на следующий день, как только приняла решение. Да, такие важные вещи лучше всего обсуждать при встрече, но в будни о встречах приходится только мечтать, вот я и позвонила ему уже вечером, когда он точно был дома и мы могли поговорить не торопясь.

— Но аренда будет явно дороже… — озаботился Мицуро. — Здесь-то я хотя бы свожу концы с концами, потому что плачу за все сразу, вот и выходит чуть не вдвое дешевле…

Конечно, он колебался. Еще бы!

— Так почему бы не переехать сюда? — тут же предложила я. — Во-первых, тогда останется платить уже только за аренду кафе. Во-вторых, твоя работа будет совсем рядом с домом. И в-третьих, ты перестанешь постоянно тревожиться за Кюпи-тян, ведь она будет дома со мной!

К такому раскладу меня и привели вчерашние размышления. Пора уже прекращать эту жизнь «супругами по соседству». За прошедшие месяцы нашего брака я прекрасно изучила, каков Мицуро в быту, и была уверена, что сожалеть о таком решении потом не придется.

— Дом, конечно, старый и не очень комфортный, но… — добавила я.

Чуть помолчав, он тихо спросил:

— Ты уверена, что так будет лучше?

— Ну конечно. Иначе зачем бы я предлагала? А если честно, я думаю о чем-то подобном с прошедшего лета. Разве не лучше нам всем было бы жить в одном доме? Под одной крышей, как в доме твоих родителей! Наша к ним поездка повлияла на меня очень сильно. Я тоже хочу видеть вас как можно чаще — и Кюпи-тян, и тебя…

Я старалась говорить убедительно. Потому что действительно так считала. До сих пор нас ничто особенно не подталкивало, вот мы и не двигались с места. Но в тот день, когда я наткнулась на объявление об аренде, на меня снизошло озарение. Мне отчетливо показалось, что именно здесь Мицуро-сан сумеет создать заведение своей мечты. Если до сих пор его старания не увенчались успехом, на то были свои причины. Значит, теперь постараемся как-нибудь по-другому.

— Ну что ж. В ближайшие дни схожу гляну, что там за помещение…

Мой муж тормозил, и мне пришлось его немного взбодрить.

— Да ты что! — воскликнула я. — Если не поторопимся, этот сладкий кусочек тут же сцапает кто-то еще! В Камакуре с этим зевать нельзя. Бежим туда прямо сейчас! Я сама за прилавком, но, пожалуй, смогу отлучиться на полчаса…

Окажись он передо мной, я заколотила бы его по спине, лишь бы он шагал туда побыстрее.

Четверть часа спустя мы уже осматривали помещение изнутри.

— По размерам как раз то, что нужно, скажи?

— Да уж, для прилавка и столиков — в самый раз!

— А кроме того, с переездом в этот район Кюпи-тян не придется менять школу!

Мицуро прибежал сюда прямо в фартуке. Да и я, наверное, выглядела не менее подозрительно. Но о том, чтобы бросить начатое, даже не думала.

— Рядом остановка автобуса, — рассуждала я дальше. — Значит, часто будут заскакивать клерки — «на часок», сразу после работы. Как ты, наверное, знаешь, в этом городе каждый день огромное количество работяг садится на линию Екосука, чтобы ездить на работу в Токио и обратно. Но хотя рядом с вокзалом Камакуры полным-полно забегаловок всех мастей, усталые люди все же предпочитают перекусить и выпить поближе к дому… А твое нынешнее кафе, согласись, не то место, где расслабляются перед возвращением домой. То есть тем, кто спускается с вершины холма, может, еще удобно, но только не живущим внизу. Эти люди возвращаются слишком уставшими и помятыми в поездах, чтобы карабкаться куда-то наверх… А это кафе будет прямо у выхода из автобуса! Очень скоро у тебя перебывают все клерки этой улицы, а потом и района и ты станешь местной знаменитостью. Да и старых клиентов ты тоже не потеряешь. Зайдут и сюда, делов-то!

От долгой тирады у меня пересохло в горле, но я все-таки успела сказать, что хотела.

― В общем, подумай как следует. Но лично я даже не сомневаюсь, что это твой настоящий шанс! — подытожила я и торопливой рысцой возвратилась в «Цубаки», где на запертой двери белела моя же записка: «Вернусь через 5 минут».

— Скоро мы будем жить вместе, — объявила я за ужином. — Все втроем!

Кюпи-тян изумленно застыла.

— Навсегда? — уточнила она очень серьезно, уставившись на меня.

— Навсегда, — пообещала я.

— Ура! — завопила она, вскочила из-за стола и запрыгала зайцем по кухне.

«Пока ты не влюбишься, не выйдешь замуж и не уйдешь из дома», — мысленно добавила я.

Чтобы сократить расходы, мы решили обойтись без особых услуг и переехать своими силами, понемногу.

Каждый вечер Мицуро закрывал кафе и перетаскивал в ручной тележке какой-нибудь скарб. Он петлял с проклятой тележкой по темным улочкам, чертыхаясь и суетясь, как ночной воришка, убегающий от погони, — такой комичный, что мы с Кюпи-тян не могли удержаться от шуточек и подначек. Но смех смехом, а для семьи Морикагэ вся эта чехарда была еще одним важным шагом к совместной жизни.

Новое помещение, конечно же, требовало серьезной реконструкции. Мицуро сам выполнял все ремонтные работы, какие мог, задавшись целью открыться в начале года.

Казалось, все идет как по маслу.

Эти блокноты я обнаружила в субботу вечером. Сложенные в стопку и упрятанные в бумажный пакет, они валялись между мусорными мешками в углу гаража Мицуро.

Сперва я прошла мимо, приняв тот пакет за пачку старой макулатуры. Но что-то в их образе странно зацепило меня, и я вернулась проверить, что именно. Вынула наугад один из блокнотов, раскрыла. И в следующий миг поняла, что передо мною — почерк Миюки-сан.

Все эти несколько блокнотов оказались ее борт-журналами. Каждый из них был организован как ежедневник, охватывал ровно две недели жизни и состоял из описаний всех планов Миюки-сан, ее встреч, покупок, трат и калькуляций финансов.

Ближе к середине блокнота сюда добавились еще и медицинские визиты, а Миюки-сан начала подробно записывать, что она ела и как себя чувствовала.

А на десятый день после предполагаемой даты родов (отмечена красным) очередную страничку взорвали крупные, радостные иероглифы:

«РОДИЛАСЬ!»

То был первый день ее жизни в качестве матери.

Писала она в основном простым карандашом. Остро заточенным. Почерк был мелкий и четкий, но очень живой и притягивающий.

Мицуро-сан почти никогда не рассказывал мне о ней. Но в миг, когда я увидела почерк Миюки-сан, мне стало ясно, какова она сама. И я сразу же полюбила ее.

Это чувство трудно объяснить словами. Но, возможно, нечто подобное люди и называют вселенской любовью? Вот и в почерк первой жены своего мужа я влюбилась с первого взгляда, как бы безумно это ни прозвучало. Да! В тех, кто умеет так писать, я влюбляюсь сразу и безоговорочно. В этом неописуемом почерке образ Миюки-сан проступал для меня куда отчетливее, чем на любых ее видео и фотографиях.

Продолжать столь важное чтение, стоя столбом посреди гаража, не годилось. Я оттащила весь бумажный пакет наверх и упрятала подальше от глаз Мицуро.

После ужина мы с Кюпи-тян приняли ванну. Но как за столом, во время еды, так и в горячей ванне дневники Миюки-сан не выходили из моей головы ни на миг.

Я все не могла простить Мицуро. Да как же он обращается с таким сокровищем? Какое кощунство! При одной лишь мысли об этом хотелось реветь от досады.

После нас в ванну забрался Мицуро, а я пошла укладывать Кюпи-тян.

Лишь убедившись, что она и правда заснула, я вытащила бумажный пакет из тайника. И, пристроившись за столиком в соседней комнате, раскрыла очередной блокнот.

На седьмую ночь — наречение именем, через месяц — первое посещение храма, на сотый день — первый пир на весь мир.

Иероглифы в названии каждого праздника, начиная с рождения, так и сочились радостью за Кюпи-тян. И лишь потом, уже собраннее и озабоченнее, описывали мелкие факты из бытовой повседневности Миюки-сан.

Как бы там ни было, эти блокноты сохраняли о ней самую разную, порой весьма уникальную информацию. Но однажды, будто достигнув какого-то предела, эти записи оборвались. И сколько я ни пролистывала дальше, голоса Миюки-сан больше не было слышно.

Последний свой день — то есть день той самой аварии — она описала так:

«Миюки-сан!..» — хотелось мне окликнуть ее. Хотя, отзовись она вдруг, я и не знала бы, что сказать дальше. Все, на что я была бы способна, — это просто обнять ее и прижать к себе как можно крепче.

— Прости, но мне нужно кое-что обсудить… Ты не против?

Я чувствовала: не поговорим сейчас — может привести к трещине между нами. Как бы ни было тяжело нам обоим, обсуждать такие вопросы лучше сразу после их появления.

— Хорошо, — согласился Мицуро-сан и ненадолго вышел из комнаты. Вернулся он уже в меховом кардигане поверх пижамы. Октябрь еще не закончился, но в доме было уже так свежо, что хотелось включить отопление.

Муж уселся напротив меня.

— Можешь объяснить, дорогой, что ты собирался сделать вот с этим? — спросила я, выкладывая перед ним на стол ежедневники Миюки-сан. Всего их было пять.

Мицуро ничего не ответил, и я продолжала:

— Сегодня я пролистала их все. И считаю, что это очень важные записи. Просто бесценные — и для тебя, и для Кюпи-тян. Не могу поверить: неужели ты и правда собирался их выкинуть?! Объясни мне ― так, чтобы я поняла…

Мицуро помолчал еще немного. А затем осипшим голосом произнес через силу:

— Прости меня… Я очень долго колебался. Но в итоге решил, что в твое жилище их лучше не приносить.

— Не говори так! Эти дневники — доказательство того, что она вообще жила на этом свете!

— Но ведь рано или поздно от них все равно пришлось бы избавиться. Вот я и подумал, что сейчас самое время…

— Ох, только не притворяйся. Ты же прекрасно понимаешь, что это не старая футболка и не сношенные носки!

В соседней комнате спала Кюпи-тян. Я очень старалась говорить шепотом, но от волнения все равно повышала голос.

— И тем не менее! — не уступал Мицуро. — Неужели тебе понравится, если я, живя с тобой, буду и дальше чахнуть над дневниками своей первой жены?!

— Дело не в том, что понравится мне… Проблема в тебе самом!

Больше я сдерживаться не могла, и по щекам покатились слезы.

— Что значит «во мне самом»? А по-твоему, я должен до конца своих дней изображать убитого горем вдовца? Даже если я завел себе новую семью? «Ведь от прошлого не убежать» — ты об этом? Если да, то на эту тему я уже настрадался. Спасибо, хватит… Даже уничтожив ее записки, я не избавлюсь от воспоминаний. Ведь Миюки все равно продолжает жить — и во мне, и в нашей дочери. В нас она останется живой навсегда… А каждую строчку того, что там написано, я выучил уже слишком хорошо… «Сегодня же день зарплаты, дорогой! Мы ведь можем позволить себе сябу-сябу?»… Если бы я тогда ответил ей: «Не ходи никуда, хватит и того, что в холодильнике!» — она была бы жива до сих пор. Но главное — это же я предложил сябу-сябу. За день до того. И не перестаю винить себя в этом. А что толку? Все равно никакие раскаяния ее уже не вернут. Вот она, голая правда! Обратного хода нет. Двигаться можно только вперед…

Он тоже плакал. Его слезинки падали одна за другой и тихонько стучали по столу. Настолько страшные муки своей души он открывал мне впервые, и я не знала, как реагировать.

— Но разве это повод выбрасывать ее дневники? Возможно, ты хотел сделать так, чтобы мне было легче. Но мне стало только больнее… Ведь я уже успела полюбить Миюки-сан, и очень сильно. Понимаю, как странно это звучит, ведь мы никогда не встречались. Но если бы встретились, думаю, подружились бы на всю жизнь. Я хочу дружить с ней и дальше. И мне очень обидно видеть, как упорно ты стараешься вычеркнуть ее из нашей с тобою жизни насовсем.

— Да вовсе я не стараюсь…

— Разве? Каждый раз, как только я прихожу к тебе, ты сразу закрываешь дверцы у алтаря, не так ли? Но это же страшное неуважение! И к Миюки-сан, и ко мне… А ведь ты мог бы просто рассказать ей о моем появлении, как поступила твоя мать на могиле предков. Чтобы облегчить душу и больше не мучить ни себя, ни других… Но ты не хочешь понять, что я чувствую. Ты относишься ко мне как к ребенку лишь потому, что ты старше, и это большая ошибка…

Возможно, наши отношения до сих пор были слишком безоблачными, думала я. Права ли я, продолжая его укорять? Или просто не хочу признавать себя побежденной?

— Пойду-ка я домой, — тихо добавила я и встала из-за стола. Оставаться с Мицуро и дальше было чересчур тяжело.

Стараясь не разбудить Кюпи-тян, я переоделась у нее в гардеробной. И когда уже собралась уходить, мой взгляд, скользнув по кухонному столу, упал на онигири с ямсовыми корешками.

О том, что такое мукаго́, я не знала до вчерашнего дня, пока не прочитала записку, которую мать Мицуро вложила в очередную посылку. Оказалось, что клубни мукаго — это зачатки молодого ямса, местный деликатес, который собирают в горах по осени.

Я призналась Мицуро, что никогда такого не ела, и сегодня он постарался приготовить мукаго в лучшем виде. Получилось настоящее объеденье, особенно если чуть подсолить. А из остатков мукаго и риса Мицуро налепил колобков-онигири, чтобы мы еще и позавтракали ими с утра.

При виде этих колобков на глаза мои вновь навернулись слезы. Куда же меня несет? Я и сама не знала…

— Спокойной ночи, — сказала я и закрыла за собой дверь как можно бесшумнее.

Я побрела по темным улицам в одиночку. «Может, Мицуро еще догонит меня?» — мелькнуло разок в голове. Но Мицуро не появлялся. Пар, вырывавшийся изо рта, становился все плотнее и белее. Чтобы совсем не окоченеть, я зашагала стремительно, большими шагами.

Внезапно мне послышался чей-то голос, и я подняла голову. Над головой простиралось бескрайнее звездное небо. Просто глазам не верилось, что мириады звезд, не сговариваясь, могут сиять так ярко и выглядеть такими счастливыми. Такую красоту сразу хотелось разглядывать с Мицуро. И показать Кюпи-тян…

Поймав себя на этой мысли, я чуть не завыла от одиночества.

В воскресенье я выбралась в Тигасаки посмотреть кино, а в понедельник решила пообедать жареными угрями в «Сакаи» — культовом ресторанчике неподалеку от храма Дзёме-дзи.

Я вдруг поняла, что вот уже несколько месяцев не обедала и не ужинала одна. И даже не думала, что наступит день, когда мне самой захочется поесть где-нибудь без компании. Но именно это со мной и случилось. Я не хотела, чтобы кто-либо заглядывал в мою душу.

Изучив меню, я заказала себе анаго́-дон — угря на рисе с супом и сладким омлетом.

Об этом ресторанчике я узнала из писем Наставницы. В письмах своей испанской подруге Сидзуко она писала, что всегда выбирается в «Сакаи», если хочет побаловать себя хорошей кухней в одиночку. Смотря какой день на дворе. Дескать, в праздники угрем лучше всего лакомиться в изысканном «Цуруя», а в обычные дни — в более скромном «Сакаи».

Но это объяснение слишком простое. Уж я-то знаю, что на самом деле ей всю жизнь нравилось поедать что-нибудь тонкое, длинное и витиеватое…

Любуясь изгибами веток сливы, что росла в ресторанном дворике, я приступила к трапезе.

Каждый из вкусов навевал целый ворох воспоминаний. Омлет, обжаренный с соей, слабосоленые огурцы, суп мисо, красная фасоль с медом, пряное желе из морской капусты… Так и чудилось, будто все это приготовлено руками Наставницы. Особенно омлет. Сладкий, мягкий, упругий — просто копия ее загадочного рецепта, воспроизвести который я была не в силах, сколько бы ни старалась.

Угорь, конечно, тоже был восхитителен. Душистая мякоть таяла во рту, как нежнейшее масло.

Но как ни ужасно, то был пир во время чумы. Радостью от этих лакомств мне было совершенно не с кем поделиться. Никто не повторял за мной в унисон: «Ах, какая вкуснятина!» В своем заоблачном гурманстве я оставалась одна как перст, никчемная и опустошенная.

Похоже, времена, когда я радовалась случайным одиночествам, канули в Лету. Прав был Мицуро, когда однажды, кружа меня на закорках, воскликнул:

— Чем гнаться за потерянным, лучше поберечь то, что осталось…

Сколько раз мне уже помогали эти слова! Например, благодаря им я научилась рассматривать свои отношения с Наставницей куда позитивнее, чем раньше.

Скорее всего, где-то в самой сути мои аргументы совпадают с аргументами Мицуро. Так почему же действия, к которым мы призываем, — избавиться от дневников Миюки-сан или бережно их хранить — получаются противоположными?

Чего бы хотела сама Миюки-сан? И что бы сделала я на ее месте?

У дверей заведения уже выстроились очередные клиенты, и засиживаться я не стала. Но сразу домой идти не хотелось, и я сделала крюк через Хококу-дзи. Этот храм особо известен своей бамбуковой рощей. По утрам в воскресенье там проводят сеансы медитации, в которых я участвовала несколько раз. И теперь вдруг нестерпимо захотелось заглянуть туда снова.

Заплатив за входной билет, я получила талончик на чай маття, которым угощают уже перед входом в рощу.

Бамбук — растение поразительно жизнелюбивое. Всегда завидую этим стеблям, которые так упрямо тянутся к небу, что бы с ними ни происходило. Когда бродишь между их гордыми стволами, те кажутся разобщенными и независимыми друг от друга, но стоит взглянуть вверх, и тут же замечаешь, как надежно поддерживают друг друга их переплетающиеся кроны. А кроме того, под землей они еще и связаны общими корневищами, как одна большая семья…

Закрыв глаза, я растворилась в тихом плеске воды и щебетании птиц. По ту сторону век плясали меж бамбуковых стеблей солнечные лучи. «Что бы ни случилось, оставайся той, кто ты есть!» — будто сигналил мне упрямый бамбук. Легким ветерком приятно обдувало кожу.

Я медленно открыла глаза. Пара листьев бамбука, отслужив свои сроки на ветках, в грациозном танце опустились, один за другим, на землю передо мной. От созерцания бамбука на сердце вроде бы полетало.

Так кто же из нас цепляется за прошлое? Неужели я?

Разглядывая бамбук, я продолжаю размышлять: так что же на месте Миюки-сан выбрала я сама?

Я бы хотела, чтобы те, кого я люблю, каждый день улыбались. И если им для этого придется забыть обо мне ― что ж, пусть так. Ведь я молюсь за то, чтобы они смотрели в будущее, а не оставались у прошлого в плену.

Домой я возвращалась сначала по «фестивальной» тропе Дэнга́ку-дзу́си, а когда та закончилась, вышла к итальянскому ресторану «Ла-Порта». И тут остановилась как вкопанная: в витрине кондитерской «Бергфельд» красовались мои любимые ромовые ежики. Их оставалось всего три, и они таращились на меня так преданно, словно только нашей встречи и ждали. Что было делать? Конечно, я купила их все. Достойная покупка для взрослого человека.

Дома я заварила чай, с которым и уплела два ежика из трех. Затем немного вздремнула. И уже вечером, поужинав нехитрым отядзукэ́[74], проглотила последнего ежика на десерт.

В итоге я снова налопалась под завязку и, чтобы разогнать тяжесть в животе, решила прибраться у алтаря. Протерла от пыли портреты Наставницы и тетушки Сусико. И, убрав все мелкие предметы вокруг, освободила место для еще одного алтаря.

Теперь здесь же, рядом, можно поставить и алтарь для Миюки-сан. Конечно, два семейных алтаря в одном доме встретишь нечасто. Но мне показалось, я поступаю верно. Искусство хранить чью-то память не менее важно, чем искусство правильно забывать. В нашем споре с Мицуро не может быть правых или неправых. Мы оба стремимся к одной и той же цели. За сегодняшний день, прожитый в гордом одиночестве, я поняла это окончательно.

И теперь сгорала от желания написать ему. Не отвлекаясь на выбор бумаги и инструмента, я схватила первую попавшуюся шариковую ручку и постаралась как можно скорее облечь свои чувства в слова. Сразу набело, без черновика. Чтобы самое ценное, что я хотела сказать Мицуро, не выветрилось от лишних раздумий.

Свое имя, Хатоко, я по привычке настрочила буковками хираганы и отложила в сторону авторучку.

Но тут же задумалась. Писала-то я в спешке, не заботясь о красоте знаков. В том был свой смысл, но вот подпись вышла какая-то совсем беспомощная. Так не пойдет, решила я и, замазав неуклюжие буквы канцелярской замазкой, переписала свое имя как положено, аккуратными иероглифами.

Конечно, уважающие себя писцы не должны допускать в своих текстах никакой правки, и уж тем более — корректуры замазкой. Но эта переписка — сугубо личная, и столь демонстративно исправленная ошибка, пожалуй, даже усилит мое послание, рассудила я.

Вот и оставлять письмо на ночь у алтаря, чтобы утром перечитать на свежую голову, я также не стала. Слава богам, хотя бы в письмах к мужу соблюдать все эти профессиональные ритуалы не требовалось.

Надписав на конверте адрес, я запечатала письмо. Опять же из-за спешки бумага с конвертом оказались из разных наборов. Это немного резало глаз, и, чтобы хоть как-то загладить оплошность, я наклеила на конверт любимую марку с кроликами, которую берегла для особого случая. И вышла на улицу, чтобы опустить свое послание в ближайший почтовый ящик.

Снаружи стояла обычная полуночная тишь. Мицуро не раз просил меня не гулять в одиночку по улицам в темноте, но я люблю иногда ощутить этот привкус ночной тишины, когда кажется, будто на свете, кроме тебя самой, не осталось ни единой живой души.

Конечно, я легко могла бы опустить это письмо сразу в почтовый ящик Мицуро. Но мне куда интереснее не знать, когда именно письмо достигнет своего адресата.

Примирение прошло как по маслу. Что ни говори, а когда ссорятся близкие люди, лучший способ все быстро поправить — это поговорить по душам, а то и написать письмо.

Мы с Мицуро снова стали единой командой и начали готовиться к «великому воссоединению домов».

Вопрос, как поступить с вещами Миюки-сан, и правда был для него самым сложным. Но именно оттого, что он пытался решить его в одиночку, ничто не двигалось с места. Для нас же троих, взятых вместе, неприступная скала превратилась в горстку дорожных камешков. Труднее всего было определиться с тем, что оставить, а что все-таки утилизировать. И в этой ситуации, как ни удивительно, самым рассудительным экспертом оказалась Кюпи-тян.

Так, например, мы долго не могли решить, как поступить с шикарным пальто, которое Миюки-сан очень любила. Несколько раз Мицуро-сан собирался избавиться от него, но выбросить такую качественную вещь все же не поднималась рука.

— Вещи, впитавшие много дорогих воспоминаний, наверное, лучше хранить где-нибудь под рукой. Выбросишь сейчас — пожалеешь об этом позже… — сказала я наконец.

— Дело даже не в воспоминаниях, — тихо ответил он. — Главное — само это пальто. Она купила его потому, что оно ей очень понравилось. И обошлось ей, как я понял, очень недешево.

Услышав это, в беседу вмешалась Кюпи-тян.

— Если такое пальто никто не носит, его очень жалко! — решительно заявила она.

— Но, может, ты захочешь его надеть, когда вырастешь? — спросила я.

— Не… — Она помотала головой. И с серьезным видом добавила: — Надо отдать его беженцам!

О беженцах, видимо, им рассказывали в школе. И действительно, подумала я: чем бездарно выкидывать хорошую вещь, куда лучше найти того, кто оценит ее по достоинству. И если она кому-нибудь пригодится, то уж точно не будет утрачена…

— Хм… А ведь Миюки и сама любила делать всякие пожертвования, — вспомнил Мицуро.

— Верно! — поддакнула я. ― Вот и в дневнике она часто писала, что оставила где-нибудь очередные сто иен на благотворительность. Думаю, она бы это одобрила!

В итоге наш семейный совет постановил следующее.

Всю одежду Миюки-сан, еще пригодную для ношения, мы постираем, почистим и передадим в фонд помощи беженцам. Это отличная идея.

Все фотографии Миюки-сан перейдут в распоряжение Кюпи-тян. Ведь даже если малышка и не помнила свою мать, именно эта женщина родила ее на свет.

— Но иногда показывай их и мне, хорошо? — попросила я. Кюпи-тян с улыбкой кивнула.

Талончики на визиты Миюки-сан к стоматологу, а также скидочные купоны и прочую магазинную дребедень мы выкинем без колебаний.

Двухъярусную кровать разберем, перетащим и соберем опять уже в новой комнате Кюпи-тян, которую мы переделаем из моей спальни. Сначала мы, правда, подумывали оставить только нижнюю часть, а верхнюю отдать, если кому-то понадобится, но потом решили оставить обе. Мало ли что нас ждет впереди. Если у Кюпи-тян появится младший братик или сестричка, так лучше сразу ничего не менять. Да и если кто из гостей останется на ночь, спальное место всегда найдется.

Холодильник и стиральная машинка у меня куда новее, чем у Мицуро, так что вызовем компанию по сбору габаритного утиля, пускай забирают. А вот микроволновки у меня не было вообще, так что ее привезем на тележке отдельно.

В целом же весь переезд постараемся завершить до конца ноября.

Занятия каллиграфией мы с Кюпи-тян продолжали регулярно, раз в две недели — как правило, субботними вечерами.

В школе им задают уже много базовых иероглифов. «Небо» (空), «цветок» (花), «металл» (金), «трава» (草) — этим нехитрым знакам обучают уже в первом классе. Хотя, как известно, элементарные иероглифы ― самые сложные для прорисовки. Ведь чем меньше в знаке черт, тем труднее выписать его так, чтобы он не заваливался на бок и не расползался.

Так, лично мне всю жизнь не удавалось идеально прописать единичку (一). А вот Кюпи-тян с первой же попытки вывела эту цифру кистью практически безупречно. Спокойный, уверенный знак — без натужных стараний и попыток «изобразить покрасивее». Просто написала, не задумываясь, что хотела, и получилось как нужно.

Тема сегодняшнего урока — иероглиф «рождение» (生).

Для начала мы прописываем его несколько раз вдвоем — черта за чертой, я направляю руку малышки своей, а затем она уже тренируется самостоятельно.

Рядом с нею и я не сижу без дела. До завершения «великого переезда» я должна изготовить дверную табличку с нашей фамилией. Даже понимая, как это важно, я все откладывала этот маленький подвиг, но дальше тянуть нельзя: новую табличку, «Морикагэ», на смену старой, «Амэмия», придется написать в лучшем виде сейчас или никогда.

Первый иероглиф, мо́ри (守 ― защита), я попробую выписать так, чтобы это напоминало трех человек, живущих под одной крышей.

Но вот со вторым знаком, кагэ́ (景 — пейзаж, ландшафт) придется экспериментировать. Главное, чтобы оба компонента ― «солнце» (日) вверху и «столица» (京) внизу — не растеряли своего единства.

Конечно, до виртуозности Наставницы, написавшей когда-то табличку «Амэмия», мне с моими каракулями как до луны. Но краснеть всю жизнь за визитную карточку нашего дома я тоже не собираюсь.

Увы! Раз за разом я прописываю нашу фамилию, но результат все сильнее отличался от желаемого. Я же хочу, чтобы знаки эти выглядели не жестко, но и не робко; чтобы читались они легко, но не навязчиво; чтобы оставались скромными, но излучали достоинство. Но совместить все эти пожелания в единой реальности не удается, хоть плачь…

— Готово, Сенсей! — рапортует Кюпи-тян, пропыхтев над своей кистью добрые полчаса.

Во время занятий мы условились общаться как учитель с учеником, и свою новую роль она играет очень старательно.

— Ух ты! Очень неплохо! — удивляюсь я. И действительно, ее варианты «рождения» получились на редкость крепкими и энергичными.

Китайский иероглиф «рождение» употребляется в отношении любой живности на белом свете. Исторически он получился от постоянного сокращения знака «жизнь» (命). Неудивительно, что на японском у него такой огромный список разных чтений и смежных значений: «проживать, обитать» (сэй или сё:), «быть живым» или «оживлять» (ики́ру/ика́су), «рождать» или «рождаться» (у́му/умарэ́ру), «вырастать» или «выращивать» (хаэ́ру/хая́су), «свежий» (на́ма) и так далее.

Перебрав, листок за листком, все вариации Кюпи-тян, я проставляю красной тушью оценки: под удачными кружочки ( ― «годится»), под неудачными — крестики ( — «не годится»).

В целом же, как я и сказала, малышка освоила этот знак очень даже неплохо. Но отмечать ее успехи сразу цветочками ( — «отлично») было бы тоже неправильно. Я вовсе не собираюсь к ней придираться, но хорошему ученику всегда найдется над чем еще поработать.

Глубоко вздохнув, Кюпи-тян пыхтит дальше над «рождением», а я сосредоточиваюсь на иероглифах «Морикагэ». Снова и снова я пытаюсь выразить кистью гармонию покоя и света, которыми хотела бы наполнить наш дом.

Однако в каллиграфии время, потраченное на тренировку, еще не гарантирует успешного результата. Здесь (как, впрочем, и в любом творческом процессе) мы рискуем потерять концентрацию и загубить все, что начали безупречно.

Если неспокойно на душе, почерк выходит из-под контроля. Способность сконцентрироваться в нужный момент — вот главный ключ к успеху. И понять, когда этот момент наступает, не сможет никто, кроме нас самих…

«Вот! Сейчас или никогда!» — вдруг отчетливо звучит чей-то голос в моей голове. Я растираю еще немного туши. Прижимаю край бумаги досочкой пресс-папье. Набираю в кисть побольше туши. Чуть коснувшись кончиком края тушечницы, снимаю набухшую каплю. И на одном дыхании, не задумываясь, посылаю кисть в непрерывный полет. В голове моей — звенящая пустота…

Давненько я так не напрягалась ради парочки иероглифов! Хотя результат все равно вышел не идеальный. В обычной школе, возможно, и получила бы «хорошо». А Наставница наверняка поджала бы губы и проворчала: «Ну что ж, неплохо…»

Но так или иначе уже со следующего месяца эти два знака — «защитный пейзаж» — станут символом нашего дома.

После урока мы перекусили и выпили чаю. Затем я попросила соседку, госпожу Барбару, присмотреть за Кюпи-тян, а сама вскочила на велосипед и помчалась на поиски тофу. Сегодня на ужин у нас будет тофу[75], решила я.

«Город с таким населением[76], а торговцев тофу — раз-два и обчелся!» — ворчала в свое время Наставница. И в этом я с ней солидарна. Магазины с тофу можно найти только в торговых кварталах Комати-дори, где все ориентировано на туристов, а обычные лавочки для горожан нужно еще поискать. Плевать на шикарные упаковки; все, что мы хотим, — это по дороге домой купить на ужин немного тофу у местного продавца!

Но совсем недавно, пустившись в очередные поиски, я все-таки наткнулась на одну такую лавчонку — на улице Имако́дзи, за перекрестком с ратушей, не доходя до храма Дзюфу́ку-дзи.

Но когда я подъехала ближе, магазинчик оказался закрыт. И в целом, похоже, открывался лишь на парочку дней в неделю. Но все-таки то была традиционная, любимая народом «домашняя кухня», куда можно приходить со своими кастрюльками и пластиковыми контейнерами.

Чтобы добраться до него без шума и толкотни, я свернула на «тайную тропу». Туристам она неизвестна, но ею активно пользуются местные жители. Это переулок между проспектами Вака́мия и Кома́ти — узенький, тихий и абсолютно непримечательный. Каждый раз, добравшись до него по бурлящему проспекту, я выдыхаю от облегчения. Ездить на транспорте там нельзя, так что можно спокойно гулять и детям, и старикам.

Свернув в переулок, я спешилась — и зашагала вперед, толкая велосипед руками. Живая изгородь вдоль стареньких двухэтажек полыхала лилово-красными камелиями. Бродячие кошки нежились на асфальте, напоминая расползшиеся под солнцем рисовые лепешки.

А уж на выходные в центре города без «тайной тропы» не добраться вообще никуда. Повсюду такие толпы, что ни в одно заведение не зайдешь спокойно. Вокруг тебя люди, люди, люди, которых очень трудно ненароком не обидеть или не задеть. И хотя местные жители, конечно, своим городом очень гордятся, в глубине души большинство скорее радуется тому, что Камакуру до сих пор не внесли в Список Всемирного культурного наследия[77].

Тофу я купила двух сортов: мягко-шелковистого и твердого. В моем понимании, классический тофу — обязательно шелковистый, но Мицуро утверждает, что твердый куда изысканнее на вкус. Спорить с мужем о вкусе тофу — занятие глупее не придумаешь, поэтому я взяла и того и другого. Разложу на тарелках оба, и пусть каждый выбирает, что ему нравится, прикинула я. А для разнообразия прикупила еще оладушки гаммодоки[78] и сладкое желе из соевого молока.

На обратном пути я решила заглянуть в храм Дзюфу́ку-дзи[79]. Припарковала велосипед на стоянке и с пустыми руками поднялась по каменной лестнице к древним воротам. Здесь очень любила бывать Наставница. И здесь же, в прихрамовом дворике, Мицуро-сан впервые кружил меня на закорках и мы веселились так, что я запомнила тот счастливый день навсегда.

Вообще, без преувеличения можно сказать, что все главное начиналось именно здесь.

Деревья за храмовыми воротами уже окрашивались в осенние цвета. Немного волнуясь за тофу, оставленный в корзине велосипеда, я добрела до могилы госпожи Маса́ко. Как известно, прах этой грозной монахини-сёгуна покоится в одной из пещер, вырубленных в скале. И хотя моя прогулка до той скалы оказалась совсем короткой, от пещер веяло такой древностью, что мне почудилось, будто я прибыла на экскурсию с другой части света.

Когда бы я ни заглянула сюда, цветы на могиле Масако-сан всегда свежие.

Пока меня не было, Кюпи-тян с моей закадычной соседкой развлекались раскрасками.

Я угостила госпожу Барбару соевым желе.

— Со следующего месяца мы будем жить в этом доме втроем! — объявила я и согнулась в поклоне. — Надеемся на вашу поддержку!

— Всегда рада помочь! ― ответила она, кланяясь в ответ. — Значит, будет весело? Это хорошо.

— Боюсь, вы от нас еще устанете… Если будем слишком шуметь, сразу же сообщайте, прошу вас!

Что я, что госпожа Барбара до этих пор жили в одиночестве. Каждая сама по себе. И даже если из соседнего дома доносился какой-то шум, звуки те были мирными и не мешали нам дружить домами. Но теперь мы станем жить втроем, а значит, из моего дома начнет доноситься куда больше звуков и наши громкие разговоры могут раздражать соседей.

«Вот о чем стоило бы задумываться почаще!» — решила я, хотя и слегка запоздало. Не хватало еще, чтобы из-за нашей семейной жизни у госпожи Барбары испортилось самочувствие!

— Не вешай носа, Поппо-тян! Мы же с тобой знаем, что делать. «Кира-кира»… Так или нет?

Я подняла голову. Госпожа Барбара весело улыбалась.

— Да, конечно, — улыбнулась и я. — Кира-кира…

Она была единственной, кому я рассказала, от чего умерла первая жена Мицуро. За это она поделилась со мной своим волшебством. Которое теперь подвластно и мне. Кира-кира…

Вернувшись домой, мы с Кюпи-тян обмотали шеи шарфами и снова вышли наружу. Я — с упаковкой тофу в руке. В темнеющем небе уже зажигались звезды. А на кусте камелии, в честь которого наш магазинчик был назван «Цубаки», один за другим набухали бутоны.

Чуть назойливый аромат оливки куда-то пропал. Сегодня пахло уже по-другому. Видимо, кто-то сжигал опавшие листья, и холодный ветер разносил запах дыма по всей округе.

Я взяла Кюпи-тян за руку:

— Ну что? Пойдем домой?

Рука ее теплая и мягкая, но очень уверенная. Каждый раз, пожимая эту ладошку, я млею от счастья.

Через неделю мы будем жить вместе.

Значит, это последний субботний вечер, когда мы с Кюпи-тян гуляем, возвращаясь домой к Мицуро? От этой мысли стало немного грустно. Что ни говори, а в жизни «супругов по выходным» тоже была своя прелесть…

За день до «великого переезда» я убирала с балкона вывешенные для просушки футоны. Как вдруг снизу, от дверей магазинчика, послышался чей-то писклявый голос:

— Есть кто живой?

— Да-да! Я сейчас, минуточку!

Спуститься сразу я не могла. Со склонов Ятоя́мы на нас наползал туман, и если бы я не затащила матрасы в дом, их бы тут же насквозь пропитало сыростью горных ущелий.

Побросав все собранное на татами, я захлопнула балкон спальни и сбежала на первый этаж, где меня уже дожидалась мадам Кефир.

— Ау вас холоднее, чем в Хая́ме! — воскликнула она, содрогаясь всем телом. Я тут же включила керосиновую печку.

— Сейчас налью горяченького, — сказала я и пошла в подсобку.

— Я пришла заказать вам письмо! — бросила она мне вслед. Несмотря на унылый день, буквально все на мадам Кефир — от шляпы до платья и от зонтика до перчаток — было синим в белый горошек.

На кухне я приготовила горячий лимонад. Добавила туда меда, лимона, имбиря, корицы, гвоздики и кардамона. Пожалуй, в ближайшие дни стоит поколдовать точно так же с красным вином. Вечерний глинтвейн будет очень кстати!

Когда я вернулась с подносом в руках, мадам Кефир с любопытством расписывала шариковую ручку на листочке для черновиков.

— Ухты! Так легко пишет! — похвалила она капиллярную ручку, которую я в этом месяце рекомендовала чаще всего.

Печка еще не успела нагреться, и в магазине попахивало керосином. Вместо извинений я предложила гостье дымящийся лимонад. На табурет она уселась и без меня, так что приглашать ее не пришлось.

Впервые мадам Кефир появилась в «Канцтоварах Цубаки» летом два года назад. Тогда она заказала мне письмо-соболезнование. Но вскоре после этого в магазин заглянула ее внучка — первоклашка, похожая на куклу кокэ́си[80]. И попросила меня написать признание в любви к ее школьному учителю, которое я в итоге так и не написала.

А еще чуть позже мадам Кефир рассказала мне, что ее отношения с мужем, однажды зашедшие в тупик, удалось спасти благодаря письму, которое за нее написала моя Наставница.

С тех пор, как только я начинаю забывать о ее существовании, мадам Кефир обязательно заглядывает в магазин, чтобы купить какую-нибудь канцелярскую мелочь.

Но никаких других писем, кроме того соболезнования, она до сих пор не заказывала.

— И что же это за письмо? — подзадорила я. Сегодня мадам Кефир была на удивление молчалива.

С клиентами, для которых я написала хотя бы одно письмо, мне общаться всегда комфортнее. Ведь каждый раз, сочиняя послание от чьего-то имени, я перевоплощаюсь, пусть ненадолго, в самого заказчика. Смотрю на жизнь его глазами, считываю мотивы его души — ив итоге уже не считаю его чужим для себя человеком.

— Я так расстроена… — вздохнула моя собеседница. — Что теперь делать — ума не приложу!

От обычной мадам Кефир — женщины резкой и грубовато-откровенной — не осталось и следа.

— Мидзухо́-сан заболела, — внезапно добавила она.

Услышав это имя, я насторожилась. Кто знает, может, эта Мидзухо не совсем человек? Первое письмо-соболезнование, что я для нее сочиняла, оказалось молитвой за упокой обезьянки, которую вырастили ее друзья.

И все-таки на этот раз речь, похоже, не о животном…

Взяв себя в руки, мадам Кефир перешла на деловой тон.

— Когда-то я одолжила ей денег, — мрачно сказала она. — Точнее, как лучше сказать… дала в рассрочку, так? Давно еще. Мы тогда вместе решили съездить в Нару, и я оплатила нам обеим «Синкансэ́н»[81]. Она свой билет взяла, «спасибо» сказала, съездила… Но денег не вернула до сих пор!

В магазине стало теплее. Солнце за окном уже клонилось к закату. Я посмотрела на ветку чайного дерева в вазе перед собой. Как и писала Наставница, цветы чая похожи на крошечные бутончики камелии, которые в холодные осенние дни согревают нам сердце.

— Вот ведь как… ― сочувственно проговорила я, пригубив наконец-то остывшего лимонада. — Бывает же такое!

— Она-то, конечно, просто забыла. Точно знаю: ничего дурного у нее даже в мыслях не было! Но почему-то меня это напрягало, и очень долго. Я прекрасно понимала, что билеты на «Синкансэн» в оба конца — не самые большие деньги, но в сердце что-то застряло. Как заноза какая-то… Прошло столько лет, я уже почти забыла о той истории. И тут она сообщает мне о своей болезни! Может, нехорошо так говорить, но я сразу подумала: а ведь если Мидзухо умрет, у меня уже не получится забыть о деньгах, которые она останется мне должна! Как я смогу после этого искренне оплакивать ее смерть? И что же я за сквалыга такая, если устраиваю целую трагедию из-за несчастной двадцатки? Все это страшно меня угнетает…

Не знаю, облегчил ли этот сбивчивый монолог душу бедной мадам Кефир, но теперь ее голос звучал спокойнее, чем вначале.

— Но что у нее за болезнь? Что-то серьезное?

— Не знаю. Она говорит, что ложится в больницу, и больше ничего. Так что, может, и правда дело дрянь. С мужем развелась, детей нет. Похоже, о ней совсем некому позаботиться, вот я и хотела бы помочь чем могу. Но эта история с деньгами выводит меня из себя. Я же представляю: одна госпитализация чего стоит! И что я теперь, появлюсь перед нею как призрак и буду старые долги поминать? В общем, я вся измаялась. Но сегодня меня осенила гениальная мысль. А что, если вы за меня напишете ей письмо?

«Гениальная мысль?» — повторила я про себя. В этом, похоже, была вся мадам Кефир. Но если женщина, прожившая на свете вдвое дольше меня, не понимает, как ей поступить, мне-то откуда знать? Да, ремесло писца — это вечные попытки разгадывать головоломки, но на этот раз загадка оказалась не из тривиальных.

— Ну как?.. Возьметесь?

Она уставилась на меня в таком отчаянии, что отказать ей не поворачивался язык. Наставница, конечно, согласилась бы сразу. Но по силам ли мне сочинить письмо, способное решить такую задачу? В этом я уверена не была. А вдруг оно лишь загубит их отношения окончательно?

— Вы дадите мне время подумать?

На самом деле я хотела бы отказаться — но так, чтобы это не прозвучало отказом. Возможно, это уберегло бы мадам Кефир от еще больших депрессий.

— Да, конечно. Вы же должны почувствовать, что готовы. Я подожду… А сегодня просто куплю вот такую ручку! — объявила она и, выпрямив спину, поднялась с табурета.

Встала и я. Сунула выбранную ручку в пакетик, вручила, взяла с нее деньги.

Когда она ушла, за окном было уже совсем темно.

Фамильная табличка над входом сменилась на новую, и алтарь за упокой Миюки-сан занял свое место в доме. Комната для Кюпи-тян в лучшем виде дожидалась новой хозяйки.

Чтобы принять новоселов как можно радостнее, я вымыла окна и до блеска надраила туалет.

При одной мысли о том, что они будут жить со мной в доме, где я родилась и росла, мои губы растягивались в улыбке. Как поверить, что это реальность?

Не в силах более ждать, я пошла им навстречу. И застала их на каменном мосту через реку Ника́й-до. Мицуро тащил за собой чемодан, а за спиной Кюпи-тян болтался школьный рюкзак.

— Добро пожаловать домой! — закричала я со своей стороны моста.

— Просим любить… и жаловать! — отозвался Мицуро-сан, пыхтя от натуги.

— Эй! Кто теперь глава дома? — рассмеялась я, вспомнив новую табличку над входом. — Держись повыше, голова!

Так семья Морикагэ начала свою жизнь под одной крышей. Со всеми ее сюрпризами и уроками, которых не выучишь, пока не перестанешь жить в одиночку. Постоянная стирка и горы грязной посуды отнимают у тебя в разы больше времени, чем когда живешь в одиночестве. Заметив, что холодильник не забит до отказа, ты начинаешь нервничать, а как только пропустишь хотя бы одну уборку, весь дом превращается в хлев…

Мицуро-сан очень старается с переустройством нового помещения, чтобы открыть его уже в начале нового года. Но в это время у него нет никаких доходов, так что мне приходится думать еще и о том, чтобы зарабатывать больше за прилавком «Цубаки».

Только теперь, ежедневно волнуясь о том, как и чем накормить семью, я начала понимать чувства Наставницы, которая работала как проклятая, когда у нее была я.

До «великого переезда» я мечтала о том, чтобы каждое утро завтракать всей семьей, но в реальности эти завтраки оказались куда обыденнее. Теперь моя главная цель по утрам — отправить Кюпи-тян в школу вовремя, для чего я с рассвета ношусь по дому как заполошная.

Но поскольку я не могу отказать себе в удовольствии, проснувшись, выпить в одиночестве чашку подкопченного зеленого чая, будильник я завожу на время, когда солнце еще не встало.

Сушкой белья, а также уборкой на кухне и в ванной занимается Мицуро. Стоит признать, с домашней рутиной он во многом справляется лучше меня.

Мне же приходится очень внимательно разделять свою жизнь на работу и дом. Мое желание жить с семьей — еще не повод для того, чтобы атмосфера в «Канцтоварах Цубаки» стала слишком домашней! Прошло уже почти три года с тех пор, как я унаследовала магазин. Все это время я постепенно, не покладая рук, развивала торговлю, следя за капризами рынка и подбирая лучший, на мой взгляд, ассортимент. Среди покупателей стало куда больше людей моего возраста и старше.

Каждое утро, едва проводив Кюпи-тян в школу, а Мицуро на работу, я начинаю готовиться к открытию магазина. Подметаю все коридоры, протираю стекла у входной двери. И хотя основную уборку делаю всегда после закрытия, мне все равно необходимо убедиться, что все товары представлены в лучшем виде и в рабочем состоянии, бумага для черновиков заготовлена с запасом, а на полу — ни пылинки, ни волоска. Затем я меняю воду в чашечке для фумидзуки, возвращаюсь домой, чтобы привести себя в порядок перед зеркалом, и открываю «Канцтовары Цубаки».

В середине ноября, когда я уже понемногу привыкла к нашей жизни втроем, в магазин заглянула семейная пара. Типичные туристы, забежавшие сюда после экскурсии, подумала я сперва — и ошиблась.

Я сняла с плиты чайник, заварила чай с ю́дзу[82]. На днях родители Мицуро прислали нам целую банку этого пахучего желе, чай с которым особенно хорош, если в чашку добавлять тростниковый сахар.

Первым заговорил муж.

— Мы хотели бы заказать вам открытки[83], — сказал он. — А точнее, оповещения о трауре.

Странно, удивилась я. Любые открытки в наши дни можно дешево распечатать в любом мини-маркете. И новогодние, и ко дню рождения, и на все прочие случаи обычной человеческой жизни — только текст забей да кнопку нажми. На новогодних мне иногда поручают выписать поизящнее адреса. Но на моей памяти открыток с объявлением траура не заказывали еще никогда…

Вторая странность: составление письма от своего имени, как правило, заказывает один человек.

Теперь же заказчиков было двое, хотя и с одинаковыми кольцами на пальцах.

Дурное предчувствие не обмануло меня. Недавно они потеряли ребенка. За всю нашу встречу супруга так и не подняла головы. Муж, сидя рядом, одной рукой поддерживал ее за спину, ― очевидно, боясь, чтобы она не упала.

— Он прожил на свете семь дней, ― тихо добавил муж. — А на восьмой перестал дышать.

Я понимала: слишком явных знаков сочувствия лучше себе не позволять. Но сдержаться не смогла, и слезы покатились у меня по щекам.

— Завести ребенка нам не удавалось очень долго, — продолжал муж. — До этого был выкидыш. Нам сказали, что такое случается, но от чего — непонятно.

— Хотелось бы оставить хоть какое-то свидетельство… того, что наш сыночек все-таки жил на этой земле, — с трудом, но упрямо выговорила жена.

―Как вы его назвали? — спросила я.

— Macao, — ответил муж. — Иероглифы «правда» (真) и «жизнь» (生). Ма…

И он захлебнулся на полуслове.

— Macao, я поняла. Сделаю для него все, что в моих силах.

Теперь, когда у меня самой была дочь, горе этой пары вовсе не казалось мне чужим.

Стыдно признаться, но до тех пор я относилась к траурным оповещениям как к простой формальности, не задумываясь о безутешной печали, которую они хранят. Но встреча с родителями маленького Macao изменила мой угол зрения.

Муж показал мне памятные слепки ладошек Macao, сделанные за день до его смерти.

— Такие крошечные… — прошептала я.

— Но виден каждый пальчик! — отозвался с робкой улыбкой муж. — И даже линии руки!

— Ноготочки были тоже… очень милыми, — добавила жена, промакивая уголки глаз платком.

На глаза у меня вновь навернулись слезы.

— Ох! Простите меня! — запричитала она. — Все время реву…

От таких извинений я растерялась. Надо же, несмотря на такое горе, она не забывает и обо мне…

— Похороны прошли в очень тесном кругу, мы никому не сообщали. Но принимать поздравления о рождении ребенка в такой ситуации было бы слишком сложно. И мы решили сразу разослать оповещения о трауре. Может, это хоть немного поможет нам справиться с потерей сына…

Мужчина передо мной говорил очень спокойно. Сколько ему пришлось побороть в себе, чтобы достичь такого спокойствия, можно было только гадать. Каждый из них в том, что произошло, наверняка винил только себя, как это случилось и с Мицуро.

— Быть живым — такое чудо, правда? — сказала я уже собственному мужу в постели перед сном, уставившись в потолок. Рассказать ему подробней не позволяла конфиденциальность, но и не затронуть самой этой темы я уже не могла.

— Как же, наверное, это обидно — прожить на свете всего восемь дней! — добавила я.

Мицуро оставался невозмутимым.

— Это ты о цикадах? — уточнил он.

— Да нет же… Не пытайся смешить меня, когда я говорю серьезно!

— Прости. Но в любом случае цикады не умирают через восемь дней после выхода из-под земли. Это все сказки больших городов! На самом деле они живут немного дольше, — сказал он с уверенностью того, кто вырос в окружении дикой природы.

— Но для человека восемь дней — слишком мало… Думаешь, за восемь дней можно успеть стать счастливым?

Этот вопрос весь день не давал мне покоя.

— Конечно, почему бы и нет? Главное ведь — не сколько ты прожил, а как. Вопрос не в том, счастливее ли ты своего соседа, а в том, насколько ты счастлив сам по себе… Если все эти восемь дней младенец прожил как в чудесном коконе, окруженный родительской любовью, кто скажет, что это была несчастливая жизнь?

— Это верно. Если так посмотреть, он и правда был по-своему счастлив… — согласилась я, вспоминая родителей маленького Macao. — Но как насчет его близких? Ведь с тем, кого любишь, хочется побыть как можно дольше, не так ли? Особенно если это твой ребенок…

— Горе — бездонный колодец, — только и ответил Мицуро.

Я вздохнула. Случись что-нибудь с Кюпи-тян — я точно сойду с ума.

— Ты хотел бы снова увидеть Миюки-сан?

Этот вопрос вырвался из меня так резко, что я испугалась. Какая же я бестактная!

— Да… конечно.

— Вот и я о том же.

Мне стало стыдно. о чем я спрашиваю? Разве такой человек, как Мицуро, мог бы ответить «нет»?

— Прости за странный вопрос, — вздохнула я. — Вот и мне в последнее время все сильнее хочется снова увидеть Наставницу. Я все чаще жалею о том, что могла бы еще многому у нее научиться. Да, реальность такова, что больше мы не увидимся. Но смириться с этим не удается, хоть плачь…

Я пожелала Мицуро спокойной ночи.

— Добрых снов, — отозвался он и закрыл глаза.

Лежа с закрытыми глазами, я продолжала думать о маленьком Macao.

«Мы решили думать, что такова была его судьба — появиться в этом мире на восемь дней», — сказал мне его отец. Но если так, значит, Macao и до рождения очень сильно хотел увидеться с ними. И, увидевшись, наверняка остался очень доволен…

Наутро, еще до рассвета, я натерла побольше туши, взялась за кисть и принялась оповещать людей о трауре от имени родителей новорожденного Macao.

Теперь, с распахнутым сердцем, я готова оставить свидетельство того, что их сын появлялся на этой земле.

Положив кисть, я закрыла глаза и с минуту молилась молча.

«Масао-кун! — просила я малыша на небесах. — Обязательно вернись в этот мир, снова выбрав этих людей своими родителями! И в следующий раз не уходи так скоро. Постарайся задержаться подальше…»

Когда я полоскала под краном тушечницу, во дворе зачирикали воробьи. Наступило утро. Две дамочки средних лет, что каждое утро выгуливают своих собак, прошагали мимо ворот со своими питомцами, оживленно о чем-то болтая.

Надолго пропавшая куда-то Мамзель начала забредать сюда снова. Похоже, этой пушистой бродяжке Мицуро-сан нравится ничуть не меньше, чем Миюки-сан или мне…

Написанный текст я решила отнести в типографию. Когда все открытки будут распечатаны, я надпишу на них кисточкой адреса, наклею марки. А затем отнесу их на почту и разошлю по назначению.

Пока люди помнят о том, что Macao появлялся на этом свете, он будет жить в чьих-то сердцах. И я буду счастлива, если эти открытки выполнят свое назначение.

Заказы на новогодние открытки, которые нужно написать до середины декабря, я решила принимать только от старых клиентов. Но даже при этом адресатов оказалось невероятно много.

Однако, прежде чем собраться с духом и сесть за подписание, я должна была закончить еще кое-что. А именно письмо для мадам Кефир, которое я слишком долго откладывала на потом. Подальше тянуть было некуда: она хотела закрыть этот вопрос до окончания года.

Пристроив ноги под кота́цу[84], я жевала мандарин, размышляя, с чего бы начать. Это старенькое котацу я вытащила из кладовки, как только мы стали жить втроем. Я опасалась, что бедное ископаемое давно уже не работает, но, когда воткнула штепсель в розетку, обогреватель включился без проблем. Одеяло, конечно, от местной сырости совсем истлело и пахло плесенью; его пришлось заменить. Что ни говори, а в старых домах пол холодный. Без уютного стола с подогревом не обойтись!

Единственное неудобство котацу в том, что, однажды забравшись под его одеяло, вылезать наружу уже не хочется. Вот и Мицуро с Кюпи-тян, прижавшись друг к другу, вместе со мной сидят под ним вечерами. И вся семья, как в глубокой древности, собирается вокруг огонька…

Итак. Определимся с инструментами для письма.

Послания, которые могут быть неприятны для получателя, не следует растягивать на несколько страниц. Если планируешь сохранить добрые отношения с адресатом, изложи, что тебя волнует, коротко и словно бы вскользь, а там и заканчивай повеселее. На такую интонацию я себя и настроила.

Сегодня у нас под рукой широчайший выбор блокнотов с самым разным дизайном. Вот я и решила сочинить послание от имени мадам Кефир кистевой ручкой фудэ́пэн[85] на страничках из блокнота.

Кистевую ручку мадам Кефир покупала в «Цубаки» уже не раз. Эта ручка не такая строгая, как обычная кисть, но и не столь легкомысленная, как шариковая. Пожалуй, именно такая манера письма — небрежная, как записка в карманном блокноте, — выразила бы волю заказчицы лучше всего. Все-таки она не хотела сделать больно старой подруге.

Согревая под одеялом озябшие ноги, я взялась за инструмент и вывела практически на одном дыхании:

На следующий день я сообщила мадам Кефир, что письмо готово, чем привела ее в полный восторг.

А деревья уже целиком оделись в красную листву. На улицах вдоль обочин продолжали распускаться нарциссы, хотя по утрам их уже прибивало инеем. Камелия во дворике «Канцтоваров Цубаки» просто пылала распустившимися бутонами.

Уводящий год был особенно щедрым на впечатления. Может, еще и поэтому меня нестерпимо тянуло к буйным краскам осени. Так, очередным воскресным утром мы отправились в Сисима́и — малоизвестное, но лучшее в Камакуре место, где можно полюбоваться осенней листвой.

Оказалось, что Мицуро про Сисимаи даже не слышал. И Кюпи-тян, конечно же, там еще не была. Я решила немедленно привезти их в эту сказочную долину.

Перейдя через каменный мостик, мы двинулись по грунтовой дороге. По одну сторону от нас тянулась линия электропередачи, а по другую — крестьянские огороды с огромными кочанами китайской капусты.

На тропинках, что бежали от дороги в сторону гор, то и дело мелькали белки. Но мы продолжали двигаться берегом вверх по Никайдо. Дорога под ногами то и дело скользила, и я крепко держала за руку Кюпи-тян.

В такой ранний час людей на нашем пути почти не встречалось. Паутинки меж придорожных кустов искрились на солнце, точно горный хрусталь. И даже от журчания реки веяло осенней прохладой.

Минут через двадцать ходьбы мы взобрались на высокий холм, и перед нами раскинулось море пурпурно-красной листвы.

— Вот она, долина Сисимаи! — воскликнула я, и Кюпи-тян, отцепившись от моей руки, радостно побежала вперед.

Конечно, искусственные красные рощицы можно увидеть во многих храмах. Их выращивают с большим вкусом, специально для осеннего представления, и посещать их всегда приятно. Но заповедный осенний лес, к которому не притрагивалась рука человека, — зрелище совершенно иное.

Перед нами расстилался ковер таких буйных оттенков, что перехватывало дыхание. От лимонной желтизны деревьев гинкго между алыми кленами слепило глаза. Красные, оранжевые, желтовато-зеленые, эти безумные всполохи бушевали перед нами до горизонта, перетекая друг в друга и постоянно меняя раскраску. И каждый листок походил на письмо, засылаемое в открытый космос со старушки Земли.

Придя в щенячий восторг, Кюпи-тян кругами носилась по полянке с опавшими листьями, то пиная их, то подбрасывая охапками к небесам. В запахе перегноя, поднимавшемся от земли, ощущалось столько энергии жизни, что кружилась голова.

— Вот и заканчивается еще один год, — задумчиво проговорил Мицуро.

— Не говори! Оглянуться не успели… Не могу поверить, что мы поженились в этом году!

Его большая ладонь мягко легла на мое запястье. Для такого роста у Мицуро и правда очень крупные руки.

Ветерок ворошил сухую листву. Последние листья опадали с ветвей, танцуя в воздухе, будто совсем невесомые.

— Холодно! — сказал Мицуро, втягивая голову в плечи. Ничего не поделаешь: даже самые невинные холода он переносит плохо.

Не хватало еще, чтобы простудился, забеспокоилась я. И, улучив момент, окликнула Кюпи-тян:

―Мы идем домой!

И она тут же прибежала обратно, запыхавшись как паровозик.

«Когда мне плохо, я прихожу в Долину красных кленов, чтобы как следует прокричаться…» — написала Наставница в одном из писем своей итальянской подруге.

Долина красных кленов — Мо́мидзи-да́ни — это еще одно название Сисимаи. Но что за слова кричала этим кленам Наставница?

Когда я спускалась с холма, меня саму так и подмывало заорать во все горло.

Гигантские папоротники и стебли карликового бамбука покачивались под ветром в едином ритме, как смычки симфонического оркестра.

Пока мы шагали той же дорогой назад, Мицуро то и дело задирал голову и долго смотрел на небо. Пейзаж вокруг нас будто застрял где-то в середине прошлого века да так и не менялся до наших дней.

Напоследок мы решили прогуляться по развалинам Ёфу́кудзи[86].

— Хато-тян! Ты помнишь историю про пианиста на воздушных шариках? — внезапно спросил меня Мицуро.

— «Дядечка на шаре»? Слышала когда-то… Напомни?

— Ну, если в двух словах, это был разорившийся настройщик роялей, который задолжал всем вокруг уйму денег, а потом прицепил к себе кучу воздушных шариков и улетел неизвестно куда…[87]

У Кюпи-тян, до сих пор шагавшей между нами молча, тут же загорелись глаза.

— Что-о? На воздушных шариках можно летать?!

— Только не пытайся это повторить! — спохватилась я. Но Кюпи-тян уже неслась куда-то вперед, восторженно крича на бегу:

— Дя-ядечка на ша-аре-е-е!

Глядя ей вслед, Мицуро продолжал:

— В такие ясные денечки, как сегодня, я невольно вспоминаю того фантазера… Сам-то он уже на небесах, кто бы сомневался! Вот я и вижу, как он парит где-нибудь в уголочке этого чистейшего голубого неба. И уже от этого как-то радостнее на душе…

— Кажется, я понимаю, о чем ты, — сказала я. — Этот мир состоит не только из того, что мы видим глазами. Даже теперь я очень ясно чувствую рядом с собой присутствие и Наставницы, и Миюки-сан. Просыпаясь по утрам, я приветствую их, а когда любуюсь живой природой — вот так, как сегодня, — беседую с ними о том, как же это прекрасно… Пока я жива, мои ушедшие продолжают жить во мне, я уже давно это чувствую. И это не просто слова: я действительно ощущаю, что они существуют, в этой реальности!

Как ни обидно, выразить все это словами толком не получалось. Но говорила я чистую правду. И Наставница, и Миюки-сан — с нами рядом, здесь и сейчас. Они защищают нас, робких и беспомощных, наподобие легкой прозрачной вуали. Я чувствую это кожей.

Двигаясь в сторону Камакура-гу, мы наткнулись на госпожу Барбару, шагавшую нам навстречу, — в шляпке, похожей на шоколадный тортик, и с ярким макияжем.

― На свидание собрались? — догадалась я.

Вместо ответа она лишь капризно надула губки и чуть-чуть покраснела.

А когда мы подошли к дому, Мамзель была уже тут как тут: разлеглась во всю длину у ворот и потягивалась от скуки.

Последним блюдом уходящего года нам выпало есть гуляш в белом соусе. Я бы с удовольствием приготовила что-нибудь более праздничное, но Кюпи-тян потребовала именно гуляш.

Я обжарила в сливочном масле немного муки, добавила молока. В получившейся смеси потушила картофель, морковь, лук и черные грибы сиитакэ́, затем закинула в кастрюлю отборной курятины. Для легкой пряности, по завету Наставницы, добавила немного белого мисо и оставила нехитрое блюдо томиться на малом огне.

Но поскольку одно лишь рагу для праздничного стола показалось мне скучноватым, я приготовила для Мицуро еще и устрицы фри. Так что старый год мы провожали под горячее саке, закусывая хрустящими устрицами.

Лично я добавляю в устрицы обычный соевый соус, но оказалось, что Мицуро предпочитает вустерский — из анчоусов с уксусом и сахаром. Признаюсь, идея поедать устрицы кисловато-сладкими мне в голову еще не приходила.

Вечер выдался зябким, и уже к середине ужина вся наша троица перебралась за котацу.

― Горячее саке за семейным котацу? Да мы просто идеальные супруги, тебе не кажется? — пошутила я, надеясь растормошить притихшего Мицуро. Но вместо ответа он лишь поднял руку и быстро протер глаза.

— Эй… Ты что, плачешь? — удивленно спросила я.

Лицо его покраснело. Похоже, алкоголь он переносит так же плохо, как холод: когда выпьет даже немного, у него слезятся глаза.

— Да нет, просто… — встрепенулся он и нарочито бодро почесал щеку. Но слезы, невзирая на это, бежали одна за другой.

— Просто я и представить себе не мог… что еще когда-нибудь… снова…

С этими словами он рухнул ничком на стол.

— Па-ап? Ты чего? — испугалась Кюпи-тян.

Пыдя на них, я тоже не сдержала слез.

— Все в порядке, — сказала я. — Папа плачет от радости…

Клубы пара, валившие от белого риса и мяса в сливочном соусе, искривляли пространство перед глазами. Вот такие моменты, раз за разом откладываясь в нашей памяти, постепенно и делают нас семьей, подумала я.

— Устрицы фри еще горячие, Морикагэ-сама! Отведайте, пока не остыли… — поддразнила я мужа, все еще уткнувшегося носом в стол. Наконец он поднял опухшее от слез лицо.

— Н-ну, тогда… п-прекрасная госпожа, выпей со мной! — потребовал он. И, подняв бутылочку, подлил мне саке — да так, что перелилось через край.

Я оглянулась на часы: еще не было и восьми. Но на улице царили такие тишь и мрак, словно мы застряли в самом сердце ночи.

— Завтра с утра, если будет солнышко, пойдем на первую молитву в храм Юйва́ка-ми́я! А на обратном пути свернем к источнику и наберем первой в наступившем году горной воды. Все согласны?

— Ха-ай! — хором воскликнуло мое семейство.

Бутылочка совсем опустела, и я встала, чтобы подогреть очередную. Взяла высокий латунный ковшик, налила в него из большой бутыли, присланной отцом Мицуро, домашнего саке «Суйгэ́й», что означает «Пьяный кит», которым так гордятся у них на Сикоку. Поместила ковшик в только что закипевший чайник…

Наверное, я тоже немного захмелела. Совсем чуть-чуть. Но каждый раз, закрывая глаза, видела мириады звезд.