Республика счастья

4. Мисо с лопухами

В первый же день нового года раздался звонок в дверь. Я бросилась в прихожую.

— С Новым годом! — услышала я из-за двери. Кто же это? Впрочем, кого бы я ни увидела, — это все-таки посетитель, которого нужно принять по всей форме. Окинув критическим взглядом свою одежду, я отперла магазин. В ходе новогодней уборки Мицуро смазал чем-то пазы входных дверей, и теперь деревянные створки раздвигались очень легко.

От увиденного я потеряла дар речи.

— Что вы здесь… делаете?! — выдавила я секунд через пять.

Эта женщина была неисправима. На шее — все то же пестрое, как у буддийских отшельников, ожерелье, на губах — алая помада. Кричащая мини-юбка, чулки в сеточку, босоножки на шпильках.

— Я вернулась в свой дом! — ответила Леди Баба. — Что же в этом плохого?

Я шагнула к ней. От нее несло вульгарными духами.

— Свой дом ты бросила на меня, когда умотала неизвестно куда. А теперь собралась в него возвращаться? Не морочь-ка мне голову. Ступай на все четыре стороны. Этот дом больше не твой.

— Я смотрю, ты замуж вышла? — Она ткнула подбородком в сторону новенькой таблички с фамилией Морикагэ. А затем порылась в своей сумочке, достала сигарету и уже чиркнула зажигалкой, когда я опомнилась:

— Здесь не курят! Убирай сигарету.

— Вот зануда! — буркнула Леди Баба. Затянувшись разок, она выбросила окурок на землю и притоптала носком босоножки.

— Что тебе нужно? Немедленно уходи!

— А где моя отосида́ма[88]? — проблеяла она капризно и протянула руку. — Ну же? Я жду!

— Что?! Ну извини. В твоем возрасте новогодние подарки уже не клянчат. Тем более матери у дочерей. Кончай выделываться и вали отсюда. И чтоб я тебя больше не видела! А тронешь хоть пальцем мою семью — пожалеешь, ты поняла?!

Я снова стала прежней крутой девчонкой. Хоть плачь, хоть смейся: не перепалка, а перетягивание каната. Леди Баба против оторвы-гангурд… Ну, и кто кого?

Но тут из глубины дома послышалось:

— Хатоко!

И я наконец-то проснулась.

— У тебя все в порядке?

Мицуро смотрел на меня с тревогой.

— Кажется, мне приснился кошмар, — ответила я.

Сердце все еще колотилось как бешеное. Описывать свой сон я не стала. Ведь о том, кто такая Леди Баба, я даже мужу не рассказывала до сих пор.

— Можно я к тебе?

Он молча приподнял краешек своего одеяла. Я юркнула к нему, и мы прижались друг к другу, словно бобы в стручке.

Над дверью спальни висели три надписи какидзомэ́ — новогодние иероглифы, которые каждый из нас прописал накануне[89]. Пожелания у всех получились самые жизненные. Мне в этом году захотелось изобразить огромный, во всю страницу, иероглиф «смех» (笑). А Мицуро наворотил настоящий шедевр аж из четырех знаков: «семейное счастье» (家族安全).

Видимо, тепло, исходившее от Мицуро, меня успокоило, но когда я закрывала глаза, Леди Баба больше не появлялась. Хотя при мысли о том, что первый же сон в новом году был о ней, у меня засосало под ложечкой. Не слишком ли я расслабилась оттого, что давненько ее не видала?

Хорошо, конечно, что это всего лишь сон. Но, с другой стороны, в том, что Леди Баба забралась в мои сны, было что-то пугающее. Получалось, она уже захватила мое подсознание? Я представила, что однажды она вот так, без предупреждения, заявится в этот дом, и в страхе прижалась к мужу. Но Мицуро, как видно, понял это по-своему.

Его ласки щекотали меня, и я чуть не рассмеялась. В такие минуты мне всегда кажется, что мы с ним играем в доктора и пациента. Но он относится к предварительным ласкам так основательно, что сумел убедить меня и на этот раз. В итоге мне осталось беспокоиться только о том, чтобы нас не услышали ни Кюпи-тян в своей спаленке за стеной, ни тем более госпожа Барбара в соседнем доме.

Я, конечно, стесняюсь, когда он дразнит меня везде, где ему вздумается, но зато он ― единственный, кому это позволено.

Новый год еще только начался, а потрясающие события уже происходили одно за другим.

Шестого января, ближе к полудню, в магазин заглянул Барон. Оказалось, он уже много лет ходит в горы за первыми в году дикоросами. А теперь решил угостить и нас.

Омежник, пастушья сумка, сушеница, звездчатка, бородавник, турнепс и дайкон…[90] Судя по корешкам, почти все они до появления Барона еще отчаянно цеплялись за землю.

Сам же Барон превратился в жизнерадостного старикана. В конце прошлого года Панти родила ему сына. И хотя на улицах Барона куда чаще принимают за дедушку, нежели за отца, его это ничуть не смущает: иногда он выходит гулять с коляской как ни в чем не бывало. Не представляю, что будет, когда Панти выйдет на работу после декрета. Сможет ли он следить за малышом с утра до вечера?

По жизни Барон постоянно куда-то спешит. Вот и теперь я думала, что он вручит мне корешки и исчезнет. Но он продолжал болтать.

— Не хотите ли чаю? — робко предложила я.

Он взглянул на меня так удивленно, словно только сейчас заметил мое присутствие, и промычал в ответ нечто нечленораздельное.

На этот Новый год я подавала посетителям уже не амадзакэ́[91], как прежде, а редкий чай из сушеных водорослей и слив, который мне подарили на проводы старого года.

Пока я возилась в подсобке, он изучал канцелярские принадлежности.

— А это действительно безопасно для здоровья? ― уточнил он с явным интересом, вертя в пальцах разноцветные мелки для рисования, как только я вернулась с чаем на подносе.

— У них в основе пчелиный воск. Так что да, их можно класть в рот. Я попробовала — никаких проблем!

Как только я произнесла «пчелиный воск» — мицуро, — в памяти тут же всплыло лицо моего мужа. До вчерашнего дня они с Кюпи-тян помогали мне в магазине.

— Ну вот, угощайтесь… Чай со сливой и водорослями!

По случаю Нового года чай я подала на лакированном подносе с золотыми прожилками.

Маленькие чашки опустели быстро, за три глотка. Но Барон все не решался уйти. Он вертел головой и отводил взгляд. Это было совсем на него не похоже. «Неужели рождение сына так изменило его?» — удивилась я. Но оказалось, дело совсем не в этом.

— Вам подлить еще чаю? — предложила я.

Но он вдруг изменился в лице и заговорил официальным тоном, на «вы». Так, словно мы вообще не знакомы.

— Вообще-то, я к вам по делу. Я хотел бы заказать у вас еще одно письмо.

Он попросил простого кипятку. Я налила ему, а потом и себе же. Не смею жаловаться на роскошный подарок, но все-таки от чая с водорослями жутко хочется пить. Пожалуй, на следующий Новый год стоит вернуться к амадзакэ — пусть даже с его готовкой и больше возни!..

Подобные мысли рассеянно вертелись у меня в голове, когда Барон внезапно объявил:

— В общем, врачи обнаружили рак.

— Что? У кого?! — вскрикнула я и осеклась. Право, что за дурацкий вопрос…

— У меня, у кого ж еще!

— А Панти… то есть… жена ваша в курсе?

Конечно, мне было безумно жаль заболевшего раком Барона. Но при мысли о том, что будет с Панти, которая только что родила, мое сердце разрывалось на кусочки.

— Да как же я ей скажу?!

Уткнувшись локтем в столешницу, он оперся о руку щекой и уставился куда-то вдаль примерно так же, как смотрят на море с утеса.

— Пока об этом, кроме врача, знаем только мы с вами.

Я вздрогнула. На каждую мою руку словно прицепили по тяжеленной гире.

— И что же? — спросила я, помолчав. — Вы намерены хранить это в тайне и дальше?

Выглядел Барон хорошо: не исхудал, но и не прибавил в весе. И в целом на больного не походил. Может, он решил меня разыграть? Я попыталась убедить себя в этом, но ничего не вышло.

— Не знаю, сколько у меня еще получится врать, но продержусь до последнего! Врач — мой старый приятель, он меня прикроет. Если будете молчать и вы, все сработает как часы…

— Как часы? — переспросила я. — О чем это вы?

Впрочем, в каком-то смысле я его понимала. Он говорил о Панти и ребенке.

— Я свою жизнь заканчиваю на взлете: повторный брак, потрясающий сын — чего мне еще желать? Но для них эта жизнь только начинается…

Сказав так, он впервые смахнул слезу.

— Когда же я умру, — продолжил он, — я бы хотел, чтобы вы передали жене письмо.

Он согнулся передо мною в поклоне. Но выполнить его просьбу я не могла.

— Но такое важное послание должны написать вы сами! — возразила я, невольно повысив голос.

— Хотел бы! — горько усмехнулся Барон. — Да никак не выходит…

Он вытянул передо мной раскрытую ладонь. Пальцы мелко дрожали.

— Что с вами?

— Руки все чаще немеют. Так, что я их не чувствую… — рассеянно ответил он. — До сих пор мне удавалось это скрывать, но скоро уже не смогу… А все оттого, что в молодости я слишком часто портил людям жизнь. А кого-то и сделал несчастным…

Он попытался взять со стола карандаш, но пальцы не слушались. Похоже, болезнь его развивалась неумолимо. Еще два года назад, когда Барон угощал меня угрями в «Цуруя», он управлялся с палочками, как скрипач со смычком. Или я чего-то не замечала?

Как бы там ни было, за такой заказ я даже не получу обычного вознаграждения. Ведь, когда я выполню его до конца, заказчика уже не будет на этом свете…

— Только не вздумай писать ничего заунывного, слышишь?! — К моему облегчению, он наконец-то перешел обратно на «ты». — И еще… Почему бы нам с тобой не закончить однажды начатое?

— Что именно?

— Нашу экспедицию к Семи богам счастья[92]! Именно тогда между нами случилось, э-э… сплетение судеб! И добрались бы до цели, если бы не чертов дождь! Но теперь я собираюсь довести дело до конца. Терпеть не могу, когда что-нибудь важное бросают на середине!

Признание в «сплетении судеб» из уст самого Барона заставило меня покраснеть от смущения. Хотя, возможно, именно такие грубияны, как он, в душе оказываются романтичны, как дети.

— Да, конечно… Мы обязательно сходим туда еще раз.

В тот далекий день мы отправились со станции Кита-Камакура и успели посетить бога изобилия в храме Дзёти, бога-воина в храме Хока́й и богиню искусств в святилище Цуругаока Хатиман-гу, после чего наша экскурсия оборвалась. Вопреки всем прогнозам синоптиков, хлынул проливной дождь, и Панти с Бароном тут же умотали на горячие источники, где, по ее словам, и началась история их любви.

— Сам-то я продержался на этом свете достаточно. Можно сказать, бравый ветеран! — справедливо заметил он. — Но для этих двоих настоящая жизнь только начинается…

Зная, что «бравый ветеран» не любит трагедий, я старалась держаться спокойно. Хотя еще пару лет назад от такого известия разрыдалась быв голос. Да и теперь от мысли, что Барон скоро умрет, на глаза наворачивались слезы. Шутка ли — этот человек менял мне подгузники! Но с тех пор я научилась глядеть на мир со стороны. Не совсем отстраненно, но достаточно широко, чтобы не отчаиваться от банальной мысли о том, что все мы когда-нибудь потеряем ту форму, в которой живем сейчас.

Я невольно вспомнила разгневанную женщину по имени Ёко, что ворвалась в «Канцтовары Цубаки» с полгода назад. Она затаила страшную обиду на своего внезапно умершего мужа. Такую, что эта обида мешала ей даже оплакать его от души. Что с ней теперь? Удалось ли ей растопить то горе, что застыло ледяной глыбой на ее бедном сердце?

Попрощавшись с Бароном, я долго сидела в прострации. После всей суеты новогодней недели этот день выдался на редкость спокойным.

Закрыв магазин, я замочила в холодной воде принесенные Бароном дикоросы и начала готовить ужин.

Главным блюдом этого ужина будет удо́н[93], решила я. Только сварю я эту лапшу не в обычной кастрюле, а в глиняном горшке, который суну в духовку, а в суп положу понемногу всего, что осталось от новогодних застолий: омлет из рыбной пасты сурими, рулет из водорослей ко́мбу с грибами сиитакэ и так далее. Именно такое блюдо издревле готовят в семье Морикагэ, и для мужа, надеюсь, оно станет сюрпризом из босоногого детства. Когда мы звонили его родителям, чтобы поздравить их с Новым годом, я специально попросила рецепт у свекрови, и она тут же прислала его по факсу, со всеми подробностями: когда что класть, сколько варить, как солить и так далее, — и теперь я следую этому рецепту шаг за шагом.

А что, интересно, готовят в доме Барона? По рассказам Панти, сам он прекрасный повар и, вполне возможно, прямо сейчас создает очередные шедевры кулинарии. Не знаю, насколько его беспокоит немеющая рука, но если стряпня способна отвлечь от тяжелых дум, то пускай лучше он сочиняет что-нибудь повкуснее и хотя бы на время забудет о своей болезни.

Я приподняла крышку у сковородки… Бинго! Омлет поджарился в точности как задумано.

— Ужин готов! — закричала я на весь дом. — Ешьте скорее, пока не остыло!

За ужином Мицуро, нацепив очки, погрузился в чтение газеты, а Кюпи-тян играла с плюшевым мишкой — своим подарком на Рождество. Еще летом, на празднике танабаты, она попросила у Санты «братика или сестричку», но положить у ее подушки кого-то из них мы на этот раз не успели.

Ухватив щипцами горшок, я достала лапшу из духовки. Осторожно, стараясь не споткнуться, перенесла с пылу с жару в гостиную, поставила на котацу. Не удержавшись, приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Все ингредиенты, пропеченные в котелке из обожженной глины, так и просились в рот.

К удону я питаю особую слабость с тех пор, как вышла за Мицуро. Однажды попробовав это блюдо, невозможно не съесть целиком даже самую большую порцию. Эта пышная лапша точно тепло любимого человека. Она согревает и тело, и душу.

— Завтра с утра все дружно пострижем ногти, хорошо? — сказала я Кюпи-тян, уныло терзавшей палочками остатки лука в тарелке. Похоже, с луком-пореем у нее отношения не сложились.

— Это зачем?

— Говорят, если постричь ногти седьмого января, размочив их в воде из семи новогодних трав, потом весь год не будешь ничем болеть!

— И что, это правда?

— О да!

Если честно, год назад я пропустила сей ритуал, посчитав его «бабкиным суеверием». А вскоре здорово простудилась. Конечно, я понимаю, что никакой прямой связи тут нет. Но вовсе не исключаю, что, если следовать этой традиции, можно задать себе внутреннюю установку в том, что простуда не прицепится, и тогда организм начнет блокировать атаки микробов гораздо успешнее.

В общем, после той злополучной простуды я начала уделять «суеверию» больше внимания. И в этом году решила устроить семейное постригание ногтей в то же утро, когда мы будем есть суп из семи новогодних трав.

— Спасибо, очень вкусно!

Кюпи-тян выскользнула из-за стола и убежала на кухню, Оставив в тарелке истерзанный лук, но тут же вернулась, обнимая корзинку с мандаринами.

Наставница любила чистить для меня мандарины. Удаляя при этом не только саму кожуру, но и золотистые волоконца, оплетавшие каждую дольку. Став взрослой, я уже и не вспоминала об этом, пока в моей жизни не появилась Кюпи-тян.

Время, что я проводила с этой малышкой, высвечивало пробелы в моей собственной жизни. Оказавшись на месте Наставницы, я видела то, о чем раньше и не задумывалась.

— Для дочки ты их вон как чистишь! А для меня, значит, можно и так?! — съязвил Мицуро, когда я протянула ему мандарин целиком.

— Ну а как же! — удивилась я. — Разве ты не умеешь? Вот когда ты состаришься и будешь давиться шкурками, я начищу тебе сколько захочешь…

Несмотря на шутливый тон, я была совершенно серьезна.

В том, что Мицуро будет премилым дедушкой, я даже не сомневаюсь.

После обеда, когда в небе Камакуры заплясали крохотные снежинки, я обнаружила в ящике конверт с крупными буквами «Air Mail».

В принципе, ничего удивительного: ближе к третьему февраля ― Дню сожжения писем ― в почтовый ящик «Канцтоваров Цубаки» начинает стекаться почта со всей Японии. В таком количестве, что, если не доставать из него конверты каждый день, те перестанут в него помещаться и разнесут его изнутри.

И все же предчувствие не обмануло меня: письмо оказалось от Сидзуко-сан из Италии.

За то, что она отдала мне через сына Аньоло все письма, полученные ею от Наставницы, я давно поблагодарила ее. Но в конце прошлого года послала ей рождественскую открытку, в которой предложила возобновить переписку — только уже со мной.

Адресат на конверте указывался так: «Госпоже Морикагэ Хатоко, хранительнице „Канцтоваров Цубаки“».

Я уже привыкла к ощущению, что много раз встречалась с Сидзуко-сан через письма, которые писала ей Наставница. Хотя никогда не общалась с ней — нив таза, ни по телефону, — и даже иероглифы, написанные ее рукой, видела сегодня впервые.

Судя по возрасту Аньоло, лет ей должно быть под шестьдесят, прикинула я. Но этот почерк гораздо моложе. Почерк японки, прожившей много лет за границей. Ее каллиграфия дышала свежестью и блистала ослепительной чистотой.

Прежде я уже переписывалась с Кюпи-тян. Но когда мы стали жить вместе, это само собой прекратилось. И появлению новой подруги по переписке я обрадовалась так, что чуть не подпрыгнула от восторга.

Вернувшись за конторку, я тут же вскрыла конверт ножом для писем. И не успела развернуть письмо, как на меня повеяло воздухом Италии.

Я почувствовала себя так, будто ни с того ни с сего получила от Наставницы бесценный подарок. Как ребенок, который проснулся наутро после Рождества и увидел, что Санта выполнил его самую заветную просьбу. И хотя Наставница никогда ничего не дарила мне на Рождество, этот ее сюрприз меня просто ошеломил. Причем я почти не сомневалась: сама идея связать меня с Сидзуко была частью ее хитроумного плана…

Очень хотелось тут же броситься писать ответ, но я заставила себя подождать хоть немного, пока мои эмоции не улягутся.

Оторвавшись от букв, я взглянула за окно. Землю уже припорошило снежком, а огненно-красные бутоны камелии, укутавшись в белые шубки, стали похожи на рукавички Санта-Клауса.

Пожалуй, я смогу посоветоваться с Сидзуко насчет Леди Бабы. Назову ли я когда-нибудь ее своей подругой жизни? А она меня?

Ах, да! Сегодня же еще нужно при готовить для Кюпи-тян сладких бататов, которыми нас еще вчера угостила госпожа Барбара! Мы запечем их в духовке и съедим с растопленным маслом. А Кюпи-тян скоро вернется из школы и будет весьма голодна…

— Перед открытием думаю устроить дегустацию… Вы смогли бы зайти и взглянуть на ресторан в воскресенье, ближе к обеду? Вообще, я бы хотел услышать как можно больше разных мнений. Так что если вы пригласите госпожу Барбару… Ну, и всех остальных… ― рассуждал Мицуро после ужина. С крайне озабоченным видом.

Как ни крути, а подготовка ресторана к открытию захватила его почти целиком: на своей будущей работе он уже сейчас пропадал с рассвета до заката буквально каждый день. Большую часть отделки помещения он выполнял сам, а что не мог — доверял профессионалам. Все идет по плану, успокаивал он меня. Но сам все не мог решить, что за блюда будет предлагать новый ресторанчик, и это здорово его угнетало.

— А твой новый карри? Получается, как ты хотел?

Хвала небесам, хотя бы со своим фирменным карри он определился уже давно.

— Ничего сказать не могу. Придете в воскресенье — попробуете…

Таким напряженным я не видела его еще никогда. Да и глубокую морщину у него меж бровей замечала впервые.

— Тебе точно не нужна моя помощь? — в который раз уточнила я.

Он ответил, что не нужна, а лучшее, чем я могу подсобить, — это собрать побольше народу на дегустацию.

Что говорить! Для Мицуро эта дегустация была уникальным шансом всей жизни, упускать который нельзя. И от важности предстоящего события даже у меня каменели плечи.

Ресторан, который построил Мицуро-сан, получился очень уютным. Без особых излишеств, но очень чистый и приятный уголок вселенной, в котором веет человеческой теплотой. А кроме того, за спиной у повара — широкое окно с великолепным пейзажем.

Рукотворный дизайн очень мил и не выглядит ни топорно, ни по-дилетантски, а туалет оснащен ультрасовременными кнопками и режимом зимнего подогрева. Места в зале хватает и для столика на двоих, и для барной стойки на пятерых — в самый раз для того, чтобы повар справлялся с заказами в одиночку. Свободного места не много, но продуманная планировка позволяет передвигаться по заведению, никому не мешая.

— Здесь стало так здорово! — искренне восхитилась я.

— Я был прав, когда решил послушать тебя, Хато-тян!

Мы с Кюпи-тян пришли чуть раньше назначенного, и поначалу, кроме нас, в заведении не было ни души. На лоб Мицуро повязал скрученное в жгут махровое полотенце, белый фартук был туго подвязан на бедрах. На любой посторонний взгляд, хозяин заведения выглядел круто и очень уверенно.

Госпожа Барбара прибыла разодетой по высшему разряду и в очень трогательном берете с яркими ленточками.

Барон объявился на пару со школьным другом. Чтобы заманить такого эксперта, как Барон, мне пришлось побороть в себе кучу комплексов, но, зная, что его мнение может реально помочь Мицуро, я все же справилась с этой задачей достойно. К тому же и друг его оказался ничуть не меньшим гурманом.

Пятеро дегустаторов заняли за стойкой свои места, и Мицуро тут же приступил к делу.

Каким еще вкусом карри он собирается удивить мир — не знал никто. Но сам соус, уже готовый, он начал подогревать в кастрюле справа, а рядом, на сковородке, принялся жарить в масле ставриду.

Когда масло стало потрескивать, он распахнул окно, и по улице тут же прокатил свою повозку парень-рикша в пестром кимоно.

Пока мы ждали, я налила каждому по стакану воды.

Ставридки быстро подрумянивались, и моя тревога сменилась предвкушением. В чьем-то животе заурчало. Зачарованная ароматом свежесваренного риса, я сглотнула слюну явно громче обычного.

Кюпи-тян, держа ложку наготове, неотрывно следила за каждым движением отца. Но Мицуро, несмотря на всеобщее внимание, работал в привычном темпе, излучая уверенность и покой.

— Спасибо за ожидание! — наконец услышали мы, и перед каждым появилось по аппетитному блюду. — Ставрида во фритюре с карри! Пробуйте, пока не остыло!

Порция малышки Кюпи оказалась того же размера, что и для остальных.

— Кто как, а я приступаю! — сказала госпожа Барбара. — Итадакима́-а-ас!

По ее сигналу все дружно погрузили свои ложки в дымящийся соус. Но только не я. Один лишь вид золотистого карри в клубах белоснежного пара казался мне таким идеальным, что нарушать это вселенское совершенство не поднималась рука. Да, еще несколько мгновений назад я тоже была готова наброситься на еду, но теперь застыла, как парализованная.

Шутка ли! В этой тарелке переплавились воедино все эмоции Мицуро ― его радость и гнев, его беды и наслаждения. Его первое свидание с Миюки-сан, их поездка в Камакуру, их совместная мечта открыть в этом городе маленькое кафе, рождение Кюпи-тян, гибель Миюки-сан и его бездонное горе. А затем его битва с самим собой, в результате которой он сумел-таки взять себя в руки и переехал с дочкой в Камакуру. И хотя дела в его первом кафе шли неважно, он стиснул зубы и после долгих проб и ошибок разработал свой фирменный вкус — вот этот соус карри, что теперь благоухает у меня перед носом, раз уж попутно и я стала частью его извилистой биографии…

Представляя весь долгий, тернистый жизненный путь, сконцентрированный в одном-единственном блюде, я просто физически не могла заставить себя его съесть. Мне хотелось любоваться им бесконечно.

Но тут Мицуро наклонился ко мне.

— Ты чего, Хато-тян? Ешь быстрее, остывает! — прошептал он. — Это же дегустация! Каждый должен попробовать обязательно…

Его слова вернули меня в реальность. Я взяла себя в руки и, обуздав сантименты, принялась за еду. Он абсолютно прав, я должна это попробовать. Иначе зачем я здесь?

На вкус соус карри от Мицуро оказался таким же, как и он сам, — бархатистым, изысканным, неповторимым. Его легкость отнюдь не была примитивной: сочетание самых разных специй проступало во рту не сразу: словно чей-то силуэт выплывал из тумана и лишь постепенно обретал черты Мицуро.

Первый отзыв поступил от школьного друга Барона.

— С таким соусом даже ставрида угодит на небеса! — замысловато пошутил он.

― А помнишь, как на лыжных соревнованиях нас кормили карри со свиными котлетами? — ностальгически улыбнулся Барон. — Вот что я до сих пор вспоминаю, как только увижу карри… Увы! Свинина для моего желудка давно уже тяжела. А вот ставрида фри как раз то, что нужно!

Его тарелка уже почти опустела.

— Ставрида во фритюре и легкий карри — сочетание очень удачное, ― негромко, будто самой себе, заметила госпожа Барбара.

А Кюпи-тян, поскольку карри был не слишком острым, продолжала уплетать свою порцию, не отвлекаясь на скучные разговоры.

Выслушав еще парочку комплиментов, Мицуро решил перевести беседу в другое русло.

— Ну а что, по-вашему, здесь можно исправить, добавить или улучшить? Любое ваше мнение для меня бесценно!

— Сдается мне, к такому карри больше подошли бы японские соленья в соевом соусе, чем моченый китайский лук, — заметил Барон.

— А рис мог бы быть чуть плотнее, — добавила госпожа Барбара. И в этом я с ней согласилась.

Все наши комментарии Мицуро старательно записал в блокнот.

— А может, стоило бы этот карри как-нибудь назвать? — предложил Баронов друг. — Каким-нибудь словечком, которое у всех на устах и сразу запоминается…

―Только не «Камакура»! — проворчал Барон. — Хватит с нас всех этих Камакура-маек, Камакура-десертов и Камакура-макарон! Еще только Камакура-карри осталось…

— Кажется, такой карри уже где-то есть! — тут же среагировал Мицуро.

— А может, по названию залива — карри Сёнан?

— Тогда уж наоборот — что-нибудь местное, городское… Как насчет карри Никайдо?

Мицуро продолжал записывать.

Лично мне вариант «карри Никайдо» показался весьма удачным, но я решила оставить свое мнение на потом.

Когда все тарелки опустели, Мицуро подал нам индийскую масалу — чай с молоком, сахаром и специями.

— О! Какое блаженство… — восхищенно вздохнула я после первого же глотка.

— Если не очень сладко, можно добавить меда, — сразу же предложил Мицуро. Но, как по мне, намек на сладость, поднимавшийся со дна чашки, был приятнее сладости как таковой.

— В обычном чае полно кофеина, — продолжал Мицуро. — Но этот ресторанчик будет работать по вечерам, а большинство клиентов после ужина идут домой и ложатся спать. Поэтому я решил использовать чай ройбуш, в котором нет кофеина. Вам не кажется, что он слишком легкий?

Мицуро с беспокойством оглядел наши лица.

— Вовсе нет! Легкий чай с молоком для вечера в самый раз! — вынесла свой вердикт госпожа Барбара.

— Похоже, этот ройбуш помогает от похмелья? — уточнил Барон.

— От похмелья как раз помогает карри. А в чай я кладу специи, которые помогают заснуть.

―А! Так вот почему меня уже клонит в сон!

Друг Барона, видимо, был сладкоежкой, поскольку добавил в чай несколько капель меда.

Постепенно все позабыли о том, что пришли на рабочую детустацию, и просто наслаждались ужином, как клиенты.

Последней из приглашенных ушла госпожа Барбара, с которой мы все не могли наболтаться. Я простилась с ней у дверей, и наша троица вновь собралась за стойкой, уже по-семейному.

Я хотела помочь Мицуро прибраться, но он отказался — дескать, это все же его работа.

— Лучше скажи, что ты думаешь о моем карри. Только честно, без комплиментов!

И он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну что ж. Честно так честно, — пообещала я, и лицо его слегка напряглось. — Это очень хорошо. То есть действительно вкусно, без дураков. Когда я это ела, меня словно обдувало свежим ветерком. Я сразу подумала: клиентам это понравится наверняка. Они будут заходить сюда, измотанные после работы, зная, что здесь их ждет такой особенный карри, который освежит и взбодрит… Когда человек устал, ему хочется жареного, так? Но при этом такого, чтобы не отягощало желудок, верно? Так вот, твой карри убивает обоих зайцев! Пускай и не каждый день, но хотя бы раз в неделю это захочется съесть любому, кто однажды попробовал. Хотя лично я бы с удовольствием съела и завтра… Кроме того, сама идея со ставридой очень правильная. Все-таки именно здесь лучшая ставрида во всей Японии. И прожарка была идеальной.

Мицуро слушал меня, хмуря брови и покусывая губу.

―Но как тебе пришло в голову совместить ставриду фри и карри? — наконец-то задала я вопрос, который весь вечер не давал мне покоя.

— О, это была чистая случайность! — ответил он. — Однажды, когда мы еще жили не вместе, я купил себе на ужин готовую жареную ставриду и думал, как бы съесть ее повкуснее. Сама-то она довольно скучна, но у меня в кастрюле как раз оставалось немного карри — жиденького, уже без гущи. Я добавил воды, разогрел и залил этой жижей ставриду с рисом. Получилось просто восхитительно! Но в тот день я готовил карри из покупных концентратов. И тогда я решил разработать свой собственный вкус карри ― специально для ставриды во фритюре.

— Вот уж не думала, что мой муж занимается секретными разработками у меня за спиной!

— Ну а как еще? Я же не могу и дальше жить за твой счет! И делаю все, чтобы не сидеть у тебя на шее…

Когда мы с Кюпи вышли на улицу, в воздухе витал какой-то неуловимо ностальгический аромат.

По дороге домой мы свернули к храму Эгара-Тэндзи́н[94], чтобы полюбоваться первыми цветами сливы. Поднялись по крутым ступеням и двинулись по храмовому дворику в поисках распускающихся почек. Среди ветвей то здесь, то там уже проглядывали темно-розовые цветы. Мы бросили по монетке в ящик для пожертвований и сложили руки в молитве перед богом учебы.

Каждый год 25 января здесь проходит церемония прощания с кистями. Люди приносят сюда использованные кисти с карандашами и сжигают на специальных алтарях в знак благодарности за верную службу. Не эта ли церемония побудила Наставницу вспомнить столь же древний, но давно позабытый ритуал сжигания писем?

— В следующем году мы принесем сюда все твои исписанные карандаши, хорошо? — предложила я Кюпи-тян. Повторив слово в слово то, что когда-то говорила мне Наставница.

Пейзаж, открывшийся нам с вершины древней каменной лестницы, лучился мягкостью и покоем. Постепенно, шаг за шагом, с юга наступала весна.

— К вам можно?

В традиционной накидке поверх кимоно, эта женщина добралась до «Канцтоваров Цубаки» под дождем вперемешку со снегом. Приоткрыв дверь магазина, она сложила свой бамбуковый зонт и скользнула внутрь без малейшего шороха.

Никогда прежде я ее не встречала.

Магазин я открыла минуту назад. Чайник на плите еще не вскипел. А раз она пробиралась сюда через дождь, значит, явно затем, чтобы заказать мне письмо…

Легким движением она сняла накидку. Я предложила ей табурет.

— Присаживайтесь, прошу вас!

Из термопота на прилавке я налила ей уже готового зеленого чая в свою дежурную кружку из жаропрочного стекла.

— Ах! Ностальгия… — еле слышно вздохнула она. Выгнув спину, точно кошка, греющаяся на солнце, она застыла с чашкой в руках, наслаждаясь ароматом подкопченного чая. С классическими бровями, сужающимися к вискам, и линией волос в форме перевернутой горы Фудзи, она выглядела придворной дамой из свиты принца Гэндзи. Элегантность, с которой она двигалась в своем кимоно, как и ее томная, соблазнительная походка, несомненно, были результатом многолетних тренировок и свидетельством непревзойденного мастерства.

Черюз несколько секунд мадам Фудзи ожила и, посмотрев на меня, все так же томно проворковала:

— Представьте себе — я до сих пор не знаю мужчин!

Понятия не имея, что на это ответить, я отвела глаза. Уж не хочет ли эта светская львица признаться в том, что она до сих пор?.. Пока я пыталась уложить эту мысль в голове, красавица продолжала:

— А все потому, что любовь моего сердца — сам господин Ясунари! Ни один мужчина в мире так и не привлек меня сильнее, чем он.

Все слова она произносила с каким-то едва уловимым дефектом, словно говорила с конфеткой во рту.

— Господин… Ясунари? — опешила я. — Тот самый?

— Ну разумеется, кто же еще! — обронила она игриво, при этом повысив голос. — Великий сенсей Ясуна́ри Каваба́та[95]! Даже вы, несмотря на ваш юный возраст, читали хотя бы одну из его книг, не так ли?

— А?..Д-да, конечно! — выдавила я, стараясь не вдаваться в детали.

— Каждый раз, едва я подумаю о господине Ясунари, мое сердце сжимается от боли… Но потом откуда-то из глубины души к глазам подступают слезы радости. Ведь я всегда, всегда была уверена, что никто на свете, кроме меня, не сможет сделать его счастливым!

Насколько я помнила, Кавабата Ясунари покончил с собой, отравившись газом в своем номере на морском курорте города Дзу́си. Случилось это задолго до моего рождения, и никаких подробностей я не знаю. В Камакуре писатель жил и работал много лет, а какое-то время даже обитал где-то здесь по соседству. В конце жизни он унаследовал дом возле станции Хасэ́, неподалеку от храма Амана́ва-Симмэ́й[96], и, по слухам, любил обедать жареным угрем в ресторане «Цуруя». Помню, Наставница рассказывала о каком-то угрюмом писателе, который частенько выбирает рыбу в лавке, но в глаза ему очень страшно смотреть. Может, это и был Кавабата?

— А вы сами родом из Камакуры?

— О нет… Я родилась и выросла в Кансае, — ответила мадам Фудзи, кокетливо растягивая окончания слов, как это принято у женщин на западе Хонсю.

Надо же, удивилась я, решив уж было, что она местная. Слишком идеально вписывается в пейзаж…

По ее словам, в детстве она потеряла одного родителя за другим и воспитывалась в приемной семье. Единственным, кто разделял ее одиночество и понимал ее все эти сиротские годы, был Кавабата Ясунари[97].

— Возможно, я стала кем-то вроде христианской монахини. Эти женщины посвящают свое тело и душу Иисусу, не спят с мужчинами и не выходят замуж, так ведь? Вот и для меня Кавабата-сенсей — божество, которому я решила посвятить себя. Но он так внезапно и так странно ушел из жизни… А я все работала муниципальной служащей в префектуре Сига. Приходилось как-то зарабатывать на жизнь, чтобы быть независимой. Когда я была молода, моей руки добивалось столько мужчин… Но ни один из них так и не привлек меня сильнее, чем Ясунари!

Выдержав паузу, мадам Фудзи закрыла глаза и жадно глотнула чаю.

— Теперь, конечно, надо мной можно смеяться, — продолжала она. — Как над ненормальной старухой, которая путает мечты и реальность. Но я действительно очень любила его. От всего сердца. И эта любовь до сих пор жива…

Приглядевшись, я заметила, что лицо ее покрывают мелкие морщинки. Которые вдруг показались мне настоящей наградой за всю ее героическую жизнь. Какой же смелостью нужно обладать, чтобы следовать однажды выбранному пути, не обвиняя в этом других! Слушая эту женщину, я невольно вспоминала свое прошлое уличной девчонки-гангуро. Да уж. Чтобы оставаться верной себе, когда над тобой насмехаются все вокруг, ты должна быть настоящей железной леди.

― И уже когда вышла на пенсию, — тихонько продолжила мадам Фудзи, — все-таки решилась переехать в Камакуру. За все годы работы я ни разу ни с кем не флиртовала, жила экономно, на старость себе скопила. И теперь живу в городе, где жил мой Ясунари, наслаждаюсь пейзажами и временами года, которые он любил, и уже поэтому счастлива… Может, и рановато, но в прошлом месяце переехала в пансионат для стариков. Я все еще в отличной форме, но семьи у меня нет. И если со мной что-нибудь случится, никого собой не побеспокою… Но как ни крути, а одиночество, знаете ли, очень грустная штука. Особенно в моем возрасте. Конечно, у меня и здесь еще найдется с кем поболтать за чашкой чая, но… Мне бы очень хотелось, чтобы раз в месяц вы присылали мне любовное послание от Ясунари.

Мадам Фудзи посмотрела на меня и улыбнулась.

Признаюсь, поначалу я слушала ее с опаской, и в самом деле пытаясь понять, не сошла ли она с ума. Но чем дольше она рассказывала, тем сильнее мне казалось, что я отлично ее понимаю.

Расстегнув сумку, она достала листок бумаги. С ее именем и адресом дома престарелых в Тигаса́ки[98].

— Простой открытки будет достаточно. Если под конец жизни кто-нибудь покажет мне сладкий сон, возможно, тогда я смогу убедить себя в том, что в этой жизни у меня все было правильно и что я ни в чем не ошиблась, раз чьи-то руки еще обнимают меня напоследок…

Слова эти, скорее всего, означали, что убедить себя ей до сих пор удавалось плохо. Возможно, она часто думала, что могла бы прожить свою жизнь иначе? Каково это — оглянуться назад и содрогнуться от мрака, через который тебе довелось пройти? Уж мне-то, по крайней мере, было известно об этом не понаслышке.

Когда она покидала «Канцтовары Цубаки», снег с дождем уже прекратились. Блеклое небо отдавало желтизной. «Не каждому дано выбирать себе жизнь, о которой мечталось», — словно говорила ее хрупкая спина.

Я смотрела, как она удаляется, когда вдруг самый краешек ее кимоно приподнялся, обнажив сандалию. Так, будто нечаянно выказал самое заветное из ее чувств.

Возвращаясь из Литературного музея Камакуры, где выставлены рукописи Кавабаты, я заглянула в храм Аманава-Синмэй.

Лютый холод пронизывал до самого сердца. С трудом поднявшись по высоченной каменной лестнице, я помолилась перед входом в главное здание. Этот храм считается самым старым во всей Камакуре.

Сбоку от лестницы росло вишневое дерево. Я узнала сорт тамана́ва — разновидность камакурской сакуры. Ее набухшие, невзирая на холод, розоватые почки выглядели очень трогательно. Идеальный образ, чтобы еще раз вспомнить о мужественной и элегантной жизни мадам Фудзи.

А стоило обернуться, как взгляд опускался вниз, пробегал по черепичным крышам домов и нырял в Японское море. Кавабата Ясунари, должно быть, тоже смотрел отсюда на море. Традиционный деревянный дом, в котором он провел свои последние годы, находился у самого подножия храмовой лестницы.

Я глубоко вздохнула — и мое дыхание, превратившись в белое облачко, тут же растворилось как дым. От холода пощипывало глаза.

Почерк Кавабаты, как ни жаль, обманул мои ожидания. Все иероглифы были мелкими и болтались в клеточках разлиновки, как пьяные мухи. А в вертикальных строчках еще и сбивались вправо, точно еда в коробке бенто, которую долго несли наперекосяк.

Может, все потому, что это переписанные наскоро черновики, подумала я вначале; однако на открытках из его личной переписки, выставленных в соседнем зале, меня встретили такие же небрежные тараканы с торчащими во все стороны лапками и усами.

Знала ли об этом мадам Фудзи? По сравнению с этими каракулями почерк Кобаяси Хидэо в соседней витрине выглядел таким же безупречным, как и само его имя.

Совсем закоченев, я укрылась от холода в кондитерской неподалеку от музея. Не зря же она привлекала мое внимание всякий раз, когда я проходила мимо.

В чайном зале на втором этаже не было ни посетителя. Идеально, чтобы собраться с мыслями в одиночестве. Я села за столик у окна, заказала «Эрл Грей» и песочный тортик с клубникой.

Балочный потолок в чайном зале оказался приятно высоким. Я потерла руки, как белка, чтобы согреться. А затем выложила из сумки на стол открытку и авторучку, купленные по дороге сюда в добром старом «Кюкёдо́»[99]. Сегодня, чтобы купить фирменную открытку от «Кюкёдо», не нужно тащиться на Гиндзу в Токио, поскольку их отделение открыто и в камакурской «Киноку́нии».

Письмо для мадам Фудзи я написала на одном дыхании. Текст я сочинила заранее, пока шагала по проспекту Юигаха́ма.

Было ли имя Кикуко настоящим именем мадам Фудзи? Или же она взяла его как псевдоним? Этого я не знала. Но именно так звали героиню в романе Кавабаты «Стон горы», действие которого происходит в Камакуре[100].

А в рассказе «Счастье одного человека» Кавабата писал:

«Сделать счастливым хоть одного человека — значит сделать счастливым себя»[101]

И пускай мадам Фудзи никогда не встречалась с Кавабатой Ясунари, она всем сердцем любила его произведения. И если придуманные им истории давали ей силы, чтобы выжить, значит, в каком-то смысле она и правда делала счастливым его самого. А уж «косвенно», «фигурально» или «опосредованно» — это не так и важно… Вот что мне хотелось передать мадам Фудзи сильнее всего.

Марку для открытки я решила выбрать как можно старее — что-нибудь из коллекций Наставницы. Ясунари Кавабата скончался 16 апреля 1972 года. И я нашла марку, посвященную зимней Олимпиаде в Саппоро, которая проходила в том же году, в феврале. Сам кадр был очень динамичным: пара фигуристов на льду — он в черном трико, она в красном купальнике — за мгновение перед прыжком.

Я приклеила ее к открытке кончиком пальца, смоченным в холодной воде. Но для стоимости отправки не хватало еще двух иен, и я добавила еще одну старую марку — с собакой породы акита. Кавабата-сан любил собак и наверняка порадовался бы такой красавице.

И все-таки почему он решил покончить с собой? Никакой записки, хоть как-то объясняющей этот поступок, так и не было найдено.

Но что, если бы — подчеркиваю, если бы он встретил мадам Фудзи? И она бы избавила его от одиночества? Возможно, его жизнь закончилась бы совсем по-другому?

Вот какие мысли проносились в моей голове, пока я приканчивала тортик с клубникой.

Когда я вышла из кондитерской, холод был уже совсем нестерпимым, так что мне пришлось возвращаться домой на электричке. По дороге на станцию я опустила письмо для мадам Фудзи в почтовый ящик.

Итак.

В состав Второй экспедиции к Семи Богам Счастья была включена Харуна Морикагэ по прозвищу Кюпи-тян.

Присматривать за малышом Барона и Панти на время нашего отсутствия мы назначили Мицуро. И хотя Панти до последней минуты не хотела оставлять младенца без кормления грудью, Барон чуть не силой потащил ее за собой.

Из-за несовпадения рабочих графиков мы запланировали наш поход не на старый Новый год, как в прошлый раз, а на ближайшее за ним воскресенье. Сбор был назначен поутру возле станции Юигахама — в китайской лапшевне «Фэнлонг», куда частенько заглядывает Барон. Заведеньице располагается впритык к станции, так что пол под ногами вибрирует в нем от каждой проезжающей электрички.

Перед встречей с божествами полагалось как следует подкрепиться, и Барон со знанием дела заказал еды на всех. В ожидании фирменной су́ра-танмэ́н[102] мы начали с пива, закусывая из общей тарелки пельменями гёдза[103].

Так дружно, всей командой, мы не собирались уже два года. Именно столько прошло с пикника под цветущими сакурами в садике у госпожи Барбары. Тогда Кюпи-тян, представляясь гостям, объявила, что ей пять лет. Теперь ей семь, и она уже научилась есть яйца вкрутую, не макая их в майонез. Панти с Бароном родили ребенка, мы с Мицуро поженились, а у госпожи Барбары, похоже, появился новый любовник.

Барон, явно радуясь шансу возобновить наш поход к богам, был весьма оживлен и, несмотря на протесты жены, заказал себе еще пива.

Да, беременность и роды закалили нашу Панти, а материнство было ей очень к лицу. Как все-таки здорово, что два года назад мне удалось перехватить то письмо к нелюбимому, которое она написала в панике, узнав, что ее отец умирает… При мысли о том, что и я приложила руку к появлению столь прекрасной пары с такой разницей в возрасте, мое сердце пело от радости.

— Спасибо за ожидание!

Долгожданный танмэн наконец подоспел. Для Кюпи-тян взрослая порция оказалась такой огромной, что она ограничилась рисом, а из тарелки с лапшой прихлебывала только бульон. Я боялась, тот будет для нее слишком острым, но, к моему удивлению, она съела его почти весь.

Пряный, страстный танмэн согревал нас с каждым глотком. А Барона распалил так, что Панти, невзирая на ворчание мужа, то и дело вытирала платочком капельки пота с его покрасневшего лба>

Жуткая правда, в которой он признался мне накануне, могла заставить меня разрыдаться в любую секунду, поэтому я твердо решила не думать о ней в этот день. Я повторяла себе, что на самом деле ничего такого не слышала и что его последний визит в «Цубаки» просто привиделся мне в страшном сне.

Кюпи-тян, так и не наевшись одним лишь рисом, все-таки попробовала немного лапши. На случай если кто-нибудь проголодается в дороге, я припасла в рюкзаке побольше хлеба, который смеется.

— Ну что? Стартуем?! — скомандовал наш рулевой.

И мы, с Бароном во главе, возобновили наше восхождение под холодными небесами, успешно начатое, но не завершенное два года назад.

В первую очередь мы посетили святилище Хасэ́-дэ́ра, где получили памятные печати от бога достатка Дайко́ку. А затем отправились в храм Горё, чтобы попросить Фукурокудзю́ подарить нам немного счастья[104].

— А что такое Фукурокудзю? — спросила вдруг Кюпи-тян, разглядывая фестивальные маски.

Пока я соображала, как лучше ответить, Барон пришел мне на помощь.

— Бог счастья, успеха и бессмертия! — ответил он не задумываясь.

— А почему он похож на Дзюродзина?

— Ну… — Барон задрал глаза к небесам.

— Потому что оба… — начала Панти.

— Даруют нам долголетие! — закончила госпожа Барбара.

— Долголетие? — переспросила Кюпи-тян.

— Умение долго жить, — пояснила я.

Кюпи-тян на секунду задумалась.

— Поппо-тян, — серьезно сказала она, — а ты это умеешь?

— Ну конечно! Мы все доживем до глубокой старости, — ответила я как можно спокойнее, борясь с охватившей меня тревогой.

После храма Горе у нас состоялся привал в придорожной кондитерской.

— Мы же только что ели! — проворчал барон.

— Сладости — это пища для сердца! — тут же возразила ему Панти. Было заметно, как она радуется возможности хоть немного отдохнуть от материнских обязанностей.

Двери храма Хонга́ку закрывались в 17:00. Но мы успели к самому закрытию, чтобы помолиться еще и богу торговли и процветания Э́бису.

Теперь в наших путевых журналах было по шесть печатей. Для завершения миссии оставался только один храм — Мёрю́-дзи в кварталах Комати.

Конечно, мы могли бы успеть и туда, если бы двигались чуть быстрее и не тратили время на сладости и напитки. Но, как справедливо заметил Барон, поход к богам не терпит суеты. А главное, мы выполнили желание Барона — оставить жене прекрасные воспоминания. Для успеха второго похода более чем достаточно.

В завершение этого славного дня мы собрались за стойкой бара «Фукуя́» неподалеку от дома Барона. А вскоре к нам присоединился и Мицуро. Это был первый раз, когда я увидела мужа с младенцем на руках. Похоже, за целый день, проведенный вместе, эти двое успели найти общий язык и отлично доверяли друг другу.

— Ну надо же! — разочарованно удивился Барон. — А когда его беру я, он тут же начинает орать…

В итоге младенец наконец-то вернулся к матери, и сегодняшняя галерея чудес завершилась неподражаемой сценой кормления грудью за стойкой бара.

Домой мы возвращались вчетвером с госпожой Барбарой на такси. И как только сели в машину, совсем уставшая Кюпи-тян тут же заснула у меня на плече.

— Спасибо тебе, Кюпи-тян, за прекрасный день… — задумчиво пробормотала госпожа Барбара, глядя на звездное небо снаружи.

Странное предчувствие вдруг посетило меня. Однажды в далеком будущем, оглядываясь назад, я обязательно буду вспоминать этот день как нечто очень особенное. И если не ощущаю этого сейчас, то лишь потому, что он еще не закончился.

День сожжения писем в этом году у меня прошел, как всегда, без заминок. Даже хотя и выяснилось, что женщины рода Амэмия вовсе не передавали профессию писцов-каллиграфов из поколения в поколение и церемония прощания с письмами, возможно, была придумана моей Наставницей — ради красивой легенды или из педагогических соображений. Так что теперь, после ее смерти, я спокойно могла бы прекратить этот ежегодный ритуал, не нарушая ничьих традиций.

Но дело в том, что бросить это занятие я почему-то уже не могла. То ли было жалко неизвестно чего, то ли казалось, что дело это полезное и все-таки кому-нибудь нужно, — в общем, я решила сжигать чужие старые письма и дальше, пока люди не перестанут мне их для этого присылать. Раз уж я умею это делать, сказала я себе, значит, такое мое призвание.

Ведь точно так же как у людей есть душа, существует свой дух и у слов. А значит, чтобы прощаться с ними и достойно провожать на небеса, тоже нужна своя церемония. Как бы забавно или бредово это для кого-нибудь ни звучало.

Новый ресторан Мицуро благополучно открылся, и его уникальное блюдо — ставрида во фритюре с карри — теперь официально называется «Карри Никайдо». Все его меню, как и вывеску над входом в заведение, я расписала собственноручно ко дню открытия. Время от времени мы ссоримся по мелочам, но Кюпи-тян отлично нас примиряет.

Барон держится молодцом и пока не выходит из образа обаятельного старикана. Похоже, хотя бы в ближайшее время мне не придется писать для него то самое письмо. Время от времени я размышляю над текстом, но кто знает, как все повернется, когда его час пробьет?

А вот с конвертом для этого письма я уже определилась. Я сверну его из светло-голубой папиросной бумаги, что мы использовали для проверки его «Оливетти». Тот самый первый листок, на котором он напечатал «I love you».

Конечно, в загробном мире он будет злиться и говорить, что я это подстроила специально. Я же просто уверена, что меня направляло Провидение, которое знает все. Чему быть — того не миновать…

Дни понемногу становились длиннее. У подножия горы за домом госпожи Барбары зажелтели бутончики лопухов[105], и уже в воскресенье утром мы с Кюпи-тян отправились их собирать.

— Осторожно, не поскользнитесь! — с улыбкой крикнула нам госпожа Барбара, когда мы поднимались по склону в резиновых сапогах.

Не успели мы шагнуть в заросли, как на нас пахнуло перегноем и дыханием диких животных.

— Я нашла!

Первую добычу обнаружила Кюпи-тян. На черной как смоль земле желтели бутончики лопухов, похожие на разлапистые звезды размером с ладонь.

— Умница! Но самые вкусные — те, что еще не раскрылись! — повторила я то, что когда-то слышала от Наставницы.

— А! То есть совсем малышки?

— Ну да, малышня…

— Такие же, как чайные листья?

— Точно! Как и те, что мы уже собирали.

Она помнила все, что мы когда-либо говорили друг другу.

Мы двинулись дальше, и желтоватые бутончики замелькали со всех сторон.

— Похожи на маленьких кротиков! — Каждый найденный бутончик она нежно гладила кончиками пальцев. — Такие милые…

И правда, как кротята, подумала я.

Не прошло и часа, как насобирали целую «кротовью» стаю.

— Ну что? Возвращаемся?

Кюпи-тян, похоже, была не прочь пособирать еще, но мы уже никогда бы столько не съели. И развернулась, чтобы двинуться вниз по склону.

— Осторожно, тут скользко! ― еще успела крикнуть я.

Но тут же потеряла равновесие. На мгновение ноги мои взлетели вверх, и, не успев подумать, что куда-то лечу, я шмякнулась задом на землю.

Пожалуй, настолько беспомощно я не падала с раннего детства. От дикого сочетания боли, испуга и удивления меня охватил такой безудержный хохот, что из глаз фонтанами брызнули слезы. Все случилось в одну секунду, но эта секунда распалась на сотню фрагментов, как в покадровой фотосъемке.

С трудом поднявшись на ноги, я оглядела себя: джинсы сзади были черными сверху донизу.

— Дома постираемся, Поппо-тян! — утешила меня Кюпи.

Поясница еще болела, но я была рада, что не покалечилась. Взявшись за руки, мы с великой осторожностью спустились с горы.

Дома я тут же переоделась, умылась и, позавтракав с Кюпи-тян, промыла бутоны лопуха холодной водой. Затем отложила сколько нужно для трех порции те́мпуры[106] на ужин, а из остатков решила соорудить начинку для супа мисо.

Пока я шинковала бутоны, еще горячие после бланшировки, Кюпи-тян взялась толочь в ступе грецкие орехи. Наблюдать, как она орудует пестиком в любимой ступке Наставницы, было очень забавно. Никакой родственной связи между ними и быть не могло, но что-то их явно объединяло. Может, пестик, сыгравший роль эстафетной палочки?

Будь Наставница все еще с нами, как бы она вела себя с Кюпи-тян? Продолжала бы гнуть свою линию «грозной старухи»? Или, наоборот, превратилась бы в ласковую прабабушку-одуванчик? Кто-кто, а уж Кюпи-тян наверняка сумела бы увлечь ее за собою в свой собственный мир и заставить-таки улыбаться…

В одном я была уверена: Наставница не стала бы противиться моему выбору. Скорее всего, с тем же каменным выражением лица она сказала бы что-нибудь вроде: «Поступай как считаешь нужным. Но не сдавайся на полпути». И пошла бы заниматься дальше своими делами.

Верность принятым однажды решениям — вот что было стержнем ее жизненной философии. Скорее всего, воспитывать меня в строгости она пообещала себе, когда я появилась на свет. И выполняла это обещание до последнего вздоха. Но вся ее строгость — это лишь способ подарить мне свою любовь так, чтобы я научилась выживать самостоятельно.

Ведь если бы она исчезла тогда, мне не помог бы вообще никто. А потому я должна была уметь позаботиться о себе даже при самом жестком раскладе.

Теперь-то я понимала ее куда лучше прежнего. А поняла бы тогда — мы избежали бы той глупой, жестокой ссоры…

Измельчив бутончики лопуха, я покрепче отжала их, выпуская всю воду, и плеснула на сковородку немного кунжутного масла.

Орехи Кюпи-тян измельчила отлично. А ведь когда-то на ее месте была я сама. Стояла рядом с Наставницей и долбила этим пестиком изо всех сил, лишь бы она не сердилась.

Я высыпала нашинкованные бутончики на раскаленную сковороду, и на кухне тут же воцарилась весна.

— Какой аромат! — по-детски восхитилась я.

— Да, запах приятный, — по-взрослому отозвалась Кюпи-тян.

Как же я счастлива, вдруг подумала я. В воскресный день готовить мисо с лопухами на пару с милой маленькой дочкой! о чем тут еще мечтать?

— Обязательно угостим госпожу Барбару, правда же? — предложила я.

И пока я помешивала содержимое сковородки деревянной лопаткой, соловей за окном возвещал о приходе весны.

А к вечеру того же дня Кюпи-тян заболела.

Воскресный вечер — драгоценное время, когда мы втроем можем поужинать всей семьей. И я, расстаравшись даже больше обычного, нажарила темпуры с лопухами, собранными на склоне горы, и овощами из холодильника. А уже после еды, когда я подала на десерт клубнику, которой угостила нас госпожа Барбара, Кюпи-тян вдруг тихонько пробормотала:

— Меня тошнит…

И уже через несколько секунд исторгла из себя все, что съела.

Мицуро бросился к ней с миской в руках, но было поздно.

«Не отравилась ли она лопухами?» — первым делом подумала я. Но это немыслимо! Японцы едят лопухи уже тысячу лет, и я в жизни не слышала, чтобы ими кто-нибудь отравился.

Мицуро пощупал у дочери лоб.

— У нее жар! Тащи градусник, — скомандовал он.

Только что малышка спокойно ужинала, но теперь обмякла у отца на руках и щеки ее пылали.

Я принесла термометр, сунула ей под мышку. И, пользуясь паузой, наспех протерла испачканный рвотой пол.

Градусник показал тридцать девять и пять.

— Что же делать? — в ужасе воскликнула я.

— Успокоиться! — гаркнул Мицуро, и от неожиданности я тут же притихла. Кюпи-тян испачкала всю одежду. Нужно было срочно переодеть ее, но я была в такой панике, что лишь бестолково суетилась вокруг.

Несмотря на жар, Кюпи-тян все повторяла, что ей холодно, и тряслась от озноба.

— Сейчас мы уложим ее в постель, — ровным тоном сказал Мицуро. — Сегодня воскресенье, и ночь на носу. Посмотрим, что будет утром. И если что, поедем в больницу.

Слушая его команды, я ловила себя на мысли, что все происходит не так, как положено. Мать ребенка семьи Морикагэ должна быть спокойна и тверда, как скала. Но меня хватало лишь на то, чтобы следовать за отцом по лестнице с дочерью на руках.

— Остается только ждать. И лихорадка, и рвота у детей случаются то и дело, — спокойно сказал он, когда мы уложили малышку в постель.

— Я побуду с ней до утра! — только и выдохнула я. Чем еще я могла ей помочь?

— Хорошо, но побереги себя. И тоже поспи. Если свалишься еще и ты, это будет катастрофа.

— Да, конечно… Не беспокойся.

В детстве меня часто лихорадило. Иногда прямо на уроках в школе. И Наставница всякий раз приходила и забирала меня домой. Но даже тогда не была со мной ласкова. Наоборот, видя, как мне плохо, ругала меня на чем свет стоит. В ее понимании, во всех наших болячках и недугах виноваты только мы сами, поскольку плохо следим за собой. Очевидно, больше всего на свете она боялась, что я вырасту избалованной размазней.

Я расстелила свой футон рядом с Кюпи-тян. На случай если вдруг придется вызывать скорую, собрала сумку с ее страховкой, бумажником и сменой одежды, чтобы ничего не забыть впопыхах. Малышка все металась и стонала во сне. Я положила ей на лоб охлаждающий компресс. И, когда она задышала спокойнее, спустилась на цыпочках вниз.

Мицуро прибирался на кухне.

— Спасибо, — только и сказала я.

— Когда Хару-тян впервые залихорадило, мы оба чуть с ума не сошли, — задумчиво проговорил он.

«Мы оба», конечно же, означало его и Миюки-сан. О ней он говорил очень редко.

— И чем тогда все закончилось? — спросила я. Страшно жалея, что не могу увидеться с Миюки-сан и спросить у нее, что мне делать.

— В морозилке не оказалось льда для компресса. Мы поругались, и она куда-то пропала, — очень тихо ответил Мицуро. ― А потом вернулась с огромным брикетом мороженого. Видимо, бегала в супермаркет, но льда так и не нашла… С тех пор прошло всего несколько лет. Но кажется — целая вечность.

За окном было тихо, как во время густого снегопада.

Я взяла чашку, налила для Кюпи-тян питьевой воды.

— Схожу куплю раствор от обезвоживания,― сказал Мицуро.

— Да, хорошо бы, — кивнула я. — И если увидишь бананы, возьми побольше… Бананы укрепляют иммунитет! — вспомнила я очередную мантру Наставницы.

Мицуро отправился в круглосуточный магазин, а я отнесла наверх чашку с водой. Кюпи-тян крепко спала. Хотя я переодела ее совсем недавно, розовая пижамка была вся в поту.

Я взяла сухое полотенце, осторожно отерла ее везде, где только смогла. С какой радостью я просунула бы в ее тело соломинку, чтобы высосать все ее болезни и страдания!

В постель я легла одетой. Спать я не собиралась, но, похоже, все-таки задремала. А когда в очередной раз поднялась и поставила малышке градусник, температура уже сползла до тридцати восьми.

Я заменила бедняжке компресс на лбу, переодела ее в сухую пижаму. Когда снова потрогала ее лоб, тот был все еще очень горячим.

«Держись, Кюпи-тян! — мысленно повторяла я ей. — Твое маленькое тело сражается с невидимым врагом. Но оно обязательно победит!»

Я вспомнила, как однажды попала в больницу с аппендицитом. Примерно в таком же возрасте. Мне сделали операцию, и Наставница впервые не отругала меня.

Выходит, она все-таки различала, когда я могу совладать с болезнью сама, а когда мне одной не справиться? Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: еще как различала…

Блуждая в воспоминаниях, я незаметно заснула, уткнувшись носом в футон Кюпи-тян. Когда же снова открыла глаза, она бормотала нечто бессвязное.

— Ну как ты? — негромко спросила я. — Что чувствуешь?

Возможно, ей приснилось что-нибудь страшное, и она прошептала какое-то слово. Потом еще раз.

Я приблизила ухо к ее губам.

— Мама… Мамочка!

Это я расслышала без вариантов.

В первую секунду я сказала себе: не обольщайся, она зовет не тебя, а Миюки-сан. Но потом подумала: а какая разница? Главное, что девочке нужна мать. А которая из нас — уже не имело значения.

―Хару-тян[107]! — позвала я тихонько, стараясь не разбудить.

До этой минуты я запрещала себе называть ее настоящим именем. Мне казалось, право на это принадлежало, не считая отца, только Миюки-сан. Все-таки я не рожала ее в муках, а значит, должна держаться в сторонке. Но я ошибалась. И только теперь это поняла.

Кюпи-тян нуждается во мне. И в Миюки-сан, и во мне. Возможно, Миюки-сан — это я, а я — Миюки-сан. Для малышки это уже не имеет значения. Мне стыдно, что я слишком долго застревала на таких мелочах.

— Хару-тян… — повторила я.

Я счастлива оттого, что она зовет меня мамой, пусть даже только в моих мечтах. Да, все это время я мечтала о том, чтобы она звала меня так. Но поняла это, лишь когда испытала реальную радость оттого, что моя мечта наконец сбылась. И если убеждала себя, что мне все равно, это была просто гордыня вперемешку с самозащитой.

Так, может, и Наставница всю жизнь ждала того дня, когда я назову ее бабулей?

Оттого ли, что за ночь Кюпи-тян здорово пропотела, но утром температура наконец упала ниже тридцати восьми.

Когда я спустилась вниз, Мицуро уже встал и готовил рисовый суп.

— Доброе утро! — пробормотала я за его спиной. Вздрогнув от неожиданности, он обернулся.

— Ну, как она?

— Только что измерила температуру. Жар почти спал.

— Отлично! Самой-то удалось поспать?

— Рывками… но это не страшно. Все равно в «Цубаки» сегодня выходной.

Я налила в чайник воды, чтобы заварить себе чай. Из глиняного горшочка аппетитно пахло рисовым супом.

— Кажется, у нас были кумкваты[108]? — спросил Мицуро, роясь в холодильнике.

— Думаю, да. Я недавно покупала в кооперативе.

— А вот! Нашел…

Он достал из ящика пакет.

— А тебе зачем? — удивилась я.

— Добавлю немного в суп! Бататы уже забросил, — невозмутимо ответил он.

— Что? Кумкваты с бататами? В рисовом супе?!

Я изумленно уставилась на него.

— Я тоже сперва удивился. Но именно так варили рисовый суп в семье Миюки, если кто-то болел. На самом деле нужен еще кишмиш, но, думаю, сегодня обойдемся и без него. Миюки рассказывала, что в детстве даже любила простужаться, чтобы для нее варили этот рисовый суп. И сама готовила его для Хару-тян, когда та болела.

— И Кюпи-тян это нравилось?

— Может, теперь уже и не помнит, но лопала за обе щеки!

— Тогда, конечно, давай… Похоже, мама Миюки-сан знала, как подсластить пилюлю для заболевших детишек!

Я насыпала в заварник подкопченного чаю, залила кипятком. В кухне густо запахло осенней листвой. И я вспомнила утро в Сисимаи, куда мы ездили все втроем полюбоваться красными кленами.

Когда чай заварился, я разлила его по чашкам и поставила одну перед Мицуро.

— Вот… Это тебе!

Обычно я пью свой утренний чай в одиночестве, наблюдая, как встает солнце. Но сегодня мы будем пить его с Мицуро, глядя друг другу в глаза.

— Внимание, вопрос! — объявила я, сделав первый глоток. — Какую из стихий Миюки-сан любила больше всего? Землю, море, небо? Или что-то еще?

На самом деле этот вопрос давно уже не давал мне покоя.

— Ого! — усмехнулся Мицуро. — Ты точно не вербовщица из сил самообороны?

— Не смейся! Я серьезно спрашиваю. Ответь нормально, чего тебе стоит?

Отчего-то чай с Мицуро оказался чуть слаще обычного.

— Ну… — Он на секунду задумался. — Когда мы хотели где-нибудь погулять, она почти всегда выбирала море.

— Понятно, почему она любила Камакуру.

— Хотя сам я больше люблю походы в горах. А ты, Хато-тян?

— А моя стихия — все-таки лес. Море слишком огромное, его я немного пугаюсь. А в горах погода меняется так часто, что не знаешь, чего и ждать. Но в лесу мне спокойно. Он добрый. В лесу уютно даже тем, кто там первый раз.

— А почему ты спрашиваешь?

— Хочу написать Миюки-сан письмо. Рассказать ей о том, что меня волнует и беспокоит… До сих пор я не знала, куда и как его следует отправлять. Но раз все так, как ты говоришь, я отошлю его в море.

— Ого…

Скрестив руки на груди, Мицуро задумчиво посмотрел на меня.

— Может, и ты напишешь? Заодно и отпра…

Договорить я не успела. Створка двери отъехала в сторону, и в кухню как ни в чем не бывало ворвалась Кюпи-тян.

— И я! И я хочу написать! — радостно закричала она.

Едва опомнившись, я схватила ее за плечи:

— Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?!

Кюпи-тян тут же нахмурилась:

― Я должна собираться! А то опоздаю в школу!

Школу она любила и до сих пор еще не пропустила ни одного урока.

Выглядела она куда лучше. Я потрогала ее лоб — жар как рукой сняло. Не веря своим глазам, я принесла термометр и сунула ей под мышку. Неужели после вчерашнего она побежит в школу как обычно?

Но температура была абсолютно нормальной. Немного колеблясь, Мицуро посмотрел на меня:

— Ну что? Можно отпускать?

— Да! Да! Сегодня же капустные рулетики! — закричала Кюпи, подпрыгивая от нетерпения.

И верно, вспомнила я. По понедельникам в школьной столовой готовят ее любимые голубцы.

— Ладно, беги, — махнула я рукой. — Но если вдруг станет плохо, я тут же приеду и заберу тебя домой!

Чудеса, подумала я. За какие-то пять минут тоска, царившая в доме всю ночь напролет, сменилась веселым праздником…

Наскоро переодевшись и умывшись, Кюпи-тян запихнула в свой рюкзачок тетрадки с учебниками, и мы сели завтракать. Кисло-сладкий рисовый суп с бататами и кумкватами оказался странным, но вкусным. Миюки-сан наверняка оценила бы его по достоинству.

Так в семье Морикагэ начался новый день.

Как ни старалась я писать как можно убористей, это письмо все равно заняло целых пять страниц. Пронумеровав листок за листком, я сложила их вместе, свернула в тонкую трубочку и просунула в горлышко бутылки, которую должна буду выбросить в море.

Кюпи-тян с Мицуро тоже написали Миюки-сан по письму. Мицуро до последней минуты отнекивался, утверждая, что писать он никогда не любил да и пишет как курица лапой, но в итоге вчера, сидя за нагретым котацу с очень серьезным видом, все-таки нацарапал свое послание. А Кюпи-тян, как я полагаю, нарисовала письмо в картинках. Как бы там ни было, никто из нашей троицы понятия не имеет, о чем написали двое других.

В первое же воскресенье апреля мы встали пораньше, чтобы отправиться на дикие пляжи Дзаймо́ку-дза́.

— Три, два, один — пуск!

Размахнувшись изо всех сил, я зашвырнула свою бутылку в открытое море. И в ту же секунду Кюпи-тян запустила в небо воздушный шарик, к которому привязала свое письмо.

— Дя-ядечка на ша-аре-е! — крикнула малышка, провожая шарик глазами, пока нежно-голубое весеннее небо не растворило его без остатка.

Я тоже смотрела, как бутылка с моим письмом удаляется, пока не потеряла ее из виду. Сначала она пыталась вписаться в отлив, и в какой-то момент я даже испугалась, что ее выкинет обратно на песчаный берег. Но, словно убедившись в том, что мое решение бесповоротно, она понеслась по волнам к горизонту и вскоре скрылась из глаз.

А послание от Мицуро отправилось к Миюки-сан по самой обычной почте. Мало кто знает, что во Внутреннем море, в самом центре небольшого острова Аваси́ма, находится Почтовое отделение потерянных писем — место, где принимают письма без адресата.

Уже по дороге домой Мицуро признался:

— Я всегда ненавидел его. Убийцу. И никогда не переставал желать ему точно такой же смерти.

— Да уж… — только и промолвила я. Что тут скажешь? Я тоже не испытывала ничего доброго к человеку, укравшему жизнь у Миюки-сан. И тоже надеялась, что он попадет в самый жуткий ад за то, что с ней сотворил.

— Но знаешь, — добавил вдруг Мицуро, — я, пока писал письмо, понял, что, если не перестану желать ему зла, не смогу быть счастлив.

Эти его слова внезапно придавили мое сердце, как неподъемные гири.

— Все, что нам остается, — это жить дальше, — продолжал он. — Но по-настоящему отомстить убийце мы сможем, только если сами станем счастливыми. А если будем лить слезы и дальше, значит, он добился своего, раз и навсегда…

С моря дул легкий бриз. Окутывая нас, точно мягкой шалью, он шептал: «Все будет в порядке…»

— Хару-тян, — сказала я на переходе, пока мы ждали переключения светофора. — Как же здорово, что ты есть! Я так благодарна твоей маме за то, что она тебя родила…

Кюпи-тян рассеянно таращилась в небо. Но слова мои, похоже, восприняла как нечто настолько очевидное, что об этом не стоит и говорить.

Загорелся зеленый, и наша троица дружно двинулась дальше. В каких водах теперь плавала моя бутылка? Добрался ли шарик Кюпи-тян до вершины Фудзи?

— Ты прав. Всем, кто выжил, остается только жить дальше, — сказала я Мицуро, прокрутив его слова в голове.

— Леди Баба тоже рожала в муках… — внезапно заметил он.

Я остановилась как вкопанная:

— Откуда ты знаешь, что…

Но я поклялась себе, что никогда не буду говорить об этом с Мицуро!

— Достаточно посмотреть на нее, чтобы все понять! — усмехнулся он. — На днях она заглядывала в ресторан. Издалека я даже решил на секунду, что это ты. Но слишком по-другому одевается.

— Да мы вообще ничем не похожи! — выпалила я.

Я не верила своим ушам. Как он мог принять ее за меня?!

— Еще как похожи! Приглядись к ней как следует. Конечно, с ее макияжем это заметишь не сразу. Но и веки, и губы у вас просто один в один!

— Ну вот еще! Что за…

Он не знал ее! И потому не имел права так говорить!

— Значит, она и тебя охмурила? — выдавила я с отвращением.

Но тут включилась Кюпи-тян.

— Леди Баба — это же твоя мама! — пропищала она. — Если с мамой не дружить, можно горб себе нажить!

— Браво, Хару-тян! — рассмеялся Мицуро. И хитро посмотрел на меня: ― Мать есть мать, какой бы она ни была! Посуди сама: сегодня ты счастлива, так ведь? Но ты не могла бы почувствовать это счастье, если бы у тебя не было тела. И это тело дала тебе твоя мать. Если ты счастлива, будь благодарна ей, иначе сама же себе все испортишь. При этом любить ее ты совсем не обязана.

Слова Мицуро пронзили меня насквозь.

— Ты прав, — согласилась я. — Любить по обязанности я не смогу. Но быть благодарной — почему бы и нет?

Мне вдруг почудилось, будто некий странный груз, что так долго тяготил мое сердце, наконец куда-то исчез.

Я подняла глаза к небу. В небе сияли звезды. Неразличимые средь бела дня. Эти звезды сияли так ярко, что на глазах выступали слезы. И среди них были Наставница и Миюки-сан.

«Все у нас будет в порядке…»

Кира́-кира́?

Кира́-кира́.