Реверс

Глава 1

Натали

2035

Бросив взгляд поверх монитора, в его кабинет через шумную, суетливую редакцию, я замечаю, как он печатает с бешеной скоростью, будто пальцы не успевают за мыслями. Подкатив кресло ближе к столу, пригибаюсь, уходя из его поля зрения, словно это способно укрыть мою грызущую совесть.

— Натали, четвертая линия, — в трубке раздается голос Елены, нашего офисного администратора, и я вздрагиваю так, будто меня ударило током. — Это Джек из The Dallas Morning News[1].

Нервы и так натянуты до предела последние полчаса, поэтому я резко вскакиваю, но тут же одумываюсь и медленно опускаюсь обратно в кресло. Закрытая дверь может привлечь внимание отца. Нажав кнопку вызова, говорю:

— Передай ему, что я перезвоню. И, Елена, мне нужен час, чтобы меня не тревожили, ладно?

— Конечно, милая, — отвечает она тем самым материнским тоном, которым разговаривает со мной всегда.

Я не обижаюсь, даже в этой деловой обстановке. Она видела, как я росла в этой редакции. Для нее я навсегда останусь рыжеволосой девчонкой с двумя косичками, которая считала офисную мебель частью своей детской площадки. Приглушив звук на телефоне, пока совесть буквально орет внутри, я быстро оглядываюсь по сторонам и снова пробегаюсь глазами по первым письмам в почте.

--

— Господи, пап, ну ты и напираешь, — шепчу я с невольно расползающейся улыбкой, снова выныривая из-за экрана и уже вчитываясь внимательнее.

— Уф, «с наилучшими пожеланиями»? — морщусь я. — Жестко она тебя отшила.

Смех всё равно срывается — не могу удержаться от ее сухого, меткого юмора, особенно от подписи в письме: «Отправлено из «Тарелка»». Тогда интернет был совсем не таким доступным, как сейчас. Тридцать лет назад мир только подбирался к краю цифровой эпохи. Совсем недавно я делала материал о передовых технологиях в сравнении с гаджетами восьмидесятых, девяностых и даже начала двухтысячных. Большинство тех, кто родился уже после миллениума — включая меня, — не смогли бы опознать многие из них, не говоря уже о том, чтобы понять, как ими пользоваться. На этом этапе мне и вовсе трудно представить жизнь с минимальным доступом к технологиям или вовсе без него.

Эти письма тридцатилетней давности, наглядное доказательство того, насколько далеко мы продвинулись. Того, что когда-то существовала реальность без удобства «в одно касание».

Зачарованная, но настороженная, я на мгновение борюсь с тревожным комком в животе — верным признаком того, что делаю что-то неправильное сразу по нескольким причинам. Тревога поднимается волной, и я задумываюсь о том, чтобы закрыть окно и вернуться к задаче, которую поручил мне отец.

Я вообще-то должна просматривать архивы газеты и выискивать отрывки из старых статей для юбилейного, тридцатого выпуска Speak, который выйдет этой осенью.

Много лет назад папа нанял айти-команду, чтобы перенести всё содержимое Austin Speak на наш нынешний основной сервер — включая каждую когда-либо опубликованную статью. Судя по всему, при переносе вытянули и всё, что хранилось на его доисторическом ноутбуке, в том числе древние цепочки рабочих писем Austin Speak. Он лично этот проект не курировал. Его всегда куда больше волновали истории сегодняшнего дня, чем отголоски вчерашнего. Не уверена, что он вообще знает: его электронная переписка тоже попала в архив, аккуратно спрятанная в отдельной, помеченной папке.

В папке, на которую я наткнулась несколько минут назад… и из которой так и не смогла выйти, продолжая морально бодаться с самой собой и уговаривать себя остановиться. Но именно тема следующего письма заставляет меня копать дальше. Письмо датировано ноябрем, двадцать девять лет назад.

Я замираю, когда по телу пробегает опасное предчувствие, а в сознании отчетливо вырисовывается жирная черта. Я успеваю ее заметить и тут же любопытство стирает границу. И я перешагиваю ее, уже не в силах остановиться.

--

— О боже, о боже, о боже… — выдыхаю я едва слышным шепотом, на мгновение откидываясь в кресле.

У них был роман.

От этого осознания перехватывает дыхание. Я снова поднимаю взгляд. Папа по-прежнему сидит у себя, погруженный в работу.

Мой отец и Стелла Эмерсон — теперь Стелла Эмерсон Краун, жена одного из величайших рок-легенд в истории, — были любовниками.

Шок пульсирует во мне, пока я прокручиваю бесконечную переписку между ними. Писем — сотни, если не тысячи. Четыре года сообщений от моего отца женщине, которая не была моей матерью. Годы писем от одного моего героя к другому. Годы его жизни, в которых он был безнадежно увлечен, по-настоящему безумно влюблен в Стеллу Эмерсон Краун.

Не в Эддисон Уорнер Херст — мою мать. Его жену.

Среди тех, кто работает в Austin Speak, давно не секрет, что Стелла была одной из опорных фигур, благодаря которым газета стала уважаемым и авторитетным местным изданием. Более того, каждый раз, когда речь заходила о Стелле, папа предельно открыто говорил именно об этой стороне ее работы, о ее вкладе и значении для редакции. Если оглянуться назад, он ни разу не упомянул, что между ними было что-то личное.

Ни разу.

Я бы это запомнила. Не могла не запомнить, учитывая, что ее карьеру я всегда ставила себе в пример, как и любой другой амбициозный журналист. Но в те годы, когда у них был роман, революция социальных сетей еще не началась: не существовало ни онлайн-фотографий, ни цифрового следа, по которому можно было бы проследить развитие их отношений. Тогда куда жестче контролировалось то, что вообще попадало в сеть, и сам доступ к ней. У папы не было Facebook ни для чего, кроме газеты, а приложений вроде Instagram тогда попросту не существовало.

Тогда они вдвоем не представляли интереса для публики. А вот Рид Краун — да.

И всё же папа осознанно держал их роман в тайне. Но зачем? Мы с ним всегда делились всем. Всю мою жизнь он был со мной предельно откровенен, словно раскрытая книга. Да, отношения — это другое, но и о них он говорил довольно прямо… по крайней мере, мне так казалось. Если сейчас попытаться вспомнить, я и правда не могу припомнить, чтобы он хоть раз упоминал какую-то конкретную бывшую.

Испытывая неприятное, почти предательское чувство — хотя понимаю, что, по большому счету, не имею на это права из-за личного характера происходящего, — я решаю не мучить себя и всё-таки проявить уважение к его личной жизни, пролистав переписку к самым последним письмам. Как минимум мне нужно понять, как и почему всё закончилось. И, что еще важнее, кто поставил точку. Я перескакиваю почти через пять лет, открывая последние сообщения.

--

--

--

--

Суетливо я бросаюсь искать заголовки за 9 ноября 2010 года и нахожу откровенный снимок Стеллы и Рида: они прижались друг к другу и целуются в боковом переулке Сиэтла. И это совсем не невинный поцелуй. Даже близко нет. Очевидно, они были уверены, что скрыты от чужих глаз. В статье Стеллу опознают и тут же пускаются в догадки, что всё это может значить для печально известного своим одиночеством барабанщика группы «Мертвые Сержанты».

Сердце ухает куда-то вниз, когда я открываю ответ моего отца.

Судя по отметке времени, он ответил ей в три часа ночи из своего кабинета. Перед глазами вспыхивает картина: папа сидит один за рабочим столом и смотрит на ту самую фотографию, а в горле у меня разливается жгучая боль. Я могу лишь представить, что он чувствовал, подбирая для нее правильные слова. В итоге, и, хотя я уверена, что внутри он был раздавлен, он повел себя достойно. Более того, попытался избавить ее от чувства вины.

--

Глаза застилает влага, и я замечаю, как отец меряет шагами свой кабинет, прижимая телефон к уху. В голове роится миллион вопросов, и мне приходится буквально удерживать себя от того, чтобы вернуться назад и еще глубже копаться в его прошлом, утоляя разрастающееся любопытство.

За несколько лет до моего рождения Стелла Эмерсон Краун покинула Техас и, судя по всему, по пути разбила моему отцу сердце. Всего через пару месяцев она вышла замуж за рок-звезду — на пышной, широко освещаемой в прессе зимней церемонии, оставив папу побочным следствием ее счастья. Тем, кто стал моей опорой на протяжении всей жизни. Человеком, сформировавшим меня — ту женщину и того автора, которым я стала.

Будучи журналистом, папа не просто вынужден был читать эти заголовки, он был обязан их публиковать. Я ни на секунду не сомневаюсь, что именно он поручил кому-то освещать день ее свадьбы, учитывая ее связь с редакцией. Проведя курсором по файлу, я лезу в архивы и убеждаюсь, что так оно и было. Репортер по имени Джей-Джей, покинувший Speak много лет назад, освещал эту сказочную свадьбу от начала и до конца.

У отца был долг перед читателями — рассказывать истории, которые они хотели читать. И поскольку Стелла когда-то сидела за рабочим столом в Speak, его судьба оказалась запечатана: быть одновременно и сторонним наблюдателем, и репортером.

— Папочка… — хрипло шепчу я, и сердце сжимается от одной мысли о том, через что ему пришлось пройти.

Не поэтому ли он всё это скрывал?

Это было для него унизительно?

Не отрывая от него взгляда, я наблюдаю, как он наклоняется вперед и тыкает в клавиатуру, прищурившись. У меня даже не хватает сил улыбнуться, когда он почти утыкается носом в экран, пытаясь разобрать текст. Мама уже много лет пилит его из-за очков для чтения, она скупала их упаковками и раскладывала в пределах досягаемости во всех мыслимых местах, где он только бывает.

Он упрям до невозможности — семейная черта, которая, увы, досталась и мне.

Раздраженный тем, над чем работает, папа обрушивается в кресло и сжимает в руке потрепанный антистресс. Я ищу дальше, вдруг после его прощального письма было еще хоть что-то между ним и Стеллой, но не нахожу ничего.

Это был их последний разговор?

Последний раз, когда они общались?

В голове снова вспыхивают вопросы, пока я пытаюсь справиться с тяжестью, разливающейся внутри. Сколько времени прошло между их расставанием и ее отъездом в Сиэтл? Через сколько после этого он познакомился с мамой? Достав телефон, я быстро набираю сообщение.

Ответ приходит меньше, чем через минуту.

Они познакомились всего через несколько месяцев после того, как Стелла и папа перестали общаться… но сколько времени прошло с момента их расставания?

Поднимая в архиве последнюю статью Стеллы для Austin Speak, я вижу, что она вышла почти за восемь месяцев до ее отъезда из Остина. Это наводит на мысль, что она могла уйти из редакции как раз тогда, когда они расстались. Телефон снова вибрирует.

Чувствуя странную отстраненность, понимаю: в том состоянии, в котором нахожусь сейчас, я не готова видеть ни одного из родителей. Любопытство подстегивает меня, мне нужны ответы.

Я снова пишу ей, пока чувство вины всё сильнее сжимает сердце.

На сердце теплеет, когда я вспоминаю мамину историю о том кошмаре, через который ей пришлось пройти, рожая меня, и ее финал, всегда самый лучший. Сколько бы раз я ни слышала и ни заучивала наизусть то, что она каждый год называет «нашим днем», в историю того, как сошлись мои родители, я так толком и не вникала. Никогда не слушала по-взрослому. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, я по привычке разыгрывала показательное «фу, как противно». А теперь жалею, что не прислушивалась внимательнее.

Как бы то ни было, любому постороннему, оказавшемуся рядом с ними хотя бы на пару минут, ясно: они любят и уважают друг друга, глубоко и по-настоящему. Это видно сразу.

Так почему же это открытие так сильно выбивает меня из колеи?

Почему инстинкты подсказали мне солгать ей, помимо очевидного факта, что такие темы не обсуждают в переписке?

И всё же… почему мне так страшно просто спросить отца, который, между прочим, является самым надежным источником?

Пытаясь вразумить себя, я с ужасом прислушиваюсь к тому, что говорит внутреннее чутье: папа не стал бы скрывать их отношения, если бы не хотел именно этого.

Одно дело — бывшие отношения. И совсем другое — бывшие отношения с женщиной, которая потом вышла замуж за всемирно известного рок-музыканта.

Мама должна знать. Просто обязана. Не может быть, чтобы у них не было разговора о прошлом. Все пары рано или поздно к этому приходят, разве нет?

Отец всегда предельно откровенен, и кто-то назвал бы это его недостатком, но именно эту черту я с гордостью унаследовала. И всё же каждая частица журналиста, которого он во мне воспитал, рвется пройти через холл и получить ответы. Но это уже не чужая история. Мысль о том, что я фактически проверяю факты его личного прошлого, заставляет меня струсить.

К тому же эти древние письма подтачивают уверенность в подлинности начала отношений моих родителей, слишком скоро последовавших за его разбитым сердцем, и вынуждают снова и снова прокручивать в голове хронологию.

Если прикинуть на скорую руку, мои родители поженились через год после знакомства. Всего несколько месяцев назад они отпраздновали двадцать третью годовщину свадьбы. Вопрос о моей «законности» абсурден — я появилась на свет уже спустя месяцы после их свадьбы, как сувенир, привезенный с их тридцатидневного медового месяца.

По-настоящему пугает другое: читая эти письма, я физически ощущала связь между Стеллой и моим отцом. Уверена, если бы прочла больше, особенно из разгара их отношений, почувствовала бы это еще острее, на каком-то первобытном уровне. И меня пугает мысль, что это будет преследовать меня, если я не узнаю всю историю до конца.

Просто спроси его, Натали.

Он всего в нескольких шагах.

Но что-то в этой тянущей, ноющей боли, которую я ощущаю как сторонний наблюдатель, просто прочитав с десяток писем, удерживает меня от этого шага.

Я только что — пусть и невольно — открыла ящик Пандоры. Ящик, который мне не принадлежит. Ящик, к которому у меня не было никакого права прикасаться.

Слишком сильно тянет вернуться обратно, и я веду пальцем по экрану, задерживаясь над значком корзины, одновременно бросая взгляд на отца. В голове сталкиваются растерянность, злость за него и разъедающее любопытство. В итоге я оттаскиваю файл прочь от корзины, прячу цепочку писем в папку на рабочем столе и закрываю окно.

По телу пробегает нервная дрожь, в животе всё скручивается. Оглядываюсь вокруг на шумное, обновленное складское помещение, которое папа когда-то превратил в редакцию, запуская газету. По периметру небольшого склада выстроены кабинеты руководства буквой «П», один из них я занимаю с тех пор, как окончила университет прошлой весной.

В центре зала, который папа окрестил «ямой», рядами стоят столы колумнистов. Скользя взглядом по рабочим местам, я останавливаюсь на Хербе — старожиле Austin Speak и одном из первых папиных сотрудников. Сейчас ему под семьдесят, и работает он лишь на полставки. На этом этапе он скорее часть интерьера, чем ключевая фигура редакции. Но когда-то всё было иначе. Он был здесь тогда и, без сомнений, стал свидетелем отношений Стеллы и моего отца.

Резко поднявшись — так и не понимая, с чего вообще начну, — я делаю шаг к двери своего кабинета, когда папа замирает по другую сторону «ямы», уловив движение боковым зрением. Он смотрит на меня, уголки губ приподнимаются, складываясь в его фирменную улыбку. Но я не успеваю взять себя в руки, он тут же хмурится, считывая выражение моего лица.

Спокойно, Натали.

Пытаясь приглушить внутренний хаос, я выдавливаю успокаивающую улыбку, но уже понимаю — поздно. В папиных чертах проступает тревога, и он беззвучно спрашивает: «Всё в порядке?»

Я торопливо киваю, отмахиваясь, словно это пустяки, хватаю кружку с кофе и почти бегом направляюсь в комнату отдыха. Умение играть роль, пусть и в минимальной степени, часть профессии журналиста, хотя бы как упражнение в самообладании. Люди куда охотнее делятся тем, что тебе нужно, если ты не выглядишь слишком рвущейся вперед. Но и чрезмерная уверенность может сыграть против тебя и подорвать доверие.

Это всегда баланс. Это постоянная тренировка хладнокровия — до тех пор, пока ты не доходишь до уровня, где твое имя уже говорит само за себя, а за плечами достаточно репутации и достижений, чтобы за тобой охотились, как за источником.

Как за Опрой[3].

Как за Дайан Сойер[4].

Или как за Стеллой Эмерсон Краун.

Выпустившись из колледжа неопытной, да еще и дочерью одного из самых уважаемых редакторов в журналистике, я чувствую, что должна многое доказать и себе, и людям в профессии. Даже несмотря на то, что пишу под девичьей фамилией матери — Натали Херст, — для любого, кто работает в этой сфере, мое имя всё равно будет неразрывно связано с Нейтом Батлером и его авторитетным, давно заслужившим доверие изданием. Мне есть к чему стремиться: отец превратил журнал, живший за счет рекламы, в издание совершенно другого уровня. И когда он уйдет на пенсию — а он настаивает, что это случится скорее раньше, чем позже, — именно на мне будет лежать ответственность за сохранение его репутации и принципов.

Хотя я выросла в редакции, папа никогда не давил на меня и не навязывал эту дорогу. Но именно он во многом привил мне любовь к слову. Как и у него, мои любимые темы — это прежде всего истории о людях. Его собственный путь в журналистике начался с пронзительного материала, связанного с датой, которую не забывает никто, — 11 сентября.

Живя с дислексией, он не сдался, а нашел способ обойти трудности и воплотить мечту — руководить газетой. Это более чем достойно восхищения. Мой отец — мой герой, и был им с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы это осознать. Поэтому нет ничего удивительного в том, что всё детство я проводила рядом с его рабочим столом, копируя каждое его движение, стуча по клавиатуре одного из его старых ноутбуков задолго до того, как научилась говорить. И благодаря маме, у папы есть с десяток, если не больше, записей, полных гордости, которые это подтверждают.

Мои черты характера и любовь к журналистике не единственное, что я унаследовала от него. Мои клубнично-светлые волосы и индиговые глаза делают наше родство очевидным, стоит нам оказаться рядом, да и на расстоянии тоже.

К тому же папа всегда так щедро делился со мной своей жизнью, что я без труда могла бы перечислить все ключевые моменты по порядку, почти не задумываясь. Наверное, именно поэтому меня так выбило из колеи, что в его истории есть пробелы и меня к ним намеренно не подпускали. Видеть в отце не тренера моей детской бейсбольной команды, а мужчину за сорок, без памяти влюбленного, — выбивает почву из-под ног.

Конечно, у моих родителей была жизнь до встречи и брака. Конечно, есть вещи, которыми они не делятся с дочерью, тайны, которые собираются унести с собой в могилу. Но именно этот секрет почему-то не дает мне покоя. Совсем.

— Натали? — окликает меня Алекс, наш спортивный колумнист, поднимая взгляд от стола. С пустой кружкой в руке я пялюсь на него в ответ, сама не понимая, как оказалась нависшей над его рабочим местом. — Тебе что-то нужно?

— Я… э-э… хотела спросить, не хочешь ли кофе, — бормочу я какую-то идиотскую отговорку, приподнимая свою кружку так, будто он никогда в жизни не видел кофе.

— Уже поздно, — сухо отвечает он, не меньше моего озадаченный этим жестом. — Я после двух кофе не пью.

— Ладно, — киваю я, снова переводя взгляд на кабинет всего в нескольких шагах от нас, как раз в тот момент, когда папа кладет трубку и направляется в нашу сторону.

Вина и паника смешиваются, и во мне просыпается инстинкт бегства — хочется исчезнуть, прежде чем он успеет поймать меня своим пронизывающим взглядом. Но когда я решаюсь отступить, он уже идет ко мне широким шагом, выглядя не менее озадаченным, чем Алекс.

— Что происходит? — спрашивает папа, останавливаясь у стола Алекса.

— Она просто поинтересовалась, не хочу ли я кофе.

— Сам себе принеси, придурок, — фыркает папа, подмигивая мне.

— Как всем прекрасно известно, — парирует Алекс, — после двух я кофе не пью.

— Никто этого не знает, Алекс, — сухо тянет папа. — И всем плевать.

— Я не хочу особого отношения, — напоминаю я. — У меня нет проблем сходить за кофе самой.

— А вот бегать на побегушках или мыть туалеты тебе не нужно. Ты свое уже отработала. Это семейный бизнес, так что у фамилии Батлер должны быть свои плюсы, даже если пишешь ты под фамилией Херст.

Я киваю не потому, что согласна, а потому что смотрю на него уже другими глазами, изо всех сил стараясь выкинуть из головы прочитанное. Но ноющее чувство в животе никуда не девается.

Он любил Стеллу.

По-настоящему любил.

Это было слишком очевидно, чтобы отрицать.

Образ улыбающейся мамы, скачущей рядом со мной верхом на Дейзи, ее любимой хафлингерской лошади, вспыхивает в голове, и новая боль прожигает грудь.

— Ну? — усмехается папа.

— Ну… что? — переспрашиваю я.

— Твой кофе, — он кивает на забытую мной кружку.

— А. Точно. Хочешь?

— Нет, детка, мне хватит.

— О! — слишком громко восклицаю я, заставляя его вздрогнуть. — Мама просила тебя заехать за китайской едой по дороге домой.

— Ага, — кивает он, потом хмурится. — А ты не заедешь?

— Завтра, — медленно отступаю я, не отрывая от него взгляда. — Пойду… возьму кофе.

Я показываю большим пальцем за спину, разворачиваюсь и почти бегом мчусь в комнату отдыха. И внезапно меня накрывает паника — а вдруг я оставила на компьютере открытое окно. Бросив кружку в раковину, я несусь обратно к кабинету и вижу, что папа всё еще стоит у стола Алекса, болтая о чем-то. Но стоит ему заметить, что я возвращаюсь с пустыми руками, как он следует за мной в кабинет.

Черт. Черт. Черт. Черт. Черт

— Так, — раздается у меня за спиной его характерный «отцовский» тон, — Пора рассказать, что происходит.

На мгновение меня накрывает облегчение, когда он садится напротив моего стола, и только потом я обхожу его, чтобы убедиться: да, я всё закрыла.

— Ничего. Просто думаю. У меня есть наводка, но я не уверена, что источник надежный.

Он понимающе кивает.

— Тогда какие правила?

— По версии моего дорогущего образования или по версии папы?

— Папы, — усмехается он. — Более разумный выбор.

— Не публиковать, пока нет железных фактов.

— Вот именно, — улыбается он. — Или?

— Найти источник получше.

— Вот это моя девочка.

Он встает, а я окидываю его взглядом. Ему уже далеко за пятьдесят, но он не выглядит и на сорок пять. Женщины восхищались им всю мою жизнь, особенно учительницы, когда я еще училась в школе. Это было ужасно неловко.

Он бросает взгляд через плечо, уже направляясь к двери.

— Ты точно уверена, что это всё?

— Сколько раз ты был влюблен, пап? — спрашиваю я настолько непринужденно, насколько вообще способна.

— А-а, так вот в чем дело? Из-за парня? — он хмурится. — Ты не говорила, что снова с кем-то встречаешься.

С бывшим из колледжа, Карсоном, я рассталась сразу после выпуска прошлой весной. Карсон уехал работать в Нью-Йорк, прекрасно зная, что я не покину Техас. Он сделал свой выбор и этим выбором была не я. Удивительно, но смириться с этим оказалось легко. А вот свидания после расставания быстро стали казаться обязанностью, поэтому я просто перестала ходить на них и сосредоточилась на газете.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Один уголок его губ приподнимается, пока он сжимает антистресс — тот самый, который будто навсегда прирос к его ладони.

— Прежде всего — журналист.

— Всегда. Пап, если серьезно… сколько раз ты был влюблен?

Я внимательно изучаю его лицо, спокойную позу, с которой он отвечает легко, без напряжения.

— Несколько раз.

— То есть… больше одного?

Его ухмылка становится шире.

— Да. «Несколько» обычно и означает больше одного.

— А… ты… — я прикусываю губу. — Среди них… эм…

— Так, — перебивает он, — ты вообще хочешь со мной об этом поговорить? Потому что пока не похоже.

— Может, в другой раз, — я отвечаю ему улыбкой, искренне благодарная за передышку. — После пары бутылок пива. Прости, я сегодня вся в своих мыслях.

Он делает паузу, обходит стол и целует меня в висок.

— Хорошо. Отложим разговор. Но ты же знаешь, для тебя я всегда открытая книга. Просто спроси.

Спроси его, Натали. Иначе это сожрет тебя изнутри.

Я открываю рот и тут же проклинаю собственную трусость, не позволяющую произнести ни слова.

— В другой раз.

— Договорились. Люблю тебя, — тихо говорит он.

— Я тоже тебя люблю, пап, — хрипло отвечаю я, слыша дрожь в своем голосе. Дрожь, которую он не пропускает.

Дерьмо.

Он останавливается в дверях.

— Натали… ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, правда?

Слезы подступают к глазам, пока я смотрю на него. Пусть это и субъективно, но Нейт Батлер — величайший человек из всех, кого я знаю. Никто и близко с ним не стоял и вряд ли когда-нибудь сможет. Дело не только в том, каким он был журналистом и чего добился, дело в том, какой он человек. В его тепле. В эмпатии, которую он несет в себе. В том, как он относится к людям и прежде всего ко мне и к моей матери.

Как Стелла могла уйти от него?

По их письмам ясно: решение уехать из Техаса — уйти от моего отца — было ее. А всего через несколько месяцев после их случайной встречи в Сиэтле она вышла замуж за Рида. Здесь явно скрывается своя история. Большая. Но я не уверена, что способна переварить больше и в то же время всё внутри меня отказывается это отпускать.

Рид был ее выбором?

Или этот выбор дался Стелле легче потому, что Рид — рок-звезда?

Когда эта мысль крутится в голове, образ Стеллы Эмерсон Краун, который я так долго идеализировала, заметно тускнеет.

Мне бы стоило быть благодарной за ее решение. Если бы она поступила иначе, меня бы просто не было.

— Ты поверишь, если я скажу, что сегодня на меня что-то нашло? — во второй раз я лгу отцу, что для меня редкость, зная, что тревога, проступившая у него на лице, вызвана именно этим, ведь я почти никогда не показываю эмоций.

Хотя по выражению его лица ясно, что он ни на секунду мне не верит, он всё же направляется к двери моего кабинета, давая мне пространство и прийти к нему самой, если и когда я буду готова. Так устроены наши отношения. Уже у самого порога он останавливается и в последний раз оглядывается через плечо:

— Дай себе еще немного времени. Если нужно.

Он думает, что я всё еще переживаю расставание с Карсоном.

А я, как ни странно, оплакиваю его разрыв.

— Время лечит все раны, да? — осторожно, почти невзначай поддеваю я.

Между его бровями углубляется складка.

— Да.

— А по твоему опыту… оно правда лечит?

Он на мгновение задумывается, затем усмехается.

— Единственная истина о времени в том, что оно летит. Только вчера ты ныла из-за того, как я заплетаю тебе косы, потому что, — он поднимает пальцы и делает кавычки в воздухе, — «ты хочешь, чтобы они были такими же красивыми, как у Мэйси МакКаллистер».

— Я правда была такой врединой?

— Ты была и остаешься идеальным ребенком. Поэтому ты у нас одна. — Он постукивает по дверному косяку. — Я поехал. Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, пап.

Прощаясь, он заходит в свой кабинет, снимает пиджак со спинки кресла и гасит свет. Как только он исчезает в холле, я снова перевожу взгляд на экран на закрепленную папку, в которой спрятано куда больше подробностей личного прошлого моего отца.

Начинается внутренняя борьба, вопросы без ответов кружат в голове, не давая покоя.

Что, черт возьми, произошло между моим отцом и Стеллой Эмерсон Краун?

Интуиция подсказывает: даже если я спрошу его напрямую, он всё равно не станет надежным источником всей правды. Если мне нужен полный ответ, придется либо снова открыть файл и еще глубже вторгнуться в его личное пространство… либо найти другой источник.

Двадцать минут спустя я прекращаю спор с самой собой и снова открываю архивы, опасно успокаивая себя перед этим:

— Всего несколько писем. Еще чуть-чуть.

Глава 2

Натали

С досадой отшвырнув плед, я выключаю телевизор. На экране бегут финальные титры «Драйв» — фильм по сценарию Стеллы о начале и становлении ее карьеры журналиста. Картина, написанная ею больше двадцати лет назад, рассказывает о ее пути, о старте и развитии в профессии. Параллельно в фильм вплетена и история ее мужа, Рида — рок-музыканта, барабанщика группы «Мертвые Сержанты», его собственный путь в группе и хроника того, как «Сержанты» поднимались к пику своей славы.

Любовная линия Стеллы и Рида занимает в фильме значительное место, но моего отца там нет вовсе, а сама газета Austin Speak упомянута лишь вскользь, будто между строк. И всё же одно остается несомненным: Рид и Стелла познакомились примерно тогда же — или совсем рядом по времени, — когда Стелла начала работать в Austin Speak.

На самом деле именно статья Стеллы в Austin Speak о группе «Мертвые Сержанты» привлекла внимание продюсера из Sony, что в итоге и привело к контракту. Ирония в том, что буквально накануне этого поворота судьбы Рид оставил Стеллу, фактически переложив на нее весь груз их едва зарождавшихся отношений, чтобы вернуться домой и содержать своих родителей-алкоголиков. Со стороны он выглядел отчаявшимся, голодающим артистом, готовым отказаться от мечты.

И даже разбив ей сердце, Рид услышал от Стеллы все те же слова: не сдавайся. Она настояла, чтобы он дал ей обещание не бросать музыку. Более того, отправила ему дорогущую ударную установку, которую случайно выиграла, туда, куда он сбежал, лишь бы поддержать его веру в себя. Спустя несколько месяцев после их разрыва тот самый продюсер из Sony пришел на концерт — и «Сержанты», вместе с Ридом, подписали контракт. Почти сразу группа отправилась в тур, и это обернулось годами разлуки между ним и Стеллой. Годами, в которые, как я понимаю теперь, она встречалась с моим отцом.

В финале фильма Стелла и Рид снова находят друг друга, благодаря почти невероятному совпадению в Сиэтле, за полстраны от Остина, где всё началось. Стелла искала дом, как и писала папе в письме, когда совершенно случайно столкнулась с Ридом на дне открытых показов. Он оказался там вместе со своим соло-гитаристом Райем Уилером, который как раз присматривался к тому самому, ставшему впоследствии знаменитым A-frame-дому[5], где история Стеллы и Рида окончательно обрела свою форму.

Вскоре после этого головокружительного, будто предначертанного воссоединения Стелла и Рид обручились, а папа оборвал с ней все связи.

Фильм до предела романтизирует веру Стеллы в судьбу и предназначение, в то, какую роль они играли в ее отношениях с Ридом на протяжении всей истории, не оставляя ни малейшего намека на последствия. На моего отца. На его разбитое сердце.

В поисках большего я хватаю телефон, собираясь открыть Google, и сердце на мгновение пропускает удар, когда взгляд цепляется за крупные цифры на главном экране.

11:11.

На секунду застыв, я смотрю на это время — то самое, которое в фильме упоминается снова и снова, момент, когда суеверная Стелла загадывала желания в пределах этих шестидесяти секунд. Я изо всех сил стараюсь отмахнуться от странной мысли, которая тут же возникает.

А вдруг это знак для меня?

Может… знак поддержки?

— Ты занимаешься херней, Нат. Признай это, — сухо произношу я, отмахиваясь от собственной глупости. На этом этапе я хватаюсь за любые моральные соломинки, лишь бы продолжать свое расследование и одновременно хоть как-то справляться с накрывающим чувством вины.

Выйдя на патио своей квартиры, всего в нескольких кварталах от плотного потока Шестой улицы, я убеждаюсь, что даунтаун Остина по-прежнему живет и дышит: мерцает разноцветными огнями и гудит уличным шумом, доносящимся издалека.

Опустив взгляд, я окидываю свою тихую улицу, с парой выбоин в асфальте и ещё меньшим числом прохожих. И представляю Стеллу тридцать лет назад — почти на три года моложе меня, — шагающую по этим самым улицам. Улицам, по которым она ходила снова и снова, упрямо прокладывая себе дорогу в журналистику.

Подстегиваемая любопытством сильнее, чем когда-либо, я вбиваю в поиск имя Стеллы Эмерсон Краун. Экран тут же заполняется списком изображений и статей, многие из них написаны ею самой. Усевшись на единственный стул, который занимает почти всё пространство моего крошечного балкона, я начинаю разбирать этот поток. За годы она дала немало интервью, особенно за последнее десятилетие, с ростом ее успеха. Но чем глубже я зарываюсь в этот нескончаемый шквал информации, тем сильнее нарастает раздражение: нигде — особенно в ранних материалах — не упоминается мой отец.

Если только Стелла не пограничный социопат, способный солгать, не моргнув, мой отец значил для нее куда больше, чем она позволила миру узнать.

Я это знаю.

И, к сожалению, я понимаю, что, возможно, одна из немногих. От этой мысли во рту становится кисло.

Похоже, последние двадцать пять лет они оба прожили свои жизни порознь, делая вид, что другого не существует.

Но почему?

Это должно быть осознанным. Иначе и быть не может. А если так — значит, она похоронила и историю их отношений. При расставании они, по всему, остались в нормальных, мирных отношениях.

Почему же они вообще разошлись? В фильме Стелла уже была в Сиэтле, когда снова встретилась с Ридом.

И пусть многие фрагменты наконец встают на свои места, я отчетливо понимаю: мне не хватает самых важных. Их слишком много, чтобы испытывать хоть какое-то настоящее удовлетворение, особенно для человека моей профессии.

Она вычеркнула моего отца из сценария, чтобы пощадить его?

Ему было больно?

Смогу ли я это отпустить?

Гулкое «нет» прокатывается по сознанию, пока я пытаюсь смириться с простой истиной: у всех есть прошлые отношения и у моих родителей тоже. Но дело не в самом факте. Дело в той близости, которую я почувствовала, читая их письма. В любви, привязанности, преданности, проступающих между строк. Именно это заставляет меня называть фильм чушью и мерить шагами квартиру до самого рассвета.

***

— У всего есть своя причина, Натали, — бормочу я себе под нос уже в который раз, ставя поднос на шаткий металлический столик на патио небольшого бистро всего в нескольких кварталах от Speak.

— Давненько мы не виделись, — поддевает Рози, наша колумнистка по светской хронике, когда я делаю глоток лимонада, а она усаживается напротив.

Как обычно, она — самый дешевый вариант для ланча: стройная фигура для нее куда важнее голода. На ее тарелке лежит микс зелени и чайная ложка соуса. Корм для кроликов.

— Ну, что нового? Или, правильнее сказать, какие новости? — спрашиваю я, откусывая щедрый кусок сэндвича с брискетом.

— Да ничего, собственно, — отвечает она, окидывая взглядом патио. Привычка, которую она наверняка привезла с собой из Лос-Анджелеса, откуда родом.

Солнце услужливо начинает припекать, и Рози демонстративно промакивает лоб салфеткой. Я улыбаюсь за своим сэндвичем, уже предвкушая продолжение.

— До сих пор не могу поверить, что променяла калифорнийскую погоду вот на это.

Ранняя весна в Техасе — лотерея с погодой, но сегодня вполне комфортно. По крайней мере, для меня. А значит, появился отличный предлог вытащить Рози из офиса, чтобы наш разговор не ушел в чужие уши.

Колонка «What Rosie Knows[6]» — одна из самых обсуждаемых и читаемых в Austin Speak. Благодаря ее связям в индустрии развлечений и медиа, а также таланту выкапывать сплетни о знаменитостях, тираж газеты заметно вырос, стоило ей у нас появиться. У Рози нюх, если не врожденный дар, то нечто близкое: она чует новость раньше всех. Ее почти никогда невозможно опередить.

Еще в колледже я читала ее блог о светской хронике и слушала подкаст с почти религиозным усердием, а потом не раз упоминала ее имя отцу, пытаясь заманить ее в Остин. И когда он наконец решился позвонить и предложить сотрудничество, мы подсластили сделку, пообещав национальное спонсорство ее подкаста через медиа-компанию моей мамы.

Даже с такой приманкой нас обоих чертовски удивило, что она согласилась и променяла калифорнийский климат на палящее техасское солнце, которое здесь правит балом полгода в году.

Еще один приятный бонус ее присутствия — в редакции стало на одного тестостеронового мужика меньше, и за это я отдельно благодарна. Из-за моего восхищения ее работой и нашей близости по возрасту, мы быстро сошлись и подружились, так что приглашение на обед не выглядит странным.

Вот только мой мотив далеко не так невинен, как кажется.

— Над чем работаешь? — спрашивает она, подцепляя вилкой кусочек травы аккуратно ухоженной рукой; светлые волосы собраны в высокий хвост.

В ней есть что-то от калифорнийской Барби, но при этом Рози приземленная и в секунду способна превратиться в язвительного дьявола с раздвоенным языком, если ее спровоцировать. Эти качества сделали ее моим союзником с первого дня. Она может поставить на колени даже самого самовлюбленного мужика в любой момент, когда ей вздумается. И еще одна причина любить Рози сегодня — она сходу задает именно те вопросы, которые нужно. Благослови ее Иисус за это.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Просто копаюсь в архивах, вытаскиваю старые колонки для юбилейного выпуска. Будем выделять заголовки, которые сделали газету такой, какая она есть сейчас. Я только что закончила первый год.

— Черт, вот это объем.

— Мне по силам. Времени — несколько месяцев, так что хочу сделать всё как следует, — я делаю глоток лимонада и понимаю, что момент настал. — Сейчас разбираю кое-какие старые материалы Стеллы.

Глаза Рози расширяются, и я понимаю: она клюнула. Несмотря на возраст и то, что она не раз терлась локтями с бесчисленными звездами первой величины, Рози фанатка всего, что связано с семейством Краун.

— О! — она подпрыгивает на стуле, будто внезапно что-то вспомнив. — Кстати… — драматично прижимает ладонь ко лбу, а я сдерживаю смешок. — Совсем вылетело из головы. Мне только что подкинули кое-что крупное.

— Да ну? — ровно отзываюсь я, втайне гордясь своей актерской выдержкой. — И что же?

— Ну, по словам моего источника, — начинает она, и мы обмениваемся улыбками, — юный Краун совсем скоро выпускает дебютный альбом.

— Юный Краун? Ты про…

— Эллиота Истона Крауна, — она обмахивается ладонью, а я прячу торжествующую улыбку за сэндвичем.

Ну вот. Началось.

— Ты знала, что Истона назвали в честь гитариста The Cars? Ну, той самой группы, которая написала песню…

— Drive, — заканчиваю за нее, и в ее глазах вспыхивают сердечки.

— Технически эту песню написал и спел парень по имени Бен, — продолжает она, — но имя Бен, само собой, уже было занято, потому что Бен Ферст — фронтмен «Сержантов». А они с Лекси, между прочим, сделали Бенджи, который сейчас, к слову, просто адски горяч.

— Серьезно?

— О да. По крайней мере, на последних фотках. Так что я ставлю на то, что имя Истон — идея Стеллы. А Рик ей просто не нравился.

— Рик?

— Вокалист The Cars.

— А-а.

— Так что, думаю, они взяли имя Истон потому что, ну, ты знаешь, Стелла верит во всю эту космическую фигню, — она оживленно размахивает рукой, — а эта песня помогла им снова сойтись. Так что без вариантов, именно отсюда и взялось его имя.

Вспоминая фильм, я мысленно прокручиваю сцену, где Стелла заходит в клуб, в который они с Ридом когда-то часто ходили, и застает его поющим ее любимую песню, словно он зовет ее обратно к себе. Я тогда расплакалась: Стелла рыдала у самого края сцены, пока Рид пел, даже не подозревая, что она стоит там. Этот момент был почти в самом конце фильма, за несколько сцен до того, как они нашли друг друга в Сиэтле.

— Я вчера посмотрела фильм, — заявляю я, зная, что это добавит мне очков.

— Правда?

— Ага. Я же читаю ее статьи, вот и стало любопытно.

Рози мечтательно вздыхает.

— Он до сих пор мой любимый.

Насколько возможно ненавязчиво, я возвращаю разговор в нужное русло.

— Так Истон выпускает дебютный альбом? Я даже не знала, что он музыкант.

— Милая, ты вообще видела недавние фотографии Истона Крауна? — укоряет она, уже доставая телефон и яростно тыкая по экрану.

Как бы искренне я ни любила Рози и ее компанию, именно из-за этого я и вытащила ее из офиса — покопаться. Если у семьи Краун есть хоть какие-то тайны — хорошие или плохие, Рози знает, где их искать. Историю Рида и Стеллы она считает современной версией Элвиса и Присциллы. Пусть это давно уже не новость, но именно она ее любимая. Тем более что у Короля и Королевы Краун появился принц. Принц, о котором в медиа почти никогда не говорят.

Должна признаться: как бы меня ни интриговала связь отца со Стеллой, не меньше притягивает и другая сторона этой истории. Сторона Стеллы. Возможно, если я подберусь к ней ближе, найду ответы, которые ищу.

Я просто еще не уверена, какие именно вопросы нужно задавать… пока.

И вот Рози поднимает телефон и меня накрывает осознание, насколько обширна эта «другая сторона». Ореховые глаза смотрят прямо в объектив, точнее, прямо на меня. Я беру у нее телефон и, прикрывая экран ладонью от солнца, всматриваюсь в снимок.

— Да, дорогая, не спеши. Наслаждайся видом. М-м-м.

Усмехаясь в ответ на ее реакцию, я действительно вглядываюсь. Высокий, далеко за метр восемьдесят, он весь как натянутая струна. С макушки свисают густые, непослушные, иссиня-черные волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапки. На этом снимке на нем облегающая выцветшая серая термокофта и темные, плотно сидящие джинсы. В одной руке у него пластиковый пакет с едой навынос, другой он сжимает ручку древнего черного пикапа Chevy. Он стоит рядом с машиной так, будто прикрывает ее собой, словно у нее есть для него какая-то сентиментальная ценность, и при этом злобно косится на папарацци, поймавшего кадр. Вся его поза кричит: «Отъебитесь».

— Похоже, он терпеть не может камеры, — замечаю я.

— Поэтому он и выпускает альбом без всякого продвижения.

— Что?

— Да, детка. Ни пиара, ни пресс-релиза, ни анонсов — вообще ничего. И, как мне сказали, он не собирается давать ни одного интервью. Что, мягко говоря, безумие, учитывая…

— …что Стелла — журналист, — перебиваю я.

— Вот именно. Либо Истону Крауну плевать, продастся ли хоть одна копия, либо он так ненавидит медиа, что не готов даже помочь самому себе. А если судить по этим фото…

— Скорее всего, именно второе, — заканчиваю я за нее.

— Точно. За все эти годы его было почти невозможно сфотографировать, как впрочем, и остальных детей «Сержантов», что, разумеется, сделало любые его снимки чертовски дорогими, а папарацци еще настырнее, — она наконец отправляет вилку с салатом в рот, но это ничуть не мешает ей продолжать. — Вся эта гребаная группа отлично справлялась с тем, чтобы держать своих детей подальше от внимания публики, до такой степени, что сейчас их едва ли можно узнать. Но чё-ё-ё-ёрт… ты только посмотри на него. — Она тяжело вздыхает. — Готова поспорить, его отец помогает ему с продюсированием, и он не хочет, чтобы это всплыло.

Вот твой вход, Натали.

Я тут же хватаюсь за него.

— Это лучше не трогать. Нам не нужны юристы, дышащие в затылок.

— Серьезно? — она приподнимает бровь. — Это же всего лишь предположение.

— Даже так. С их уровнем защиты нам лишняя головная боль ни к чему. Поверь. Самого факта, что он выпускает альбом, более чем достаточно.

— Согласна, — быстро кивает она, когда я возвращаю ей телефон, и снова залипает на фото. — Черт, он нереально красив.

— И, судя по виду, тот еще отъявленный мудак, — говорю я с набитым ртом.

— Трудно поверить, что Стелла работала в Speak, а потом вышла замуж за рок-звезду, — мечтательно вздыхает она.

— Она помогла сделать его рок-звездой, — напоминаю я.

А мой отец помог сделать ее.

Эту часть я оставляю при себе, пока в голове снова прокручиваются сцены фильма и где-то глубоко начинает тлеть знакомое раздражение.

— Думаю, именно поэтому я и согласилась на работу в Speak, — говорит Рози, отмахиваясь от мухи над салатом. — Уж точно не из-за местной погоды.

Я киваю, и мысли снова ускользаю к тем письмам.

— Везучая сучка, — добавляет Рози. — Ты вообще можешь представить, каково это — быть в центре внимания такого мужика?

Я качаю головой, а когда ее глаза загораются, по спине пробегает холодок, и я уже знаю, что она скажет дальше. И она, конечно, говорит.

— Слушай, а может тебе стоит связаться с ней? Стелла приземленная, из тех, кто помнит, откуда вышел, и умеет отдавать должное прошлому. Готова поспорить, она дала бы тебе цитату или пару абзацев о своем времени в редакции, в самом начале истории газеты. Это реально могло бы поднять тираж.

— Идея неплохая, — вру я, промакивая рот салфеткой. — Обсужу с папой.

Никогда.

Никогда в жизни я больше не подниму тему Стеллы при отце.

— Когда ты планируешь публиковать материал об Истоне? — спрашиваю я.

— Я всё еще копаю, — отвечает она, — но к понедельнику выложу.

Сегодня среда, и, если я решу пойти по этому пути, придется действовать быстро.

Как бы невзначай я поднимаю стакан с лимонадом, пока в голове вихрем крутятся возможные сценарии.

— Ну, что еще нового?

Глава 3

Натали

Часы тикают. Эта мысль бьется в голове снова и снова, пока я пытаюсь собраться и убедить себя, что поступок, на который я собираюсь решиться, хоть как-то можно оправдать.

Похоже, в профессии журналиста-расследователя без холодного расчета не обойтись. Ни один начинающий репортер, хоть чего-то стоящий, не станет делать вид, будто в первые годы можно обойтись без манипуляций — и без крепких яиц, — если хочешь пролезть туда, куда тебя вежливо не пускают.

Факт остается фактом: пока ты не сделал себе имя, на тебя вряд ли вообще обратят внимание, разве что сам объект материала представляет реальный интерес. Медиа — это мир, где жрут друг друга. Так было всегда. И, к сожалению, с учетом всё более безжалостного темпа новостей — когда полноценную историю нужно выдать за считаные часы, прежде чем тебя опередят, — похоже, так будет и дальше.

Рози уверена: никто больше не в курсе той ниточки, на которую она вышла с Истоном. А значит, у меня есть редкое преимущество — короткое временное окно, которым я сейчас располагаю.

Обычно Рози нажала бы «опубликовать» по такому заголовку уже через пару часов. Но сейчас она тянет из-за уверенности в своем источнике и, возможно, из-за легкой одержимости темой и желания довести материал до идеала. А это дает мне время.

Обратная сторона? То же самое время позволяет мне развернуть с самой собой настоящую моральную войну. И именно в этой точке я сейчас и нахожусь.

До сегодняшнего дня я гордилась тем, что не превращаюсь в собаку, пожирающую своих же. Наоборот, всегда стремилась быть полной противоположностью. Каждую историю, которую я писала до сих пор, я словно ставила под собственной печатью честности и ни разу от нее не отступала. Если я сделаю это, если начну играть с ситуацией из одного лишь любопытства, возможно, больше не смогу спать так же спокойно, как раньше.

Готова ли я действительно переступить черту, которую отказывалась переходить каждый день своей короткой карьеры, ради ответов, которые сейчас ничем мне не помогут? Я не обхожу Рози, и это не моя история. Так какой вред в том, чтобы просто чуть-чуть покопаться? Хотя бы краем глаза заглянуть на другую сторону?

— Просто, блядь, сделай это, — одергиваю я себя.

Не отрывая взгляда от последнего снимка Истона, который Рози показала за ланчем, я краем глаза наблюдаю за отцом за рабочим столом.

Помимо откровенной враждебности к медиа, всё остальное в Истоне Крауне остается загадкой. В сети о нем так мало сведений, что это кажется почти абсурдным, особенно в наше время. По-настоящему поражает, что о нем лишь крохи информации, и больше ничего.

Рози права. Вся группа сделала всё возможное, чтобы защитить личности и частную жизнь своих детей, и теперь, когда те выросли, они, похоже, сознательно продолжают держать эту линию. Вполне вероятно, что на протяжении многих лет они нанимали кого-то или целые команды, чтобы помогать с этим. И, судя по результату, деньги были потрачены не зря.

Еще больше поражает то, что вся семья «Сержантов», похоже, окружена непроницаемым кругом доверенных людей — тех, кто не слил их прессе. До сих пор. А это, надо признать, редкость из редкостей. Рози никогда не раскрывает источник, если тот настаивает на анонимности, и не станет делать этого и впредь. Так что, если мне захочется узнать, кто именно стоит за ее информацией, разбираться придется самой.

Но в этом не заключается моя цель.

А какова твоя цель, Натали?

Ответ вырисовывается так же отчетливо, как та самая черта, появившаяся вчера, — потребность знать, вшитая в мою психику.

Не часть истории. Всю ее целиком.

Потребность, которая сидит во мне с детства, вросшая прямо в кости.

Всё, что я сейчас точно знаю, особенно после того, как прочла еще несколько писем между Стеллой и папой, меня всё сильнее тянет к другой стороне этой истории. Борясь с собой, я решаю установить правила. Новые. Провести черту, которую нельзя переступать. Подойти к огню достаточно близко, чтобы увидеть, из чего он состоит, и при этом не обжечься.

Я остановлюсь в любой момент, если это потребуется, ради отца. Уже одного вторжения в его личную переписку достаточно. Что бы ни случилось дальше, весь удар я возьму на себя, лишь бы его не задело.

Вглядываясь в фотографию и собирая в себе решимость, я понимаю одно: сейчас в Истоне Крауне очевидно лишь то, что он чертовски хорош собой. Но в его злом, напряженном взгляде чувствуется глубина. Его откровенная неприязнь к прессе слегка удивляет, учитывая, что его мать считается одной из ведущих музыкальных журналисток мира. И в то же время это совсем не удивительно. Быть ребенком знаменитости — двух знаменитостей — вряд ли было просто.

Разглядывая этот неожиданный побочный результат разбитого сердца моего отца, я начинаю ясно понимать несколько вещей.

Во-первых, с Истоном придется действовать крайне осторожно. Он, без сомнений, прекрасно знает, как обращаться с прессой, и чаще всего выбирает для этого откровенную враждебность.

Во-вторых, он, скорее всего, относится к одной из двух категорий. Либо избалованный светский отпрыск знаменитостей, либо человек, не по годам взрослый, и потому самодовольно уверенный в себе. Судя по выражению его лица, я ставлю на второе.

Сделав глубокий вдох, я собираюсь с духом и набираю номер. Мое время стремительно заканчивается, у меня всего четыре с половиной дня, чтобы провернуть это. И к тому же сделать всё придется полностью вне поля зрения родителей. Вина накрывает снова, и я сбрасываю звонок еще до первого гудка, раздраженно выдыхая.

Папа скрывал от меня факты. Значит, я могу позволить себе сыграть в неведение. Но стоит мне оступиться, и я причиню ему боль. Это чертовски обманчиво, но, благодаря Рози, у меня в любом случае есть прикрытие. Собрав уверенность, я набираю номер снова и готовлюсь к неизбежной реакции. Прижав телефон к уху, откидываюсь в кресле у себя в кабинете и закидываю ноги на стол — в дорогих туфлях Choo, которые мама подарила мне на выпускной.

— Алло?

— Привет, Истон, я…

Связь обрывается.

Я коротко фыркаю, уже понимая: он решил, что я очередная фанатка, каким-то образом раздобывшая его личный номер. Решив идти ва-банк, я быстро набираю текст, делаю скрин начала наброска статьи и отправляю его вместе с сообщением.

Через три минуты телефон начинает вибрировать у меня в руке, и я не могу сдержать победную усмешку. Не сказав ни слова, Истон только что подтвердил: источник Рози — настоящий.

— Давай попробуем еще раз, ладно? Привет, Истон.

— Кто ты, блядь, такая?

— Если дашь мне возможность сказать…

— Хватит нести чушь. Откуда у тебя эта информация?

— Это моя работа.

— Гребаная пресса. — Он говорит тихо, но в голосе сквозит сдержанное отвращение, будто он из последних сил держит себя в руках. — Я не буду с тобой разговаривать, пока ты, мать твою, не скажешь, кто такая.

— Меня зовут Натали Херст. Я работаю в Austin Speak.

Меня встречает очередная многозначительная тишина, и она лишь подтверждает: он знает, что его мать когда-то работала здесь. В этот момент я цепляюсь за надежду, что ему может быть известно нечто, способное помочь мне заполнить пробел и понять, почему всё это столько лет держалось в тайне. Интуиция подсказывает довериться чутью и тут же по линии вновь льется новая порция яда.

— Какого хрена тебе надо?

— Мой отец и твоя мать когда-то встречались. Я не знала, известно ли тебе об этом…

— Если это какой-то трюк, чтобы добраться до моих родителей…

— Если бы мне нужна была аудитория твоей матери, поверь, я без труда добралась бы до нее. Слушай, буду честной, раз уж прямота, похоже, твой язык, я тоже на нем говорю. Меня интересуешь ты и твой дебютный альбом. И да, если говорить начистоту, я правда восхищаюсь работами твоей матери и «Сержантов». Но сейчас я хочу эксклюзив с тобой, до релиза.

— У тебя нет никаких оснований…

— Ты уже подтвердил, что это правда, просто перезвонив мне. — Я иду до конца. — Мы можем даже сделать отдельный материал с тобой и твоим отцом, о его участии в продюсировании.

В трубке снова повисает тишина. Плотная. Давящая.

— Это, блядь, не публичная информация.

— Послушай, я понимаю, что ты не хочешь, чтобы это всплыло, но это всё равно произойдет, и моя работа выудить детали. Помощь со стороны твоего отца, впрочем, не особо тянет на новость, такую поддержку от него и так можно было бы ожидать. Если ты так категоричен, мы можем этот момент вообще не трогать. В любом случае мы напишем о том, что ты выпускаешь дебютный альбом, раз уж ты сам этого делать не собираешься. И, по-моему, будет справедливо дать тебе слово, особенно когда речь идет о причинах, по которым…

— Это шантаж.

— Сомневаюсь. Скорее возможность высказать свою точку зрения в печати.

— Это, блядь, самый настоящий шантаж — вынуждать меня давать интервью.

— Называй как хочешь.

— Скажи мне вот что: каким образом эксклюзив в сраной местной газете вообще поможет продвижению моего альбома?

— Во-первых, карьера твоей матери началась именно здесь — и этой газете сейчас тридцать лет, так что немного уважения не помешало бы. Во-вторых, она давно перестала быть просто «местной» и работает на национальную аудиторию, так что твой аргумент, мягко говоря, не выдерживает проверки. Я предполагаю, что ты молчишь, потому что не хочешь помощи прессы, но…

— Похоже, у меня, блядь, больше нет выбора, да?

— Именно. Это выйдет в печать с твоим комментарием или без него, так что в твоих же интересах сказать свое слово. И, кстати, у нас с тобой одна цель. Ты не хочешь, чтобы участие твоего отца всплыло, и я тоже этого не хочу. Поэтому, если ты не скажешь об этом ни слова своим родителям, я вообще уберу из материала любое упоминание о его продюсерской роли.

— Довольно смешно, учитывая, что твое гребаное имя будет стоять под статьей.

— Это моя проблема, и я разберусь с ней позже. Но вот мое предложение. И оно действует ровно одну минуту.

Вот где становится по-настоящему опасно. Если Истон откажется — всё закончится. А если папа что-то заподозрит, мне придется признаться: я проверяла факты для Рози. Уже после того, как наткнулась на письма. Ему это не понравится. Но ложь будет мягче, куда мягче, чем правда.

Я смотрю на него поверх монитора, на секунду ненавидя себя за этот обман, и всё равно иду ва-банк.

— Истон, я правда не хочу…

Его усталый, смирившийся выдох обрывает меня прежде, чем я успеваю добавить хоть что-то успокаивающее.

— Как скоро ты сможешь быть в Сиэтле?

— Завтра подойдет?

— Не жди, блядь, теплого приема.

Моя победная улыбка меркнет, уступая место тяжелому комку в животе.

— И в мыслях не было. Я напишу, как только при…

Связь обрывается, и я откидываюсь в кресле, перебирая и мысленно отмечая галочками все способы, которыми что-то может пойти катастрофически не так.

Если отец поймет, что я использую репутацию его газеты или его прошлые отношения со Стеллой, чтобы выбить интервью под ложным предлогом, он вполне может меня уволить. И это, не говоря уже о том, какой удар это нанесет нашим отношениям. Единственное прикрытие, которое у меня есть, — Рози. И ею оно и останется. Мое же преимущество в разговоре с Истоном в том, что об этом знаю только я.

Но стоит ли оно того?

Истон, скорее всего, знает о прошлом наших родителей не больше моего. Та тяжелая пауза, повисшая в трубке, когда я упомянула газету, подсказывает лишь одно: он знает достаточно, чтобы, возможно, привести меня к недостающему фрагменту. Вот только хочу ли я заходить так далеко ради этого?

Почему я просто не могу оставить всё как есть?

Раздраженная вопросами, на которые, возможно, уже давно есть ответы, я совершаю непростительное. То, чего делать не должна.

Я снова открываю письма.

И начинаю читать.

***

— Объясни мне еще раз, — говорит папа, протягивая мне деревянную миску с маминым паста-салатом, пока она щедро выкладывает на мою тарелку чесночный техасский тост.

Сегодня мама накрыла стол моими любимыми блюдами, на большом дубовом столе на патио за домом. Терраса выходит на бескрайний, идеально ухоженный газон. Хотя я съехала еще на втором курсе Техасского университета, ужинать с ними приезжаю дважды в неделю.

Мой взгляд скользит мимо заботливых родителей, которые то и дело подкладывают мне еду, и останавливается на конюшне. Мы никогда не забываем выгуливать лошадей. Папа чаще всего от этого отлынивает, зато мы с мамой по-настоящему связаны всем, что касается верховой езды. Осматривая владения, я чувствую, как накатывает тёплая волна ностальгии.

В детстве всегда казалось, что мне повезло. Вокруг было пространство — огромное, открытое, такое, где воображение легко находило себе место. Оно долго было моей единственной компанией, пока в моей жизни не появились Холли и Дэймон — друзья с пеленок и на всю жизнь, люди, которые стали частью нашей семьи.

Родители в это время работали без продыху, выстраивая общий бизнес и общее будущее. Цена была высокой, но их близкие друзья восполнили то, чего они не могли дать мне сами, ощущение братьев и сестер, постоянства, дома.

Мама родилась с наследством — медиа-компанией, доставшейся ей от родителей. Папа же строил всё с нуля: Austin Speak, первые годы, бессонные ночи, пост главного редактора в двадцать шесть. Когда они поженились, эти две истории сошлись, превратившись в силу, с которой пришлось считаться. И даже имея ресурсы, папа всегда сознательно держал газету в рамках — компактной, живой, своей. Как я и сказала Истону, со временем этого всё равно оказалось достаточно, чтобы издание вышло на национальный уровень.

— Земля вызывает Натали, — с легкой усмешкой говорит мама, возвращая меня к реальности и к ним обоим.

— Я уеду всего на три, максимум четыре дня, — повторяю я, переводя внимание с одного на другого. Вина и тупая боль в груди сплетаются, окончательно отбивая аппетит, и я бездумно вожу вилкой по тарелке. Я зашла уже слишком далеко, поэтому решаю выложить еще пару заранее отрепетированных отговорок.

— Я все дедлайны закрыла, — докладываю папе, пока он внимательно меня разглядывает, — и, если честно, мне просто нужен небольшой отдых. Думаю, устрою себе короткое путешествие на машине.

— Холли не может поехать с тобой? — спрашивает мама, пока я делаю глоток пива и качаю головой.

— Нет, у нее скоро экзамены.

Правда. Но я даже не спрашивала. Это секрет, который я собираюсь унести с собой в могилу. Как бы мы с Холли ни были близки, она ни за что не поймет, зачем я еду. По правде говоря, я и сама до конца этого не понимаю.

— Одна, — повторяет папа, и в его голосе сталкиваются подозрение и тревога.

— Журналисты постоянно так делают, — одергиваю я.

— По работе, — тянет он, ясно давая понять, что не верит ни единому слову. — Это как-то связано с нашим вчерашним разговором?

— С каким разговором? — настораживается мама, переводя взгляд с него на меня.

Черт.

— Думаю, наша дочь с кем-то встречается, — предполагает папа.

Слава богу.

— Нет, — резко возражаю я, что, к сожалению, делает меня только более подозрительной. — Просто сейчас я на шаг впереди по всем делам в редакции и хочу немного побыть наедине с собой. С выпуска я вообще ни разу не брала выходных, — указываю я.

— Это правда, — подтверждает мама.

— Я уже отбираю материалы для тридцатилетнего юбилейного выпуска, — поворачиваюсь к папе, пока он обдумывает мои слова.

— Ну, звучишь уверенно.

— Это у меня наследственное. — Эта реплика вызывает у него ослепительную улыбку. — К тому же я читаю Speak с пяти лет. Одна только память уже помогла мне выбрать большую часть статей для акцента, а до печати у нас еще месяцы.

— Что-то всё равно не так, — вмешивается мама, поддерживая папины подозрения, и я окончательно смиряюсь с мыслью, что актерская карьера мне не светит. Завтра, когда я столкнусь с Истоном лицом к лицу, придется играть куда лучше, иначе мне конец.

— Всё так. Я просто немного выгорела. Мне нужно… что-то. — Накладывая себе еще пасты, чтобы занять руки, я позволяю прорваться легкому, наигранному раздражению. — Не вижу в этом ничего плохого.

— Ладно, детка, если тебе это действительно нужно, — уступает папа, и они с мамой обмениваются этим своим жутким молчаливым взглядом, после чего вдвоем решают оставить тему.

Учитывая, что после последних писем, которые я жадно проглотила перед выездом, эмоции у меня скачут как бешеные, я решаю, что справляюсь неплохо, по крайней мере внешне. Потому что внутри меня всю трясет. Через несколько часов мне предстоит сесть на ночной рейс и улететь на другой конец страны, и я с облегчением понимаю: они не слишком допытывались куда я еду, в основном их волновало почему. Благодарная за то, что оплачиваю счет по своей AmEx[7] сама, я перевожу взгляд на папу, открывающего бутылку пива, и еще раз убеждаюсь: он никогда не узнает. Даже если мне действительно достанется первое и единственное интервью с Истоном Крауном — то самое, которое без сомнений взвинтит тираж, — я не использую из него ни слова. Только так я смогу потом жить с этим, после всего этого обмана.

С тяжелым чувством в груди я допиваю пиво и перевожу взгляд с одного родителя на другого — как раз вовремя, чтобы поймать их очередной заговорщический обмен взглядами. Пусть они по-прежнему разговаривают без слов, в их глазах ясно читается гордость, когда они снова смотрят на меня.

— Что? — закатываю я глаза. — Это, между прочим, жутковато, когда вы так делаете.

— Что? — переспрашивает папа, и его улыбка становится шире.

— Разговариваете, не открывая рта.

Папа бросает на маму самодовольный взгляд.

— Когда живешь с кем-то почти четверть века или просто с тем самым человеком, — это приходит само собой. Поверь мне.

Моих родителей всегда считали той самой идеальной парой среди друзей, хотя им самим до этого нет дела. Мама была права, говоря, что я знаю детали их знакомства: медиа-конференция в Чикаго. По ее версии, она взглянула на папу и тут же потеряла остатки разума, которыми ее наделил Господь.

Мама до сих пор шутливо называет его своим самым долгим романом на одну ночь.

Папа же называет ее той, кто никогда не ускользнет от него.

К сожалению, теперь я понимаю, что он имеет в виду, и больше не нахожу в этом романтики.

После стремительного романа они поженились, не дотянув и года с момента знакомства, и ни один из них не оглядывался назад.

Или всё-таки оглядывался?

В моей жизни был всего один период, когда я всерьез боялась, что родители могут развестись. Мне было семь. Тогда мама увезла меня на неделю к бабушке с дедушкой. Когда мы вернулись домой, я сразу почувствовала, что-то изменилось. Для меня они старались держаться, но прошло еще несколько недель, прежде чем всё действительно наладилось. А потом словно что-то встало на место и с тех пор у них всё было хорошо.

Я никогда особенно не задумывалась об этом.

До сих пор.

— И где же ты сегодня летаешь мыслями, дочь моя? — спрашивает мама с улыбкой, бросая на папу выразительный взгляд.

Он в ответ лишь пожимает плечом, открывает еще одну бутылку пива и тянется вниз, чтобы почесать за ушами нашего древнего бассет-хаунда Спарки. Заставив себя вернуться в момент, я внимательно разглядываю их обоих.

— Кто сделал первый шаг? — спрашиваю я, приподнимая свою бутылку и осознавая, что сознательно открываю опасную тему.

Они оба с улыбкой указывают бутылками друг на друга, словно это какая-то их личная шутка.

— Серьезно, — настаиваю я. — Кто начал?

Внутри я почти молюсь, чтобы это был папа. И к моему разочарованию, он направляет горлышко бутылки в сторону мамы.

— Черта с два, Батлер. Я пыталась смыться от тебя как можно быстрее, — огрызается она, театрально закатывая глаза. — Самодовольный, заносчивый, — загибает она пальцы, прежде чем повернуться ко мне. — Твой отец был тем еще мудаком.

— Мы не особо друг другу нравились, — добавляет папа, — поначалу. Но, черт возьми, то, что я увидел на той вечеринке, мне понравилось.

— Пока я его не отшила, — усмехается мама, ставя пустую бутылку на стол и отбирая у него его, чтобы сделать глоток.

— Мы бодались неделями, пока я наконец не заставил ее замолчать, — продолжает папа.

Мама улыбается ему в ответ.

— Не самый плохой способ заткнуться.

— Давайте без лишних подробностей, — напоминаю я им обоим сквозь натянутую улыбку.

— Скажем так, Нейту не очень нравилось, когда ему приходилось мне подчиняться.

Моя улыбка становится по-настоящему искренней, когда я перевожу взгляд с одного на другую.

— Значит, пап, ты не знал, что она станет твоей новой начальницей, когда вы познакомились на той вечеринке?

— Когда он ко мне подкатывал на той вечеринке, — тут же поправляет мама. — А на следующий день получил от ворот поворот и был эффектно поставлен на место своей новоиспеченной начальницей.

— Ты знала? — спрашиваю я у мамы.

— Еще как. Как только он представился. Так что я просто дала ему возможность продолжать свою игру.

— Давай проясним, — вставляет папа, забирая бутылку. — Ты никогда не была моей начальницей. Просто в тот момент ты держала меня за яйца, потому что рекламная компания, которую ты купила, финансировала контрольный пакет моей газеты.

— Как ни крути, ты тогда вел себя как полный придурок, — мама закатывает глаза. — Да, детка. Прости, но твой отец был свиньей.

— Чушь собачья, — ухмыляется он. — Мне просто нравилось, как ты заводишься. Особенно в том красном платье, которое ты надела всего два раза за две недели, потому что заметила, как у меня глаза неприлично съезжали вниз каждый раз, когда ты в нем появлялась.

— Так это было от ненависти к любви? — спрашиваю я, глядя на них обоих.

— Не сразу, — мягко отвечает мама. — Я только что выкарабкалась из тяжелых отношений с бывшим, а твой отец пережил ровно то же самое незадолго до нашей встречи.

Резко переводя взгляд с одного на другую, я изо всех сил пытаюсь выцепить в их лицах хоть намек на горечь, затаенную печаль или обиду, особенно в глазах отца. К счастью, не нахожу ничего.

Успокойся, Натали. Будь довольна.

Отмени поездку и живи дальше.

— Значит, вы друг друга терпеть не могли… а потом?

— А потом — могли, — отвечает мама, и их с папой взгляды встречаются в насыщенной, многозначительной паузе.

— Кто сдался первым?

— Детка, ты сегодня на редкость любопытна, — мама хмурится, разрывая зрительный контакт с папой. — С чего вдруг такой интерес?

— Вы как раз подходили к сексуальной части, да? — увожу я разговор, прикрывая лоб ладонью.

— Ну, непорочно ты точно не была зачата, — сухо отрезает папа.

— Да ну нахер, — бурчу я, и мама тут же сужает глаза. Она терпеть не может, когда я матерюсь, но закрывает на это глаза, потому что самый грязный язык в доме у отца. Не то чтобы мне в детстве самой не доставалось: и мыла я наелась, и под домашний арест попадала за гормональные всплески на ПМС. Причем от обоих.

— А когда ты понял, пап? — спрашиваю я. — Что это была мама?

Он склоняет голову, внимательно разглядывая маму, а она без тени смущения смотрит ему в ответ. Ответ уже давно живет у нее в груди. Она его знает. И единственная, кто остается в неведении, — это я. Папа сжимает мамину левую руку, и крупный бриллиант вспыхивает в свете свечи, горящей в центре стола, пока он медленно проводит большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Я не могу дождаться, когда ты поймешь это сама, — тихо говорит папа, а потом поворачивается ко мне; его голубые глаза светятся чем-то очень теплым. — Потому что это одна из лучших вещей в жизни.

— Ты не скажешь мне?

— Нет, — отвечает мама, окончательно растворяясь в этом мгновении вместе с отцом.

Они по-прежнему любят друг друга — это очевидно. Они любили друг друга всю мою жизнь. Так почему же меня так тянет копаться в прошлом отца?

Хватит, Натали. Будь довольна.

Но я не могу. Не после того, как прожила первый год папиных старых отношений, строчка за строчкой, пока мамин зов к ужину не оторвал меня от стола. Всю дорогу до дома моего детства я ехала молча, оглушенная этим осознанием. Всё было ясно, как божий день. Мой отец мог быть безумно влюблен в Стеллу Эмерсон, и Стелла отвечала ему тем же. Всё черным по белому.

И всё же я уже зашла слишком далеко.

На этом всё должно закончиться.

Когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу. Но не сейчас. Сейчас мне нужно это отпустить. Если я откажусь от своего наполовину безумного плана прямо сейчас, возможно, карма всё-таки будет ко мне благосклонна, хотя бы за то, что я предупредила Истона: его секрет вот-вот всплывет. По крайней мере, теперь у него будет время подготовиться к медийному дерьмошторму, который неминуемо его накроет. Я просто напишу ему сообщение и отменю всё, заверив, что сдержу слово и не впутаю Рида, этого должно хватить, чтобы купить его молчание.

И как раз в тот момент, когда я тянусь к телефону, чтобы написать ему и вернуть билет, экран загорается входящим сообщением… от Истона.

Вина обрушивается на меня, пока родители начинают убирать со стола, задерживая взгляды друг на друге чуть дольше обычного и без сомнений, под впечатлением воспоминаний, которые я из них вытащила своими вопросами. С тарелками в руках папа останавливается за маминой спиной, когда она открывает раздвижную дверь. Он наклоняется и целует ее в плечо, и выражение его глаз в тот момент, когда он отстраняется, явно не предназначено для моих глаз. С неприятным чувством в груди я отвожу взгляд к техасскому солнцу, которое как раз ныряет за горизонт, окрашивая небо в темно-красный цвет.

Какого хрена ты творишь, Натали?

Стоит этому вопросу зацепиться в голове, как телефон снова загорается и высвечивается уведомление о рейсе, который отправляется в Вашингтон через несколько часов. И я больше не уверена, что сяду на этот самолет.

Глава 4

Истон

Устроившись в последней кабинке у стены — той самой, что тянется вдоль бара, я мечу взглядом между окнами: от своего пикапа, припаркованного в нескольких местах справа от входа, к людям, снующим по пешеходному переходу. Неподалеку, у входной двери, толпится небольшая компания за парой столиков, ловя редкое тепло послеполуденного солнца.

Перевернув картонную подставку под стакан на столе, я сползаю глубже в продавленное сиденье, злясь на себя за то, что пришел раньше. Надо было заставить ее подождать. Пусть бы понервничала, гадая, появлюсь я вообще или нет. Одно я знаю точно: ни единого, мать его, цитируемого слова она от меня не получит, пока я не пойму, что она из себя представляет.

Я достаточно наслышан о том, что мама называет своей «прошлой жизнью» в Техасе, чтобы допускать: в ее словах о том, что наши родители когда-то встречались, может быть доля правды. Но зачем она вообще это вытащила — загадка. Тем более после того, как ясно дала понять: родителей она хочет оставить за скобками. Если уж на то пошло, эта информация была совершенно лишней и звучала как откровенная бестактность и полное отсутствие вкуса.

Прояви она хоть каплю этого самого такта, я, возможно, не сидел бы сейчас здесь, готовый разорвать ее на части. При всем уважении к профессии моей матери, между жадными до сенсаций масс-медиа и настоящей журналистикой — пропасть. Как и между корректной просьбой и наглым вторжением в чужую личную жизнь. А она пересекла не одну, а с десяток границ уже в первую минуту.

Да, ее отец может владеть Speak, а мать унаследовать медиа-империю, но, судя по всему, взросление среди матерых профессионалов не дало ей ровным счетом нихрена. Готов поспорить, что она только что выпустилась и отчаянно рвется сделать себе имя, добыв заголовки, достойные родительского наследия. Если так — она выбрала самый хреновый способ. Особенно если я — ее первая остановка на пути к великой карьере журналиста.

Злость накатывает снова, пока я прокручиваю в голове список тех, кто мог меня слить. Короткий список. Даже в нем я не вижу ни одного, кому было бы выгодно трепаться о моем альбоме. Но именно ее слова о том, что отец якобы выступает продюсером, выбили меня из колеи по-настоящему.

Едкое раздражение разливается внутри, когда из цифрового джукбокса в углу бара, напротив меня, врубается музыка, вплетаясь в фоновый шум обрывков разговоров и звяканье бокалов.

Каким бы упрямым ни был отец в желании, чтобы я довел дело до конца, он никогда не стал бы жертвовать моей потребностью делать всё по-своему или нашими отношениями ради этого. Оба моих родителя всю мою жизнь пытались защитить меня от жадных до информации масс. А если уж точнее — от хищников, жаждущих крови, вроде Натали Херст. Я уверен, отец не стал бы столько лет прикрывать меня, чтобы потом собственноручно швырнуть в пасть львам. Даже несмотря на наши разногласия по поводу того, как именно я решил действовать.

Этот источник, кем бы он, мать его, ни был, никак не может входить в мой узкий круг подозреваемых. И, черт возьми, единственный способ выяснить, кто это, — вытянуть информацию у нее самой. А значит, на время придется изображать хоть какое-то подобие дружелюбия и держать себя в руках. Запрос, который прямо сейчас кажется мне чертовски непосильным.

Я уже давно не нуждаюсь в родительской защите куда дольше, чем они сами готовы признать. Но вот от своего права защищать меня они так и не отказались. Их вера, особенно мамина, не позволяла мне говорить вслух.

Но ненадолго.

Злость, уже почти доходящая до кипения, бурлит внутри, а я заставляю себя влиться в простой, раскачивающий ритм музыки, отбивая пальцами по стакану с пинтой, будто перехватываю перебор гитарных струн.

Подняв взгляд на пластиковые часы, забрызганные кетчупом и висящие над баром, решаю: опоздает хоть на секунду — не получит ничего. Стрелка переваливает за 2:59, и я начинаю отсчет, мысленно подгоняя время к концу. Считаю до пятнадцати и уже собираюсь встать, когда замечаю ее.

Клубнично-русые волосы хлещут по лицу, ломая картинку, пока она уверенным шагом направляется к бару. Длинные, подтянутые ноги в узких черных джинсах, на ногах простые угги в тон. Всё остальное тонет в слоях ярких футболок, свитера и плотного шарфа, будто она надела на себя половину содержимого чемодана. Распахнув дверь, она заходит внутрь и окидывает бар взглядом. Находит меня сразу, без колебаний, и направляется прямо ко мне. Губы едва заметно приподнимаются в приветствии, а взгляд цепляется за меня окончательно лишь тогда, когда она останавливается у края стола.

И вот тогда она наконец поднимает взгляд полностью, глядя на меня сверху вниз, одновременно начиная разматывать шарф. Полные, глянцевые губы изгибаются в легкой улыбке. Первый удар ее индиговых глаз ощущается так, будто мне в грудь вжимают лом. Сжав стакан с пивом крепче, я откидываюсь в кабинке, окончательно решив: она змея. Красивая змея — но змея.

— Ты уже решил, что я тебе не нравлюсь, — говорит она, и в конце каждого слова едва уловимо проскальзывает техасский протяжный акцент. — И, честно говоря, сейчас я тебя за это не виню.

Она скользит в кабинку напротив, затем подает знак бармену, указывая на мое пиво и поднимая два пальца. Я молчу. Это ее представление, пусть она и выступает.

На мгновение она опускает глаза, затем снова поднимает их и уже без стеснения разглядывает меня.

— Слушай, Истон, — вздыхает она. — Мне жаль. Тот телефонный разговор был… — она качает головой. — Если называть вещи своими именами, это был дерьмовый способ подкатить к тебе и выбить интервью. Хотя, полагаю, ты к такому привык.

В ответ я награждаю ее мёртвым, пустым взглядом.

— Я вообще-то передумала приходить, — говорит она и поднимает голову в сторону бармена, который манит ее взмахом руки, предлагая самой забрать свое гребаное пиво.

Ага, принцесса, это не то место, где тебя будут обслуживать.

Если бы я не знал, что она наследница медиа-империи, решил бы, что передо мной какая-нибудь конкурсная королева. Красивая, достаточно вежливая, очевидно образованная и безупречно правильная в речи, будто в любой момент готова ответить на следующий вопрос орфографического конкурса. В ней нет ничего по-настоящему выдающегося. Ничего, кроме глаз. В них есть глубина, которой я не ожидал. Скорее всего, ум. Но я тут же отмахиваюсь от этой мысли, когда она забирает свое пиво и возвращается, подталкивая ко мне свежий темный эль.

Я отодвигаю стакан обратно, отказываясь, и приподнимаю свой. Она откидывается на спинку, делает внушительный глоток и оглядывается по сторонам, без сомнений, прикидывая, как описать это место парой фраз в своей статье.

— Опиши, — приказываю я.

— Прости?

— Бар опиши, — я подаюсь вперед, упираясь предплечьями в стол. — Как бы ты о нем написала?

— Липкий, — с легким смешком отвечает она, отдирая меню от ладони.

— Да ну нахер, — бросаю я, не веря, что вообще позволил ей здесь сидеть, и уже поднимаюсь. Она хватает меня за руку, удерживая, и я скалюсь в ответ, чувствуя, как плечи каменеют от всплеска злости. Я не должен был соглашаться. Сам факт, что я пришел, дал ей слишком много преимуществ.

— Господи, ладно, — она облизывает блестящую от блеска нижнюю губу. — Темный и затхлый, явно нуждающийся в генеральной уборке, но при этом абсолютно необходимый. Если бы кто-то когда-нибудь составлял список баров как утраченного искусства, этот был бы в числе первых.

— Почему?

— Хотя бы из-за джукбокса, — торопливо добавляет она. — Уже один выбор песен — это ностальгическое путешествие. Я здесь всего две минуты и уже это чувствую. — Она обводит взглядом зал и снова смотрит на меня. — Вот какими раньше были бары. Шоты и пиво. Ничего, что нужно молоть или украшать веточкой травы. Классический дайв-бар в чистом виде…

Она не отводит от меня взгляда, и лом в груди вдавливается еще глубже.

— Черные стены. Потертые, но удивительно удобные кожаные кабинки. Кафельный пол в шахматку. — Она кивает влево и ухмыляется. — Наклейки с лозунгами, налепленные прямо на уровне глаз.

Прочищает горло и говорит громче, почти как на презентации:

— Стоит переступить порог и тебя накрывает симфония неона. Сразу представляешь выбитые зубы и расшатанные челюсти после пропитанных отчаянием барных драк. Одна только атмосфера кричит: «Добро пожаловать всем потерянным. Мы не предлагаем ничего, кроме спирта, чтобы запить свою дезориентацию».

Ненадолго откинувшись назад, я делаю глоток пива и замечаю, как в ее глазах вспыхивает раздражение.

— Ну что, я прошла? — спрашивает она.

Она качает головой; в позе читается усталость, но не от нашей стычки. Я даже десятой части того, что собирался, еще не выдал.

— Да что вообще с тобой такое, Истон? — вырывается у нее. — Ты не можешь быть настолько черствым уже сейчас. Настоящие критики тебя еще даже не взвешивали. Твоя ненависть к медиа — она настоящая? Или это, — она делает жест между нами, — спектакль специально для меня, из-за того, как я ко всему этому подошла?

Я приподнимаю бровь.

— Я понимаю, — продолжает она. — Папарацци наверняка усложнили тебе жизнь, пока ты рос. С родителями-знаменитостями сохранить личное пространство то еще удовольствие. Но ты же сам рисуешь мишень у себя на спине, выпуская дебютный альбом при таком отце. Если ты ненавидишь прессу, интервью и медиа в целом, ты выбрал, черт побери, не ту карьеру.

— Я ее не выбирал, — огрызаюсь я мгновенно.

Она слегка вздрагивает от резкости моего тона, и меня самого на секунду удивляет собственная прямота.

Раздраженный тем, что внушил ей не тот страх, я сдергиваю с головы шапку и провожу пальцами по волосам. Ее фиолетово-синий взгляд на мгновение цепляется за это движение, скользит по моим волосам, затем опускается на грудь, ниже — к пиву в моей руке, и она резко отводит глаза.

— Всё, что я тебе говорю, — не для печати, пока я сам не разрешу. Понятно?

Она медленно кивает, но тут же, наплевав на это, выстреливает вопросом:

— То есть ты хочешь сказать, что это у тебя в крови?

— Я ни хрена не хочу сказать. Это факт. Я вырос в водовороте нот, настроенных мелодией, вылепленных текстами. Одержимость моих родителей музыкой и их любовь к ней — это семя, из которого я вырос. Не было ни одного дня в моей жизни, чтобы я не был вплетен в какую-нибудь мелодию, чужую или свою. Музыка для меня так же необходима, как воздух.

Она и близко не может понять, насколько глубоко это во мне. Но ритм не теряет.

— Ладно. — Она чуть склоняет голову. — Легко далось?

Я мешкаю, на этот вопрос нет простого ответа. С тех пор как вообще был способен что-то делать, я работал над тем, чтобы стать частью этого мира. Просто до конца не понимаю, что во мне от природы, а что заслужил сам, и достаточно ли этого вообще.

— Я играю столько, сколько себя помню, — наконец говорю я. — Так что не уверен. Это, скорее, вопрос к моим родителям.

Я рассматриваю ее пальцы, сомкнутые вокруг стакана. Длинные, тонкие. Взгляд скользит выше — к лицу: светлая кожа с розоватым оттенком, по переносице рассыпано несколько едва заметных веснушек. Вблизи волосы кажутся скорее белыми, чем рыжими, с легким медным отливом. На мгновение я ловлю себя на мысли, как бы она выглядела без всех этих слоев одежды, в которые закуталась.

Очевидно, на сборы у нее ушло всего несколько минут. Тонкий слой макияжа не скрывает бледно-голубые круги под глазами. Либо она не старалась, либо просто слишком устала, чтобы ей было не всё равно. И я сам не понимаю, какого хрена меня это вообще волнует, когда она тут же задает следующий вопрос.

— Так ты бы назвал себя вундеркиндом или всего лишь продуктом своей среды?

Я не успеваю скрыть вспышку удивления в глазах, но тут же гашу ее.

— Это не мне решать.

— Можно послушать?

Я твердо качаю головой.

— Тогда всё усложняется.

— Значит, давай на этом и закончим. Уверен, обратный рейс в Остин сегодня еще найдется.

— Господи, — она делает основательный глоток пива. — Я не затем здесь, чтобы тормозить твой рост.

— Тогда какого хрена ты вообще здесь? — резко бросаю я. — И зачем ты вытащила историю с тем, что наши родители встречались?

Опустив взгляд, она ставит стакан на стол. В этом жесте слишком явственно читается вина, и я отчетливо понимаю: я упускаю что-то важное.

— Мне не стоило этого говорить, — тихо произносит она. — Ты можешь просто забыть, что я это упомянула?

Я молчу.

Мой вопрос всё еще висит между нами, требуя ответа.

Она водит пальцем по краю стакана.

— Я не рассчитываю, что мы на этом можем сблизиться, если ты именно это имеешь в виду.

— Ты любишь быть той, кто задает вопросы, — говорю я без лишних церемоний.

— Люблю. Я сама это выбрала.

— Выбор очевидный. Ты — медиа-принцесса.

Ее глаза сужаются.

— А ты — рок-королевская особа. Нам обоим есть с каким наследием тягаться.

— На этом мы тоже сближаться не будем, — отрезаю я, допивая пиво.

Она подталкивает ко мне стакан, который заказала для меня, словно в знак примирения. Я игнорирую его.

— Так что нужно, чтобы получить от тебя нормальное интервью?

— Я уже здесь.

— Нет, — качает она головой. — Не здесь.

Я решаю быть честным.

— Дружба, которую я не предлагаю. Береги себя, Натали. И если ты напечатаешь хоть слово из того, что я сказал, — я сделаю так, что тебе будет больно.

На этот раз я действительно встаю, с твердым намерением уйти. Потому что к черту всё это: если она выполнит свою угрозу, я разберусь. Как всегда.

Глава 5

Натали

Это полный провал. Я только что выбросила на ветер одиннадцать сотен долларов, купив в последний момент авиабилет и по уши влезла в лимит своей кредитки по причинам, которые невозможно оправдать. Ничто не могло подготовить меня к той сокрушительной ярости, что прячется в его взгляде, да и к самому Истону Крауну в целом.

На долю секунды мне показалось, что его образ может быть напускным, выстроенным намеренно. Но нет — он искренне, до отвращения, не выносит всё фальшивое. И у него, похоже, ноль терпения к тем, кто не говорит правду прямо, без прикрас и фильтров. Даже если я видела это выражение лица тысячи раз в интернете — а с тем объемом информации, который я успела изучить, так, скорее всего, и было, — ничто не могло подготовить меня к тому, насколько сильно оно бьет вживую.

Он уже воюет со всем миром. Я ожидала сопротивления, но совсем не была готова ни к его красоте, ни к той сырой, плотной энергии, которую он излучает. Его присутствие ощущается почти физически.

Я собиралась в бешеной спешке, и с момента прилета спала всего пару часов, поэтому Сиэтл кажется мне чужим. Ничего общего с тем теплым, почти обволакивающим ощущением, которое когда-то испытала здесь его мать.

Родители устраивали нам дорогие заграничные поездки и изо всех сил старались показать мне разные культуры и другие способы жить. Были и путешествия по Штатам, но северо-запад Тихоокеанского побережья в этот список никогда не входил. Теперь мне кажется, я понимаю почему. Для папы Вашингтон, вероятно, был той самой точкой на карте, где существовали Стелла и Рид, их личным уголком вселенной, тогда как весь остальной мир оставался их игровой площадкой. Я уверена: папа, как и весь остальной мир, всегда знал, по какой территории ходит семья Краун, и сознательно уводил нас подальше. Вопрос только — кого он защищал? Себя? Маму? Стеллу?

Сверля меня взглядом, Истон делает большой глоток пива, которое я ему купила, а затем швыряет на стол десятидолларовую купюру так, чтобы я точно поняла свое место рядом с ним.

Никакого.

— Мне не нужно быть твоим другом. Для меня здесь нет никакой опасности. Признай поражение и езжай домой, Натали. Ты к этому не готова.

— Ты меня не знаешь.

— Я знаю, что ты пришла неподготовленной и уже хватаешься за соломинки.

— Ты ни хрена не знаешь, — огрызаюсь я, выходя из себя.

— Тогда давай. Спрашивай.

Он не дает мне и секунды, чтобы собраться с мыслями.

— Либо приходишь с нормальными вопросами, либо даешь мне уйти.

Я сижу, ошеломленная его наглостью, пока он нависает надо мной — метр восемьдесят с лишним чистого, ядовитого презрения.

— Так я и думал.

Прежде чем я успеваю моргнуть, он уже уходит прочь. Я настигаю его на тротуаре и, поравнявшись, понижаю голос:

— Почему ты так упираешься в продвижение альбома и в том, чтобы стало известно, что твой отец участвует в продюсировании?

— Паршивое начало. И мы оба знаем почему, — отрезает он, с явным раздражением в голосе. Достав из кармана ключи, он останавливается у своего винтажного Chevy, отпирает дверь и собирается захлопнуть ее.

Мне удается перехватить дверь прежде, чем она с грохотом закрывается.

— Слушай, придурок, я пролетела полстраны ради этого интервью, а у меня сейчас даже на полноценную статью материала нет.

— Не моя проблема, — огрызается он и тянется захлопнуть дверь, но я в тот же момент вклиниваюсь между водительским сиденьем и дверью, не давая ему меня вытолкнуть.

— Ну так я сделаю это твоей проблемой, — говорю я, хватаясь за руль, забираюсь в салон и нависаю над ним, отрезая путь к отступлению.

Он задирает голову, глядя на меня снизу вверх, пока ледяной ветер без конца хлещет мои волосы по лицу. Ныряя глубже в салон, с задницей, торчащей наружу, я слышу, как со стороны занятых столиков у бара раздаются одобрительные свисты. На мгновение мне кажется, что уголки губ Истона дрогнули, но я не успеваю в этом убедиться, потому что волосы снова лезут в лицо.

— Ты тормозишь, потому что не хочешь, чтобы статус твоего отца хоть как-то добавил тебе очков? — перекрикиваю я ветер. — Или, потому что боишься, что твою работу не будут воспринимать по-настоящему твоей?

— Ты серьезно собираешься проводить это интервью, свесив задницу из моей машины? — сухо бросает он.

Я подаюсь ближе, пытаясь укрыться от ветра, и нависаю над ним. Он смотрит на меня снизу вверх, по его лицу ничего не прочитать.

— Да, именно так, — отвечаю я. — Виню во всем недосып. Так это оно?

Он на секунду задумывается, а я разглядываю его лицо. Совершенство. Четкие, выразительные черты отца, темные волосы матери и оливковый оттенок кожи, куда глубже и насыщеннее, чем на фотографиях.

— И если так, — продолжаю я, — зачем вообще позволять ему участвовать?

Он фыркает, уголки губ едва заметно приподнимаются.

— Чтобы ответить на этот вопрос, тебе придется познакомиться с Ридом, мать его, Крауном.

Я прикусываю губу, стараясь не улыбнуться, и тут же терплю поражение: порыв ветра врывается в салон, и меня пробирает дрожь от холода. В ответ я ловлю его взгляд — ореховый, острый, пронзительный. Еще один «подарок» от отца.

Истон Краун опасно притягателен, но не в привычном, слащавом смысле. Он кажется недосягаемым. После того приема, который он мне устроил, у меня нет ни малейших сомнений: в его глазах я — какая-то отполированная принцесса, существующая в галактиках от его реальности. Я могу лишь догадываться, какими людьми он был окружен всю жизнь: состоявшиеся музыканты, кинозвезды, всевозможные гуру, кого только ни назови. Он вырос в калейдоскопическом мире, и на его фоне я, вероятно, всего лишь южная барышня, такая же раздражающая, как муха, приземлившаяся на его темное пиво.

— Боже, ты правда не готов потратить на меня даже минуту? — вырывается у меня. — Ты ненавидишь медиа, но за пару минут уже сделал обо мне все выводы. Это делает тебя худшим из лицемеров. И знаешь, что тебя на самом деле бесит? Не я. А то, что мне известно.

Мы молча смотрим друг на друга несколько долгих секунд, и я понимаю: уже этого достаточно, чтобы удерживать его внимание.

— Вот что я хочу знать, — зло цедит он. — Как ты, блядь, вообще об этом узнала?

— Источники не раскрывают, — огрызаюсь я. — Журналистика, первый курс.

Напряжение буквально струится между нами, пока я остаюсь на месте, слишком близко, в его пространстве, изо всех сил удерживая те крохи уверенности, что у меня еще остались. Он смотрит на меня так, будто я сумасшедшая, одновременно прикидывая, выполню ли я свою угрозу или просто блефую.

Выдохнув, я спускаюсь вниз, всё еще не давая ему захлопнуть дверь, но всё-таки оставляя достаточно пространства, чтобы он мог принять решение.

— Слушай, мой отец — мой редактор. Так что я понимаю, — говорю я. — Это не одно и то же, но… я правда понимаю.

Хмель от щедрых глотков пива на пустой желудок накрывает сильнее, чем я ожидала. Я выпрямляюсь, приходя в себя, и вдруг ясно осознаю: стоило ему пригрозить уйти и всё мое образование будто вылетело в окно. Когда он замечает, что мне хватает ума хотя бы немного смутиться из-за этого, раздражение в его лице уступает место едва заметному веселью. Легкий изгиб губ.

Это уже вторая почти-улыбка, которую мне удалось из него вытянуть.

Может быть, шанс всё-таки есть.

— Недавно выпустилась?

— Заткнись, — огрызаюсь я, не в силах сдержать улыбку. — Я прекрасно осознаю свое поведение. Всегда.

— Я всего лишь говорю, что пою и играю на инструментах с двух лет. Мы с тобой даже не на одном поле.

— И снова — слишком быстро судишь. Мой отец не читал мне сказки на ночь, Истон. Он читал мне новостные статьи, начиная с администрации Рузвельта[8] и заканчивая Anthrax[9] задолго до того, как я начала читать их сама. Свой первый материал я написала в семь лет. Про лошадей. Привет, чайник. Рада знакомству. Я — кастрюля.

А если честно, зачем я здесь? Правда в том, что я и сама не знаю. Я влезла по уши в лимит своей кредитки и на импульсе прилетела сюда. И ради чего? Чтобы меня унижал красивый мудак, который, кажется, видит меня насквозь и без труда считывает мою игру.

— Ладно, признаю, сейчас я не в лучшей форме, — продолжаю я. — Я почти не спала двое суток. Я, блядь, выжата как лимон, держусь на честном слове, злости и перепутавшихся эмоциях и уж точно не планировала…

Не планировала чего, Натали?

Влюбиться в сына бывшей любовницы своего отца?

Жар заливает шею, и я чувствую, как румянец ползет вверх. Хорошо хоть ветер обдувает лицо, маскируя это ощущение, пока со стороны столиков у входа раздается новый свист и подначки.

На губах Истона появляется самодовольная ухмылка, и каким-то образом я понимаю: он считывает всё, о чем я молчу. Вместо того, чтобы отступить, я меняю тактику — кладу ладонь на крышу его пикапа, демонстрируя «яйца», закаленные темным пивом, во всей красе.

— Если вынести за скобки мою профессиональную состоятельность, — продолжаю я, — что худшего может случиться? Может, твой успех и не дотянется до наследия «Сержантов». — Раздраженно отбрасываю волосы, лезущие в глаза, и собираю их в кулак, закидывая на макушку, и тут ловлю его взгляд, сосредоточенный, не отрывающийся от моего. — Но ты делаешь это не ради этого, Истон. Ты сам так сказал. Ты делаешь это потому, что у тебя нет выбора. Может, поэтому тебе плевать на продвижение и продажи, потому что мы оба знаем: твой отец, кем бы он ни был, не может сделать тебя успешным. Как бы то ни было, причины у тебя свои. Просто дай мне передать им одну эту правду, чтобы ты не выглядел напыщенным мудаком.

Зачем ты вообще читаешь ему нотации и обещаешь то, чего не сможешь выполнить?!

У тебя есть газета, которую нужно заслужить и унаследовать. Езжай домой.

Электрический разряд пробегает по венам от силы его взгляда. Я резко выдыхаю — он молчит, и последние надежды спасти эту поездку тают, пока я цепляюсь за остатки самообладания.

— Очевидно, я пока и близко не того уровня репортер, что мой отец или твоя мать… пока, — говорю я, выдыхая. — Но я, черт возьми, достаточно умна, чтобы не сойти с дистанции из-за неопытности или шаткой уверенности. Чтобы оторвать меня от собственных стремлений, нужно нечто куда более весомое. И, судя по всему, у тебя так же. Держись этого и удачи, — искренне добавляю я. — Я правда желаю тебе всего хорошего. И еще раз, прости за то, как я к тебе подошла. Я серьезно. Я не… я в последнее время сама не своя, и ты прав — это не твоя проблема. Береги себя, Истон.

Я отступаю и ладонью захлопываю за ним дверь. Он удерживает мой взгляд через стекло, заводя двигатель. Побежденная, но не позволяя ему это заметить, я отхожу, давая ему возможность уехать.

Я едва успеваю ступить обратно на бордюр, как его окно опускается на пару сантиметров.

— Садись.

Развернувшись, он сдвигается по цельному сиденью и тянет вверх защелку — ту, что торчит прямо из рамки окна у старых грузовиков восьмидесятых. Пока я обхожу капот, со стороны уличных столиков поднимается рев одобрительных криков. Закатив глаза, я в шутку показываю им средний палец, затем забираюсь в кабину, скольжу на сиденье и захлопываю за собой дверь.

— Ее нужно хлопнуть, — говорит он.

Я хлопаю и не успеваю вымолвить ни слова, как Истон дергает рычаг передач рядом с массивным рулем и, вдавив газ, с ревом выезжает с парковки.

Глава 6

Натали

Проходит всего несколько минут, и мы уже припаркованы у закрытой витрины магазина. Истон глушит двигатель, вынимает ключ из замка и тянется за спинку сиденья. Оттуда он достает выцветшую армейскую куртку цвета хаки и молча протягивает ее мне, после чего выходит из машины.

Собираясь в спешке, я совершенно не подумала о том, какая весна в Сиэтле по сравнению с техасской. Виню во всем недосып, следствие наваждения, в которое я впала с того самого момента, как открыла цепочку писем между нашими родителями. Перед отъездом из Остина я перекинула файл на ноутбук, и к тому времени, как приземлилась в Сиэтле, успела прочитать почти два с половиной года их отношений. Это еще больше запутало меня в вопросе, почему они вообще расстались.

Любовь между ними была настолько очевидной, настолько живой, что я ловила себя на том, как несколько раз едва не расплакалась, просто от ощущения утраты.

Я настолько глубоко растворилась в их мире, что почти не помню, как заселялась в отель. Даже не оглядев номер, бросила чемодан и уставилась в потолок, прежде чем провалилась в сон всего на несколько беспокойных часов. Чувствуя себя такой же безумной, как и поступки, на которые иду, проснувшись, я поняла: выбора нет. Придется идти до конца с этим поспешным, продиктованным эмоциями планом.

Сейчас я всё так же не в себе, джетлаг накрывает в полную силу. Натягиваю протянутую куртку, тихо произнося «спасибо», и выхожу к Истону у заднего борта его пикапа. Мы молча трогаемся с места. Плотная ткань его куртки укутывает меня теплом, а от воротника тянет землистым древесным ароматом. Запах одновременно успокаивает и, кажется, почти божественным.

Позволив Истону идти впереди, я следую за ним по узкой улочке с чередой маленьких лавок, явно рассчитанных на туристов. В ней есть что-то открыточное, почти романтичное: солнечные лучи пробиваются сквозь цветущие кроны, мягко ложась на тяжелые ветви высоких деревьев, выстроившихся по обе стороны дороги.

Истон чуть замедляет шаг, будто сам любуется пейзажем, а затем сворачивает к тротуару, ведя нас мимо амфитеатра в Seattle Center[10], который остается слева. Над муралом, размером с экран кинотеатра, парит вид на Space Needle[11].

Остановившись, я на ходу делаю пару снимков на телефон, пока Истон целеустремленно идет чуть впереди. И именно в этот момент у меня появляется возможность рассмотреть его целиком. На вид — около метра девяноста, может, чуть больше. Узкие джинсы подчеркивают мощные бедра и сидят на нем идеально. Простая термокофта, сидящая по фигуре, облегает узкую талию, тянется по рельефной спине и дальше расходится по ширине плеч и выраженным бицепсам.

Мужчина явно следит за собой и находится на пике формы. Если судить только по внешности, его генетика делает его почти идеальным, до неприличия притягательным фронтменом.

Меня на мгновение буквально повело, когда в баре он снял шапку и темные, густые пряди упали чуть ниже ушей, подчеркивая темные ресницы и четкую линию челюсти. В движении его присутствие ощущается еще сильнее: резкий профиль и цепкий, притягивающий взгляд будто впиваются в меня каждый раз, когда он оглядывается, пока я его догоняю.

Проснувшись и собираясь на бегу, я нанесла на лицо лишь самый минимум. А он выглядит так, будто ему всё равно — этот небрежный, растрепанный образ сидит на нем так естественно, словно он с ним родился. А я выгляжу так, будто мне срочно нужен урок заботы о себе — разительный контраст с моим собранным, привычным образом дома. И я не могу по-настоящему злиться на себя за то, что сегодня проспала. У меня нет ни малейших сомнений, появись я в баре в каком-нибудь деловом прикиде, я получила бы от него куда меньше тех пяти минут, которые он изначально был готов мне уделить.

Всего через несколько быстрых шагов мы оказываемся у входа в Chihuly Garden and Glass[12]. Я еще не успеваю достать карту, чтобы оплатить билет, как Истон уже убирает бумажник обратно в карман джинсов, держа два билета в руке. Свое недоумение по поводу того, зачем мы здесь, я без труда прячу и просто иду за ним. День вышел из-под контроля ровно в тот момент, когда я села в его пикап.

Через несколько минут мы входим в затемненный зал, в центре которого сияет подсвеченная стеклянная инсталляция. Истон отходит в сторону, пропуская тех, кто заходит следом, и оставляет между нами и щелкающими камерами посетителей приличное расстояние. Он молча смотрит на море разноцветного выдувного стекла. Остановившись ближе к задней стене зала, я какое-то время подыгрываю тягучей тишине, прежде чем всё-таки решаюсь заговорить.

— Ладно, ты свое доказал. Ты человек немногословный, — шепчу я. — Так зачем мы здесь?

— Я не был здесь с детства, — задумчиво отвечает он, будто говорит вслух для себя, а не реагирует на мой вопрос.

— Хорошо. Тогда зачем я здесь?

— Ты впервые в Сиэтле.

Не вопрос, а утверждение. И то, чего он вроде бы не должен знать, но что я сама сделала слишком легко вычисляемым. Сейчас я определенно не выспавшаяся, потерянная и эмоционально разбитая из-за открытия о прошлой жизни отца и собственного обмана. И всё же я упрямо пытаюсь вернуть себе хоть каплю контроля. Стоит этой мысли мелькнуть, и я чувствую, как остатки энергии утекают еще быстрее.

— Тогда дальше по маршруту Space Needle[13]? А потом Pike Place Market[14]? — усмехаюсь я, прекрасно зная самые затоптанные остановки для приезжих.

Он кивает в сторону стеклянной инсталляции.

— Ты правда считаешь, что это не стоит своих денег?

В его глазах вспыхивает искреннее восхищение, когда он переводит взгляд на меня.

— Не знаю. Я за это не платила. Но спасибо, кстати… и это действительно красиво, но…

— Но?

— Но я не собираюсь писать хвалебную заказуху, Истон.

— А ты сейчас вообще что-нибудь пишешь?

Я резко отвожу взгляд.

Он продолжает смотреть на мой профиль, пока я прикусываю губу и засовываю руки в карманы его куртки. Нащупываю зажигалку, английскую булавку и вытаскиваю упаковку. Двойной комплект презервативов LELO — LELO HEX XL[15]. Я вскидываю глаза на него. Его выражение не меняется ни на йоту, пока я торопливо запихиваю упаковку обратно в карман.

— Поздравляю, — бурчу я сухо, закатывая глаза, и тут же снова перевожу взгляд на ярко подсвеченную стеклянную композицию.

Мы еще несколько секунд стоим в тишине, прежде чем я снова решаюсь заговорить.

— Ты ведь никогда не давал интервью, — шепчу я.

— Нет.

— Тогда почему бы мне не захотеть быть первой?

Он качает головой с откровенно ироничным видом, чистейший сигнал «не верю». Он чувствует подвох в моем визите, и с каждой минутой, пока я хожу вокруг да около, даю ему всё больше поводов подозревать меня. Ускользая от его испытующего взгляда, я отхожу от Истона и направляюсь к краю инсталляции.

Ярко-красные стеклянные шипы, похожие на стебли кукурузы, окружают небольшой островок желтого стекла, напоминающего кувшинки. Зеленые пики обрамляют и подчеркивают другую часть композиции, а затем такие же стебли, но уже насыщенно-синие, собираются в плотный круг вокруг массивного, закрученного нагромождения стекла с красным основанием и неоново-желтой вершиной. Вся инсталляция будто живет и развивается, тянется вверх, к чему-то большему.

Чем дольше я смотрю, тем сильнее растет мое восхищение воображением и продуманностью работы этой симфонией цветов, выстроенных в головокружительные узоры. Всё здесь соединено так, как, казалось бы, не должно сочетаться, и всё же сливается в единое целое с поразительной легкостью.

Почувствовав Истона за спиной, я улавливаю едва заметное прикосновение к кончикам волос и по всему телу пробегает дрожь.

Он что, только что коснулся моих волос?

Оказавшись словно в кольце его присутствия, я слегка склоняю голову к воротнику его куртки и снова вдыхаю его запах. Он пьянит. Мысль о том, что он стоит так близко, за моей спиной, кружит голову и, возможно, он так же заинтригован мной, как и я им.

Медленно выдыхая, я ощущаю между нами тонкий, почти интимный сдвиг. Возникает потребность сказать о себе чуть больше, выложить еще один кусочек правды, в надежде хоть на дюйм опустить его, казалось бы, непроницаемую защиту. Его язык любви, похоже, — честность. И если я хочу хоть краем глаза заглянуть на ту сторону, которая меня так тянет, придется быть с ним предельно искренней.

Уже чувствуя себя обнаженной всего за несколько минут под его цепким взглядом, я решаю начать с личного. С той правды, которая принадлежит только мне.

— Есть одна известная фотография, — с хрипотцой начинаю я. — Она называется «Стервятник и маленькая девочка[16]». Ее сделал фотожурналист Кевин Картер[17].

Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Его взгляд скользит по моему профилю, подсвеченному мягким светом, падающим на стеклянную скульптуру.

— Ты знаешь ее?

Он едва заметно качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

— На этом снимке суданская девочка умирает от голода. — Образ, в который я вглядывалась днями, всплывает без усилий. — Она стоит на коленях, сгорбившись, и кажется, будто застыла в отчаянной молитве.

Я цепляюсь за память и детали становятся резче.

— На ней только ожерелье. Кожа да кости, она явно на грани смерти. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая беспомощная. И слишком легко сделать вывод, что ее время почти вышло. — Я сглатываю. — И, господи…

Голос предательски дрожит, когда Истон делает шаг ближе.

— Прямо за ней сидит стервятник почти с нее размером. Его присутствие пугает, потому что ясно: он просто ждет. Ждет момента, чтобы разорвать ее.

Я замолкаю, отчаянно пытаясь удержать эмоции и не дать им вырваться наружу.

— В общем, фотографию опубликовали в The New York Times, и Картер получил за нее Пулитцеровскую премия. — Я делаю паузу. — Но единственный вопрос, который не давал мне покоя после этого снимка, был другим: что он сделал, чтобы защитить ее после того, как сделал снимок?

Раздражение всплывает вместе с воспоминанием о моей первой реакции и о противоречивых статьях, которые я тогда читала.

— И я была не одна. Вскоре и газета, и сам Кевин оказались под огнем критики, всех волновала судьба ребенка и то, что он сделал для нее лично после съёмки. Понимаешь, по стандартам профессии, Картер сделал свою работу: показал правду мощным кадром, привлек внимание к голоду. Но то, что было после, — совсем другой разговор.

Образ снова вспыхивает в голове, навсегда выжженный в памяти.

— По-моему, не должно было быть никакой путаницы вокруг того, что произошло после съемки. В одном из отчетов говорилось, что он стоял возле самолета, используя длиннофокусный объектив и просто не имел возможности помочь. — Я качаю головой. — Оправдание, которое я сочла непростительным. Как вообще можно уйти от умирающего ребенка, которого вот-вот растерзает птица?

Я закрываю глаза, чувствуя отвращение.

— Более того, судьбу этого истощенного ребенка, который, как выяснилось позже, оказался мальчиком, расследовала уже совсем другая группа людей, и произошло это после публикации снимка. Поначалу отчеты противоречили друг другу так сильно, что за фактами было почти невозможно уследить.

Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Истон всё-таки нарушает ее.

— Что с ним случилось?

— Он не умер в тот день. По словам самого Кевина, он прогнал птицу, и «девочка» сумела добраться до лагеря, где раздавали еду. — Я делаю вдох. — Но знаешь, что до сих пор приводит меня в ярость? Кевин получил высшую награду за этот снимок и ни разу не попытался сам узнать, что с ней стало дальше. Этим занялись другие и именно общественная обеспокоенность, и критика за то, что он не знал судьбы ребенка после съемки, стали для меня поворотным моментом. Именно тогда я окончательно поняла, каким искателем правды и журналистом хочу быть. И что я никогда не стану Кевином Картером.

Я перевожу взгляд на Истона.

— И стервятником я тоже не буду.

Его взгляд впивается в мой.

— И кормить их тоже. Если ты больше ничего не хочешь понять или знать, просто знай хотя бы это обо мне.

Я снова смотрю на скульптуру.

— Но в этом и коварство восприятия. Сначала я ненавидела Кевина за бездействие, за расплывчатые отчеты о том, что было потом, и легко поддалась негативному мнению о его суждениях и характере пока не узнала, что всего через несколько месяцев он покончил с собой из-за депрессии.

Я делаю паузу.

— Стало ясно, что его работа воздействовала на него куда сильнее, чем можно было представить. Эмпатия, рожденная тем, что он слишком много видел за свою карьеру, нанесла серьезный удар по его психическому состоянию.

— В предсмертной записке он написал, что больше не может выносить объем боли в этом мире, — продолжаю я. — Думаю, травля, обрушившаяся на него после того снимка, тоже сыграла свою роль. И хотя фотографию сделали почти за два десятилетия до моего рождения, я была ничуть не лучше остальных — так же поспешно осудила его, как и все.

Я делаю паузу, подбирая слова.

— Может, он действительно солгал, пытаясь сохранить лицо. А может, за годы работы он увидел столько боли, что в тот момент просто не мог вмешаться, был слишком занят тем, чтобы найти хоть какую-то причину продолжать жить. Возможно, он узнал в том ребенке самого себя. И тогда стервятниками стали уже те, кто его осуждал.

Я пожимаю плечами.

— Именно тогда я и зациклилась на том, чтобы докапываться до всей истории целиком, собирать все факты, прежде чем выпускать любой материал о людях. Печально, но его самоубийство даже не упоминается в некоторых статьях. И я нисколько не сомневаюсь, потому что людям проще назначить кого-то злодеем, и продолжать видеть его таким в мире, в котором мы живем.

Я снова смотрю на скульптуру.

— В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина Картера, я впервые по-настоящему поняла, какую силу имеет медиа и какой урон может нанести неполная или предвзятая история. И даже сейчас мне кажется, что мы так никогда и не узнаем всех фактов или всей правды той истории.

— Хотя может моя теория ошибочна.

Слегка наклонив голову, Истон словно взвешивает мои слова.

— Истон, скажи мне, почему ты так упираешься и не хочешь давать интервью для того, на что сам же подписываешься?

Он снова переводит взгляд на инсталляцию. Между нами повисает выжидающая тишина, но потом он всё-таки удивляет меня, заговорив:

— Максимум, что я могу дать кому-то, — это моя музыка. Этого уже более чем достаточно. Это слишком личное.

— Но так ты будто лишаешь себя человеческого лица.

— Я не хочу быть настоящим для них. Что бы я ни сделал, меня всё равно распнут, и ты меня в этом не переубедишь. Я хочу… — он обрывает себя. — Нет. Я должен оставить хоть что-то для себя и для тех, кто рядом со мной.

— А если твоя музыка вдохновит людей настолько, что они захотят узнать о тебе больше?

— Тогда они будут откликаться на музыку. На мои чувства, мой опыт, может быть, на мои взгляды или убеждения в тот момент, когда я это писал. Но я не хочу, чтобы от меня ждали невозможного. Я хочу иметь право ошибаться и меняться — как все. Так что нет, я ни на что не подписываюсь. Я просто делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.

Он смотрит на меня, и его голос звучит тяжело.

— Я не для этого создан, Натали. Создавать и играть — единственное, что дается мне естественно и что можно назвать талантом. Но вся эта история со славой не то, чего я когда-либо хотел. А я в ней родился. Она делает меня меньше человеком. Я чувствую себя в ловушке, будто за решеткой, и да — из-за этого я, черт возьми, неблагодарный. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести за людей такую ответственность. Если я играю, то ради удовольствия. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Примерно, как Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу и чего не хочу. Хочу, чтобы мою музыку слышали. Хочу играть для тех, кому она действительно заходит. И всё. Мне больше ничего не нужно.

Он делает паузу и добавляет жестче:

— Я не хочу, чтобы ты печатала всё это и лепила образ очередного, мать его, неблагодарного ребенка рок-звезды, который уже чувствует себя заложником славы еще до релиза. Это мой худший кошмар. Найди другой ракурс. Любой, черт возьми, но другой.

— Но это же правда.

— Это часть правды, — настаивает он и больше не дает мне ничего.

— Нам не обязательно быть друзьями, Истон, — говорю я тихо. — И да, я могу вытаскивать из тебя правду клещами. Но я обещаю, я не пожертвую ни одной частью тебя ради них.

Он молчит. Его нефритовый взгляд тянет к себе, почти гипнотизирует, пока мы просто смотрим друг на друга.

— Я знаю, что пока не дала тебе ни единой причины мне доверять, — продолжаю я. — И, возможно, сейчас выгляжу слегка не в себе… — ага, блядь, слегка? — но я правда умею писать честные тексты. Такие, где есть место твоей правде. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не отводя от меня взгляда. Тишина снова затягивается.

— Ты хотя бы скажешь, о чем сейчас думаешь?

— Думаю, что ты красивая, — хрипло отвечает он. — И мне тебя жаль.

Я не сдерживаюсь и из меня вырывается короткий, резкий смешок, а самолюбие получает еще один чувствительный удар.

— Да пошел ты, Краун.

Его губы едва заметно приподнимаются, и вот она — еще одна почти-улыбка. Затем он протягивает мне раскрытую ладонь.

— Пойдем.

Нахмурившись, я смотрю на его руку. Он тянет ее чуть дальше, настойчиво, приглашая. Колеблясь, я всё-таки вкладываю свою ладонь в его. Он тут же накрывает ее теплой, уверенной рукой и ведет меня в следующий зал.

***

Мы не обмениваемся ни единым словом, пока проходим остальную часть территории. И всё же он держится рядом, так близко, что наши руки время от времени задевают друг друга. Каждые пару минут он смотрит на меня тихо и странно, как будто поддерживая и давая понять, что готов слушать.

Наверное, он считает меня слегка сумасшедшей. Или надломленной.

И, если честно, сейчас я боюсь, что он может быть недалек от истины.

Покинув сад, он едет вдоль окраин города.

Музыка орет, ледяной ветер гуляет по салону старого Chevy, а печка греет ноги. Время от времени я украдкой смотрю на него за рулем и кажется, он целиком погружен в свои мысли. И я почти уверена, сейчас ему куда комфортнее в собственной голове, чем со мной рядом. Потому что я в который раз с момента прилета в Сиэтл ловлю себя на одном и том же вопросе — зачем я здесь вообще.

Единственное, что я знаю наверняка, сейчас я не способна взять всё под контроль. Та уверенная, собранная, стойкая и сосредоточенная женщина, которой я была до того, как открыла те письма, будто испарилась.

Как ни стыдно это признавать, мне сейчас даже немного легче от расстояния между мной и теми, кто знает меня лучше всех. Особенно между мной и отцом. И всё же даже это крошечное облегчение тут же оборачивается чувством вины.

После бесконечных миль спокойной тишины, сквозь которую непрерывно льется музыка, Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Спустя пару минут он сворачивает к круглому подъезду The Edgewater Hotel[18]. Справа от нас раздвижные двери, а слева, в массивной каменной колонне, пылает огонь. Когда он ставит пикап на парковку, гул мотора повторяется с назойливой тяжестью, усиливаясь до неприятного уровня, и Истон поворачивается ко мне.

— Каким бы странным ни был этот день, спасибо тебе, — говорю я, слишком вымотанная, чтобы смущаться.

Он слегка склоняет голову. Его взгляд скользит по моим растрепанным ветром волосам, а затем возвращается к моим глазам.

— Слушай, я улетаю в воскресенье, так что, если ты всё еще готов к интервью… в общем, мой номер у тебя есть, — говорю я.

Еще один едва заметный кивок не дает понять ровным счетом ничего. Я продолжаю смотреть на него, прекрасно осознавая, каковы шансы. Скорее всего, я больше никогда его не увижу. И, если честно, я бы ни на секунду не удивилась, брось он меня сегодня где-нибудь на обочине несколько часов назад.

— Это было… — из меня вырывается смешок, и уголки его губ чуть приподнимаются в ответ. Что-то внутри сжимается от мысли, что я, возможно, больше никогда не увижу улыбку Истона Крауна.

— Пока, — шепчу я, захлопывая дверь его пикапа и направляясь к входу в лобби, изо всех сил стараясь не обернуться.

Рев его двигателя я слышу лишь тогда, когда оказываюсь уже далеко за стойкой ресепшена.

Глава 7

Истон

Зайдя через парадную дверь, я слышу, как по дому разливается музыка, и прохожу через нашу просторную гостиную, прежде чем подняться на кухню. Мама в привычном домашнем виде: одна из папиных туровых футболок, мешковатые спортивные штаны и небрежный пучок. Наблюдая, как она старательно помешивает что-то в кастрюле, ловлю себя на мысли, что она выглядит меньше, чем раньше.

— Что готовишь?

Мама подпрыгивает чуть ли не на месте, и оборачивается ко мне с распахнутыми глазами. Одной рукой прижимает грудь, в другой держит деревянную ложку, испачканную соусом.

— Это что за гребаный прием в стиле маньяка-сталкера?! — выпаливает она, а я смеюсь. — Серьезно, сын, почему ты не мог заявить о своем присутствии по-другому?

— Потому что у тебя на всю катушку орет Beck[19], — киваю я на плиту и часы за ней, — и ты варишь спагетти в полночь. Серьезно, мам?

Дыхание у нее еще сбито, но она хватает пульт с рабочей поверхности и яростно жмет кнопку, убавляя звук.

— Я не могла уснуть. Ты не написал.

— Начинается, — вздыхаю я, снимая шапку и проводя рукой по волосам. — Я съезжаю.

— Еще нет. Мне нужно морально подготовиться.

— Ты говорила это полгода назад. По-моему, я уже года четыре как пересидел. Ну ладно, где-то два. Ты так не думаешь?

— По чьей версии?

— По версии любого уважающего себя двадцатидвухлетнего мужика с яйцами.

— Здесь ты в безопасности. Да и тур у тебя всё равно на носу, так что снимать жилье сейчас пустая трата денег. Квартира превратится в склад. Лучше побереги деньги.

— Тур? — фыркаю я. — Это ты, по-моему, слишком забегаешь вперед.

— Запомни мои слова: к лету ты уже будешь в дороге, — уверенно говорит она.

— Слишком рано загадывать, — напоминаю я, понимая, что в ее словах может быть доля правды.

За последние пятнадцать лет музыкальная индустрия сильно изменилась: выпустить трек стало куда проще, буквально одним нажатием кнопки. Но жизнь в разъездах, гастрольный путь, по-прежнему остается тем же способом заставить людей услышать новый звук. Особенно если в первые месяцы я не получу того эфира или стриминговых цифр, на которые рассчитываю. А мои надежды, скорее всего, и так рухнут из-за нежелания продавать себя и свою музыку, заигрывая с прессой.

Как и во времена отца и задолго до него, если я хочу, чтобы мою музыку услышали, придется платить взносы: играть в клубах, на небольших площадках, шаг за шагом зарабатывая себе имя. Живые выступления по-прежнему способны влиять так же сильно, как и всегда. Это способ отточить звук, сблизить группу на личном уровне и для многих музыкантов это до сих пор считается настоящим обрядом посвящения.

Ее прогноз всё еще кажется слишком поспешным, особенно если учесть, что у меня еще даже нет группы.

— В любом случае, — продолжает она, — ты живешь здесь, пока мы точно не будем знать. Договорились?

Для мамы вопрос безопасности был всегда на первом месте. И, честно говоря, нельзя сказать, что за эти годы в этом не было необходимости. Через несколько месяцев после моего рождения, одержимая фанатка вломилась в тот самый знаменитый A-образный-дом, где мои родители когда-то воссоединились, и всё это произошло, пока мы были дома. Папе удалось вытащить женщину из дома и удерживать ее там до приезда полиции.

Чтобы защитить меня, они переехали в охраняемый закрытый район — там я и вырос. Это было мудрое решение. Мама до сих пор с горечью вспоминает, что им пришлось оставить дом, который значил для них обоих так много. За эти годы я слышал историю их случайной встречи на том осмотре дома десятки раз, о том, как именно тогда всё встало на свои места окончательно. И каждый раз, когда мама ее рассказывает, в ее глазах проступает теплая, почти туманная сентиментальность.

— Эллиот Истон Краун, — окликает мама, выдергивая меня из собственных мыслей. — Ты ведь останешься здесь, пока тур не закончится, правда?

— Это еще не повод озвучивать полный набор имен, — поддеваю я.

— Для тебя — может быть, — упирается она, явно готовая к бою.

— Ладно, — сдаюсь я, с раздражением проводя руками по волосам, потому что совершенно не хочу быть втянутым в надвигающуюся тираду, если она не получит своего.

Мама часто принимает всё близко к сердцу и живет с ним нараспашку. Она всегда чувствовала глубже, чем большинство людей. Это одна из черт, которые я люблю в ней больше всего и в которых узнаю себя. Наверное, поэтому мне и удается с ней справляться, ведь временами я такой же.

Уголки губ норовят приподняться при воспоминании о Натали — о том мгновении, когда она зависла надо мной на парковке у бара. Длинные клубничные пряди хлестали по лицу, липли к губам. Даже посреди своего гардеробного кризиса она выглядела как красиво упакованная катастрофа: эмоции рвались во все стороны, щеки розовели от смущения, а взгляд буквально бился о мой — с немой просьбой не оставлять ее одну. Ту битву она выиграла слишком легко. И я позволил, потому что уйти, оставив ее там, такой потерянной, было бы непросто.

Тогда она немного напомнила мне маму. И меня самого — тем, как эмоции жили слишком близко к коже. Этот короткий обмен только усилил мой интерес.

В первую встречу я был уверен, что все выводы, к которым пришел после ее угрожающего звонка, верны: избалованная привилегиями и привыкшая идти по головам. Оказалось, всё наоборот. Она совсем не та, кого я ожидал увидеть, и ее искреннее раскаяние за тот звонок, повторные извинения это ясно показали.

Мама снова подает голос, помешивая соус, и я мысленно прошу вселенную, чтобы она собиралась ужинать в одиночестве.

— Чем ты сегодня занимался?

— Катался по городу и заехал в Chihuly Garden and Glass.

Она бросает на меня пытливый взгляд через плечо.

— Один?

Я киваю, не добавляя ни слова к своей лжи. Пока что — из уважения к просьбе Натали не втягивать в это наших родителей. Я без труда мог бы рассказать всё любому из них. Как бы они ни взбесились из-за того, каким образом она меня прижала, вмешиваться они бы не стали, если бы я попросил держаться в стороне. Но я всё равно позволяю себе эту маленькую ложь.

Мама вскрывает пачку пасты и высыпает ее в кипящую воду, а мне в голову снова лезет признание Натали о том, что наши родители когда-то встречались. То, как сегодня она пошла на попятную и попросила забыть, что вообще это упомянула, не дает мне покоя.

— Мам? — окликаю я. — Ты когда-нибудь по-настоящему встречалась с кем-то, кроме папы?

Она оборачивается ко мне, хмуря брови.

— Что?

— Ты слышала. Встречалась?

— Да, — отвечает она без особых раздумий. — Мы ведь сошлись и поженились уже ближе к концу моих двадцатых, так что, конечно, встречалась, — добавляет она, и взгляд на секунду уходит куда-то в сторону, прежде чем снова остановиться на мне. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно…

Она сужает глаза, подозрительно вглядываясь в меня.

— Вот, черт.

Она крестится, и я фыркаю.

— Мам, ты же не религиозна.

— Очень даже религиозна. Особенно если ты встретил девушку, — заявляет она. — Ты встретил девушку? Пожалуйста, соври, если это серьезно. Особенно сейчас, когда ты вот-вот взлетишь к звездам, — она драматично вздыхает и упирается ладонями в кухонный остров, будто черпая в нем силы. — Слушай, как бы ни вел тебя сейчас Junior, — она кивает с таким видом, что сомнений не остается: Junior[20] — это мой член, — держись подальше от соблазна.

Я никак не реагирую на всю абсурдность этого заявления. Она бурчит себе под нос проклятие и распахивает холодильник, заглядывая в лоток с яйцами, будто что-то подсчитывая. Поняв, к чему она клонит, я поспешно вмешиваюсь:

— Мам, остынь. Никаких яиц под моей кроватью, никакого белого шалфея и прочей суеверной вуду-херни, которую ты сейчас выдумываешь в своей безумной голове. Ты же сама в это не веришь.

— Яйца вообще-то от дурных снов, — продолжает она. — Кажется, мне еще нужно протереть твою дверь в спальню, а потом закопать тряпку или что-то в этом духе. Я уточню у твоей бабушки.

Мама наполовину латиноамериканка и до сих пор практикует суеверные ритуалы, которые ей с детства вбили в голову тетушки из Мексики — папу это всегда безумно веселило. Меня тоже. Ровно до средней школы, когда она поехала сопровождающей на экскурсию с пикником возле Cedar Lake[21]. Стоило мне только ступить в воду, как она схватила меня за голову и трижды заорала мое имя, объясняя, что, если бы не сделала этого, речные духи утащили бы меня с собой. Дети вокруг мгновенно выскочили из воды, кто-то с криком, кто-то в слезах. Мне было чертовски стыдно, и, если честно, я до сих пор ей этого не простил.

Даже сейчас, мысленно закатывая глаза из-за ее нелепых обрядов, я наблюдаю, как она берет орегано щепотками и сыплет его в кипящую кастрюлю, выкладывая крест.

— Ты правда веришь во всю эту хрень?

— Конечно верю. — Она пожимает плечами. — За эти годы с твоим отцом с нами происходило столько безумного дерьма, но по большей части хорошего. Я верю в судьбу, карму и в то, что вещи иногда складываются во благо. И если немного проверенного суеверия помогает отвести плохое — в чем, скажи, вред?

— Ладно, только не звони бабушке и не доставай пока пособие по Hocus Pocus[22]. Я не женюсь.

— Никогда? — она мгновенно гаснет. — Послушай, я знаю, ваше поколение вообще не особо верит в брак, но у него есть свои плюсы.

— Я не сказал «никогда».

— Слава богу. Я хочу внуков.

— С этим проблем не будет, — подмигиваю я. — В браке или без.

Она наводит на меня свое оружие — деревянную ложку, которой в детстве не раз грозила мне, — и отрезает:

— Это вообще не смешно, черт возьми.

— А я не согласен, — подает голос папа, входя на кухню полусонный, в одних спортивных штанах. — Чем ты тут занимаешься, Граната? — Он обнимает ее сзади и целует в висок. — Или мне лучше сказать «поджигательница»?

— Прости, я разбудила тебя музыкой?

— Нет, ты разбудила меня тем, что тебя не было в постели, — он кивает на кастрюли за ее спиной. — Хотя, похоже, я проснулся в настоящем кошмаре.

— Вы оба решили сегодня попасть в мой черный список? — огрызается мама, выскальзывая из его рук и переводя взгляд с одного на другого. — Серьезно? Что я вообще когда-либо делала, кроме как любила и обожала вас двоих?

— Я могу вспомнить пару сотен головных болей, — поддевает он.

Она сужает глаза, и папа тут же поднимает ладони в знак капитуляции.

— Полегче, детка, — говорит он и быстро целует ее в лоб, после чего достает из холодильника бутылку воды и бросает взгляд на часы над плитой. — Почему ты решила готовить впервые за десятилетие, да еще и в полночь?

— Я голодная. И я готовлю, — слабо защищается она.

Папа и я одновременно прикусываем губы.

— Я вообще-то готовлю. Иногда. Время от времени. Ладно, никогда, — она снова поворачивается к соусу и мешает его. — Просто я немного не нахожу себе места, — добавляет она, пожав плечами.

Папины губы трогает легкая усмешка, пока он внимательно наблюдает за мамой. Я замечаю это в тот же миг, когда он понимает причину ее тревоги.

— Детка, мы ведь говорили об этом. Нужно набраться терпения.

Он успокаивающе проводит ладонью по ее спине. Плечи у нее чуть опускаются, и она тихо кивает в ответ. Папа переводит взгляд на меня, и я хмурюсь, не понимая, что происходит.

— Что?

Он смотрит на меня тем самым выразительным взглядом, который без слов говорит: «Видишь, что ты с ней делаешь?» — и тут до меня доходит.

— Мам… — начинаю я, но она опережает меня.

— Всё нормально, — ее голос становится чуть выше, будто она пытается спрятать разочарование. Она стоит ко мне спиной, не желая, чтобы я его увидел. — Я и сама никому не давала читать свои статьи на ранних этапах, — добавляет она и оглядывается. В ее глазах ясно читается боль, хотя она изо всех сил старается ее скрыть.

— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты это услышала…

— Я — критик.

— Нет, мам, ты — тот самый критик, — добавляю я.

…и самый важный для меня.

Но этого я не произношу вслух, выбирая сказать другую часть правды.

— Я не хочу, чтобы ты разрывалась между чувствами ко мне и тем, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Между любовью и правдой.

— То есть ты хочешь сначала выпустить это для всего мира? — уточняет она.

Я твердо киваю, пока она внимательно смотрит на меня.

— Я знаю, что тебе больно, — продолжаю я. — Но поверь, я просто пытаюсь защитить нас обоих.

Она никогда не будет писать о моей музыке. Мы договорились об этом в тот момент, когда я вообще решил допустить мысль о релизе. Да, она писала о «Мертвых Сержантах» тогда, когда всё только начиналось. Но это было так давно, будто в другой жизни, еще до того, как группа стала легендой и встала в один ряд с The Rolling Stones, U2 и другими иконами классического рока, чье место давно закреплено в Rock & Roll Hall of Fame[23].

«Мертвые Сержанты» были введены в Зал славы полтора года назад, и видеть, как моего отца и его группу чествуют и возводят на пьедестал, было почти нереально, даже несмотря на то, сколько признания они получили за все эти годы.

Натали права, у меня есть наследие, до которого нужно дотянуться, и я, блядь, ненавижу эту часть реальности. Когда годы назад я сел за запись, я вообще об этом не думал. Я просто хотел делать музыку. Вот и делал, без всякого намерения когда-либо ее выпускать. А теперь, когда я собираюсь так обнажиться, всё то дерьмо, которое я так старательно держал в стороне, внезапно выходит на первый план.

Мысли снова уносят меня к той красавице, что сегодня ехала рядом со мной в пикапе — такой же растерянной, как и я сам. Чем дольше мы ехали вместе в уютной тишине, тем дольше я кружил по городу, уже совсем не так рвясь избавиться от нее, как это было в баре.

Да, она загнала меня в угол самым хреновым способом из всех возможных. Но в том, что она сказала в саду, не было ни капли наигранности. Она была слишком уязвима, чтобы всё это выдумать. И хотя я клялся себе, что никогда не дам ни одного интервью как бы ни пошли мои дела с музыкой, сейчас ловлю себя на том, что хочу доверить ей простое объяснение: почему я этого не делаю.

— Мам, если есть на свете человек, от которого я хочу это услышать, так это ты.

— Я понимаю. Правда понимаю. Я справлюсь, — уверяет меня мама, пока вода в кастрюле выкипает через край и за ее спиной раздается характерное шипение. Увлеченная разговором, она этого даже не замечает. Папа тут же приходит в движение: выключает огонь под обеими конфорками и ловко отодвигает кастрюлю в сторону, его тихий смешок прокатывается по кухне.

— Детка, сегодня ты в Гордона Рамзи[24] не превратишься. Давай просто пощадим твою гордость.

Она не отрывает от меня взгляда.

— Что бы ни случилось, я тобой горжусь. Я знаю, насколько ты невероятно талантлив. Всегда. Понял?

Я не могу сдержать улыбку.

— Спасибо, мам.

Папа смотрит на меня своим фирменным хмурым взглядом, а мама улыбается, и ее глаза сияют от гордости.

— Этот мгновенный переход в режим умника-язвы — целиком моя заслуга, — с гордостью заявляет она папе.

— Давай без преувеличений и не будем забирать себе все лавры, — парирует он, открывая ящик, забитый меню доставки, и вываливая их на столешницу. — Уверен, что-нибудь еще работает.

— Это спагетти, — огрызается мама, сверля его профиль взглядом. — Консервированные помидоры, мясо, специи и лапша. Не ракетостроение.

— Скажи это своему финальному результату, — бурчит папа, и по кухне начинает расползаться запах подгоревшего соуса.

Мама тоже его улавливает и ее лицо тут же мрачнеет.

— Ты меня отвлекал.

— Детка, смирись, — вздыхает папа. — Поваром тебе не быть.

— Только если ты сам смиришься с тем, что никогда не станешь механиком, и уберешь эту развалюху из нашего гаража.

— Она в процессе, — защищается он.

— Уже восемь месяцев, — язвит мама. — А ты до сих пор даже двигатель не запустил. И я сделаю всё, чтобы он так и не заработал. На мотоцикле ты ездить не будешь. Этот этап твоей жизни в прошлом.

Папа молчит, на его лице застывает фирменное выражение «посмотрим». А я, не в силах оторваться, продолжаю наблюдать за ними, пока мысли снова не уносят меня к Натали.

Сегодня между нами что-то сдвинулось, от враждебной первой встречи до того момента, когда я высадил ее у отеля.

Хотя мы были полными незнакомцами, я чувствовал себя таким же открытым и уязвимым, просто глядя на нее. Даже когда она пыталась отстоять передо мной свою профессиональную честность, я улавливал под поверхностью надлом — в обрывках жестов, в паузах, во взглядах. И, как ни странно, мне хотелось увидеть в этих трещинах не слабость, а красоту. Хотелось помочь ей хоть немного в них разобраться, какими бы они ни оказались.

В одном я становлюсь всё более уверенным и всё более подозрительным: она здесь не ради статьи, даже если сама отказывается это признавать. И второе, она совсем не ожидала, что почувствует ко мне притяжение.

Это чувство оказалось взаимным.

Оно захватило меня внезапно, точно так же, как, казалось, захватило и ее. Я увяз в этом, и это было чертовски сильно. Каждая секунда после ее признания ощущалась как приглашение, на которое я так и не решился ответить.

Телефон в кармане джинсов будто тяжелеет, пока я колеблюсь — тянуться к нему или нет. А вдруг причина ее приезда действительно связана с нашими родителями? Если так, то зачем? Что вообще может быть в этом притягательного спустя столько лет? Это ведь давно уже не новость.

Впервые за долгое время я внимательно смотрю на родителей, на их язык тела, на понимающие взгляды, на легкость, с которой они обмениваются жестами. Папа дергается назад, словно в испуге, когда мама подносит ему к губам ложку подгоревшего соуса.

— Черт возьми, детка, ни за что, — заявляет он, но улыбка тут же меркнет, когда он оборачивается ко мне.

Не успеваю опомниться, а они оба уже смотрят на меня вопросительно и внимательно, изучая, будто читают между строк.

Не желая дожидаться неизбежных расспросов, я резко разворачиваюсь.

— Я иду спать.

— Ты в порядке? — спрашивает мама, в голосе звучит искренняя тревога, пока я пересекаю гостиную.

— Да. Просто выжат. Спокойной ночи.

Не давая ей возможности расспрашивать дальше, я поднимаюсь по витой лестнице к себе. Час спустя лежу на кровати в одних боксерах, с наушниками в ушах и телефоном в руке. Я смотрю на получившую Пулитцеровскую премию фотографию «Стервятник и маленькая девочка».

При первом взгляде меня пронзает та же боль, какую, должно быть, чувствует любой человек с совестью, увидевший этот кадр: пугающее осознание того, что для кого-то это до сих пор реальность — ежедневная борьба просто за право существовать.

Вглядываясь в снимок, я вспоминаю признание Натали о том, как эта фотография изменила ее и как изучение истории за ней еще сильнее перевернуло ее восприятие. От части того, что она сказала, у меня встали дыбом волосы на затылке. Если бы она только знала, насколько близко подошла к тому, чтобы вслух сформулировать мои страхи, пугающе похожие на ее, с той лишь разницей, что я нахожусь по другую сторону пера.

Будто она точно знала, что нужно мне сказать. Если бы я по-прежнему считал ее на это способной, я бы решил, что вся ее история — просто приём, чтобы добиться своего. Но сколько бы я ни всматривался в нее, выискивая хоть малейший намек на манипуляцию, ничего не находил. Вместо этого от нее исходила такая уязвимость, что она, напротив, успокаивала. Да и неоткуда ей было так тонко меня чувствовать. Тем более учитывая, что мое собственное признание прозвучало после ее.

Музыка — самое личное, что у меня есть и когда-либо будет. Мои родители это понимают. И почему-то — хотя у меня нет на это никаких разумных причин — мне хочется, чтобы она тоже это поняла.

А может, мне просто хочется снова оказаться рядом с ней и разобраться, почему она кажется такой чертовски потерянной.

Смахнув с экрана фотографию, на которую я больше не в состоянии смотреть, я открываю сообщения и отправляю ей текст.

Я не могу сдержать ухмылку, когда на экране тут же начинают плясать точки.

Я сохраняю ее контакт и жду ответа.

Снова появляются точки. Потом исчезают. Потом снова появляются. Она тянет с ответом мучительно долго, прежде чем выдать одно слово.

Ох уж эта женщина.

Точки появляются и пропадают в течение добрых пяти минут, прежде чем на экране наконец высвечивается номер ее комнаты.

Глава 8

Натали

Я резко вскакиваю от громкого стука в дверь отеля. Только открыв глаза, понимаю, что я не дома и что заснула с открытым ноутбуком, так и не поставив будильник.

— Черт!

Суетясь, я натягиваю толстовку Seattle Seahawks[25], купленную в сувенирной лавке отеля, и приоткрываю дверь. По ту сторону стоит симпатичный, хорошо одетый мужчина лет сорока с небольшим. Он улыбается мне, держа телефон у уха.

— Доброе утро, Натали?

— Да, — отвечаю я, частично прячась за дверью, чтобы прикрыть слишком откровенные пижамные шорты.

— Ага, — усмехается он тихо. — Она определенно проспала.

— Простите, — выпаливаю я громко, прекрасно зная, что Истон на другом конце линии. — Я буду готова через десять минут.

Мужчина качает головой, его ухмылка становится шире.

— Он говорит: поздно.

Грудь неприятно сжимается.

— Да, — добавляет он, — выглядит так, будто ты только что пнул ее щенка.

Я сужаю глаза, а он отводит телефон от уха и прикрывает динамик ладонью.

— Я Джоэл, — шепчет он.

Я хмурюсь, не понимая.

— Привет…

Он снова повышает голос для Истона:

— Он говорит: десять минут. Пятнадцать, если захватишь кофе из лобби и приготовишь извинения.

Снова отводит телефон и заговорщически шепчет, мгновенно становясь моим союзником:

— Он подождет двадцать.

Я снова говорю громко:

— Я уже извинилась, и передай его заносчивой заднице, что через двадцать.

Джоэл ухмыляется, пока Истон что-то говорит ему на том конце линии. Я невольно подаюсь ближе, но не могу разобрать ни слова.

— Ага… понял, — отвечает Джоэл, затем сбрасывает звонок и подмигивает мне ободряюще. — Увидимся через двадцать минут, Натали.

С этими словами он разворачивается и направляется к лифту.

— Подожди, — я окликаю его в спину. — Какой кофе ты пьешь?

— Черный.

— Принято, — отвечаю я и захлопываю дверь номера, прижимаясь к ней на пару секунд, прежде чем сорваться с места.

Первые четыре минуты из отпущенных двадцати я провожу в душе и тут же умудряюсь намочить волосы, выронив мочалку.

— Проклятье!

Поднимаю намыленные руки, пытаясь понять, насколько всё плохо, и в этот момент брызги мыла летят прямо в глаза. Они начинают жечь, я мечусь от боли, осыпая всё вокруг проклятиями, прежде чем наконец засунуть голову целиком под струю воды.

Выбравшись из душа, я наспех вытираюсь полотенцем и лихорадочно роюсь в косметичке, молясь, чтобы там нашлось достаточно средств, способных усмирить неизбежные кудри, доставшиеся мне от мамы. Цвет волос — папин, а вот она наградила меня теми самыми локонами «словно током ударило», которые появляются, стоит волосам начать подсыхать. Остатки времени уходят на фен и кудри, которые я сжимаю руками, а утюжки тем временем лежат без дела и будто молча меня осуждают.

Не оставляя себе ни секунды в запасе, я натягиваю чистые трусики, джинсы и свои высокие Vans, а сверху снова надеваю толстовку Seattle Seahawks. Когда до выхода остается меньше пяти минут, я несусь в кофейню в лобби, встаю в очередь и на ходу отправляю Истону сообщение.

Десять мучительно долгих минут спустя я выхожу из отеля без единого следа макияжа, выглядя, как только что выстиранный пудель с конъюнктивитом. Балансируя поднос с напитками — «мужским» кофе для Джоэла и «девчачьим» коктейлем для Истона, — я подтягиваю лямку маленького рюкзака на плече и замечаю типичный для знаменитостей внедорожник с затонированными окнами, лениво работающий на холостых.

Джоэл выскакивает навстречу, едва я подхожу, распахивает заднюю дверь и принимает у меня свой кофе. Благодарит, а я забираюсь внутрь, старательно отводя взгляд, и смущение уже заливает шею. Я прекрасно знаю: мы сами себе самые строгие критики. И всё же, чтобы чувствовать себя уверенно, мне обычно нужны хотя бы пара мелочей, которые подбадривают, особенно когда я выхожу из дома без макияжа. Сегодня на это не было ни времени, ни шанса.

— Ты правда рассчитываешь, что я буду воспринимать тебя всерьез как журналиста? — поддевает Истон, когда я протягиваю ему его «извинительный» эспрессо.

— Мы сегодня не для публикации, напомню, — парирую я.

Он не сразу принимает обжигающе горячий стакан. Я поворачиваюсь к нему и ловлю его взгляд, застывший на моих волосах. Он поднимает руку и прокатывает между пальцами один из локонов.

— Мне так нравится.

— Чисто? — уточняю я.

— Натурально, — отвечает он и наконец берет кофе.

По позвоночнику пробегает легкий, острый всплеск возбуждения.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ну, спасибо, но, похоже, это радует только одного из нас. Хотя, наверное, хорошо, что тебя не смущает появляться на людях с человеком-пуделем, — ведь, судя по всему, натуральность стала общей темой этой поездки, потому что я никак не могу приспособиться к гребаной разнице во времени всего в два часа.

Он усмехается и делает глоток своего жидкого крэка, пока я отпиваю кофе из своего стакана.

— Прости, Истон. Я забыла поставить будильник после твоего сообщения и вырубилась, читая.

— Поэтому у тебя такие красные глаза?

— Нет, они красные потому, что я рыдала из-за того, как ты со мной обращаешься, — бросаю я с сарказмом.

С водительского сиденья раздается громкий смешок Джоэла. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, улыбаюсь в ответ и снова поворачиваюсь к Истону, в отличие от Джоэла, его это вовсе не забавляет.

— Ладно, так что за вызов ни свет ни заря?

— Как у нас со временем, Джоэл? — спрашивает Истон, игнорируя мой вопрос.

— У тебя будет всего около часа, как приедем, — отвечает тот.

Истон в ответ хмуро смотрит на меня.

— Спасибо нашей Златовласке.

— Прости, чувак. Господи. Сколько еще извинений тебе нужно? И куда мы вообще так спешим с утра пораньше?

И тут я наконец разглядываю, во что он одет. Узкие джинсы, черная сетчатая кофта с длинным рукавом и черные ботинки. Вороньи волосы убраны за уши и ловят солнечный луч — спасибо утреннему небу.

Прекрасно. Солнечные лучи, похоже, следуют за ним повсюду, усиливая его привлекательность раз в десять. А у меня при этом даже брови не подкрашены. Хорошо, что это не свидание, потому что в таком растрепанном виде я просто не вывезла бы того, насколько он чертовски хорош собой.

Зато есть и плюс: три часа сна, которые мне всё-таки удалось урвать, и нарастающий кофеиновый подъем делают свое дело, и я уже не чувствую того ужаса, что вчера. Истон каким-то образом умудрился меня успокоить, даже одновременно поддевая и издеваясь. Я снова окидываю взглядом его полностью черный прикид и решаю, что пора начать его допрашивать о том, куда мы вообще едем.

— Мы что, кого-то собираемся грабить? — прищуриваюсь я. — Если да, то я, выходит, соучастница? Потому что я ни одета как следует, ни вооружена.

— Ты и муху не обидишь, — бросает Истон так, будто это установленный факт.

Я сужаю глаза.

— Предположения редко идут людям на пользу. Но ты, кажется, уже давно в этом преуспел, — я широко распахиваю глаза, и Джоэл громко фыркает.

— Я имел в виду «не стала бы», а не «не смогла бы», — сухо бурчит Истон, бросая Джоэлу предупреждающий взгляд в зеркало заднего вида.

Джоэл и бровью не ведет. Судя по всему, они близки, очень близки. И сегодня Джоэл явно на стороне Натали.

Вот так тебе, красавчик с идеальными бровями.

— И всё же, — не сдаюсь я, — вынуждена настаивать. Куда мы едем, мистер Краун?

— Терпение, — отвечает он, откидываясь на сиденье и закидывая ногу в ботинке на колено. Потом обращается к Джоэлу: — Эй, чувак, включи что-нибудь.

Через пару секунд салон заполняет гулкий бас, незнакомый трек пульсирует вокруг, пока Истон молча смотрит в окно.

Постепенно окончательно приходя в себя, я бросаю взгляд в его сторону и понимаю, он будто отключился от реальности, словно перенесся куда-то еще. Пальцы отбивают ритм в такт музыке.

Я подаюсь вперед, к Джоэлу, через спинку водительского сиденья.

— Эй, что это за трек?

— Firestarter The Prodigy[26], — отвечает он.

— Спасибо, — говорю я, откидываясь обратно и делая мысленную пометку.

Если бы я сейчас действительно писала материал, заметок было бы море — и в голове, и на бумаге. Чтобы мой маскарад выглядел убедительно, нужно держаться привычного ритма. Достав телефон, я создаю новый плейлист и добавляю туда песню, а затем пролистываю дальше и натыкаюсь на унылый список, который создала когда-то давно и благополучно забыла.

Открыв переписку, я быстро добавляю туда еще несколько треков, которые Истон включал вчера по дороге, — те самые, что я отправляла себе сообщениями, чтобы не забыть. Единственные по-настоящему честные заметки, которые я сделала.

Ну что ж… если уж на то пошло, возможно, мой билет за одиннадцать сотен долларов хотя бы вернет меня в Остин с куда более приличной музыкальной подборкой.

Не проходит много времени после того, как я добавляю треки, как мы подъезжаем к зданию, похожему на небольшую арену. Воодушевленная мыслью, что, возможно, услышу, как Истон поет или играет, я тут же разочаровываюсь, прочитав вывеску над входом.

— Мы что, приехали смотреть мотокросс[27]?

Истон игнорирует мой вопрос. Он наклоняется вперед и хватается за подголовник пассажирского сиденья, обращаясь к Джоэлу:

— Где мы с ними встречаемся?

— А вот и они, — кивает Джоэл в сторону входа.

У входа в здание появляются двое мужчин и идут к внедорожнику.

Глаза Истона загораются. Он поворачивается ко мне и вытаскивает плотно набитую спортивную сумку, которую я раньше даже не заметила. Она лежала у него под ногами, между ботинками.

— Подожди, — хватаю Истона за руку, ошеломленная тем электрическим разрядом, который пронзает меня от одного лишь прикосновения. Он хмурится, его взгляд скользит вниз к моим сжавшимся пальцам. — Истон… — я киваю в сторону мужчин, уже ожидающих нас у внедорожника. — Ты же не всерьез.

Его губы снова едва заметно приподнимаются — еще одна почти-улыбка. Он медленно поднимает ореховые глаза к моим, и я сразу понимаю: он настроен предельно серьезно.

— Отпусти.

Я поспешно убираю руку. Он наклоняется ближе и тихо шепчет, его древесный запах накрывает меня, теплое дыхание с ноткой сладкого кофе касается уха и шеи:

— Я сказал, пойдем, Натали.

— О… — выдыхаю я.

Он уже выставляет ногу из внедорожника, оборачивается и протягивает мне руку. В тот миг, когда я вкладываю ладонь в его, он резко ловит мой взгляд, в его глазах вспыхивает что-то горячее, и не задерживаясь, уверенно ведет меня к зданию.

Глава 9

Натали

Тревога ползет по коже, пока я таращусь на трассу за спиной Истона. Он тем временем разговаривает с Джедайей, одним из двух парней, что встречали нас у внедорожника. На арене я уже минут десять стою рядом с ним, терпеливо ожидая и ощущая себя полностью забытой. Его откровенное игнорирование почему-то задевает, и я всерьез подумываю вызвать Uber и показать ему средний палец. В тот самый момент, когда эта мысль приобретает краски, Истон наконец бросает на меня взгляд и ухмыляется, будто чувствует мое раздражение.

Я успеваю лишь сузить глаза, как он тянется назад и стягивает с себя кофту. Оливковая кожа натянута на идеально проработанных грудных мышцах и спускается к ярко очерченному прессу из восьми кубиков. Его торс выглядит не менее впечатляюще, чем у спортсмена высшей лиги, и мне приходится с усилием сжимать челюсть, чтобы восхищение не вырвалось наружу.

Он возвращается к разговору, а я жадно рассматриваю его высокое, мощное тело. Глаза расширяются, когда он принимается расстегивать ремень, одно это зрелище вытворяет со мной что-то странное. Ремень остается болтаться расстегнутым, пока он вытаскивает из дорожной сумки другую футболку. Я делаю шаг назад, туда, где без дела стоит Джоэл.

— Он ведь на самом деле не собирается… — начинаю я, но резко умолкаю, когда Истон стягивает джинсы с бедер, и меня будто сшибает в сторону от его вида в одних черных боксерах.

Господи Иисусе.

Подтянутые, мускулистые икры, мощные бедра и отчетливо заметная выпуклость под этими самыми боксерами. Та самая, с которой сразу становится ясно: LELO HEX XL он покупает не из скромности. Его телу явно повезло не меньше, чем лицу. Оливковая кожа подчеркивает тень соблазнительно глубокого V, темная дорожка волос уходит вниз от пупка, настолько, насколько мне удается разглядеть. Он на мгновение ловит мой взгляд, губы — полные, с легким розовым оттенком, едва намечают линию улыбки, и уже в следующую секунду он тянется в сумку за другими штанами.

Рядом со мной раздается низкий смешок. Я оборачиваюсь и вижу, как Джоэл с явным весельем наблюдает за моей реакцией.

— Это вообще нормально — так раздеваться при людях? — начинаю я и тут же осекаюсь: Джедайя уже стоит в одном белье, будто по щелчку.

Его тело такое же пугающе подтянутое, мышцы перекатываются при каждом движении, пока он шутит с Истоном так легко и непринужденно, словно они давние друзья. А может, так оно и есть.

Истон снова бросает на меня взгляд, а я сужаю глаза.

Я тебя раскусила.

С усилием удерживаю язык за зубами, пока они двое перекидываются шутками так, будто стоят где-нибудь на пляже: загорелая кожа, напряженные мышцы — всё выставлено напоказ для всех, у кого есть чем восхищаться. А я тут, в гордом одиночестве, партия из одного.

Резко отводя взгляд, я пожимаю плечами.

— Ну и что с того, что он красивый, — бурчу я и скрещиваю руки на груди. — В Техасе таких тоже делают, — заявляю я Джоэлу.

Он разражается очередным громким хохотом. Истон оборачивается на этот взрыв смеха, с любопытством переводит взгляд с Джоэла на меня и в следующую секунду мы уже обмениваемся улыбками.

А еще через мгновение и Истон, и Джедайя уже облачены в экипировку для заезда.

Страх накрывает меня ровно в тот момент, когда я вижу, как к трассе выкатывают мотоциклы. Я тут же подхожу к Истону, пытаясь хотя бы изобразить голос разума. Он смотрит на меня сверху вниз, глаза сверкают озорством, будто он заранее готов к моему протесту.

И только сейчас я замечаю: они куда зеленее, чем мне показалось раньше. Вокруг зрачков теплый, медово-коричневый оттенок, расходящийся тонкими лучиками, словно солнечными, прежде чем раствориться в море изумрудной зелени.

Красивый мужчина на мотоцикле.

Пункт назначения — смерть.

Соберись, Натали.

— Слушай, я понимаю, что это не мое дело и мы только что познакомились, но ты, блядь, вообще в своем уме?! — мой «голос разума» звучит скорее, как визг бабушки с поясной сумкой, набитой антисептиками и пластырями. Средствами, которые Истону ни черта не помогут, если он потеряет контроль на этой громадной трассе у него за спиной.

— Я бы не стал спорить с такой оценкой, — парирует Истон. — Похоже, я в отличной компании.

— Ха-ха, — шиплю я вполголоса, наклоняясь к нему. — Просто чтобы ты знал, обычно не лезут кататься на смертельной ловушке вроде Mt. Suicide[28] до того, как выпустят первый альбом, и переломают себе все кости!

Я мысленно перерываю бесконечные статьи, которые читала прошлой ночью об Истоне, или хотя бы любое упоминание о нем, и ни в одной из них не было ни слова о мотокроссе. Да и вообще ни о чем полезном. Страх нарастает, и я снова смотрю на чудовищную трассу за его спиной. Гигантские насыпи земли вздымаются одна за другой, устрашающе высокие, выверенные до миллиметра, спроектированные специально для таких психов, как Ивела Книвела[29], которые сейчас окружают Истона, подбадривая его.

— Ты же делал это раньше, да? — спрашиваю я, еще больше вторгаясь в его пространство. — Не так ли, Истон? — настаиваю я, когда он не отвечает. Утренний ветер хлещет по лицу, выбившиеся кудри липнут к блеску на губах.

Молча Истон натягивает перчатки. Джедайя с усмешкой толкает его локтем и протягивает шлем с очками.

— Дамочка за тебя переживает.

— Я ему не «дамочка», — огрызаюсь я. — Я просто журналистка, которая не получит свой материал, если объект интервью окажется, черт возьми, в коме!

— Эй, поаккуратнее с чувствами, — поддевает Истон. — Ты ведешь себя очень похоже на мою «дамочку» и, признаться, мне нравится эта забота. Если сейчас начнешь изображать безразличие, это только подорвет мою уверенность.

— Переживешь, — фыркаю я, закатывая глаза, а потом выпрямляюсь и внезапно становлюсь серьезной. — Ты же переживешь, правда?

Истон внимательно вчитывается в мое выражение лица, прежде чем натянуть шлем.

Он действительно это делает.

— Знаешь, если ты сломаешь шею, ты так и не узнаешь, станет ли твой альбом платиновым! — выпаливаю я. — Твоя мать вообще в курсе, что ты вытворяешь?

— А что, собираешься ей позвонить? — отзывается он.

Я вижу лишь край его улыбки под шлемом, но по дьявольскому блеску в глазах сразу ясно — она во весь рот. Сердце начинает колотиться неровно, когда я мечусь взглядом между Истоном и трассой.

Я нихрена не понимаю в мотокроссе, но видела его мельком по телевизору. И, насколько могу судить, чтобы выйти на такую трассу, как та, что нависает за его спиной, нужно быть почти профессионалом.

— Истон, — умоляю я. — Ты ведь делал это раньше, правда?

Он жестом просит меня отступить, но я кладу ладонь на его перчатку, сжимающую руль, и качаю головой. В этот момент он поднимает руку и аккуратно убирает прядь волос, которую я почти уже жую, с моих губ. Жест короткий, но слишком интимный, чтобы не почувствовать его.

Вместо ответа на хотя бы один из моих протестов он опускает очки, заводит мотоцикл резким пинком, и резкий грохот двигателя вынуждает меня отшатнуться.

Джедайя оглядывается на меня через плечо, ухмылка на его лице идеально рифмуется с моим выражением ужаса. Его крик едва пробивается сквозь жужжание двигателя, похожее на рой шершней:

— Доверься ему. Он справится.

Я киваю, когда Джоэл берет меня за плечи и мягко, но настойчиво уводит в сторону трибун.

Следующие несколько минут превращаются в борьбу за то, чтобы не вернуть свой кофе обратно: Истон держится на одном участке трассы, разгоняет мотоцикл, и колеса пару раз опасно срываются, каждый такой момент скручивает мой желудок узлом.

— Он в колее, — говорит Джоэл.

— Ага, — мрачно отзываюсь я. — Очень похоже на крик о помощи.

Джоэл разражается громким, искренним смехом.

— Нет. «Колея» — это самый техничный участок трассы, его сложнее всего пройти. Он просто разогревается.

— Ооочень здорово, — сухо тяну я. — Отличный из тебя телохранитель.

В ответ я получаю лишь улыбку. Его взгляд всё время следует за Истоном на трассе. Между ними точно есть что-то большее, чем просто рабочие отношения — настоящая дружба, почти братская привязанность. Это легко считывается по лицу Джоэла. Он не хочет, чтобы с Истоном что-то случилось. И это немного, совсем чуть-чуть, успокаивает меня.

— Для него это не в первый раз, — наконец добавляет Джоэл. — И даже не во второй.

— Я уже это поняла, — бурчу я, когда Джедайя заводит свой мотоцикл и направляется к Истону.

Джедайя чуть старше, и по одной лишь манере езды ясно: он профи. Но, надо отдать Истону должное, с байком он тоже на «ты» — посадка уверенная, движения естественные, впечатляющие. Несколько минут они кружат друг вокруг друга в колее, а потом вдруг, будто из ниоткуда, оба оказываются наверху стартовой точки. Колеса замирают на насыпи из земли высотой в несколько этажей.

Двигаясь исключительно на страхе, я машинально крещусь ровно в тот момент, когда шлем Истона, наклоняется в мою сторону. Он словно замирает, заметив мой жест, будто это зрелище его по-настоящему ошеломило.

Тревога устраивает вечеринку у меня в животе. Я сжимаю руки на коленях и отрицательно качаю головой. Какого хрена он вообще притащил меня сюда? Чтобы я стала свидетелем его бессмысленного конца? Он верит в Бога? Он вообще думал о похоронах? Кремация или захоронение? И что, я должна буду донести до мира его последние слова? Если так, ему стоило хотя бы сказать что-нибудь стоящее. В моменты запредельного стресса память у меня ни к черту, так что достойно передать его финал у меня вряд ли получится.

Я не успеваю додумать остальные вопросы, как Истон срывается с места, а Джедайя остается наверху холма. Я едва успеваю вдохнуть, прежде чем Истон на скорости пролетает серию коротких подъемов и в следующую секунду уже в воздухе. На тысячу футов вверх… ладно, может, не на тысячу, но достаточно, чтобы я в панике заорала, когда он начал снижение. Я закрываю лицо ладонями, оставляя между пальцами крошечную щель, ровно настолько, чтобы увидеть его кончину.

Когда он приземляется мягко и чисто, я успеваю расслабиться всего на пару секунд — и он снова в воздухе. Его зависание в воздухе кажется нереальным: он уводит в сторону и тело, и мотоцикл, полностью контролируя прыжок.

— О боже! — вырывается у меня.

На этот раз тело реагирует само и кулак взлетает в воздух в победном жесте. Я вскакиваю, поднимаю руки над головой и ору от восторга, как и все вокруг на площадке. Это приземление выходит еще лучше предыдущего, и меня неожиданно накрывает странное чувство гордости за него.

Я оборачиваюсь к Джоэлу и вижу, что он снимает мою реакцию на свой iPhone. Я показываю ему два средних пальца, прекрасно понимая, что Истон когда-нибудь это увидит. Но всё равно не могу стереть улыбку с лица, прежде чем Джоэл снова переводит камеру на Истона, который сейчас полностью владеет трассой.

Когда стартует Джедайя, следующие несколько минут я провожу в странной смеси тревоги, восхищения и медленно нарастающего возбуждения, наблюдая, как они вдвоем с мастерством проходят сложную трассу. Джедайя исполняет куда больше трюков, но Истон проходит маршрут не менее впечатляюще и, что важнее всего, целым.

К тому моменту, когда Истон возвращается туда, где я его оставила, персонал уже ликует. Он подкатывает, останавливается, и вокруг него тут же собирается толпа, пока он снимает шлем. Волосы, слипшиеся от пота, падают ему на лоб, глаза горят адреналином. Джедайя подъезжает рядом, люди расступаются, и они бьются кулаками в перчатках, после чего глушат мотоциклы.

Истон и Джедайя оживленно переговариваются, пока я, не спеша, спускаюсь по ступенькам, ноги дрожат от облегчения, а внутри всё еще бурлит адреналин от одного лишь зрелища его в таком виде. Истон вовсе не вечный угрюмец. Он просто… закрытый. И, похоже, свои улыбки он бережет для своих.

Стоит мне об этом подумать, как его взгляд находит мой. Губы приподнимаются, и он одаривает меня самой красивой, полной улыбкой, какую только можно представить. Грохот в груди усиливается в разы.

Я подхожу к нему с такой же широкой улыбкой и уже готовой тирадой:

— Это было безрассудно, глупо, безответственно… и чертовски офигенно, — говорю я, и восхищение в моем голосе невозможно не услышать.

— Ты сейчас единственный человек в моей жизни, кто способен это оценить, — говорит он искренне, снимая перчатки и снова убирая прядь волос, норовящую прилипнуть к моим губам.

Жест получается естественным, почти невинным, немного интимным, но не слишком. И всё же сердце на мгновение сбивается с ритма, пускаясь в бешеный галоп, и мне приходится буквально стопорить себя.

Назад, Натали. Назад!

Откашлявшись, я мысленно приказываю адреналину и предательским бабочкам убираться к черту.

— И как давно ты катаешься?

— С четырех лет. Папа поощрял, а мама за это в прямом смысле заехала ему по яйцам. — Он усмехается. — Теперь, когда выезжаю на трассу, я просто не говорю ей.

— Ну, если вдруг с музыкой у тебя не сложится… — пожимаю я плечами и получаю в ответ полуулыбку. — Так ты на сегодня закончил? Или дальше у нас по плану прыжок с небоскреба без страховки?

— Пока достаточно. — Он бросает взгляд мне за плечо, на Джоэла. — Мы готовы?

Джоэл кивает и протягивает Истону брелок, я предполагаю, от внедорожника.

— Готовы.

— Ты нас бросаешь? — хмурюсь я.

— Беру выходной, — отвечает он с ухмылкой. — Был рад познакомиться, Натали.

— Взаимно, Джоэл, — отвечаю я, пока он кивает Джедайе и исчезает в узком проходе между рядами трибун.

Я поворачиваюсь к Истону, сужая глаза.

— То есть на сегодня мы еще не закончили?

— Давай ты пока сложишь свои вопросы в папочку, ладно? — говорит он, роясь в своей сумке.

— Ну, я такая!

Он закатывает глаза и недовольно поджимает губы.

— Ну, это раздражает.

— Поцелуй меня в задницу, — огрызаюсь я.

В следующую секунду он резко выпрямляется, хватает меня за плечи и разворачивает, наклоняя вперед, так что его взгляд скользит вниз.

— Эй, ты что, вообще творишь?! — спрашиваю я, выворачивая шею, чтобы посмотреть через плечо.

Он с лукавым видом проводит языком по нижней губе, приподнимая брови.

— Проверяю, есть ли там вообще, что целовать.

— Моя задница вполне соответствует стандартам, сэр, — парирую я уверенно, стряхивая с плеч его руки, когда он тихо усмехается. — Я езжу на настоящих лошадях, а не на искусственных смертельных ловушках, — добавляю я без выражения, решив не позволять его близости выбить меня из колеи.

Я сканирую его лицо, ловя взглядом пот, стекающий по лбу. Пот, который он тут же вытирает футболкой и срывает ее с себя. Я тут же отворачиваюсь, отводя взгляд.

— Ладно… скромность — это явно не про тебя, — нервно смеюсь я.

— Согласен, — сухо отвечает он, и весь юмор мгновенно исчезает. Я снова смотрю на него, нахмурившись.

Он пожимает плечами.

— С какого хрена мне вообще должно быть не всё равно, если последние двадцать два года меня считают общественным достоянием?

— Прости, — тихо говорю я.

— Не твоя вина, — отвечает он и тянется за джинсами.

— Тогда я прошу прощения от имени всех, — шепчу я.

Он замирает, присев у своей сумки. Резко вскидывает голову, ореховые глаза впиваются в мои, выискивая искренность. И находят ее. Он медленно выпрямляется и вытирает грудь насухо, а мой взгляд на мгновение срывается вниз, прежде чем он наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Хочешь узнать секрет?

— Конечно, — отвечаю я.

Он продолжает вытираться, потом отбрасывает полотенце. И вдруг, без предупреждения, берется за джинсы и спускает их до середины бедер.

— Я участвовал в заездах. Несколько раз.

— Профессионально? — сглатываю я.

Он подтягивает джинсы обратно. Я невольно любуюсь рельефом его бицепса, а металлический звяк не застегнутого ремня снова делает со мной что-то совершенно лишнее.

— Да, — подтверждает он. — Получалось неплохо.

— И как они не догадались? — спрашиваю я.

Мой взгляд скользит по его напряженному торсу, пока он достает дезодорант, отступает на шаг и распыляет его щедро по груди, прежде чем натянуть свежую футболку с длинным рукавом.

Даже посреди стадиона, полного пыли и грязи, этот обмен кажется интимным. Будто мы в ванной, как пара, болтающая о своем, пока он собирается на работу.

— Полностью закрыт, — говорит он.

— А? — переспрашиваю я, всё еще витая где-то в мыслях, пока он застегивает сумку и поднимает ее с земли.

— В экипировке. Так я и оставался незамеченным, — поясняет он, ловя мой взгляд. На губах мелькает тень улыбки. — Полностью закрыт. С головы до пят.

— А-а… понятно. Круто.

Истон кивает Джедайе и остальной команде на прощание. Я делаю то же самое, машу рукой, и он мягко берет меня за руку, выводя из стадиона.

— Ты скажешь мне свое сценическое имя? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он просто.

— Ну, конечно, — бурчу я, прибавляя шаг, чтобы не отставать от его длинных шагов.

— Просто, раз уж ты считаешь, что мне не за что благодарить судьбу за привилегии, — тихо продолжает он, — я решил показать тебе некоторые из плюсов. А их немало, Натали. Я не ненавижу это всё время.

— Только когда хочется спокойно съесть чизбургер на людях?

Он одаривает меня легкой, почти невесомой улыбкой.

— Да. Иногда мне это всё еще удается. Пока.

— Но это может скоро измениться.

Смешанные эмоции на мгновение отражаются на его лице, и он пожимает плечами — он не знает, что ждет его дальше. Как и я. Но ясно одно: внимание медиа вот-вот навязчиво и настойчиво развернется в его сторону. Такова цена. Цена, которую он, похоже, готов заплатить за возможность делиться своей музыкой.

Мы идем к внедорожнику, и я украдкой смотрю на него.

— Кажется, я начинаю понимать.

Он коротко встречается со мной пронзительным взглядом.

— Думаю, я рассчитывал на это.

Глава 10

Натали

Истон устраивается на водительском сиденье, настраивает зеркало заднего вида и поворачивается ко мне.

— Что? — спрашиваю я, когда он заводит внедорожник и вопросительно приподнимает бровь.

— Серьезно, у меня высокий IQ, но мысли я читать не умею…

Я не успеваю договорить. В одно мгновение Истон Краун оказывается слишком близко, накрывая меня собой, чтобы пристегнуть ремень. Он слегка вспотевший, и от его темных волос пахнет невероятно, как и от всего самого. Меня буквально вышибает из колеи от того, насколько он сейчас близко со мной.

Я жадно впитываю всё, что могу: удивительно длинные ресницы, темную родинку у линии челюсти, текстуру его губ, которые в этот момент опасно близко к моим.

Не вдыхать. Не вдыхать. Не вдыхать.

В следующую секунду он уже отстраняется, а я остаюсь сидеть в состоянии, близком к сердечному приступу, пока он спокойно возвращается за руль, будто только что не лишил меня способности мыслить.

— Ты мог просто сказать, — поддеваю я его, пока он заводит машину. На губах у него играет улыбка. За неполные сутки меня опасно потянуло к этому мужчине. Не сразу, но теперь это очевидно — и это запретная зона. Я решаю пресечь всё на корню, переведя разговор в рабочее русло.

— Всё, теперь официально, — заявляю я, расставляя границы.

— Даже не хочешь войти в это плавно, да? — он качает головой и тянется за мое сиденье в свою сумку, снова вторгаясь в мое пространство. Его взгляд скользит по мне сверху вниз, прежде чем он достает телефон. Разблокирует, несколько раз тыкает в экран и протягивает его мне.

Беру телефон и вижу, что открыто музыкальное приложение. И не просто открыто — передо мной собранный плейлист. Любопытствуя, листаю дальше и понимаю, что конца ему нет. Сотни — если не тысячи — треков.

— Ты пытаешься меня отвлечь, позволив поиграть в диджея, Краун?

Он молчит, выруливая с парковки.

— Это вообще-то серьезная ответственность, если учесть…

— Ты не можешь ошибиться, — успокаивает он, останавливаясь у выезда на главную дорогу и бросая взгляды то в одну, то в другую сторону, с явной нерешительностью.

— Ты не знаешь, куда едешь?

— Неа.

Я закрываю его плейлист и открываю приложение с навигацией.

— Адрес у тебя есть?

— Есть.

— Ну так? — тяну я.

— Потерялся.

— Мы что, специально будем блуждать?

— Почему бы и нет? — говорит он, поворачивая направо. — Ты же сама сказала, что не хочешь ездить по туристическому маршруту.

— Как вообще можно заблудиться в городе, где ты прожил всю жизнь?

— Приличную часть детства я провел в турах с родителями и группой. Поверь, я умею теряться, где угодно.

— Ладно. Но на вопросы ты всё-таки отвечать будешь, — подчеркиваю я.

— На те, на которые захочу.

— Это не совсем честно.

Его взгляд становится жестче.

— Думаю, слова «честно» и «этично» нам лучше вообще не использовать, с учётом лицемерия.

— Принято, — вздыхаю я. — И я уже извинилась за это.

— Давай, выбирай, — кивает он на телефон в моей руке.

— Не любишь тишину?

— Не тогда, когда есть альтернатива, — бросает он.

— Мне стоит обидеться, учитывая, что ты сейчас со мной?

— Ну, я такой, какой есть, — задумчиво отвечает он.

— Ну, тогда ладно.

Вернувшись к его музыкальному приложению и списку треков, я листаю и наугад нажимаю на песню. Салон машины заполняет незнакомая музыка. Я отмечаю название: Lovesong группы The Cure[30]. Истон тут же начинает отбивать ритм пальцами по рулю и прибавляет громкость. Я тянусь к регулятору на панели и убавляю звук, одаривая его выразительным взглядом.

— Расслабься, — вздыхает он. — Мы еще к этому придем.

Он проезжает несколько миль, когда телефон внезапно звонит. Мы оба одновременно смотрим на экран на приборной панели.

Наши взгляды задерживаются на имени, пока он сворачивает на ближайшую заправку. Когда он принимает вызов, у меня буквально округляются глаза.

— Мам, подожди секунду, ладно?

Спокойный ответ Стеллы звучит в динамиках:

— Ладно.

Меня накрывает острое желание сбежать, и, судя по всему, это написано у меня на лице. Истон отключает Bluetooth и наклоняется ко мне.

— Сходишь нам за чем-нибудь?

Я киваю, пока он тянется за кошельком.

— Я угощаю, — шепчу я. — Тебе что взять?

— Кофе. С сахаром и сливками. И воду.

Я киваю и вылетаю из внедорожника так, будто у меня под задницей пожар. У входа в заправку, прямо у двери, сидит пожилой мужчина. Лицо исполосовано глубокими морщинами, он выглядит изможденным, побитым жизнью; в руке — стакан, сжатый так, словно это его последняя опора. Он поднимает на меня взгляд, что-то бормочет, но я не разбираю слов.

Пробираясь между стеллажами, я думаю, ел ли Истон, и решаю набрать охапку снеков для нашего дорожного путешествия в никуда. Не могу не радоваться, что он вообще позвал меня сегодня. Если бы не это, я без сомнений слонялась бы по Сиэтлу без цели. По крайней мере, мой фальшивый повод быть здесь дает отвлечение.

Нервы натянуты после звонка Стеллы, и я стараюсь держать фокус на мужчине снаружи, у двери, решая расплатиться теми немногими наличными, что у меня есть.

Ты подходишь опасно близко, Натали.

Дрожа от напряжения, я выхожу из магазина и наклоняюсь, опуская всю мелочь, вместе с несколькими купюрами в стакан мужчины.

— Какого черта, леди?! Это был мой кофе! — визжит он, резко вскакивая и делая угрожающий шаг ко мне.

— Ой, п-п-простите, я думала… мне жаль, — выдавливаю я, ошарашенная его агрессией, и пятясь назад. В одной руке у меня пакет со снеками, в другой обжигающе горячий кофе для Истона, сумка прижата к боку. Не отрывая взгляда от мужчины, который сыплет проклятиями, вылавливая размокшие купюры из стакана, я распахиваю пассажирскую дверь внедорожника и буквально вваливаюсь внутрь, ища спасения под тяжелым, испепеляющим взглядом разъяренного бродяги.

И только чье-то прочищенное горло заставляет меня осознать: я в незнакомом месте. Новая волна ужаса накрывает с головой, когда я поворачиваюсь и вижу за рулем незнакомца. Он так же ошеломленно смотрит на меня в ответ.

— Эм… я могу вам чем-то помочь?

В ужасе я разглядываю пожилого мужчину, в чей пассажирский отсек только что вломилась, как вдруг в окне через один внедорожник появляется лицо Истона. По губам легко читается: «что за херня происходит?»

Я резко поворачиваюсь к водителю, он по-прежнему смотрит на меня выжидающе.

— О Господи, простите, мне так жаль. Я… простите! — выпаливаю я.

Выскочив из чужого внедорожника, я оббегаю его сзади и несусь к пассажирской двери Истона. Распахиваю ее и буквально ныряю внутрь, одновременно ставлю его кофе в подстаканник, раздавая команды:

— Поехали, поехали, поехали! Гони! — требую я, пока стыд накрывает с головой, и я прячу лицо в ладонях.

— Ремень, — спокойно приказывает он, даже не трогаясь с места.

— Ты сейчас серьезно, Истон?! Поехали! — паникую я, на ощупь нащупывая ремень безопасности.

— Более чем, — невозмутимо отвечает он. — Судя по всему, если кому-то сейчас и нужна страховка, так это тебе.

Я поворачиваюсь, чтобы испепелить его взглядом, но он уже не сдерживается и из него вырывается смех. Я наконец защелкиваю ремень.

— Пожалуйста, просто поехали, — молю я.

Шея пылает, когда он включает передачу и трогается с места, а я, запинаясь, пытаюсь объясниться:

— Т-тот мужчина снаружи… я положила деньги в его стакан. Я подумала, что он, ну… нуждается в помощи, а он начал орать, что это был его кофе, — выпаливаю я, пока смех Истона только усиливается.

— Это черный внедорожник. Обычная машина! — защищаюсь я.

Его смех становится еще громче. Я буквально съеживаюсь на сиденье, и следующие несколько сотен метров он то и дело фыркает и прыскает от смеха. Не в силах удержаться, я всё-таки бросаю на него взгляд с виноватой улыбкой. Он оборачивается, качая головой, и его глаза скользят по мне с откровенно веселым выражением.

— Да ладно тебе, придурок. Это была простительная ошибка. Такое могло случиться с кем угодно, — бурчу я, уже без особой злости.

— Я не совсем уверен, что это правда, — отвечает он.

Резко выдохнув, я снова смотрю в окно и держу улыбку при себе, пока его смешок наконец не стихает.

***

— Ладно, Краун, — объявляю я, убавляя громкость и поворачиваясь к нему. — Я дала тебе восемь песен, чтобы начать говорить.

Он тяжело вздыхает, кивает с видом обреченного человека, но всё же отвечает:

— То, что ты хочешь узнать, — мелочи. Это не имеет значения.

— Это ты так считаешь.

— Если речь обо мне лично, то это вообще не про главное. Ты даже мою музыку еще не слышала, так что обсуждать тут нечего.

— А что тогда «главное»?

— То, что я создал. Вся работа целиком. В основном у меня всё уже выстроено.

— Насколько «выстроено»?

— Шестьдесят три песни, — спокойно говорит он.

У меня буквально отвисает челюсть.

— Шестьдесят три песни для одного альбома?

— Нет. Я записал шестьдесят три на данный момент.

— Ты, блядь, шутишь? Это же… сколько… пять альбомов?

— Примерно, — отвечает он и задерживает на мне взгляд на несколько долгих секунд.

— И как давно ты записываешь музыку?

— С пятнадцати лет.

— Значит, твоя группа…

— У меня нет группы, — бормочет он, будто ему неловко это признавать.

— Подожди… ты играешь на всех инструментах сам?

Он опускает взгляд, голос становится тише:

— Я рос среди профессиональных музыкантов. Так что в этом нет ничего особенного.

Я смотрю на него ошеломленная.

— Ой, да брось. Не пытайся уйти от разговора ложной скромностью, Истон. Ты соврал мне, когда сказал, что не был вундеркиндом.

— Ты даже не слышала, что я записал, — защищается он.

— Подозреваю, ты прекрасно знаешь, насколько это хорошо. Ты вообще понимаешь, что для некоторых музыкантов такой объем — работа всей жизни?

Он фыркает.

— Потому что, если это выстрелит, я смогу расслабиться и жить припеваючи, да?

От него буквально исходит тревожная энергия — плечи напрягаются, осанка становится жестче.

— Значит, когда ты говоришь, что у тебя «нет выбора» …

— Я именно это и имею в виду, — перебивает он, бросая на меня взгляд. — Я не могу долго сидеть без дела. Мне нужно играть, слушать, писать, быть внутри этого. Без музыки я пустой. Я чувствовал это с самого детства. Но вместо того, чтобы рассчитывать на открытые двери, я пахал до изнеможения, делая всё, чтобы проложить свой путь.

— Каким образом?

Он надолго замолкает, прежде чем всё-таки заговорить.

— Когда мне было девять, мы отдыхали на озере Lake Tahoe[31] у одного из очень богатых, до неприличия обеспеченных друзей моих родителей. И папа застал меня за тем, что я мыл одну из лодок этого самого друга, за деньги.

— Зачем?

— Мама как раз перед этим возила меня в Мексику к родственникам. Именно там я впервые по-настоящему увидел, какие бывают социальные границы между людьми, и какое мышление нужно, чтобы выбраться из одной точки в другую. Это был не первый раз, когда я столкнулся с тем, как живут другие, но именно тогда это ударило сильнее всего. Тогда я понял, что решетки за забором охраняемого поселка, в котором я рос, — это всё равно решетки. Какими бы блестящими они ни были.

Он делает паузу.

— Именно тогда во мне и начало расти это раздражение от того, насколько мы были отрезаны от остального мира. И при этом я прекрасно понимал, какой ценой мои родители оказались по ту сторону этих ворот. Они надрывались, чтобы всё, что они вместе построили и заработали, было в безопасности.

Одной рукой он держит руль, другой проводит по джинсам.

— Папа это понял. Он всегда был помешан на трудовой этике и позволял мне зарабатывать, когда появлялась возможность. Иногда я таскал для группы легкое оборудование или мыл туалеты в студиях. Делал всё, что мог, чтобы откладывать деньги на собственное студийное время. Когда мне исполнилось пятнадцать, он официально оформил меня в штат — с той же оплатой, что и у всех остальных. Потому что я был настроен зарабатывать свои деньги, как и он.

— И ты не думаешь, что это могло бы расположить к тебе будущих фанатов?

— К сожалению, это, скорее всего, сочли бы уловкой. Поэтому я и не хочу, чтобы они когда-нибудь об этом узнали.

Я выдыхаю и качаю головой, пока он долго и внимательно смотрит на меня.

— Я однажды смотрела документальный фильм, где Джон Леннон разговаривал с фанатом возле своего дома. Было очевидно, что у того парня серьезные проблемы с психикой — до такой степени, что никакой обычный разговор не мог убедить его в том, что Джон не является ответом на все его вопросы. И Джон всё равно впустил его к себе, накормил и поговорил с ним настолько бережно, насколько мог, пытаясь донести главное: он не решение. — Я делаю паузу. — Для людей, находящихся на виду, это по-настоящему пугающий сценарий. Как вообще, черт возьми, можно нести такую ответственность?

Он качает головой.

— Я не хочу быть ответственным за то, как люди себя ведут, думают, живут или какие решения принимают. Если уж на то пошло, посыл в моей музыке как раз в том, чтобы они думали сами.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Я не думаю, что можно прожить подлинную жизнь, вдохновляясь другими людьми и их повседневной жизнью, но можно вдохновляться тем, что они создают. Это огромная разница. Если какой-нибудь парень решит сделать предложение из-за любовной песни, которую я написал, — отлично. На этом всё и должно заканчиваться. Я не говорю, что у известных людей нет ответственности. Если они ведут себя безрассудно, или творят откровенную дичь, их должны за это привлечь к ответственности. Обязательно. Но тем, кто просто хочет тихо делать свое дело, становится почти невозможно удержать личную жизнь в стороне. И это еще не всё…

— Только попробуй сейчас остановиться, — предупреждаю я.

— Видеть, как мой отец месяцами был в состоянии полного эмоционального краха из-за одного из своих фанатов, полностью изменило мое представление о том, чего я вообще хочу от всего этого.

— Ты про самоубийство Адриана Таунa? — уточняю я. — Я знаю, Адриан был фанатом Сержантов и покончил с собой на одном из их последних концертов. Эта история неделями не сходила с заголовков.

Лицо Истона мрачнеет.

— Мне кажется, многие не осознают, что живут среди отголосков самых переломных моментов своей жизни.

— Он был психически болен, — тихо говорю я. — Никто в этом не виноват.

— Скажи это моему отцу. Он был, блядь, полностью разбит почти целый год. Мы до сих пор чувствуем отголоски той ночи. Но всем, кажется, доставляет особое удовольствие тыкать пальцем и называть «сумасшедшими» тех, кого они не понимают.

Он проводит пальцами по нижней губе, грудь вздымается, а на лице проступает горькая ирония.

— Все обожают The Starry Night[32], но мне интересно, сколько людей знают…

— Знают что? — спрашиваю я.

— В этом и суть. Я не хочу портить никому впечатление, менять восприятие художника или хоть как-то умалять ценность его искусства.

— Каким образом?

— Ты правда хочешь знать?

— Теперь — да.

— Ладно. Он написал The Starry Night потому, что именно это видел во время одного из самых тяжелых маниакальных состояний, глядя в окно психиатрической клиники.

Он бросает на меня взгляд, словно проверяя мою реакцию, пока я мысленно представляю картину.

— Ты прав, — тихо говорю я. — Я этого не знала.

Он кивает.

— Большинство этого не знает, если только не углубляться в биографию художника или внимательно не слушать песню Vincent Дона Маклина[33]. Одни просто наслаждаются искусством. Другим становится любопытно — им хочется понять, откуда оно выросло. А когда начинают копать, под ногтями оказывается грязь, и это ощущение им совсем не нравится.

— Любопытство — это естественно.

— Я это понимаю. Правда. Но, исходя из того, что я видел и понял, творческое самовыражение, и особенно успех, всегда имеют свою цену.

Голос у него становится серьезным. Он съезжает с шоссе и, бросив на меня взгляд, останавливается на небольшой зоне отдыха. Рядом находится стол для пикника и угольный гриль, всего в нескольких шагах. Мелкие капли дождя покрывают лобовое стекло, пока мы остаемся сидеть в тишине.

— Правда в том, что обычные люди способны на необыкновенные вещи каждый божий день, при этом, не живя какой-то исключительной, «особенной» жизнью. Их отличает искусство, творчество, а не то, что они, блядь, едят на завтрак или с кем спят. Дайте им спокойно есть свои яйца.

Его нефритовые глаза встречаются с моими, и я на миг тону в них — близость между нами вдруг становится почти осязаемой.

— Но потом я смотрю на тебя и вижу: у тебя есть природная тяга докапываться до того, что движет людьми. Понимать, как и почему они стали теми, кто они есть. И я не могу винить тебя за это так же, как ты не можешь винить меня за то, что я не хочу жить под твоим микроскопом. Я не ненавижу прессу. Я ненавижу микроскоп и то, что он сделал с людьми, которых я люблю.

Я впитываю каждое его слово, и вдруг всё встает на свои места.

— Вот почему ты так и не назначил дату релиза, — тихо говорю я. — Ты до конца не уверен, что вообще собираешься выпускать музыку.

Он отворачивается к окну, сжимая челюсть.

— Я думал выпустить всё анонимно, — говорит он. — Но к черту это. Если уж идти, то по-настоящему. Я не собираюсь лишать себя сцены. Иначе какой вообще смысл? Выступления — это связь. Я видел ее, чувствовал столько любви. Это что-то нереальное. Именно там я буду с ними. Именно там они получат меня целиком. — Он поворачивается ко мне. — Я ни за что от этого не откажусь.

— Истон, ты не можешь позволить…

— А разве не могу? — перебивает он, и в голосе проступает тревога. — Я прошел через самые страшные вещи рядом с родителями. Видел, как люди, которых я люблю, ломаются под давлением. Слишком рано хоронил близких друзей семьи. Год за годом наблюдал, как те, кто рядом, разрушают свои отношения из-за неуверенности и страха.

Я пытаюсь понять, о ком именно он говорит. Он снова смотрит на меня и его лицо полно напряжения.

— Слава — мой самый большой страх, Натали.

Не в силах сдержаться, я тянусь и сжимаю его ладонь, пока он снова смотрит сквозь лобовое стекло. Несколько минут мы молчим. Потом он поворачивается ко мне.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо здесь. Прямо сейчас. Только ты и я — в гребаном внедорожнике, едем неизвестно куда. — Он смотрит на меня пристально. — Пообещай, что запомнишь.

Забыть это было бы сложно, но я всё равно отвечаю:

— Обещаю.

Он переворачивает мою руку и медленно проводит пальцем по ладони, по спине пробегает дрожь.

— Теперь мне интересно, как ты посмотришь на «Звездную ночь», когда увидишь ее снова. — Его взгляд становится исследующим. — Ты увидишь шедевр или психическое расстройство?

— Честно? Не знаю. Наверное, и то и другое.

Он сжимает мою ладонь и отпускает.

— Иногда я чувствую себя до ужаса простым. Это даже больно.

— Ты не простой, — отвечаю я без раздумий. — Я знаю тебя меньше суток, и ты — кто угодно, но не простой.

— А ты утомительная. Всё, закончили?

— Нет. — Я поддеваю, пытаясь разрядить атмосферу. — Так какие яйца ты любишь на завтрак?

Он молчит так долго, что я уже не уверена, услышал ли он меня вообще или просто перестал слушать.

— Прости, это было неуместно. Извини, — говорю я, и как раз в этот момент он наконец откликается.

— Джоэл со мной с тех пор, как ему исполнилось двадцать два, — бормочет он рассеянно, будто проговаривая мысли вслух. — Практически всю мою жизнь.

— Видно, что вы очень близки.

— Слава богу, — отзывается он. — Я его люблю.

Эти слова слетают с его губ так легко и естественно, что у меня внутри становится тепло, и я невольно выдыхаю.

Он видимо замечает, как у меня в голове крутятся мысли.

— Что?

Я качаю головой, но он не отстает.

— Скажи.

— Ты гораздо свободнее, чем думаешь, Истон.

— В каком смысле?

— Потому что ты живешь и говоришь осознанно. У тебя есть намерение — в словах, в поступках.

— И как это выглядит, жить по версии Натали Батлер?

Я обвожу взглядом всё вокруг.

— Наверное, вот это и есть мое нынешнее определение. Просто ехать и смотреть, куда приведет день.

Я приглаживаю пушащиеся волосы.

— Знаешь, в обычной жизни я не совсем тот хаос, с которым тебе пришлось столкнуться.

— Черт, какая жалость, — говорит он, и его взгляд медленно скользит по моему профилю.

— Прости, что разочаровываю, но моя жизнь… довольно жестко структурирована. И в большинстве дней я бы мало что в ней меняла. Просто недавно кое-что произошло и мой четкий маршрут стал… размытым.

Я оглядываюсь.

— А мы вообще где?

Его губы расползаются в торжествующей улыбке.

— Заблудились.

Я улыбаюсь в ответ.

— Не могу сказать, что мне это не нравится.

Он проводит пальцами по рулю.

— У меня есть теория: если в твоей жизни не хватает вот таких дней, значит, ты по большому счету живешь по чужим ожиданиям. А это, по моему определению, и есть тюрьма.

Я на мгновение задумываюсь.

— Я прекрасно понимаю, о чём ты.

Он кивает, крепче сжимая руль.

— Я так и думал.

Глава 11

Натали

Когда дождь прекращается, мы устраиваемся на старой, местами перекошенной деревянной скамейке для пикников и доедаем тот скромный набор, который я купила на заправке. Мы стараемся уйти от тяжелых тем, хотя с Истоном разговоры никогда не бывают поверхностными. Проходит всего несколько минут, и он незаметно переводит беседу в мою сторону. Расспрашивает обо мне, и не просто слушает, а словно впитывает каждое слово, с тем самым напряженным, внимательным взглядом, который будто всегда живет в его глазах. Когда наконец выходит солнце, мы одновременно поднимаем к нему лица и просто наслаждаемся теплом.

По дороге обратно к моему отелю Истон везет меня в спокойной, дружелюбной тишине. Ветер гуляет по салону, и каждый из нас занят своими мыслями. Вместо того чтобы снова отдать мне роль диджея, он ловит волну старой радиостанции с классикой. Громкость, как у него обычно происходит, на несколько раздражающих децибел выше нормы. С каждой милей я всё чаще ловлю себя на том, что смотрю на него, прокручивая в голове всё, чем он сегодня поделился, и ощущаю, как сочувствие к нему растет в разы.

Кажется, он и сам сейчас переживает собственный кризис, внутреннюю борьбу за свое будущее. И, честно говоря, его положение куда сложнее моего. Чтобы шагнуть навстречу своей мечте, ему придется победить страх быть на виду. То, что он рассказал мне, почему ненавидит прессу, и доверил это именно мне, говорит о многом. С каждой пролетевшей милей слова благодарности так и вертятся на кончике языка и хочется успокоить его, дать понять, что я не подведу и не использую сказанное против него. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь заговорить, он опережает меня.

— Что ты обычно слушаешь?

Он кивает в сторону радио, предлагая мне взять инициативу в свои руки.

— Не-а. Я тебя только разочарую.

— Давай, — говорит он, едва заметно улыбаясь.

— Ладно, но ты сам напросился.

Я смотрю на время, прикидываю разницу с домом и, переключаю радио на AM и национальные новости Hearst[34]. Скрюченное от отвращения выражение на лице Истона заставляет меня расхохотаться. Он слушает пару минут и качает головой.

— Два торнадо, шестнадцать погибших, со всех сторон грызутся политики, как всегда. Скажи мне, чем это должно вдохновлять?

— Это моя жизнь.

— Нет, — возражает он. — Это жизни других людей.

Я приподнимаю бровь.

— Осторожнее, ты начинаешь звучать оскорбительно.

— А ты — оборонительно, — тут же парирует он. — Почему?

— Я не фанат музыки, — пожимаю плечами.

— Просто мы по-разному чувствуем ритм жизни. Каламбур намеренный.

— Нет, нет, Натали, нет, — он энергично качает головой. — Только не с музыкой. Никогда не с музыкой. Именно она и объединяет. Именно через нее мы находим общий язык.

Он несколько долгих секунд смотрит на меня, затем выключает новости, снова подключает Bluetooth и начинает листать плейлист в телефоне.

— Глаза на дорогу, Краун. Сегодня я не настроена играть в «русскую рулетку с подушкой безопасности».

Он игнорирует меня, переводя внимание то на дорогу, то на экран.

— Ты что, вообще не отрываешься под музыку, когда гуляешь с подругами?

— Одна подруга и один друг, — отвечаю я. — Они мои лучшие друзья. Дэймон — сын лучшего друга моего отца. Мы с ним как брат и сестра.

Заткнись, Натали.

— А еще есть Холли. Она дочь одной из самых близких подруг моей мамы. Она на год младше меня, но мы все выросли вместе. В общем… да, иногда мы можем отрываться под музыку, но я никогда не дерусь за право выбирать радио.

— А что ты слушаешь, когда тренируешься?

— В основном новостное радио… — бормочу я. — Только не смотри на меня так, будто я инопланетянка.

В ответ — едва заметный изгиб его губ.

— Понял, — уверенно говорит он, выбирая что-то в своем плейлисте. — Тогда начнем отсюда.

— Что? — смеюсь я, глядя на его воодушевленное лицо, когда он выкручивает громкость и откидывается на сиденье.

Через секунду из колонок доносится будто бы обрывок старого новостного выпуска:

— «И в те несколько мгновений, что у нас остались, мы хотим поговорить по-простому, на языке, который здесь каждый легко поймет…[35]».

Истон насмешливо приподнимает бровь. Я в ответ закатываю глаза, ровно за мгновение до того, как по салону ударяет резкий гитарный рифф. Я вздрагиваю на месте.

Истон тут же кивает в такт, голова начинает двигаться идеально синхронно с тяжелым битом, который накрывает следом. Это чертовски сексуально, настолько естественно, будто он всегда так живет. Несколько минут я буквально у него в плену, слушаю внимательно, впитывая. Когда он бросает на меня взгляд, я отвожу глаза к названию трека: Cult of Personality группы Living Colour[36]. Я добавляю ее в список треков, которые Истон включал за всё время, что мы вместе, и позволяю себе полностью в нее погрузиться.

Проходит всего пара минут, и я уже внутри мощного текста, в дерзком настроении песни, которое идеально рифмуется с мыслями Истона о власти медиа и его личных убеждениях.

Я украдкой смотрю на него и ловлю самодовольную ухмылку. Конечно. Он ждал, когда до меня дойдет.

Туше, Краун.

Истон продолжает отрываться на уровне, опасном для слуха, а я неловко оглядываюсь по сторонам, когда мы останавливаемся на оживленном светофоре. Люди в соседних машинах бросают на нас странные взгляды, но Истон демонстративно их игнорирует и делает музыку еще громче. Я не выдерживаю и начинаю смеяться, громко и искренне. Улыбаясь, подхватываю его движения, и в ответ получаю еще одну полуулыбку.

И именно в тот момент, когда он въезжает в проезд к отелю, а песня всё ещё орёт из распахнутых окон, у меня вспыхивает лицо.

— Истон! — восклицаю я, широко распахнув глаза, когда музыка с гулким эхом разносится под крытым въездом и врывается прямо в лобби.

Он как ни в чем не бывало продолжает отбивать ритм по рулю, пальцы четко попадают в ударные, и ему абсолютно плевать. Я краснею с каждой секундой и выглядываю в окно, из отеля как раз выходит пожилая пара. Не раздумывая, тянусь к регулятору громкости, но Истон отшвыривает мою руку. Ладонь ноет, во мне вспыхивает желание провалиться сквозь землю. Я снова смотрю на пару и в этот момент мужчина вдруг оживляется, начинает качать головой в такт и показывает Истону большой палец.

Из меня вырывается новый приступ истерического смеха. Я слежу за парой в боковом зеркале, мужчина продолжает «джемить» даже на ходу, пока они не скрываются из виду. Качая головой с ироничной улыбкой до ушей, я поворачиваюсь обратно и ловлю взгляд Истона, внимательно изучающий мой профиль.

— Отличный ход, — саркастически хлопаю я в ладоши, когда песня наконец заканчивается. — Ладно, я поняла твою мысль. Но обязательно было вбивать ее мне в голову таким тяжелым молотом? — Я демонстративно закатываю глаза. — Хотя… это ведь в твоем стиле, да?

Моя улыбка начинает меркнуть под его взглядом, он обжигает меня с ног до головы и обратно. Захваченная внезапной интенсивностью, я отстегиваю ремень безопасности, пытаясь собрать в голове какие-нибудь уместные слова на прощание. Он опережает меня хриплым шепотом:

— Ты ведь, черт возьми, только что свалилась с неба, да?

Салон внедорожника наполняется плотным, наэлектризованным напряжением, будто некая странная гравитация тянет нас друг к другу.

— В каком-то смысле, — сглатываю я. — Наверное, да.

Во рту пересыхает, он не спешит освобождать меня от силы своего пристального взгляда. Я выбираю честность, и с каждой секундой сердце колотится всё сильнее.

— Спасибо, что дал мне мягкое место для приземления, Истон.

Я на ощупь нахожу ручку двери и захлопываю ее. Пальцы цепляются за край опущенного окна. Не зная, увижу ли его снова, я наклоняюсь и смотрю на него, уговаривая себя: если это действительно последний раз, я справлюсь.

— Я… — у меня вырывается нервный смешок. — Еще раз спасибо. И спокойной ночи.

Резко развернувшись, я направляюсь к лобби, почти бегом. Сердце колотится так громко, что его ритм совпадает с шагами. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать: он смотрит мне вслед. Я чувствую это кожей.

Глава 12

Истон

Добавляя вес на штангу, я бросаю взгляд вниз, телефон загорается входящим сообщением.

Осушив бутылку с водой, я опускаюсь на скамью и отвечаю.

Точки появляются и исчезают почти целую минуту, а потом пропадают совсем.

— И-и-ист! — раздается голос мамы сверху, с лестницы в подвал, который отец много лет назад переделал в ультрасовременный домашний спортзал и кинотеатр. — Я оставила тебе ужин на кухне, если проголодаешься!

— Ладно, спасибо, — откликаюсь я, всё еще рассеянно думая о лице Натали, искаженном паникой, когда мама звонила сегодня днем. По ее реакции было очевидно: ответы на часть ее вопросов скрыты именно там. И всё же я сам удивился тому, как легко позволил ей уйти, не требуя объяснений.

Точки снова появляются и исчезают, уже больше минуты. Я не могу сдержать ухмылку. Я загнал ее в угол, и она мечется.

Ответ приходит мгновенно. Дерзкий, упрямый, в ее стиле.

Очевидно, что ее уверенность в себе — часть воспитанная, часть врожденная. Я ни секунды не сомневаюсь, что сегодня она говорила правду: ее жизнь выстроена, структурирована, и, скорее всего, ей так комфортно. Но мне чертовски нравится наблюдать, как за то короткое время, что мы знакомы, ее защита то осознанно, то случайно дает трещины. Чем больше мы проводим времени вместе, тем сильнее меня затягивает то, как она сама удивляется себе в эти моменты, будто не ожидала от себя такой реакции.

Если бы она только знала, какой невероятно красивой становится, когда перестает держать себя под контролем и позволяет себе быть естественной.

Мои пальцы легко скользят по экрану, приглашение рождается само собой.

Я коротко хохочу, наблюдая, как точки появляются и исчезают — ответа всё нет.

Пальцы задерживаются над экраном, пока по мне прокатывается новая волна энергии. Я и сам не могу понять, что заставило меня так много ей открыть, без веской причины, особенно когда очевидно, что она всё еще многое от меня скрывает. Мои собственные признания лились так, будто я приберегал их именно для нее. Почему-то мне важно, чтобы она поняла мою логику. Поняла меня.

И странно, после того как я высадил ее у отеля, я даже не спорил с собой из-за сказанного. Куда сильнее меня выбило другое чувство — то, что я испытал в тот момент, когда она ушла в отель, прочь от меня.

Адреналин всё еще бурлит в теле, во многом из-за странной, неожиданной связи, которую я чувствую с ней. Притяжение плотное, нарастающее, но сильнее всего меня цепляет ее загадка и то, чего она от меня хочет. Я видел, как она не раз колебалась, когда по дороге обратно бросала на меня взгляды. У меня почти нет сомнений: ей хочется признаться в том, что ее гнетет. Но я не собираюсь требовать этого, скорее всего, я всё равно не услышал бы всей правды.

Откинувшись, я снова принимаюсь за подходы, прокручивая в голове прошедший день. Свет в ее глазах, когда она смотрела на меня с тем же любопытством, будто и она ищет во мне ответы на похожие вопросы.

Она сторонится нашего притяжения, и я не из тех, кто будет на него давить. Но сегодня, черт возьми, мне этого хотелось. Она стала чертовски сильным отвлечением от той тревоги, что уже несколько недель не отпускает меня из-за релиза.

Возможно, именно поэтому я так остро ее чувствую. Потому что, если в последнее время мне и было что-то по-настоящему нужно, так это передышка.

— Ты сегодня вообще собираешься подняться наверх? — доносится голос отца снизу у лестницы. Он убавляет громкость White Noise[37] группы Exitmusic — трек, который сейчас удивительно точно ложится на мои карьерные метания.

Я выжимаю штангу и аккуратно возвращаю ее на стойку.

— Ты что, жмешь без страховки? — бурчит он, пока я сажусь и вытираю лицо полотенцем.

— Ты превращаешься в мягкотелую старушку, — поддеваю я.

— Это, опасно, черт побери, — ворчит он, и я в ответ приподнимаю обе брови.

В его глазах мелькает осознание, что он только что включил режим гиперопеки. Отец смущенно улыбается.

— Виню твою чрезмерно заботливую мать, — вздыхает он, потирая затылок. — Бля… я правда стал тем самым отцом, да?

У отца не было идеальных родителей. Оба пили и умерли с разницей в четыре года уже после моего рождения. По словам мамы, папе пришлось содержать их в то время, когда у него самого не было за душой ни гроша, и, к сожалению, это едва не стоило ему мечты о карьере. Я не помню их совсем. Но я точно знаю: какими бы они ни были и как бы этого ни заслуживали, отец поддерживал их финансово до самого конца.

Зная это, я не слишком давлю на него за излишнюю опеку. Но вместе с мамой, они иногда перегибают. Ни один из них не может долго не проверить, как у меня дела. Порой я жалею, что у меня нет брата или сестры, так хоть немного разгрузили бы этот контроль.

— Всё нормально. В следующий раз будешь меня страховать, — говорю я. — Заодно сможешь разглядывать свою кутикулу, пока твой живот продолжает расти.

Он одаривает меня своим фирменным суровым взглядом, а я смеюсь. Если честно, отец всё еще в довольно хорошей форме и регулярно ходит в зал, просто уже не так фанатично, как раньше.

— Это одно из преимуществ пенсии, — защищается он.

Я не нахожу в этом утверждении ничего хорошего и сразу это озвучиваю:

— Не вижу здесь никаких плюсов. Ты правда завязал окончательно?

Он пожимает плечами, будто сам не уверен. Но всё чаще и он, и остальные участники группы отказываются от выступлений, даже от разовых, ни к чему не обязывающих концертов.

Он смотрит на меня внимательно, почти прицельно, и я напрягаюсь, заранее зная, к чему он клонит.

— Меня куда больше интересует то, что сейчас начинается у тебя.

Я вздыхаю. По моему лицу он легко считывает: я не хочу об этом говорить. Но сбавлять обороты он не собирается.

— Просто скажи, где ты сейчас витаешь. Что у тебя внутри.

Папа — единственный, кто слышал мою музыку. Мама много раз слышала, как я пою и играю, но ни одной из записанных песен я ей так и не показал.

— Ты необъективен, — говорю я.

— Я знаю, насколько ты одарен. И дело не просто в таланте, Истон. Это по-настоящему выдающийся уровень. И ты это тоже знаешь, — он раздраженно качает головой. — Ты правда думаешь, что я хоть на секунду стал бы тебя подталкивать, если бы считал, что твоя музыка не заслуживает слушателя? То, что ты сделал, это разнос! И я горжусь тобой.

Его спокойное признание выбивает меня из колеи, хотя я не раз замечал, каким взглядом он смотрит на меня после того, как я даю ему послушать новый трек. Я позволял ему лишь слегка помогать шлифовать звук, не больше. Если быть честным, он действительно в какой-то мере поучаствовал в продюсировании, но совсем немного: большая часть моей работы так и осталась нетронутой. Зато он сделал другое, укрепил мой хребет, помог отточить навыки музыканта и автора. И при этом всегда — всегда — оставлял мне достаточно пространства, зная, что я хочу пройти этот путь сам.

— Иногда мне требуется всё мое самообладание, чтобы не сказать твоей матери, что нам наконец придется делить нашего сына… и надолго, — говорит он.

Он без труда считывает причины моей осторожности, потому что снова и снова вчитывался в смыслы, спрятанные в моих текстах.

— Ты контролируешь всё это, сын. Ты сам так сделал. И, черт возьми, как же я хотел бы, чтобы у нас была такая же возможность, когда мы только начинали.

Я киваю, это правда. Хотя «Мертвые Сержанты» подписали контракт с одним из крупнейших лейблов в индустрии, им годами приходилось подчиняться воле компании и всем тем, кто стоял выше, прежде чем они сумели отстоять право решать всё самим. Я не собираюсь идти по этому пути ни при каких обстоятельствах.

— Просто… ты уже дохрена ради этого сделал, — продолжает он. — И теперь, когда ты всерьез задумываешься о следующем шаге, мне стоит нечеловеческих усилий не накинуться на тебя с криком «давай, иди и делай», потому что ты сам прекрасно знаешь, в ту самую секунду, как ты решишься…

Он улавливает мое раздражение и тяжело выдыхает.

— Ладно. Пока оставим это. Но если ты не поднимешься наверх, ты же понимаешь, что она…

— Что — «она»? — резко обрывает его мама, уже стоя на середине лестницы в подвал.

Отец заметно вздрагивает; в глазах мелькает тень опасения, когда она доходит до площадки и скрещивает руки на груди.

— Что я сделаю?

— Господи, Граната, — он поворачивается к ней, в глазах уже пляшут искры, и он машинально похлопывает себя по карманам.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Я знаю, что сейчас будет.

— Что ты ищешь? — хмурится мама.

— Твой намордник, — невозмутимо отвечает папа, и я не могу сдержать смешок.

— Кажется, я видела его рядом с пособием «Как хирургически удалить мужу яйца во сне для чайников», — парирует она.

Он и бровью не ведет:

— Я тебе сегодня говорил, какая ты заноза в заднице?

— Каждый день, — она приподнимает бровь, давая понять: меняться она не собирается. Ни сегодня, ни когда-либо.

Их словесная перепалка снова возвращает мои мысли к голубоглазой красавице, которую я высадил всего несколько часов назад. Мы с ней последние два дня общаемся примерно в том же духе, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь всё шире.

— Это что такое? — спрашивает мама.

Я хмурюсь.

— Что — «что»?

Она впивается в меня внимательным взглядом.

— Ты так не улыбался с четвертого класса. С тех пор как получил цифровую валентинку от Авроры Лонг.

— Чушь собачья. И откуда тебе вообще это знать?

— Я многое знаю. И эту улыбку тоже, — спокойно отвечает она.

— Стелла, — вздыхает отец. — Отстань от него. Он наконец-то снова ночует дома.

— Серьезно, мам, — вмешиваюсь я, пользуясь его поддержкой. — Я просто пойду возьму тарелку.

— Уклоняешься от темы, — бросает она мне вслед и тут же разворачивается, чтобы последовать за мной.

Я взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Я съезжаю, — снова угрожаю я, зная, что это подло, но сейчас этого хватит, чтобы сбить ее со следа.

А если честно, я и сам пока не понимаю, что происходит с женщиной, которая умудрилась так быстро влезть в мою жизнь, а теперь еще и в мою голову.

Снизу, у подножия лестницы, раздается вскрик мамы, а вслед голос отца, в котором слышно откровенное веселье:

— Беги, сын! Я возьму это на себя!

— Ах ты придурок… — начинает мама, но ее протест обрывается. И мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: папа затыкает ее так, что видеть это мне совершенно не хочется.

Ухмыляясь, я выключаю свет наверху лестницы и слышу, как их голоса смешиваются в приглушенном шуме, пока я оставляю их по ту сторону. Схватив свою тарелку с ужином со столешницы, я почти бегом поднимаюсь к себе в комнату, за тем самым редким уединением. Последние годы я почти не ночевал дома, одержимость брала верх и поглощала меня настолько, что я едва не потерял из виду любую жизнь за пределами этого круга.

Спустя какое-то время, стоя под горячими струями душа, я ловлю себя на том, что снова и снова думаю о темно-синих глазах, блестящих губах и кудрявых волосах с клубничным оттенком. Плотная пена собирается в бездействующих ладонях, тело откликается на эти образы, и я позволяю этому случиться и выпускаю часть напряжения, прежде чем вытереться и натянуть спортивные штаны.

Когда наконец оказываюсь под одеялом, понимаю, что всё больше благодарен этому вторжению и всё решительнее настроен искать утешение рядом с ней столько, сколько нам отведено. Возможно, у меня осталось всего несколько дней, чтобы найти передышку в этом отвлечении, которое буквально свалилось на мой порог. Но пока этого достаточно.

Я просыпаюсь спустя несколько часов в той же позе, в какой уснул, и понимаю, что спал лучше, чем за последние недели.

Глава 13

Натали

Я не спала.

Как бы я ни пыталась списать всё на джетлаг, на самом деле меня не отпускали признания Истона и то, с какой поразительной ясностью он, кажется, понимает, кто он есть. А вопросы, которые он задал мне, оказались куда труднее, чем я позволила себе показать.

Прошлой ночью, глядя на приглушенные языки пламени в камине в углу моего номера, я слушала музыку из его плейлиста и буквально ощущала вес слов, вплетенных в безупречно выстроенный ритм. Музыка усиливала смысл, делала его почти осязаемым.

Впервые я по-настоящему осознала, на что она способна, пока вопросы Истона продолжали кружить у меня в голове.

Прокручивая их снова и снова, пытаясь найти более честные, глубокие ответы, я переслушала каждый трек из стремительно растущего плейлиста, который мы собрали за это короткое время. Я вслушивалась в тексты, пытаясь понять, какие строки откликаются в нем самом, и тут же ловила себя на другом вопросе — какие из них цепляют уже меня.

Ирония заключалась в том, что, хотя ни одна строчка не ускользала от моего понимания, в моей собственной жизни почти не было опыта, который мог бы с ними перекликаться. Чем больше я слушала, тем сильнее это начинало меня грызть.

Слова всегда были тем, что зажигало меня изнутри. Истории, которые они создают, подпитывают меня. И чем глубже я вслушивалась в каждую песню, тем яснее становилось: умение уместить историю, посыл или многослойные эмоции в нескольких строках, чтобы нарисовать цельную картину, по-настоящему завораживает. Сочинять тексты и соединять их с нужными нотами — это форма искусства, признанная и любимая миллиардами людей. Я всегда это знала, но при этом почти всю жизнь боготворила ту сторону творчества, где нет нот.

И отсюда возникал еще более глубокий вопрос, почему я никогда не обращала на это внимания раньше?

Музыка всегда была для меня скорее фоном, чем чем-то центральным. Я не могла вспомнить ни одного периода в жизни, когда она играла по-настоящему важную роль.

Как не могла вспомнить и того, когда мы с Холли в последний раз делали что-то вместе между нашими загруженными графиками, кроме быстрых обедов. Или, когда я смеялась с ней так же искренне и легко, как смеялась с Истоном.

Пока тянулись бессонные часы, я поймала себя на том, что начинаю считать, сколько времени прошло с тех пор, как у меня был секс или хотя бы свидание. От этих мыслей я только глубже уходила в собственные мысли.

Итог, к которому я пришла после долгих раздумий, был неприятно прост: я так долго считала работой саму жизнь, что границы между ними окончательно стерлись. Родителям я сказала, что с выпуска ни разу не брала паузы, и сейчас в полной мере живу последствиями этой правды.

Отсюда вытекал еще один вывод, от которого уже не отвертеться. Я стремительно превращаюсь в ходячее определение слова «выгорела».

Эти осознания вкупе с тем, что я снова полезла в переписку папы и Стеллы, не давали мне уснуть до самого рассвета. Чувство вины нарастало слой за слоем, пока не стало казаться, что мне буквально нечем дышать. К счастью, в какой-то момент сознание всё же отключилось, подарив несколько коротких часов передышки. Но стоило мне утром открыть глаза и снова увидеть ту самую цепочку писем, как я тут же оказалась в привычной, не отпускающей борьбе со своей совестью.

--

--

--

--

--

--

--

--

--

--

Они были помолвлены.

Это открытие выбило меня из колеи еще прошлой ночью, в тот самый момент, когда я впервые об этом прочла. И сейчас оно ощущается не менее разрушительным, как раз тогда, когда я собираюсь украсть еще один день с сыном бывшей невесты моего отца.

Чувствуя себя на всех уровнях хреново, с доказательством прямо перед глазами — черным по белому, — я с силой захлопываю ноутбук и тянусь за консилером. Нанося макияж, я всерьез подумываю написать Истону и отменить наши планы… ровно в ту секунду, когда он присылает сообщение, что уже едет за мной.

Желание снова «потеряться» вместе с Истоном сейчас перевешивает потребность сбежать. И это лишь лишнее подтверждение тому, насколько далеко я зашла в этом моральном отпуске. Теперь меня пугает другое, как долго я еще буду поддерживать эту ложь, особенно когда чувствую, как притяжение к Истону усиливается с каждой минутой рядом с ним. Хуже того, я ловлю себя на том, что тянусь к нему во всем, что действительно имеет значение.

И, похоже, не я одна.

Это притяжение не может быть односторонним — не с той энергией, которая проходит между нами.

А может, Истон просто такой со всеми людьми в своей жизни. Похоже, у него вообще нет выключателя для этой интенсивности, хотя он явно умеет расслабляться и получать удовольствие. То, что до недавнего времени я даже не осознавала, как серьезную проблему для себя.

Возможно, всё дело в недосыпе, и я просто слишком многое себе накручиваю.

У меня никогда не было бессонницы, а теперь она будто стала медленным вором: день за днем обкрадывает меня, откусывая по кусочку от уверенности, ощущения цели, морального компаса и всего, что делало меня человеком, которого я уважала. До этой недели, по крайней мере.

— Это просто плохая неделя, — резко говорю я себе, захлопывая пудреницу и отталкиваясь от кровати, когда с другой стороны двери раздается тяжелый стук.

Из телефона орет музыка. Я хватаю его и тут же убавляю громкость, чувствуя, как поднимается волна смущения. Вдруг это Истон, и он всё слышал? Но вместо этого доносится спокойное, ненавязчивое:

— Уборка номера.

Вчера, в своем тумане, я напрочь забыла включить электронное «не беспокоить» на двери.

— Всё в порядке, спасибо, — отвечаю я и спешу в ванную, взглянуть на свое отражение.

Даже плотный слой корректора под глазами плохо справляется с тем, чтобы скрыть потемневшие круги. Решив не мыть голову, я щедро распыляю сухой шампунь, и к счастью, кудри оживают, упруго подпрыгивая. Принимаю эту маленькую победу и собираю их резинкой. В целом я выгляжу… сносно. Немного наспех, но терпимо. И всё же внутри продолжается борьба, смогу ли я прожить еще один день во лжи.

Часть решения очевидна. Рано или поздно мне придется быть честной с Истоном, хотя бы для того, чтобы снять с него тревогу о том, что я сделаю с его признаниями. За всё время, что я здесь, он относился ко мне с неожиданной заботой, и именно поэтому это становится самым сложным.

Мой страх в том, что стоит мне всё рассказать и он тут же закроется и исчезнет. Если я до сих пор тяну с правдой, то это на сто процентов потому, что я хочу быть рядом с ним. И, что еще страшнее, начинаю жаждать его тепла.

Негромко подпевая Honest, Kyndal Inskeep, я слегка распыляю на свой теплый свитер любимый аромат Black Orchid.

Выйдя из ванной, взгляд цепляется за куртку Истона, небрежно перекинутую через край кровати. Эгоистично решаю не надевать ее — пусть побудет со мной еще чуть-чуть. Не удержавшись, подношу воротник к лицу. Его запах накрывает меня, и в этот момент телефон вибрирует в ладони.

Бабочки, которые я изо всех сил пытаюсь игнорировать, бодрят куда сильнее, чем холодный кофе, который я залпом допиваю, ставя кружку рядом с нетронутым завтраком. Хватаю маленькую дорожную сумку, бросаю на себя последний взгляд и выставляю поднос с едой за дверь.

В лифте я устраиваю себе хорошую взбучку.

— Сегодня ты будешь тем профессиональным журналистом, которым тебя учили быть, Натали Батлер, — приказываю я себе, когда двери лифта разъезжаются.

Решив взять ситуацию под контроль несмотря на то, что в последнее время я с трудом справляюсь даже с самыми простыми вещами, я замираю в напряженном ожидании. И почти сразу слышу рев мотора пикапа Истона, еще до того, как он появляется.

Я сажусь, захлопываю дверь и поворачиваюсь к нему с тихим:

— Привет.

И тут же забываю, как дышать.

Его чистый, свежий запах заполняет салон, пока я невольно впитываю его взглядом.

Сегодня он выглядит… чертовски сексуально. На нем черная кепка, надетая козырьком назад, скрывающая влажные, почти черные волосы, кончики прядей естественно завиваются у ушей. Он весь в черном: термолонгслив, поверх — футболка с V-образным вырезом, джинсы и высокие Vans. В ответ на мое приветствие его губы слегка приподнимаются.

— Привет, — негромко отвечает он, включая передачу.

Его лицо на мгновение хмурится, пока он внимательно меня изучает.

— Ты в порядке?

И в этот самый момент меня накрывает волна опасных чувств, вина поднимается так резко и плотно, что перехватывает дыхание.

— У меня нет любимой песни, и я, блядь, слишком много работаю, — признаюсь я, уничтожая все благородные ожидания, которые только что к себе предъявила, буквально за пару секунд.

Он смеется. По-настоящему смеется. А я отвожу взгляд и пристегиваюсь, изо всех сил стараясь не дать чувству вины пролиться слезами. Признания уже готовы сорваться с языка.

Истон снова ставит машину на парковку и мягко берет меня за подбородок, разворачивая к себе. Его взгляд задерживается на темных кругах под моими глазами.

— И из-за этого ты не спала всю ночь?

— Отчасти, — честно отвечаю я. — Не уверена, что сегодня из меня выйдет хорошая компания.

— Это если предположить, что ты вообще способна ее испортить, — усмехается он.

Я сужаю глаза, а он снова выпускает этот раздражающе довольный смешок. Отпустив меня, он наклоняется вперед и смотрит сквозь лобовое стекло на чистое голубое небо.

— Судя по всему, сегодня оно не рухнет, так что с тобой всё в порядке.

Он бросает на меня взгляд.

— Доверишься мне?

Я киваю, потому что эмоции уже слишком близко, готовые взять верх. Единственное, в чем я сейчас уверена, — я не хочу обрывать наше время вместе. Поэтому я собираюсь и беру себя в руки.

— Я рядом, Натали, — тихо говорит он и нажимает на газ.

Через минуту из динамиков льется мягкая мелодия. Слова ложатся прямо на сердце, принося странное, почти физическое утешение. И даже несмотря на то, что он смотрит только на дорогу, я ощущаю его спокойное, поддерживающее присутствие, словно ласковое прикосновение на расстоянии.

Глава 14

Натали

— О Боги, Истон, — бормочу я с полным ртом сочного белого краба. Растопленное масло стекает по подбородку, а глаза сами собой закатываются от удовольствия.

Его губы изгибаются в насмешливой улыбке.

— Серьезно? Так нравится, что мы уже взываем к высшим силам?

— Черт возьми, да. Спасибо тебе. И вам тоже, — радостно добавляю я нашей официантке, когда она приносит к столу еще полфунта снежного краба.

Она и Истон переглядываются заговорщицкой улыбкой, обоих явно забавляет мой восторг. Я, не особо заботясь о приличиях, масляными руками поднимаю темное пиво, жадно делаю несколько глотков холодного пенного, и наспех промакиваю лицо салфеткой.

Похоже, я официально перешла в стадию «мне уже всё равно» моего почти что четвертьвекового кризиса.

Но по мере того, как пиво притупляет жжение, а краб исчезает с тарелки, я чувствую, как понемногу выныриваю из своего недельного ступора. И за эту передышку я искренне благодарна, даже если она окажется недолгой.

Люди за соседним столом, смеявшиеся от души и явно наслаждавшиеся тем, какое представление я сейчас устраиваю, тоже сыграли свою роль.

После долгой поездки под музыку, Истон в какой-то момент решил, что с моей жалостью к себе пора заканчивать, и ловко втянул меня в разговор. А вскоре и вовсе настоял, чтобы мы заехали поесть в The Crab Pot — ресторан на пирсе Miner’s Pier, прямо на краю Puget Sound[38]. Так как обеденный наплыв уже схлынул, нам удалось занять столик на закрытой веранде, подальше от других посетителей, с видом на воду. Истон сидит спиной к залу, вдали от любопытных глаз, и в таком положении его почти никто не узнает.

Пока что нам удается ускользать от папарацци, но чем дольше мы остаемся на виду, тем сильнее у меня ощущение, что везение может закончиться. Даже несмотря на постепенный уход «Сержантов» из центра внимания, Истон какое-то время оставался вне новостных лент, но всё еще представляет интерес для прессы. Особенно если его заметят в компании женщины, которая с упоением набивает рот морепродуктами.

Сейчас мне откровенно всё равно, и я с жадным удовольствием уничтожаю всё это великолепие перед собой.

— В Техасе тебя вообще кормят? — поддевает Истон.

— Я сама себя кормлю, — парирую я, орудуя деревянным молоточком и раскалывая клешню.

— Но не морепродуктами?

— Креветками, — пожимаю плечами. — У мамы стойкое отвращение к морепродуктам, особенно к моллюскам, так что у нас этого почти никогда не бывает, даже в поездках. Поверь, если бы я раньше ела такое, я бы точно запомнила.

— О, я тебе верю, — усмехается он.

Игнорируя его, я разламываю клешню и вытягиваю плотный кусок мяса, тут же отправляя его в рот.

— Истон, — выдыхаю я, хватая вилку и вонзая зубцы в более мягкую часть клещни, а потом с усилием разрывая ее так, как он меня научил.

Он наклоняется вперед, опираясь предплечьями о стол, пока я опускаю свой драгоценный кусок в одну из четырех мисочек с растопленным маслом.

— Я абсолютно серьезно, — добавляю я. — Тебе, возможно, придется меня остановить.

— Сомневаюсь, что смогу, — отвечает он с усмешкой. — Это слишком увлекательно. Более того, могу гарантировать: я буду тебя поощрять. Псс, — шепчет он, маня меня пальцем и притягивая ближе.

Наши взгляды встречаются. Он ослепительно, по-своему сексуально улыбается, а потом аккуратно снимает с моей щеки кусочек краба и отправляет его к уже внушительной горке скорлупы.

На мгновение он полностью меня отвлекает. Я тщетно пытаюсь выбросить из головы все лишние мысли, включая его полные губы, прежде чем снова вернуться к своей миссии.

— Господи, мне это было так нужно, — говорю я, беря кружку пива чистыми краями ладоней и делая глоток. Тяжелая стеклянная кружка едва не падает на стол. Счастливо выдыхая, я поднимаю палец в тот момент, когда фоновая музыка обрывается и раздаются первые ноты новой песни.

Истон, готовый к игре, откидывается назад, потягивает пиво и слушает всего пару секунд, прежде чем уверенно заявить:

— Every Little Thing She Does Is Magic, the Police.

Я тут же хватаю телефон, открываю Shazam, название и исполнитель всплывают на экране.

— Невероятно, — качаю я головой. — Ты сегодня ни разу не промахнулся.

— Может быть, — усмехается он. — Но настоящие фанаты знают не только хиты.

— В смысле?

— Раньше синглы выпускали на виниле, — объясняет он. — На стороне A была главная песня — та, что крутили по радио. А на стороне B — другая, менее известная.

— Запасная?

— Скорее скрытая, — говорит он. — Часто именно там оказывались самые интересные вещи.

— И ты их знаешь?

— Многие, — кивает он. — И, если честно, некоторые из них мне нравятся куда больше самих хитов.

— Сколько песен из твоего бесконечного плейлиста ты вообще можешь сыграть сам?

Он замолкает. Я поднимаю взгляд и вижу, как он водит пальцем по ободку запотевшего стакана.

— Истон?

— Большинство, — тихо признается он.

— Господи… это же невероятно!

— Возможно, для тебя, — пожимает он плечами. — А для меня это вся жизнь, так что многое делается почти на автомате.

— Это дар, — подчеркиваю я. — Прими это.

— Ладно, — идет он на уступку, опираясь предплечьями о стол. — Но готов поспорить, ты так же легко назовешь даты ключевых новостных событий.

— Они тесно связаны с историей США, а я ее обожаю, так что… возможно, некоторые.

— Тогда давай проверим. — Я игриво шевелю испачканными в масле пальцами: «Погнали».

Он наклоняется ближе.

— Покушение на Рейгана?

Я сама удивляюсь, как легко всплывает ответ.

— 30 марта 1981 года.

— Конец холодной войны[39]?

— 3 декабря… — я щурюсь, — 89 года.

Моя улыбка становится шире.

— Давай еще.

Его полуулыбка на мгновение ослепляет меня.

— Смерть Рузвельта[40]?

— 12 апреля 1945 года. За восемнадцать дней до Гитлера, — отвечаю я. — И мне всегда было жаль Рузвельта. Он заслуживал узнать судьбу своего заклятого врага.

— Видишь, — удовлетворенно откидывается на спинку кресла Истон.

Я сдуваю прядь кудрявых волос с лица. Тех самых, которые он освободил примерно милю назад, выбросив резинку в окно. Заметив, как я борюсь с желанием снова начать жевать волосы, он наклоняется и аккуратно заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

Поблагодарив, я отодвигаю тарелку и вскрываю еще один пакетик с салфеткой с лимонным запахом, чтобы вытереть руки.

— Точно всё? — он бросает взгляд на почти пустую тарелку. — Или заказать еще пива и перезагрузить кормушку?

— В этот рот больше ничего не влезет, — сдаюсь я. Осознав формулировку, закатываю глаза: приличия сегодня явно взяли выходной. Срываю фартук и делаю глоток пива.

— Хочется заняться любовью, — невозмутимо выдает Истон.

Я закашливаюсь и чуть не проливаю пиво.

— Прости?

— Песня, — уточняет он, не упуская ни секунды моего смущения. — Feel Like Makin’ Love[41].

— Я сама напросилась, да? — усмехаюсь я. — А кто исполняет?

— Bad Company, — ухмыляется он. Каламбур — более чем намеренный.

— Еще один удачный подкол. Впечатляет, — улыбаюсь я. — Знаешь, при всей твоей ненависти к медиа из тебя вышел бы отличный радиоведущий. Твой сухой сарказм иногда вообще не считывается, ты мог бы половину гостей обложить, и никто бы не понял.

— Огромный, блядь, пас, — его лицо перекручивает откровенное отвращение.

Я не унимаюсь. Его музыкальная эрудиция была ожидаемой с таким детством и таким окружением, но не на таком уровне.

— Насколько далеко вообще уходит твоя внутренняя фонотека?

— С эпохи ревущих двадцатых[42], — отвечает он. — Но в основном тридцатые и дальше.

— Ничего себе, — говорю я и тянусь за кошельком, доставая карту.

— Даже не думай, — тут же обрывает он, заметив это. Я смотрю на него, ноздри раздраженно раздуваются.

— Это не свидание, — смеюсь я. — И вообще, по ощущениям, я только что съела краба на сумму чьей-то месячной зарплаты.

— Ты и так влезла по уши, прилетев сюда, — напоминает он. — По своей кредитке.

— Подожди… я это вслух сказала? — с ужасом спрашиваю я.

— Ага, — кивает он. — И, кажется, ты не до конца осознаешь, сколько всего говоришь вслух.

— Истон, — вздыхаю я. — Почему ты вообще так хорошо ко мне относишься?

— Без понятия, — честно отвечает он, и от его прямоты мне хочется рассмеяться. — Но я бы платил годовую зарплату, лишь бы еще раз это увидеть, — он кивает в сторону разгромленной половины стола.

— Знаешь, ты вообще-то очень даже приятный парень… если заглянуть на «обратную сторону» этого идеально отполированного образа законченного мудака.

— Ну а ты, как я вижу, всё еще отвратительный журналист, — невозмутимо заявляет он, кладя свою карту на стол и отшвыривая мою обратно, будто она бесполезна. — За весь день ты задала всего пару вопросов. И те — ерунда.

Он меня раскусывает. И я уже не уверена, сколько еще продержится мой идиотский спектакль.

— Они будут, — огрызаюсь я с кислой усмешкой.

— Ну конечно, — его ухмылка становится шире. Мои глаза сужаются, хотя внутри происходит ровно противоположное.

— Переспал, — вдруг произносит он. — Группа James[43].

— Всё, хватит выпендриваться. Ты победил, Истон.

— Да? — он приподнимает идеально очерченную темную бровь. — И каков мой приз?

— Пассажир, которому дурно, — я прижимаю ладонь к животу, где неприятно крутит. — Слушай, если мы собираемся продолжать тусоваться, мне, наверное, нужен душ и смена одежды. Этот фартук оказался бесполезным, и, если честно, моя грудь сейчас вся в масле.

Он громко хохочет, и я улыбаюсь ему в ответ, пока официантка забирает его карту.

— Наелись, дорогие? — спрашивает она с теплой улыбкой, переводя взгляд с него на меня. Она чуть старше, я бы дала ей немного за сорок, — с добрыми, мягкими глазами и очень располагающей манерой.

— Да, мэм. И знайте, мы оставим сто процентов чаевых, — я бросаю лукавый взгляд на Истона, автоматически удваивая ему счет. — И простите за беспорядок, который я тут устроила.

— Ой, милая, да не переживай, — отвечает она. Собрав тарелки, она на мгновение задерживается. — Но, если позволите… — она снова смотрит на нас обоих. — Для меня это было удовольствием. Моя дочь примерно вашего возраста, — она кивает в сторону Истона, — и я каждый день молюсь, чтобы ей встретился мужчина, который сможет заставить ее улыбаться так, как вы улыбаетесь рядом с ним.

Мы с Истоном говорим одновременно.

— Он не…

— Правда? Спасибо. У нас годовщина.

И ты еще думала, что ты тут самая лживая сволочь.

— Правда? — ее улыбка становится еще шире. — Я могу попросить шефа что-нибудь сообразить…

— Я так объелась, — поспешно перебиваю я, бросая на Истона предупреждающий взгляд. — Но спасибо, правда, не нужно.

— Сейчас вернусь, — говорит она и уходит с картой Истона.

— Спасибо за обед, дорогой, — бросаю я с притворной сладостью, когда официантка оборачивается, явно умиленная нашей парочкой.

В следующую секунду Истон уже поднимается. Его пальцы мягко обхватывают мою шею, он притягивает меня к себе.

— Всегда пожалуйста. Иди сюда, детка.

— Истон, — шиплю я, и тут же его полные губы накрывают мои. Он держит поцелуй на долю секунды дольше, чем дозволено для «показухи», затем скользит языком по моей нижней губе. Я выдыхаю прямо в его рот, и он резко отстраняется.

— Не хочу разрушать ее иллюзии, — хрипло шепчет он и спокойно опускается обратно в кресло.

Между бедер прокатывается тяжелая, горячая волна.

— Ты не можешь так делать, — выпаливаю я, совсем неубедительно.

— Это слово я принципиально не признаю.

— Но у меня… масляно-крабово-пивное дыхание, — бормочу я слитно.

— И идеальный, чертовский идеальный рот, — отвечает он шепотом. Слишком легко, слишком честно, и его взгляд задерживается именно на нем.

Он берет свой стакан и одним глотком допивает пиво, будто ничего только что не произошло.

— Гладко, — бросает он, когда официантка снова приближается к столику. — Smooth, Rob Thomas and Santana[44].

Истон отрывает от меня взгляд, благодарит официантку, оставляет щедрые чаевые и расписывается на чеке. Его длинные ресницы скользят по щекам, и от этого у меня внутри всё переворачивается по совсем другой причине.

Он меня поцеловал.

Он коснулся меня языком.

И мне хочется повторения. Хотя бы еще один раз.

— Готова? — спрашивает он, вставая и убирая кошелек в карман джинсов.

Чувствуя себя соблазненной по целому ряду причин, число которых растет с пугающей скоростью, я просто киваю.

***

Вместо того, чтобы отвезти меня обратно в отель переодеться, мы с Истоном оказываемся у входа в Museum of Pop Culture[45].

Я поднимаю взгляд на соединенные между собой корпуса, они выглядят как атомные станции, укутанные в яркие, призрачные полотна.

— Ты всерьез решил превратить меня в туриста, — бурчу я.

— Технически ты им и являешься, — пожимает он плечами, переплетая свои пальцы с моими. — И вообще, это эпицентр всего, что тебе по идее должно быть интересно. Пошли.

Через несколько минут мы идем вдоль экрана размером с кинозал, где крутится абстрактная видеопетля, а он ведет меня по идеально отполированным полам. Проходя мимо перевернутого торнадо высотой в несколько этажей — скульптуры из музыкальных инструментов, я отпускаю его руку и поднимаю телефон, чтобы сделать снимок.

Истон оборачивается и ловит меня на этом, в его глазах лукавый блеск.

— А что? — пожимаю плечами. — Можно уже пойти до конца и завершить образ футболкой из сувенирной лавки.

Он усмехается и молча кивает, подзывая за собой. Вскоре мы заходим в ряд закрытых залов со стеклянными витринами, заполненными потертыми инструментами и разной памятной атрибутикой. Многие из них посвящены одному конкретному артисту или группе.

Спустя несколько минут мы стоим рядом, плечом к плечу, глядя на зеленый свитер Курта Кобейна[46].

— 5 апреля 1994 года, — говорю я. — Один из немногих заголовков из мира шоу-бизнеса, которые я помню без усилий. Об этом неделями говорили по всей стране.

— Один из тех, кто стоял у истоков того, что позже назвали гранжем, — тихо продолжает Истон. — Хотя сами группы часто ненавидели этот ярлык. На самом деле всё началось с Mother Love Bone[47]. Когда их фронтмен Эндрю Вуд умер от передозировки, оставшиеся участники нашли Эдди Веддера[48] — так родилась группа Pearl Jam[49].

Он делает паузу, не отрывая взгляда от витрины.

— А уже через два месяца после выхода Ten[50], Nirvana выпустили Nevermind[51]. И в этом есть что-то фатальное: соседом Эндрю Вуда по квартире на момент его смерти был Крис Корнелл[52] — и его судьба в итоге оказалась такой же, как у Курта.

Голос у Истона становится еще тише.

— Именно они и сделали Сиэтл музыкальной точкой на карте.

Его взгляд медленно скользит по экспозиции.

— Мик Джаггер[53] как-то назвал музыку Nirvana мрачной. Но ирония в том, что сам Кобейн и вся группа сильно вдохновлялись The Beatles. Если вслушаться в Nevermind, легко уловить бодрые, цепляющие ритмы — отголоски ранних работ «битлов».

Мы вместе смотрим на свитер покойного музыканта, зная, что жизнь Курта закончилась трагически — самоубийством. Обстоятельства его смерти до сих пор остаются предметом споров, даже спустя сорок один год.

Истон продолжает:

— Курт — один из многих, кто входит в печально известный «Клуб 27».

— Клуб 27?

— Возраст, в котором умерли многие выдающиеся творческие люди, в основном музыканты. По тем или иным дерьмовым причинам. Часто — из-за наркотиков.

— Кажется, я где-то об этом читала. Кто еще туда входит?

— Черт, их много. Джими Хендрикс[54], Дженис Джоплин[55], Джим Моррисон[56], Брайан Джонс[57], Эми Уайнхаус[58], — он приподнимает подбородок. — Некоторые из них представлены в нескольких залах здесь.

Я хмыкаю:

— Для человека, который так тщательно скрывает собственную жизнь, ты подозрительно много знаешь о других.

— Я изучаю музыкальную эволюцию, — отвечает он. — В основном через сами песни. На бесполезные подробности, которыми так многие одержимы, я внимания не обращаю.

— Ну а я, как автор материалов о людях, — говорю я, снова переводя взгляд на свитер, — очень хотела бы знать, что творилось у него в голове.

— Боль, — без колебаний отвечает он. — Курт и Эдди оба печально известны тем, что ненавидели славу и прессу. Так что, как минимум, в этом мы с ними похожи.

Он одаривает меня снисходительной, широкой улыбкой во весь зубной ряд. Я поднимаю свободную руку и показываю ему средний палец. Он в шутку сжимает мою другую ладонь и тянет меня дальше, в следующий зал.

И уже у самого входа я понимаю, зачем он привел меня сюда.

— Вау, — улыбаюсь я ему, когда мы заходим в круглый зал со стеклянными витринами, полностью посвященными «Мертвым Сержантам».

С легким ощущением благоговения я поворачиваюсь к Истону.

— Каково это знать, что твой отец приложил руку к тому, что Сиэтл сегодня ассоциируется с таким количеством талантливых музыкантов?

— Папа вообще-то из твоих краев. Вся группа родом из Остина, — спокойно отвечает он.

— Это правда. Но сейчас они неразрывно связаны с Сиэтлом. И ты так и не ответил на вопрос.

— Наверное, всё то, что должен чувствовать, — легко говорит он. — В основном гордость и… вдохновение.

Я подхожу к первой витрине и начинаю читать описание экспонатов, все они были переданы самими участниками группы. Первый раздел посвящен вокалисту «Сержантов» Бену Ферсту. В глубине витрины — фотография в полный рост: он на сцене, в моменте, полностью в своей стихии, с микрофоном в руке. На нем только фартук Home Depot[59], зауженные джинсы, заправленные в черные ботинки до середины икры. Подтянутое, мускулистое тело притягивает взгляд.

Сразу понятно, почему выбрали именно этот снимок: он идеально передает сценическое присутствие Бена — растрепанные кудрявые светлые волосы, умоляющий взгляд, открытое, незащищенное выражение лица.

Я читаю пояснительную табличку на уровне глаз. Оказывается, фартук он надевал во время первого тура — наполовину в шутку, наполовину как напоминание о том, с чего начинал.

Я улыбаюсь.

— В один день самый полезный инструмент у него — строительный нож, а на следующий — микрофон, и он поет перед тысячами людей.

— Это заняло куда больше одного дня, — рассеянно отзывается Истон, будто проваливаясь в воспоминание, пока я продолжаю разглядывать Бена.

Теперь мне легко понять, в чем была его притягательность. И я неожиданно ловлю себя на сочувствии к Лекси — его бывшей девушке, с которой они то сходились, то расходились, и которая в итоге родила ему единственного ребенка. В фильме их отношения показаны яркими и взрывными; всё закончилось после того, как «Сержанты» подписали контракт и Лекси изменила Бену. Ее неуверенность вынудила его уйти. По тому, как ее изобразили — так же, как и Стеллу, — Лекси была настоящей «пулей», и от этого становится особенно грустно: даже самые уверенные женщины иногда чувствуют себя беспомощными, когда рядом постоянно маячит угроза со стороны тех, кто хочет занять их место.

— Я не представляю, каково это — встречаться с мужчиной, которого так хотят, — ловлю себя на том, что говорю вслух. — Я бы сошла с ума.

Истон фыркает.

— Бен такой же человек, как ты, я и вон они, — он кивает в сторону нескольких посетителей, заходящих в соседний зал. — Соблазн можно избегать. Его можно игнорировать. Я видел это своими глазами. Да, к тому времени, как я родился, большинство ребят из группы уже были в отношениях. Когда мы ездили в туры, за кулисы никто не попадал. В каждом отеле охрана на каждом этаже. До выхода на сцену всё было сугубо рабочим процессом.

— Я понимаю, — говорю я. — Людей, которые сами не умеют выражать чувства словами, всегда тянет к тем, кто умеет это делать за них. А когда к этому добавляется сцена… — я пожимаю плечами. — Это чертовски сексуально, Истон. Я, может, и не фанатка музыки, но даже я понимаю, почему это работает. И не сказать, что я к этому полностью равнодушна.

Я слегка толкаю его локтем.

— Хотя, конечно, есть шанс, что ты рычишь в микрофон как горилла. Тогда мне нечего бояться.

Самая большая ложь, которую ты сказала за всё это время, Натали. Решила взять главный приз?

Я замечаю его профиль в отражении стеклянной витрины. Он смотрит на экспонаты так внимательно, словно разглядывает собственное будущее, глядя на чужое прошлое. Когда он ловит мой взгляд, я не отвожу глаза, а просто улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Наши пальцы едва касаются друг друга, когда мы переходим к следующей экспозиции.

Сразу за входом висит фотография Райя Уилана, лид-гитариста «Сержантов», играющего на гитаре Fender[60]. Та самая гитара стоит рядом, в потрепанном кейсе, облепленном старыми наклейками. Я смеюсь, разглядывая несколько из них.

Чуть дальше стоит витрина с самодельными футболками из дерзкой коллекции бас-гитариста «Сержантов» Адама Шоу. Рядом висит его бас-гитара, разломанная пополам и держащаяся вместе только на струнах.

— Я так понимаю, эти двое и есть главные чудики?

— Еще какие, — улыбается Истон. — Мне не раз приходилось выступать для них в роли родителя.

— Это… твоя семья, — в моем голосе проскальзывает легкое благоговение. — За стеклом.

— Признаю, — он хмыкает, — это немного, блядь, странно.

— Ты многое помнишь из гастрольной жизни?

— Да. Немало. Это занимало большую часть моих летних каникул в детстве. Но всего три-четыре месяца в году. Родители очень старались дать мне хотя бы подобие нормальной жизни, поэтому я пропускал большинство европейских туров. Зато, когда я стал достаточно взрослым, чтобы по-настоящему этого захотеть, мы с отцом буквально рвались в дорогу. Мне это нравилось, — говорит он без тени сомнений. — Мне это очень, блядь, нравилось.

Я легко толкаю его плечом.

— Значит, у тебя есть то, ради чего стоит ждать завтра.

Он слабо кивает и неторопливо подходит к последней витрине. Как и в экспозиции Бена, в глубине здесь размещена черно-белая фотография в полный рост: Рид Краун — рок-музыкант, барабанщик «Сержантов» с палочками, крепко зажатыми в пальцах, руки подняты и готовы обрушить шквал ударов на установку. Футболка заткнута в задний карман, а выражение лица — точь-в-точь как у Истона, когда он полностью растворяется в музыке.

Я всегда приписывала Истону цвет кожи и волос Стеллы, но на этом снимке сходство между Ридом и Истоном поразительное.

Внутри витрины, прямо перед фотографией, стоит барабанная установка Drummer’s Workshop. У большого, изрядно потрепанного бас-барабана, прислонен набор палочек Рида, одна из них с отколотым наконечником. Прочитав пояснение, я понимаю, что не ошиблась: это та самая установка, которую Стелла Эмерсон Краун выиграла случайно и отправила Риду после их расставания. Этот жест был мольбой — просьбой не сдаваться и продолжать, даже после того, как он разбил ей сердце и уехал из Остина.

Во мне на мгновение появляется легкая горечь. И всё же я понимаю: скорее всего, именно этот жест и удержал его от того, чтобы всё бросить.

— Они его спасли, — подтверждает Истон, не отрывая взгляда от установки. — Ему было чертовски больно с ними расставаться, но он не хотел, чтобы они гнили на складе. По крайней мере, здесь они будут сохранены. Мама увидела в нем то, чего он сам в себе не видел, — произносит он, и в его глазах ясно читается гордость за своих родителей.

Я киваю, испытывая стыд. Моя уверенность дает трещину в том самом месте, где она всегда сдается, и я снова это допускаю. Я замираю перед следующей экспозицией, смотрю в никуда, и Истон подходит ближе. Его тепло обволакивает меня, он кладет подбородок мне на плечо. Тело отвечает сразу, дрожь осознания прокатывается по коже.

— Я здесь, — шепчет он.

Слова отзываются внутри секундой позже, перенося меня в сцену из фильма Drive. Рид напечатал эти слова Стелле на ее ноутбуке за несколько минут до того, как они столкнулись в своем первом поцелуе. Едва я успеваю задуматься, что значит этот шепот, как тепло исчезает. Истон отступает, и его лицо становится непроницаемым. Он быстро окидывает взглядом зал, словно погружаясь в собственные мысли, затем снова поворачивается ко мне и протягивает ладонь.

— Пошли, масляные сиськи, — уголок его рта приподнимается. — Отвезу тебя обратно в отель.

Я делаю единственное, что кажется правильным с тех пор, как прилетела в Сиэтл, — вкладываю свою руку в его.

Глава 15

Натали

Первые несколько минут дороги обратно к отелю я изо всех сил борюсь с желанием как-нибудь продлить наше время вместе. Каким-то образом Истон умудрился превратить очередное дерьмовое утро в нечто по-настоящему особенное. День, который невозможно забыть. Как бы я ни пыталась собраться с духом, слова так и не выходят — слишком тяжело говорить, продолжая подпитывать ложь, в которую я уже увязла. Его жест, попытка дать мне «фон», сводив в музей ради моего вымышленного материала, не остался для меня незамеченным.

Когда пейзаж за окном начинает казаться знакомым, накрывает с новой силой. Я уже собираюсь заговорить, но Истон поднимает палец, прося подождать. В его глазах появляется тот самый отрешенный, далекий взгляд, когда он полностью уходит в музыку. Прислушавшись, он делает звук громче, а я тут же открываю Shazam, потому что на дисплее его древнего пикапа название не отображается. Спустя пару секунд на экране появляется: Only You Know — Dion[61]. Я отмечаю год про себя ровно в тот момент, когда мы подъезжаем к отелю.

Разочарование тяжелым грузом оседает в теле, и я уже готовлюсь попрощаться, но вместо того, чтобы подъехать ко входу и высадить меня, Истон останавливается, паркуется и молча выходит из машины. Не успеваю опомниться, как его теплая ладонь накрывает мою, он вытягивает меня из салона и тут же разворачивается, устремляясь к отелю с видом человека, у которого есть четкая цель.

Я не задаю вопросов, просто ускоряю шаг, стараясь не отстать от его решительных движений. Мы заходим в лобби, он останавливается и окидывает пространство взглядом. Видимо, не находя того, что ищет, он направляется дальше в соседний лаунж. Я едва не врезаюсь в него, когда он на секунду замирает у входа, а затем быстро направляется вглубь просторного зала.

Оглядываясь по сторонам, я впервые с момента прилета в Сиэтл по-настоящему впитываю атмосферу вокруг.

Отель The Edgewater я выбрала наугад, увидев, что здесь бывали известные артисты. Иронично, но решающим стал снимок The Beatles, где они рыбачат в заливе Puget Sound, прямо из окна одного из номеров. Одна из тех накапливающихся совпадений, о которых я сознательно не стала говорить Истону.

Пока Истон быстрым шагом пересекает зал, увлекая меня за собой, я отмечаю просторную зону с расставленной группами мягкой, дорогой на вид мебелью. Из колонн, стилизованных под стволы деревьев, в пространство тянутся ветви, а справа от нас находится массивный камин, сложенный из округлых речных камней, таких же, как и в моем номере. В нем тлеет невысокое пламя, наполняя зал теплой, почти интимной атмосферой. Перед рядом окон от пола до потолка низко свисает люстра из оленьих рогов, подсвеченная мягким янтарным светом. За одним из окон чайки скользят над водой, оставляя за собой расходящиеся круги.

И именно в тот момент, когда я заглядываю через плечо Истона, я замечаю рояль — небольшой, аккуратный, развернутый спиной к потрясающему виду на Puget Sound.

Разжав мою руку, Истон оставляет меня стоять рядом с отполированным инструментом, кладет сверху свою кепку и садится на скамью. И только тогда я замечаю влагу на ладони, которую он только что отпустил.

Он нервничает.

Я едва успеваю осознать происходящее, когда Истон закрывает глаза. Время будто замирает. Его пальцы на ощупь находят клавиши и уверенно пробегают по нескольким аккордам.

А затем он начинает играть.

Я смотрю на него, не в силах пошевелиться. Уже через несколько нот вступления узнаю мелодию — она повторяет, нота в ноту, песню, которую мы только что слышали по радио. И в тот момент, когда Истон открывает рот и начинает петь, на меня обрушивается вся тяжесть происходящего.

Истон Краун поет. Для меня. В холле моего отеля.

И вдобавок ко всему — его голос пугающе, ошеломляюще идеален.

Словно по чьей-то подсказке, с заходом солнца вода за окнами начинает ярко искриться, и теплый свет заливает его нереальным, золотым сиянием. Лучи скользят по темным прядям, которые понемногу выбиваются, пока он играет, подчеркивая черты лица идеальным светом. Его бархатный голос уверенно обволакивает каждую строку — точно, профессионально. Проходит всего несколько секунд, и я уже полностью опьянена, без остатка, и звуком, и тем, что вижу перед собой.

Истон движется за роялем естественно, словно это его привычная стихия. Масштаб его таланта перестает быть загадкой: он вдыхает новую жизнь и душу в песню, которой больше полувека. Пальцы инстинктивно скользят по клавишам, а хрипловатый, мелодичный тембр ведет мелодию дальше, к кульминации.

Недоверие застилает сознание, глаза щиплет от эмоций, которые он вызывает с такой легкостью. Пусть песня и не его, Истон проживает ее целиком, до последней секунды, до каждой строки, до самой сути музыки. Я не могу отвести взгляд и вдруг понимаю, что это уже не просто интерес — это влюбленность.

Дело не только в том, как он играет. А в том, как он разобрал эту песню, будто разложил ее на слои и заново собрал, вплетя звучание каждого инструмента, пользуясь одним лишь роялем. Словно он заранее просчитал идеальную аранжировку именно для этого момента.

Но как?

Пока он продолжает играть, полностью растворившись в музыке, меня накрывает ясное, почти физическое понимание. Уверенность приходит внезапно и безоговорочно.

Истон Краун — не просто подающая надежды звезда. Он уже сверхновая.

Он без сомнений вундеркинд. Гений, спрятанный в красивой, но хрупкой человеческой оболочке. В любой момент, когда захочет, он способен стать артистом мирового масштаба.

Если воспользоваться этим знанием и своим нынешним положением, и написать эту историю, эксклюзив с ним вполне может дать мощный старт моей карьере, вытащить мое имя из серой массы и сделать его заметным. И всё же ни одна часть меня не хочет делиться этим моментом хоть с кем бы то ни было. Больше всего на свете мне хочется удержаться рядом с его звездой, пока она горит ярче всего, пусть даже всего на несколько мгновений дольше.

Если Истон прав и мы действительно живем в отголосках судьбоносных моментов, то я хочу остаться в этом как можно дольше.

Когда Истон заканчивает играть, он поднимает глаза и встречается со мной взглядом, будто только что вернулся из транса. По его красивому лицу медленно распускается улыбка, словно он и сам удивлен тому, что сделал. Я не в силах сдержаться и делаю еще один опасный шаг вперед, как будто сама гравитация мягко тянет меня к нему.

В этот момент из соседних залов и из лаунжа раздается оглушительная волна аплодисментов — хлопают те, кого он незаметно собрал вокруг себя. Их восторженные крики вырывают меня из почти сновиденческого состояния и возвращают в реальность. Истон коротко кивает им в знак благодарности, не произнося ни слова. Но взгляд его по-прежнему прикован ко мне, к моей реакции, ко мне целиком.

Я прерываю собственные аплодисменты, смахивая случайную слезу, и ловлю себя на странном чувстве гордости, на которое у меня, вообще-то, нет никакого права.

— Я была на грани того, чтобы умолять тебя спеть, — хрипло шепчу я. — И, господи, Истон, зря не сделала этого. Это было… чертовски невероятно.

Я качаю головой, всё еще не до конца веря в происходящее.

— Ты ведь запомнил эту песню, услышав ее всего один раз, правда?

Он медленно кивает, и его орехово-зеленые глаза скользят по моему лицу, впитывая мою реакцию так, словно он хочет запомнить ее навсегда. Между нами ощутимо разливается тепло. Я смеюсь, утирая всё никак не проходящую влагу в глазах, голос сиплый, когда я подхожу ближе. Он отходит от рояля и смотрит на меня сверху вниз, в его глазах светится то, что иначе как счастьем и не назвать.

— Истон?

— Мг-м, — хрипло отвечает он, и его взгляд так пронзает мой, что отвести глаза просто невозможно.

— Можно твоему первому фанату пригласить тебя на ужин?

***

Вскоре после этого я бегу в номер, чтобы быстро принять душ и переодеться, пока Истон остается в баре с пивом. Ужинать мы в итоге идем в ресторан отеля Six Seven и устраиваемся в уютном углу зала, оба до смешного не по случаю одетые. Солнце уже село, и мягкий янтарный свет разливается по залу, делая атмосферу неизбежно интимной.

С тех пор как мы сели за стол, мы пьем темное пиво, и то и дело воруем еду с тарелок друг друга, и я чувствую, как между нами происходит еще один сдвиг. Пламя свечи мягко скользит по профилю Истона, пока он отрезает кусок прожаренного с кровью стейка с шиитаке. Его взгляд время от времени скользит по залу, он явно проверяет, нет ли лишних глаз. И что удивительно, мне спокойно. Мы уже несколько дней на виду и ни разу не столкнулись с папарацци, но эта игра мне знакома. Я знаю правила, как и он.

— Папарацци внутрь не пускают.

— Как будто это их когда-нибудь останавливало, — фыркает он с отвращением.

Мне невольно становится не по себе от правдивости его слов, и я на секунду оглядываюсь по сторонам. Если кому и стоит нервничать из-за того, что его могут поймать по ту сторону объектива рядом с Истоном Крауном, так это мне. И всё же я задаю вопрос, который не раз всплывал у меня в голове, стараясь сделать это как можно более непринужденно:

— У тебя есть девушка?

Он делает глоток своего пива Smoked Porter и качает головой.

— Нет.

— Это осознанный выбор? — продолжаю я. — Ты занимаешься сексом просто ради удовольствия, без чувств?

Он замирает, не донеся вилку до рта, и в его глазах вспыхивает раздражение — я явно перехожу границу.

— Не для публикации, конечно, — поспешно добавляю я.

— Женщины для меня не какой-то спорт, — говорит он, опираясь предплечьями о стол и наклоняясь ближе. Его шепот тяжелый, насыщенный. — Я трахаюсь, потому что это приятно.

От намека в его голосе меня накрывает волной жара. Я сжимаю губы, прежде чем ответить:

— Ну… это, пожалуй, не худшая причина, — поднимаю почти пустой бокал, подзывая официантку за еще одним пивом, и снова смотрю на него. — И, как известно, практика ведет к совершенству.

Перестань флиртовать со сверхновой звездой, идиотка.

— Ты тоже ни о ком не упомянула, — говорит он, вытирая свой идеальный рот идеальными пальцами, а его идеальные глаза продолжают прожигать дыры в моей стремительно рассыпающейся выдержке. Судя по третьему пиву, правда в том, что я уже скучаю по ощущению его руки и изо всех сил пытаюсь отогнать мысли о том, на что способны его умелые пальцы.

Если я правильно его читаю, мысленно он раздевает меня с того самого момента, как мы сели за стол. Гул напряжения, который тлел между нами с первой встречи, теперь ощутим почти физически и стремительно уходит в опасную сторону.

Останови это сейчас же, Натали.

— Сейчас в моей жизни нет мужчины, о котором стоило бы говорить.

Идиотка.

— Я встречалась с парнем, Карсоном, в колледже полтора года, до самого выпуска. Он согласился на работу в Нью-Йорке, и на этом всё закончилось. Вот, собственно, и вся моя серьезная история отношений. К тому же я сейчас на той стадии, когда «карьера прежде всего».

Он кладет нож и вилку на тарелку, и откидывается назад, вся его поза кричит «чушь собачья», прежде чем он успевает меня на этом поймать.

— Значит, вот что ты себе внушаешь.

— Черт, а я-то думала, что ты продержишься целый день, не включая режим «стороны A — мудака», — бросаю я с кривой усмешкой.

— Ладно, — его плечи напрягаются, он отбрасывает салфетку. — Если мы тут пускаем дым друг другу в глаза, могу выдать стандартную речь: «я парень, которому нужно быть осторожным, потому что у меня знаменитые родители и на носу музыкальная карьера, так что сейчас не лучшее время для серьезных отношений».

— Звучит логично, — легко соглашаюсь я.

Его глаза вспыхивают предупреждением, и я отвечаю таким же жестким взглядом.

— Нет, ни хрена это не логично. Ты не отказываешься от того, чего хочешь, только потому что «не время». Это отговорка труса.

— Не согласна. И тебе, возможно, стоит поостеречься, когда ты называешь осторожность отсутствием смелости.

Мои слова бьют сразу по обоим. Его взгляд наполняется яростью. Меня накрывает сожаление, и я тут же сдаю назад.

— Истон, я не это имела в виду…

— Значит, я попал по больному месту. И, судя по всему, по крупному, — самодовольно говорит он, пригвоздив меня потяжелевшим взглядом. — Так что именно?

— Это мило, — делаю глоток пива. — Мне хорошо. Я приятно провожу время. Давай не будем всё портить беспощадной откровенностью.

— Только так я и умею, — резко бросает он, после чего отворачивается и несколько секунд сверлит взглядом окно рядом. Эти секунды ничуть не остужают его злость. Затем он резко переводит взгляд обратно на меня — жесткий, злой. — Ты правда сейчас собираешься от меня отстраниться?

— А чего ты от меня хочешь, Истон? — вырывается у меня. — Я с самого приезда сюда сплошная катастрофа.

— И что? — отрезает он. — Это повод прятаться?

Я машинально оглядываюсь по сторонам, его тон далеко не тихий. Увидев, как напряжение буквально сковывает его фигуру, я подаюсь ближе.

— Послушай, я просто пытаюсь сохранить проф…

— О, нет, только не это, — перебивает он, вытаскивая кошелек из заднего кармана и швыряя карту на стол. — К черту всё.

— Истон… — я судорожно ищу правильные слова, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. — Я же сказала, что плачу за ужин. — Определенно не то, что стоило говорить. — Это хотя бы…

Браво, Натали. Можешь считать, что только что врезала ему между ног.

Он молча смотрит на меня, делая глоток пива. Меня накрывает паника, я ясно понимаю: он сейчас решает, остаться ему или уйти.

— Прости. Мне правда очень жаль. Ты прав, и у меня не было никакого права оборачивать против тебя то, чем ты со мной поделился. Это непростительно, но, пожалуйста, если сможешь, попробуй меня простить. Я просто проецирую… Я здесь в ловушке, ладно? Но, как я уже говорила, ты гораздо свободнее, чем сам думаешь.

— Эта ловушка у тебя в голове, — шипит он. — И ты прямо сейчас в нее попадаешь.

— Я тебе завидую, правда. Тому, как ты…

Он резко вскакивает на ноги — решение принято, терпение испарилось. Я хватаю его за руку, пытаясь остановить.

— Истон, у меня есть причины. Пожалуйста, не злись.

— К черту всё это, Натали. Я не собираюсь смотреть, как ты возводишь между нами стену после того, как я… — он замолкает, но продолжение повисает в воздухе.

Даже не произнеся этого вслух, он сказал всё. Он раскрылся передо мной, а я в ответ лишь продолжала играть свою ложь, не дав ему ничего по-настоящему осязаемого. Он сжимает кулаки по бокам, терпение иссякло, а мое окно признаться стремительно сужается — еще чуть-чуть, и оно захлопнется окончательно.

— Истон, какой бы лицемерной ты меня сейчас ни считал, у тебя тоже есть публичный образ.

— Я его не создавал и, блядь, точно не подпитываю, — выплевывает он. От него волнами исходит враждебность, пока он намеренно увеличивает дистанцию между нами. Это неожиданно больно. Мне это не нравится, но я понимаю его злость.

— Нет, ты действительно не подпитываешь его, — тихо говорю я. — И в этом ты смелее большинства… смелее меня. Я этого не отрицаю. Но невозможно всё время жить с чувствами нараспашку. Это выматывает.

— А ты хоть раз задумывалась, что, возможно, именно поэтому ты и вымотана? — резко бросает он.

— Господи, у тебя правда всегда всё либо черное, либо белое, да?

Он смотрит на меня пустым, прямым взглядом, потому что вопрос риторический. Я поняла это уже через пять минут после знакомства: он ненавидит маски, ненавидит притворство, даже тонкий слой брони.

— Прости, — повторяю я, понимая, что сделала неверный ход. Он смотрит вниз — на мою руку, всё еще сжимающую его предплечье, ноздри напряженно раздуваются. Он сдерживает злость, которую я, по правде, заслужила. И за это я ему благодарна.

— Просто чтобы ты, черт возьми, знала: это был мой первый раз, когда я играл на публике, — говорит он, и мое сердце сбивается с ритма.

— Вообще? — вырывается у меня, я смотрю на него снизу вверх, ошеломленная. Его молчание добивает. Я начинаю заикаться, осознавая, насколько сильно он передо мной раскрылся. — Истон… боже мой, Истон, мне так жаль. Для меня это честь, и я польщена, и совершенно этого не заслуживаю. Господи…

Глаза наполняются слезами вины, и я принимаю решение.

— Ты прав. Ты заслуживаешь лучшего. Намного, черт возьми, лучшего.

У него дергается челюсть, когда он снова поднимает на меня взгляд, пытаясь меня прочитать.

— Ты выйдешь со мной прогуляться? Пожалуйста. Прежде чем ты уйдешь злой и решишь, что ненавидишь меня, дай мне хотя бы шанс дать тебе повод получше.

Он молчит, челюсть каменная, пока я поднимаюсь.

— Пойдем со мной, Истон. Пожалуйста.

Он медленно и осторожно кивает. В этот момент к нам подходит официантка и тянется за его кредитной картой. Не отрывая взгляда от Истона, я поднимаю руку, останавливая ее.

— Пожалуйста, запишите на мой номер. Двести двенадцать. Натали Батлер.

Убрав карту в карман, Истон достает крупную купюру и протягивает ее официантке в качестве чаевых. Та благодарит, плохо скрывая кокетливую улыбку:

— Хорошего вам вечера.

Глава 16

Натали

Почти полночь. Молчаливый, мрачный Истон идет рядом со мной по короткому пирсу в нескольких кварталах от моего отеля. Вдали над водой рассыпаны огоньки ярко освещенных домов, и мне кажется, будто я иду по доске навстречу какому-то неминуемому крушению. Несмотря на жуткий недосып — за эту неделю я толком не спала ни одной ночи, — голова у меня удивительно ясная.

Дойдя до конца пирса, я кладу ладонь на перила и ловлю себя на странной мысли: если прыгнуть сейчас, как далеко я смогу доплыть?

Почувствовав мою заминку, Истон подходит ближе. Его тихая, почти ощутимая энергия окружает меня, пока я лихорадочно ищу слова, чтобы объяснить свои поступки.

— Ты устала? — мягко спрашивает он, и меня удивляет, что он заговорил первым. В его голосе чувствуется забота. Он тут же переводит взгляд на темную воду.

— Не особо. Просто задумалась. А ты?

— Нет.

— В любом случае я дойду до отеля сама, — говорю я, стараясь звучать ровно. — Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем нянчиться со мной.

— Вряд ли, — отвечает он. — Я как раз там припарковался.

Из меня вырывается нервный смешок, и я качаю головой, злясь на себя.

— Может, я и не устала, но мне явно катастрофически не хватает нормального сна.

Развернувшись, я встаю на деревянное основание и опираюсь руками о перила. Ветер хлещет по лицу, и несколько прядей неизбежно липнут к свежему блеску на губах. Я уже тянусь, чтобы убрать их, когда Истон перехватывает меня за руку и встает прямо передо мной. Я замираю. Он обхватывает мою челюсть и уверенным движением большого пальца проводит по губам, стирая весь блеск до последней капли. У меня сбивается дыхание, когда он наклоняется ближе, кладет ладонь мне на живот и скользит рукой в карман моих джинсов. Я опускаю взгляд и вижу, как он вытаскивает мой блеск и без колебаний швыряет его в ближайшую урну.

Я смотрю на него в полном недоумении.

— Ты что творишь?

Он пожимает плечами.

— Показалось самым простым, блядь, решением.

— Да, но видишь ли… — с трудом выговариваю я, когда он снова сокращает расстояние, — ты только что уничтожил весь эффект.

— Невозможно, — горячо шепчет он. Его взгляд прожигает, и мое желание вспыхивает, подогреваемое каждым его словом. Он наклоняется опасно близко. Я упираюсь ладонью ему в грудь, решившись наконец выговориться.

Истон отступает. Его поза становится жесткой.

Я на секунду перевожу взгляд на воду, просто чтобы не сорваться и не поддаться желанию, а потом снова смотрю на него.

— Хочешь честности? Я никогда в жизни не испытывала такого притяжения к мужчине.

Он смотрит на меня сверху вниз, и по его лицу невозможно понять хоть что-то, словно для него это вовсе не новость.

Да уж, непростая аудитория…

— Но, если я позволю себе поддаться этому, это будет второй худший поступок в моей жизни.

У него дергается челюсть, и я торопливо начинаю пояснять, защищая свои слова.

— Но не по тем причинам, о которых ты сейчас думаешь. Я попросила тебя пройтись со мной, потому что хочу попытаться всё объяснить. Я просто тянула время, потому что знала: как только я это скажу, ты можешь развернуться, уйти и больше никогда со мной не заговорить. И ты будешь абсолютно прав.

Я морщусь.

— Скорее всего… так и стоит сделать.

Он приподнимает брови.

— Настолько всё плохо?

— Для меня, — я прижимаю ладонь к груди, — здесь, внутри, это ощущается как худшее, что я когда-либо делала. Особенно сейчас. Потому что ты мне очень нравишься, и я больше не хочу обманывать тебя ни минуты.

— Ты здесь не ради интервью, — спокойно говорит он.

Я киваю.

— Я это понял, — так же спокойно отвечает он. — Значит, дело в наших родителях?

Я снова киваю.

— Отчасти. Но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Насколько ты злишься?

— Ты довольно прозрачна, Натали. Так что, если честно, я скорее, испытываю облегчение.

— Зря, — резко выдыхаю я. — Наша светская обозревательница всё равно выпустит материал в понедельник, где будет строить догадки о твоем дебютном альбоме. Я на это не влияю… и не влияю потому, что не могу… нет, потому что не стану тебя прикрывать.

Он проводит зубами по губе, и его взгляд заметно холодеет.

— Если я попытаюсь остановить публикацию, вопросы появятся и у нее, и у моего отца. А он обязательно потребует объяснений, почему я вдруг тебя защищаю, — сглатываю я. — Объяснений, которые я не могу дать. Потому что мне нельзя было этого знать. Потому что я вообще не должна была знать тебя, Истон.

Я осторожно проверяю почву:

— А теперь… насколько ты злишься?

— Я всё еще здесь, — отрезает он.

— Да, в своей оценке ты отчасти прав, — признаюсь я шепотом. — Я приехала сюда не как журналист, а как дочь второй половины сломанной истории любви наших родителей.

— Поздравляю, — ядовито бросает он. — Значит, история у тебя уже есть.

— Несмотря на то, что у тебя сейчас нет ни единой причины мне доверять, я не использую ни одного твоего слова. Даже если это могло бы поднять тираж и дать толчок моей карьере. Я уже решила.

Он остается стоять передо мной. Его профиль подсвечен светом от фонаря на пирсе.

— Правда в том, что изначально это вообще была не моя история. Я узнала всё от нашей колумнистки и использовала это как предлог, чтобы встретиться с тобой. — Я на секунду закрываю лицо ладонью. — Господи… да, вслух это звучит по-настоящему, ужасно.

Он молчит, ожидая продолжения.

— Я говорила тебе, что недавно кое-что произошло и выбило меня из колеи.

Он медленно кивает.

— То, что произошло… черт с ним, — я качаю головой, решив не подбирать слова и просто выпалить всё как есть. — Я копалась в архиве Austin Speak, подбирая материалы для юбилейного, тридцатилетнего выпуска газеты, и наткнулась на переписку между моим отцом и твоей матерью. Некоторые письма были очень личными. И это… что-то со мной сделало. Я до конца не могу объяснить, что именно, и это особенно жалко, учитывая, что я вообще-то должна уметь выражать мысли словами.

Лицо Истона остается непроницаемым. Не зная, отвернется ли он сейчас с отвращением, я торопливо продолжаю, стараясь договорить всё до конца.

— Сначала я прочла всего несколько писем. Начало их отношений и конец. Меня поразило уже то, что они вообще встречались. Мы с отцом очень близки, но он ни разу об этом не упомянул. И… не знаю, как это объяснить, но после этих писем будто возникла какая-то альтернативная реальность. Словно всё, что я знала о своих родителях, об их прошлом и даже о самом факте моего существования, оказалось результатом чьего-то выбора, а не той истории про родственные души, судьбу и «так было предначертано», в которую я всегда верила.

Я сглатываю.

— Правда в том, что, если бы наши родители остались вместе, они жили бы совершенно другими жизнями. — Я морщусь. — Господи, я понимаю, как это звучит. Особенно если учесть, что в той альтернативной реальности не существовало бы ни тебя, ни меня.

Грудь сжимается одновременно от странного трепета и боли.

— Они любили друг друга, Истон. Твоя мама и мой отец. По-настоящему, безумно, черт возьми, любили. И не пару месяцев, а годами. Это было серьезно. И всё, что я прочла, потрясло меня. Пошатнуло мои убеждения, заставило сомневаться во многом. И я до сих пор не могу понять, почему принимаю это так близко к сердцу и почему мне так больно. Ведь… у всех же есть бывшие, правда?

Я набираюсь смелости и смотрю на него. Истон не сводит с меня пристального взгляда.

— Я сама не понимаю, зачем прилетела сюда и зачем вообще тебя искала. Клянусь, я ничего от тебя не хочу и ни о чем не прошу. И я не собираюсь встречаться со Стеллой или с твоими родителями, дело совсем не в этом. Наверное, меня привело сюда какое-то болезненное, мрачное любопытство. Просто желание увидеть тебя.

Я резко выдыхаю и договариваю то, что давно крутится внутри.

— Понимаешь… это открытие будто дало трещину в моем привычном мире. Эти письма, эта любовь между ними… всё это изменило то, как я смотрю на вещи и на отношения моих родителей в целом. И я уже не могу вернуть прежний взгляд. Поэтому мне просто нужно было уехать. Сбежать. И я оказалась здесь. Вот и всё. Это вся правда.

Я качаю головой, из меня вырывается нервный смешок.

— Наверное, теперь ты считаешь меня сумасшедшей.

Несколько долгих секунд он молчит, а я избегаю его взгляда.

— Сумасшедшие не сомневаются в собственной вменяемости, — спокойно говорит он, и в его голосе звучит уверенность.

— Но я и правда чувствую себя чертовски сумасшедшей. Я больше не могла смотреть на отца, когда в голове крутились сотни вопросов, которые я не вправе задавать. Мне нужно было просто убраться оттуда. Не только из-за этого, еще и потому, что я вторглась в его личную жизнь так глубоко, что это трудно простить. Некоторые письма были слишком интимными.

Слезы подступают к глазам, голос предательски дрожит.

— Нейт Батлер — человек, которого я люблю и уважаю больше всех на свете. Мой отец — это весь мой мир. Наверное, поэтому я так остро всё восприняла. И вот я оказалась здесь… кажется, в надежде встретить тебя, хотя и сомневалась, что ты знаешь об этой истории хоть что-нибудь. А теперь… — я делаю паузу, — хоть мне и не дает покоя вопрос «почему», я, кажется, больше не хочу знать продолжение. Полная правда, скорее всего, ранит сильнее, чем незнание.

Я понижаю голос.

— Прости. Прости за то, что я сделала. За то, что втянула тебя в это дерьмо. Просто прикрываться работой оказалось куда проще, чем признаться, что… — я на секунду закрываю лицо ладонью и криво улыбаюсь, — двадцать два — это уже слишком рано для кризиса среднего возраста?

Меня накрывает страх, его взгляд по-прежнему прикован ко мне, и я отворачиваюсь к воде.

— Прости, Истон. Если ты захочешь просто развернуться и уйти — ради Бога, уходи. Я не буду тебя винить. Но всё, чем ты со мной поделился, в безопасности. Клянусь.

Я чувствую, как его рука задевает мою, и по спине непроизвольно пробегает дрожь. Я приоткрываю губы и оборачиваюсь, его лицо непроницаемое. Он сжимает мою руку и разворачивает меня к себе.

— Хватит, черт побери, от меня отворачиваться, — приказывает он. Его тон согревает сильнее любого пальто, даже несмотря на холод.

— Ты меня ненавидишь?

Он медленно качает головой, прежде чем заговорить:

— Они счастливы?

— Мои родители? — уточняю я.

Он кивает.

— В том-то и дело… они выглядят абсолютно довольными. Я не имею права спрашивать тебя, но, твои …

Истон быстро кивает, подтверждая то, что я и так уже знала.

— Значит, всё сложилось как надо, и мне стоило бы просто отпустить это. Но…

— Но?

— Они были помолвлены, Истон.

Его глаза слегка расширяются от неожиданности.

— Да. Я узнала об этом прошлой ночью, — говорю я. — Вот почему не сомкнула глаз. Как я уже сказала, всё было серьезно. И я это чувствовала. Их любовь — до самого нутра, до костей.

Он несколько секунд переваривает мои признания. Потом его выражение меняется, и я прекрасно улавливаю, что именно это значит.

— Отлично, — закатываю глаза. — Я знаю этот взгляд. И знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Просвети меня.

— Ты думаешь, что, если бы у меня была собственная личная жизнь, на которую можно было бы отвлечься, я бы сейчас не зацикливалась на древней истории моего отца.

— Нет…

— Ой, да брось. Ты именно это и думаешь, — перебиваю я.

Я больше не прячусь. Говорю всё как есть, без оглядки. Он этого заслуживает, даже если для меня это унизительно.

— Я так не думаю.

— Ладно, тогда что ты думаешь? — фыркаю я. — Не сдерживайся. Ты ведь не из тех, кто сглаживает углы ради чужих чувств.

Между нами повисает напряжение, воздух буквально искрит. Я нервно выдыхаю. Он ждет, пока я подниму взгляд. Его молчание оглушает и только потом он наконец говорит.

— Думаю, эти письма так на тебя подействовали потому, что в тебе проснулась человеческая зависть. Возможно, ты жаждешь близости — любви, похожей на ту, что есть у моих родителей, на ту, что когда-то была у наших родителей вместе. Может быть, ты хочешь чего-то большего, чем та идеальная связь, которую всю жизнь боготворила. — Он наклоняется ближе, и каждое слово бьет точно в цель.

— Господи… неужели я правда такая? Девчонка, которая сама себе придумывает драму? — Я пытаюсь закрыть лицо, но он перехватывает мои руки, прижимает запястья к настилу пирса и выбивает из меня дыхание.

— Еще думаю, что тебя по-настоящему никогда не целовали, не трахали и не любили — и ты увидела отблеск того, чего хочешь для себя.

Нога соскальзывает, и в следующий миг я уже в его руках. Он шепчет у моего виска, почти лаская:

— Верно?

— Да, — резко отвечаю я. — Нет. Черт, нет, — признаюсь и выскальзываю из его объятий.

— Натали… — он тихо шепчет мне в спину.

— Проклятье, это унизительно, — глаза жжет, потому что правда его слов отзывается во мне слишком точно. — Я так в этом увязла, что не видела леса за деревьями, — усмехаюсь я сквозь слезы. — Но ты прав. Абсолютно. Черт, может, это было неизбежно… Я всю жизнь читаю и пишу истории о людях. О невероятных моментах, — шмыгаю носом, — о чужих судьбоносных мгновениях и их отголосках. И что делаю я?

Слезы всё-таки проливаются.

— Самую, мать ее, худшую вещь, какую только можно сделать человеку, который для меня — всё. Уже сам факт, что я здесь, что я встретила тебя, — это предательство, Истон. Самого худшего сорта.

Меня накрывает страх при мысли, что отец может уже знать, где я и с кем.

— Если бы он узнал, что я здесь с тобой, — я не знаю, смог бы он или захотел бы когда-нибудь меня простить.

— Здесь нет ничего…

— Здесь всё неправильно, — резко перебиваю я. — Она разбила ему сердце так, что, возможно, это навсегда его изменило. Так что да, в том, что ты понял, может быть много правды. Но дело не только в зависти…

Он мягко подхватывает мой подбородок пальцами, вынуждая встретиться с его взглядом. Глаза щиплет от слез.

— Скажи это.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя себя такой же потерянной, как в день приезда.

— А если… мой отец просто смирился с браком с моей матерью? А если она чувствовала это все эти годы? Или, что еще хуже, если она, черт возьми, знает об этом и живет с этим всё это время?

— Это твой страх, — мягко говорит он. — И он не обязательно равен истине.

Я киваю.

— И ты боишься не только за мать, — продолжает он, — но и за себя.

Я снова киваю, чувствуя соленый привкус слез на губах.

— Но это не твоя жизнь, Натали, — спокойно напоминает он. — Ты даже не знаешь, правда ли это. А если и правда — это их выбор и их ответственность.

— Я ненавижу не знать.

— Тогда тебе нужно спросить.

— Никогда, — шмыгаю я носом. — Господи, нет. Я бы ни за что не смогла. Мне просто нужно это отпустить, и я отпущу. Прямо здесь. Сейчас. Это разрушительно и не имеет никакого смысла. — Я поднимаю взгляд на самого красивого мужчину, которого когда-либо видела. — А быть с тобой…

— Ты не делаешь ничего неправильного.

— Делаю, — возражаю я. — И даже ты, мистер Беспощадная Честность, не можешь всерьез этого отрицать.

Он молчит, потому что не может. Я коротко, горько смеюсь.

— Истон, почему ты до сих пор не умчался в противоположную сторону? Серьезно, почему ты так добр ко мне? Особенно после всего, что я только что тебе рассказала?

— Не знаю, — отвечает он, когда я кладу ладонь ему на грудь, а он накрывает ее своей. — Ты замерзла.

— Переживу, — говорю я, отводя взгляд, чтобы он не увидел, как желание начинает затмевать всё остальное. Я фокусируюсь на чайке, которая неловко приземляется в паре метров от нас. Раньше отстраниться было проще, а теперь это постоянная борьба не прикоснуться к нему ближе, особенно в таком уязвимом состоянии. — В общем, вот она, моя жалкая история. Которая даже не моя. Грустно.

— Тебе скучно. Ты это поняла. Ты пошла по ниточке, которая зацепила твой интерес, и в итоге пришла к небольшому самопознанию. В том, чтобы осознать, что тебе чего-то не хватает, нет ни черта преступного. Преступлением было бы ничего с этим не делать. Ты умная женщина. Теперь ты знаешь, чего хочешь и чего не хочешь. А разобраться в этом — разве не часть пути?

— Боже, — я улыбаюсь, вытирая несколько случайных слез, скользящих по щекам. — Твоя сторона — A, наверное, корчилась от боли, пока ты это говорил.

— Я был близок к тому, чтобы сорваться, — усмехается он бархатным тоном, от которого я невольно делаю лишний вдох.

— Ну… тогда спасибо, что не выбросил меня за борт. Ты, вообще-то, довольно порядочный парень, Истон Краун.

Он сжимает мою руку, накрывает ее своей и притягивает меня ближе.

— Пойдём. Прогуляемся еще.

— Прости, Истон, — повторяю я, потому что это действительно стоит повторить.

Когда мы отходим от пирса, он в ответ переплетает наши пальцы. Я чувствую, как внутри медленно разливается облегчение, и, бросив на него взгляд в тот момент, когда мы проходим под светом фонаря, вижу в его глазах не осуждение, а спокойное, принимающее тепло. Именно тогда до меня наконец доходит то ощущение, о котором когда-то говорила Стелла, впервые оказавшись в Сиэтле. Это чувство и вместе с ним понимание, что я именно там, где должна быть, и рядом с тем самым человеком. Даже если я пока не понимаю почему, и не вижу всей картины ясно и отчетливо.

Он притягивает меня к себе, и мы идем вдоль воды, мой лоб прижимается к его груди, а шаги постепенно сливаются в единый ритм, в котором мы просто теряемся.

***

Истон останавливается у раздвижных дверей отеля и, не говоря ни слова, приподнимает наши сцепленные руки, прижимаясь теплыми, мягкими губами к тыльной стороне моей ладони. По мне пробегает волна жара, напряжение между нами вспыхивает сильнее, потрескивая и нарастая с каждой секундой.

— Значит, ты меня не ненавидишь? — тихо спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он и тут же сокращает расстояние, прижимая меня к себе на тротуаре. Его насыщенный, полный желания взгляд с каждой секундой разрушает мое намерение держать дистанцию.

— Совсем ни капли?

— Нет. Но хочешь чуть больше ясности?

— Думаешь, я выдержу?

Едва заметная улыбка трогает его губы.

— В тебе больше злодейки, чем ты сама думаешь.

— Да, — вздыхаю я. — Пожалуй, тут я с тобой согласна.

— Она есть в каждом из нас, — спокойно говорит он.

— Ты совсем не такой, каким я тебя представляла, — признаюсь я. — Но в самом лучшем смысле.

По телу проходит узнавание: этот красивый, опасный отвлекающий фактор, нависающий надо мной, заполняет всё мое пространство мыслей без остатка.

— Истон… возможно, я была слишком самоуверенна, думая, что… — шепчу я, пока его тело обволакивает мое, не касаясь, а невидимая нить между нами натягивается и крепнет. — Если бы я не была… если бы я не…

Дернув за наши сцепленные руки, он резко притягивает меня вплотную к себе. Его дыхание касается моего уха за секунду до горячего признания:

— Если бы ты не была так решительно настроена держать меня подальше от своей постели, я бы сейчас вытрахал из тебя весь воздух, Натали.

Из меня вырывается прерывистый выдох, когда его эрекция прижимается ко мне.

— В своей голове я уже тысячу раз оказался внутри тебя.

С губ срывается тихий всхлип, когда он отстраняется. Неоспоримый жар пылает в его темнеющем изумрудном взгляде.

— Это безумие, — сглатываю я.

— Нет, — отвечает он и соблазнительно проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Я на мгновение позволяю этому прикосновению быть, теряясь в его медленном движении и представляя, каким он был бы любовником. Он, как и с самого дня нашего знакомства, легко считывает мои мысли, обезоруживая меня своей естественной уверенностью.

Он тяжело выдыхает и чуть отстраняется, засовывает руку в карман джинсов и достает упаковку мятных конфет. Темные ресницы скользят по его щекам, пока он разворачивает фантик. Поднеся одну конфету, он мягко вкладывает ее мне между приоткрытыми губами. Меня накрывает смущение, брови сходятся, а он тем временем кладет конфету себе в рот и ловко перекатывает ее языком.

— Мне так хочется не слышать твои слова и прислушаться ко всему остальному, о чем ты молчишь.

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я, понимая, что, если он приблизится, я его не остановлю.

Когда он делает шаг ближе, я вдруг осознаю, что сжимаю его джерси, цепляясь за него, как за опору. Он обхватывает мое лицо, проводит большим пальцем по складке между бровями, затем медленно скользит им по нижней губе.

— Зато теперь мне не нужно гадать, какой у тебя вкус.

Всё мое тело дрожит от желания, когда его теплый, землистый запах накрывает меня. Он оставляет медленный поцелуй у моего виска.

— Выспись. Завтра заеду за тобой в три.

Отпустив меня, он резко разворачивается и уходит к парковке, будто заставляя себя уйти.

Глава 17

Натали

Выходя из отеля, я сразу замечаю Истона — он небрежно прислонился к пассажирской двери своего пикапа. Подхожу ближе и на мгновение буквально теряюсь от его вида. Темно-коричневые кожаные ботинки скрещены в щиколотках, светлые, выстиранные джинсы плотно сидят на ногах, а приталенная клетчатая рубашка подчёркивает стройную, мускулистую фигуру. Густые темные пряди до подбородка частично убраны за ухо, остальные свободно обрамляют линию челюсти, невольно притягивая взгляд к его естественно ярким, почти алым губам.

Господи Иисусе … пусть это уже прекратится.

Его нынешний образ бьет по моему либидо без всякого предупреждения, и я ловлю себя на том, что рада: сегодня я и сама выгляжу чуть лучше обычного. Проснувшись после почти коматозных двенадцати часов сна, я позавтракала по-королевски. Свободных часов оказалось достаточно, чтобы заказать машину и заехать на Pike Place Market. Я побродила среди туристических лавок, а потом заглянула в бутик и позволила себе маленькую слабость — сексуальный халтер-свитер с глубоким вырезом, подчеркивающий грудь и открывающий полоску живота. К нему — облегающие темные брюки из искусственной кожи и черные замшевые ботильоны.

После долгого, горячего, почти перезагружающего душа я оставила волосы кудрявыми, хотя очень тянуло выпрямить их, и сумела уложить крупными кольцами. Макияж сделала чистым и спокойным, понимая, что мой дорогущий блеск уже отправился в ближайшую урну, поэтому выбрала матовый нюд. Мне слишком хорошо ясно, что каждая деталь моего образа сегодня странным образом совпадает с его вкусом. И это сразу читается в его взгляде, когда я иду к нему.

В последний момент я накинула его куртку, и именно на этом штрихе его взгляд задерживается дольше всего.

Ускоряя шаг, я с каждым движением чувствую, как губы сами собой расползаются в улыбке, его взгляд снова скользит по мне, задерживаясь на оголенной коже живота, прежде чем подняться выше.

— Привет, — сияю я, когда он открывает для меня пассажирскую дверь.

— Хорошо спала? — обращается он, и я, усаживаясь в салон, вдыхаю его божественный аромат шалфея и древесины.

— Как убитая. Наконец-то. И чувствую себя просто потрясающе, — отвечаю я, устраиваясь поудобнее и глядя на него.

— Это заметно, — тихо бросает он, закрывая дверь.

Я слежу за ним в боковое зеркало. Его естественная уверенная походка притягивает взгляд, пока он обходит машину. Когда он садится за руль, меня накрывает нервное возбуждение. Пусть это и не может быть свиданием, но ощущается всё именно так.

Истон разблокирует телефон и протягивает его мне, предлагая взять на себя роль диджея, как это уже успело войти у нас в привычку за эти несколько дней. И всё же я до сих пор немного удивлена, что он действительно заехал за мной сегодня, как и обещал, учитывая, что у него было достаточно времени осмыслить весь масштаб моего обмана.

— Значит, ты всё еще меня не ненавидишь? — спрашиваю я, принимая протянутый телефон.

— Нет, — отвечает он, заводя двигатель. — Думаю, ты и так достаточно себя наказываешь. — Он бросает на меня взгляд, и по губам скользит почти улыбка. — Учитывая, что наедине со своими мыслями ты сейчас представляешь опасность и для себя, и для всех вокруг, — говорит он с легкой иронией, — сегодня ты поедешь со мной по делам.

— Звучит немного драматично, — замечаю я.

Он молча приподнимает бровь.

— Ладно, — смеюсь я. — Возможно, в этом есть крошечная доля правды.

Он отвечает едва заметной улыбкой и трогается с места. Помимо того, что я уже успела не раз выставить себя на посмешище, к тому же публично и, что особенно бесит, явно к его удовольствию, — во мне вдруг просыпается любопытство: что вообще нужно, чтобы Истон Краун по-настоящему ожил?

— О каких делах речь? — поддеваю я. — С презервативами, как мы выяснили, у тебя полный порядок.

Я театрально пролистываю его плейлист указательным пальцем, треки мелькают десятками, и нажимаю на случайную песню. В этот момент я опускаю окно наполовину и чувствую, как он замирает и смотрит в мою сторону.

— Что?

Он бросает взгляд на мою руку на ручке окна и замечает, что она почти зеркально повторяет положение его собственной. В ответ он только качает головой. Мы выезжаем с парковки, и я начинаю рассказывать ему о своем утре.

— Будешь рад узнать, что теперь я полноценный турист, мистер Краун. Я видела, как на Pike Place Market бросают рыбу, заглянула к стене с жвачками, той самой, заляпанной слюной. И, прежде чем ты спросишь — нет, я туда ничего не прилепила. Меня это слегка… смутило.

Пока я делюсь впечатлениями, Истон молчит, но по его лицу ясно — его забавляет мой поток слов. Потом мы естественно погружаемся в комфортную тишину под музыку. Вскоре он останавливается у витринного фасада из стекла, и я хмурюсь:

— Татуировка — это и есть твое «дело»?

Истон молча выходит из машины, обходит ее и, протянув руку, мягко подхватывает меня, ведя ко входу. Стоит нам зайти внутрь, как он отпускает мою ладонь и кивает мужчине с тату-машинкой. Тот работает с девушкой лет двадцати с небольшим, лежащей на кожаном столе позади небольшой стойки ресепшн.

— Эй, чувак, я почти закончил, — говорит тату-мастер, и его взгляд скользит ко мне. — А это что за красивая кошечка, которую ты с собой притащил?

— Подруга, — просто отвечает Истон.

На этот раз бровь поднимаю уже я.

Он одаривает меня пустым, предупреждающим взглядом.

— Заткнись.

— Значит, сегодня у нас Истон сторона-A? — поддеваю я.

Он меня игнорирует и садится в одно из кресел в зоне ожидания, а я тем временем осматриваюсь. В двух словах: чисто, стильно и совсем не похоже на привычный тату-салон. Скорее, на дорогой мужской клуб. В дальнем левом углу — высокий бар с кранами крафтового пива и аккуратно расставленными пинтами. Рядом — стеклянный холодильник, набитый всем, чем только можно утолить жажду. Рабочие зоны обставлены массивной кожаной мебелью с хромированными деталями — дорого, сдержанно, без лишней показухи.

В зоне ожидания стоит несколько одинаковых кресел, а стены увешаны цифровыми экранами, где один за другим появляются профессиональные снимки готовых работ. Результаты совсем не похожи на то, что обычно ожидаешь увидеть в тату-салоне. Здесь нет альбомов с заезженными эскизами для скучных, безликих татуировок. Сразу ясно, сюда не приходят без четкого понимания, чего хотят. Это место выглядит настоящей элитой в мире тату. Судя по электронным подписям внизу экранов, здесь работают всего три мастера. И кроме парня, который сейчас водит машинкой, остальные кресла пустуют.

Я снова смотрю на галерею работ и ловлю себя на мысли, смогла бы я вообще решиться навсегда оставить след на коже, и захотела бы терпеть ради этого боль. Почувствовав на себе взгляд Истона, оборачиваюсь и вижу, как он оценивает, как сидит на мне его куртка. Мне кажется, в его глазах мелькает легкое удовлетворение. Он тут же вытаскивает телефон из кармана и начинает что-то набирать.

Когда жужжание машинки стихает, я заглядываю за стойку и наблюдаю, как мастер начинает перечислять рекомендации по уходу, аккуратно закрывая свежую татуировку пленкой. Девушка лет двадцати с небольшим смотрит на него с таким вниманием, что нетрудно догадаться: ей бы хотелось большего, чем тот уход, который он предлагает. И, признаться, я понимаю ее.

Присмотревшись, замечаю: он, потрясающе красив и при этом просто гигант. Ростом он примерно, как Истон, около метра девяноста. Коротко подстриженные вьющиеся темно-русые волосы, одна прядь небрежно падает на лоб и подчеркивает темно-синие глаза. Фигура — безупречная.

И одет он так, что не обратить внимания просто невозможно: темно-бордовая рубашка с воротником, дизайнерские джинсы — всё сидит идеально.

Рукава закатаны чуть выше локтей, и сразу видно, что обе руки покрыты татуировками. По боковой линии шеи проступают четкие черные кончики перьев. Он, тот самый светловолосый красавец, от которого перехватывает дыхание, резкий контраст с Истоном: высоким, темным и по-своему опасно притягательным.

В Вашингтоне, похоже, умеют делать чертовски красивых мужчин.

Улыбнувшись этой мысли, я бросаю взгляд на Истона и замечаю, как у него едва заметно раздуваются ноздри, прежде чем он снова утыкается в телефон.

Ненужное чувство вины накрывает меня за то, что я позволила себе задержать взгляд на другом мужчине, когда я подхожу и сажусь рядом. Истон по-прежнему напряжен, и мне отчаянно хочется вернуть то легкое, комфортное состояние, которое так естественно возникло между нами в самом начале. Не удержавшись, я краем глаза замечаю, как он быстро набирает сообщение. Мне удается уловить лишь одно слово — «извини».

— Если я мешаю твоим планам… — начинаю я.

— Бесстыдница, — бурчит он, закрывая телефон и убирая его в карман.

— Прости, я вообще-то сижу прямо здесь. Я — пресса.

— Как же я мог забыть, — сухо отзывается он.

Меня это задевает, и я откидываюсь глубже в кресле. Похоже, здесь есть какое-то напряжение, потому что ревностью это точно не объяснить.

— Готов для тебя, чувак, — говорит мастер, когда девушка собирает сумку, собираясь уходить. Проходя мимо, она жадно окидывает Истона взглядом. Поднявшись, Истон отвечает ей легкой ухмылкой, как раз в тот момент, когда дверь за ней закрывается. Во мне вспыхивает неприятная, ревнивая волна жара.

Он всё еще стоит рядом, нависая надо мной, когда мастер добавляет:

— Для нее там есть кресло.

Я чувствую, как во мне поднимается раздражение, но Истон сжимает мою руку и тянет меня вверх. Он ловит мой взгляд и смотрит так, словно бросает вызов — только попробуй возразить. От этого прикосновения по мне проходит разряд до самых пяток. Он разворачивается и ведёт меня за стойку, а мастер указывает на свободное кресло рядом с рабочим столом.

— Как жизнь, Джи? — здоровается Истон.

— Отлично, — отвечает тот с легкой ухмылкой и кивком. Они быстро обнимаются и хлопают друг друга по спине. В этот момент темно-синие глаза Джи останавливаются на мне.

— И кто же это у нас? — его безупречная белоснежная улыбка ослепляет, и я успеваю ответить раньше Истона.

— Натали. Я как раз любовалась твоими работами. Они потрясающие.

Его улыбка становится по-настоящему теплой.

— Спасибо, Натали. Друзья и друзья моих друзей зовут меня Джи.

— Договорились, — киваю я. — И место у тебя шикарное.

— Благодарю. Я слышу южный акцент?

— Поймал, да?

Он разводит пальцы, покрытые татуировками, на дюйм.

— Чуть-чуть. И он очаровательный.

— Ну, тогда приму как комплимент, — улыбаюсь я. — Я горжусь тем, что с Юга, но без фанатизма, честное слово.

Он усмехается и переводит взгляд на Истона.

— Так скажи мне, Натали, что такая милая южная красавица делает рядом с этим придурком?

— Поверь, я совсем не «южная красавица».

— Врет, — бурчит Истон, и мы тут же начинаем говорить одновременно.

— Она по уши в приличиях…

— Это называется воспитанием, мистер Прямолинейный.

— Чистая, как, мать ее, свежевыпавший снег, — усмехается Истон.

— Что я делаю рядом с этим придурком? — я сужаю глаза, глядя на него. — Прямо сейчас задаюсь тем же вопросом.

Истон разворачивается и огрызается на Джи:

— Может мы приступим или как?

Забавляясь нашей перепалкой, Джи улыбается мне:

— Кто-то сегодня явно не в настроении, — замечает Джи.

— Правда? — подыгрываю я, нарочно распахивая глаза.

Истон в ответ заметно раздувает ноздри, а Джи тихо усмехается.

— У него характер так себе, — продолжает Джи. — Иногда дерется, как уличный пес. Грязно и без правил.

— Вот как? — тяну я задумчиво. — Интересно.

Мы с Джи почти одновременно поворачиваемся к Истону и смотрим на него одинаково пристально, как родители, ожидающие объяснений.

— Да отвалите вы, — огрызается Истон.

Джи, ничуть не смутившись, кладет ладонь ему на плечо.

— Всё-всё, дорогой, проехали. Ты взял то, что нужно?

— Да, но теперь хочу кое-что изменить. Придется немного порисовать, — отвечает Истон, достает телефон и показывает фотографию той самой скульптуры, о которой мы говорили в день нашей встречи.

— Значит, не зря мы туда ходили, — говорю я. — А я и не заметила, как ты это снял.

— Правда? — усмехается Джи. — А вот это ты заметила?

Он резко сует телефон мне под нос. Я щурюсь, всматриваясь в экран, и едва успеваю различить черно-белый силуэт, подозрительно похожий на мой. Видимо, он сделал снимок в тот момент, когда я стояла, потерявшись в мыслях, разглядывая инсталляцию. Не проходит и секунды, как Истон выхватывает телефон из рук Джи.

— Что там было? — спрашиваю я, делая вид, что не рассмотрела.

Истон сверлит Джи взглядом, а тот лишь смеется, явно наслаждаясь его дискомфортом. Пара быстрых фраз и Джи каким-то образом его успокаивает. Вскоре они уже обсуждают будущую татуировку, а я занимаю предназначенное мне кресло, всё еще пытаясь переварить мысль о том, что Истон сфотографировал меня меньше, чем через час после нашего знакомства. Почувствовав, как его взгляд снова скользит в мою сторону, я отвожу глаза и осматриваю салон, пока в животе нарастает легкое, тревожное волнение.

Пока я гадаю, зачем ему понадобился этот снимок, Истон и Джи встают у столика для эскизов, и Джи принимается за работу. Уже через несколько минут на бумаге появляется сюрреалистичное трехмерное изображение фрагмента скульптуры Чихули. Композиция собрана из отдельных красных стеклянных «стеблей», похожих на молниеотводы. Но один сразу притягивает взгляд: он возвышается над остальными, описывает плавный изгиб, поднимается на несколько дюймов выше и затем резко, ломаной линией устремляется вверх, дерзко и вызывающе.

Это красиво… и необычно.

Джи бросает на меня взгляд, пока я разглядываю эскиз.

— Это только первый этап, — поясняет он. — У него на свою девственную кожу большие планы.

— Даже не сомневаюсь, — отвечаю я.

Не отрывая взгляда от эскиза, я с грустью понимаю, что увидеть готовый результат смогу разве что в записи или на фото — и то лишь в том случае, если Истон вообще решится выпустить эту музыку. А после моего отъезда завтра, между нами, по сути, ничего не может быть.

Я снова возвращаюсь мыслями к смыслу эскиза, и в этот момент краем глаза замечаю, как Истон начинает расстегивать рубашку. Мое внимание тут же соскальзывает с рисунка на него: на безупречную фигуру, на воспоминание о его темном, горячем взгляде, о словах, сказанных прошлой ночью, и о всем том, что осталось между строк. Мы подошли тогда слишком близко к черте, которую нельзя было переступать. Сбившееся дыхание, предательская дрожь и промокшие возбуждением трусики, заставили меня почти бегом вернуться в номер. Всю дорогу в лифте и потом во время долгой ванны я изводила себя бесконечными «а если бы». Утром я проснулась удивленной, но благодарной за то, что сон всё-таки настиг меня раньше, чем воображение успело отнять еще немного необходимого мне отдыха.

Снова балансируя на грани, я смотрю на четкие, жесткие линии его тела и чувствую, как желание откликается внутри пульсацией, почти подталкивая к бегству. Истон медленно расстегивает пуговицы одну за другой, открывая всё больше того, чего мне отчаянно хочется, пока Джи готовит тележку с инструментами. За последние два дня это уже второй раз, когда мне приходится выдерживать вид этого идеального мужчины и его вылепленного тела, и сейчас это уже слишком.

Слюна подступает к языку, и я на мгновение задерживаю взгляд на его ремне, представляя, как мои пальцы расстегивают тяжелею пряжку и за этим следует глухой металлический щелчок. Одной мысли об этом хватает, чтобы мой клитор тревожно запульсировал от напряжения и страха, неумолимое притяжение рвет меня изнутри. В панике я вскакиваю с кресла, и вопрос срывается громче, чем я хотела.

— Туалет?

Джи ухмыляется. Искра в его глазах и самодовольный изгиб губ ясно дают понять: он всё понял. В ту же секунду Истон стягивает рубашку и смотрит на меня прямо, открыто, без тени стеснения.

Бах.

Похоже, сегодня мои молитвы остаются без ответа. Возможно, потому что я с усердием предаюсь одному из самых смертных грехов. Этот самый грех мгновенно окрашивает меня в алый, шея предательски вспыхивает жаром, и именно в этот момент Джи подает голос.

— В конце коридора направо. Запасная туалетная бумага под раковиной, если рулон закончится. А он почти всегда пустой, так что прости заранее.

— Всё нормально, спасибо.

Я направляюсь в туалет, по пути мысленно разнося себя в клочья.

Что-ты-вообще-творишь, Натали Батлер?

— Господи, помоги мне, — бормочу я, закрывая за собой дверь и пытаясь перевести дыхание. Лишь теперь замечаю, что сжимаю свою маленькую сумочку у груди, как живой щит.

Как будто это может помочь.

Мысли лихорадочно мечутся в поисках выхода, хоть какого-то способа обойти стороной всё усиливающееся притяжение к Истону Крауну. Ответ прилетает мгновенно, как бумеранг, и со всей силы бьет меня по лбу правдой.

Никакого.

Истон Краун — живой шедевр. Внешне — безжалостно притягательный, внутри — умный, глубокий, проницательный и добрый, даже сквозь резкость слов и мрачную сдержанность. И сколько бы он ни открывал о себе, вокруг него всё равно остается тайна. Она манит меня всё сильнее, как мотылька к пламени. К пламени, которое раньше я не до конца осознавала, а теперь чувствую всё отчетливее с каждой секундой.

Если в двух словах, Истон Краун — самая серьезная угроза моему душевному равновесию из всех, что когда-либо существовали.

«В своей голове я уже тысячу раз оказался внутри тебя».

Он хочет это сделать. Я хочу, чтобы он это сделал. И всё же ни при каких обстоятельствах это невозможно.

Никак.

Единственный плюс в этой внутренней войне в том, что меньше, чем через сутки я уже буду в самолете, на полпути к Остину, и он перестанет быть для меня угрозой. Встретиться с ним сегодня, особенно после моего признания и нашего почти катастрофического флирта прошлой ночью, было ошибкой. Тогда нам и следовало разойтись.

Но вместо этого я нарядилась ради него. А теперь стою и схожу с ума в чертовом туалете.

Кто ты вообще такая?

Я списываю всё на обстоятельства. Я не из тех, кто склоняет голову или краснеет перед мужчинами. И уж точно не из тех, кто пугается влечения и прячется от него в уборной. Этот мужчина вообще не в своем уме, если сравнивает меня со снегом. Я достаточно прожила, падала и поднималась, чтобы знать себе цену. Но, если честно, это притяжение ни с чем не сравнить.

Проще говоря, совсем не сравнить.

Так. Влечение в сторону. Я всё равно хочу впитать каждую секунду рядом с ним до самого отъезда, даже если мы не можем позволить себе большего. Он стал для меня настоящим другом. И он уважает ту черту, которую я провела, в какой-то мере это дает ощущение безопасности.

Образы его за пианино настойчиво лезут в голову, пока я раз за разом тихо ударяюсь затылком о дверь. И снова всплывают его слова:

«Думаю, тебя по-настоящему никогда не целовали, не трахали и не любили. Ты увидела отблеск того, чего хочешь для себя».

Я резко выдыхаю, подхожу к раковине и устраиваю своему отражению короткий разнос:

— И дня не прошло, женщина. Соберись. Прямо. Сейчас. Батлеры не пасуют. Серьезно, он просто мужчина. Зуд между ног можно унять и в Остине.

Я закатываю глаза своему отражению, но даже при этой мысли понимаю: Истон ничего не нарушал. Он держал дистанцию. И всё же его холодность в тату-салоне не дает мне покоя, и я невольно начинаю искать причину.

Я ведь не сказала и не сделала ничего лишнего. Ничего даже близкого к тому, что вывалила на него прошлой ночью.

Может, его раздражение нарастает? Или он просто что-то скрывает? А может, он играет со мной, проверяет? Он вполне на это способен. Особенно если знает, что меня к нему тянет.

Если он и правда решил отыграться или как-то выровнять счет, ему, возможно, было приятно видеть, как я нервничаю. Паника, которую он наверняка почувствовал, тоже могла что-то в нем задеть.

Решив сохранить хотя бы остатки самоуважения, я для правдоподобия спускаю воду, мою руки и расправляю плечи. И ровно в тот момент, когда берусь за дверную ручку, меня накрывает осознание того, в чьей компании мы сейчас находимся.

Мои друзья зовут меня Джи.

Джи.

То есть Бенджи Ферст.

То есть — сын фронтмена «Мертвые Сержанты» и Лекси, давней лучшей подруги Стеллы.

О, блядь. Блядь! Блядь!

Я вылетаю из туалета обратно в салон, собираясь умолять Истона не говорить ни слова обо мне и о причинах моего появления здесь. Но замираю на месте, увидев его: Истон лежит на кушетке, а фиолетовый контур эскиза тянется от тазовой кости до верхней линии ребер. В руке у Бенджи жужжит машинка. Он поднимает голову, замечая меня.

— Итак, Истон говорит, ты из Техаса… и что твой отец когда-то встречался с моей тетей Стеллой.

Блядь.

Глава 18

Натали

Я обессиленно опускаюсь обратно на стул рядом с кушеткой. Бенджи хмурится, считывая выражение ужаса на моем лице.

— Похоже, ты не хотела, чтобы я знал?

Технически Стелла ему не родная тетя, но у меня нет ни малейших сомнений, что она присутствовала в его жизни так, что никакая кровь тут вообще не имеет значения.

Я ловлю взгляд Истона и тут же отвожу глаза. Его челюсть напряженно сжимается.

— Если тебе станет легче, — продолжает Бенджи, — я могу без раздумий назвать с десяток вещей, о которых мы не рассказывали родителям.

Истон молчит. А меня накрывает злость, лицо пылает, и я не понимаю, сколько он уже успел выложить. Хватило одного похода в туалет, чтобы моя «конфиденциальность» пошла прахом. Бенджи тем временем ухмыляется, останавливая машинку.

— То есть ты, выходит, прижала моего парня ради истории и грязных подробностей? — бросает Бенджи.

— Господи, Джи, ты серьезно? — резко обрывает его Истон.

Бенджи переводит взгляд на меня, явно ожидая ответа.

— Я… я… — запинаюсь я, лихорадочно решая, что лучше: сбежать или попытаться хоть как-то разрулить ситуацию.

— Всё нормально, — успокаивает Бенджи, прижимая два пальца в черных латексных перчатках к контуру и ведя иглу по рисунку на боку Истона. Я даже не могу на него смотреть — боюсь, что вырву у Бенджи машинку и займусь совсем другим видом искусства. — Всё окей, Натали. Истон мне всё объяснил, и, хочешь верь, хочешь нет, я понимаю. У меня у самого с родителями тот еще цирк.

— Ну да, только у меня — нет, — огрызаюсь я, вскакивая и сверля Истона взглядом. Он смотрит на меня в ответ, и в его глазах читается сожаление. — Тебе, блядь, смешно? — я качаю головой, не веря, как легко он меня сдал. — Наверное, я это заслужила, — я закидываю сумку на плечо. — Но можешь не сомневаться: твои секреты всё еще в безопасности. Счастливой вам, мать вашу, жизни.

— Черт, прости, — шепчет Бенджи, когда я направляюсь к выходу.

— Натали, стой, — окликает Истон.

Я выскакиваю из салона и оглядываюсь по сторонам, не имея ни малейшего понятия, где нахожусь и куда идти. Выбираю направление направо, достаю телефон и начинаю заказывать машину, и в этот момент его вырывают у меня из рук. Я упрямо смотрю в землю и не поднимаю взгляд на Истона, когда тянусь вернуть телефон. Перед глазами — его обнаженная, тяжело вздымающаяся грудь, он без труда держит телефон вне досягаемости.

— Эй, эй, всё не так, — говорит он.

— Именно так, — огрызаюсь я. — Ты ему всё рассказал!

— Прости, ладно? — говорит он. — Он вообще ходячая катастрофа, когда дело касается такта.

— Теперь ясно, в кого ты такой, — выпаливаю я. Я всё еще не могу заставить себя на него посмотреть, но дрожь в голосе выдает меня с головой. — Если ты решил унизить меня в качестве расплаты, поздравляю — тебе это удалось. Блестяще. Возможно, я это и заслужила.

Я делаю вдох, собирая остатки самообладания.

— Но всё. Хватит. Игра окончена, хорошо? Это не должно дойти до моего отца, Истон. Никогда. Ни до него. Ни до твоей мамы.

— Такое дерьмо мне не свойственно, — резко отвечает он. — Я не умею и не собираюсь манипулировать ситуациями таким образом.

— То есть не так, как я? — огрызаюсь я. — Ты вообще понимаешь, что только что снова меня оскорбил?

— Это не я искажаю твои слова, — говорит он резко. — Твой страх делает это за тебя.

Он сжимает мои плечи.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд. Истон смотрит прямо, внимательно, и в его глазах вспыхивает та же самая паника, что накрыла меня прошлой ночью.

— Бенджи из тех, кто живет по-настоящему честно, — продолжает он уже тише. — Он понимает такие вещи. Понимает людей вроде нас. Тех, кто чувствует слишком близко, слишком остро.

— Это не про меня, — отзываюсь я.

— Нет? — он прищуривается. — Может, раньше и не было. Но сейчас… очень даже похоже.

Я выдыхаю, и он слегка сжимает мои плечи, словно удерживая меня на месте, не давая снова уйти от разговора.

— Он мне брат во всем, не по крови, но по жизни, — продолжает Истон. — Я доверяю ему свою жизнь. Так же, как сейчас доверяю тебе. Вслепую, если уж быть честным. И прошу от тебя того же.

Он резко выдыхает, а я невольно слежу взглядом за мурашками, пробегающими по его обнаженной коже. Я тянусь к рукаву его куртки, собираясь вернуть ее, но он останавливает меня коротко и жестко:

— Не надо.

— Здесь холодно.

— Мне плевать на куртку, — огрызается он.

Я поднимаю на него глаза и вижу то самое мягкое выражение, которое он показывал мне лишь украдкой за всё время нашего знакомства.

— Это я, — тихо, почти хрипло говорит он. — Я тот, кого ты выбрала. Нравится тебе это или нет, но по какой-то причине ты пришла именно ко мне, чтобы во всем разобраться. Бенджи немного старше меня, совсем ненамного, но, возможно, он видит то, чего не вижу я. Поэтому я и рассказал ему. Прости, что не предупредил тебя заранее.

— Ладно. Постараюсь это принять, — отвечаю я после паузы. — Но скажи… почему ты сегодня такой колючий?

— Нам обязательно сейчас всё это разбирать, пока я стою посреди улицы наполовину раздетый? — бросает он.

— Нет… прости, — говорю я, поджимая губы. — Просто у меня ощущение, что сегодня ты будто нарочно пытаешься меня ранить.

— Значит, ты неверно считываешь ситуацию. Пойдем, — говорит он, и в его нефритовых глазах появляется настойчивая просьба.

Я остаюсь на месте, в напряжении, не решаясь сделать шаг. Тогда он мягко обхватывает мою щеку ладонью и наклоняется, чтобы мы оказались на одном уровне.

— На этот раз я — мудак, — признает он тихо. — Я застал тебя врасплох. Я это признаю.

— Дело не только в этом, Истон, — я почти закрываю глаза от ощущения его большого пальца, скользящего по моей щеке. — Может, мне правда стоит просто уйти. Я ведь всё равно улетаю завтра.

— Ты не хочешь уходить, — отвечает он без тени сомнений, сжимая мою руку и слегка встряхивая ее в своей. — И я тоже не хочу, чтобы ты уходила.

Его признание на секунду выбивает меня из колеи. Он смотрит на меня так же, как прошлой ночью, когда мы едва не сгорели друг от друга у входа в отель. Под этим взглядом мое осуждение отступает, голова мутнеет, и я почти поддаюсь. Я не спорю, когда он резко разворачивается и ведет меня обратно в салон. У двери мы на мгновение встречаемся взглядами, и легкий изгиб его губ дает мне решимость сделать шаг внутрь.

— Всё норм, — бросает Бенджи, словно мой всплеск эмоций его ничуть не смутил.

Истон отпускает мою руку и снова ложится на кушетку. Его внимательный взгляд не отрывается от меня, пока я возвращаюсь в кресло.

— Тебе явно не помешает выпить, — говорит Бенджи, подготавливая машинку. — Налей себе пива. В холодильнике есть и вино.

— Ты прав. Вам тоже налить? — предлагаю я.

Бенджи качает головой.

— Ему нельзя пить, пока мы бьем тату, а я не пью, пока работаю. Бар — для тех, кто ждет. Нам воды.

— Поняла, — отвечаю я, решив, что это не самая плохая идея.

Подставив стакан к крану, я наливаю себе пиво Smoked Porter, краем уха улавливая их напряженную перебранку и ухмыляясь, когда от Истона доносится «тупой ублюдок» в такт сменившейся музыке. С пивом в руке я беру из холодильника две бутылки воды и возвращаюсь к ним. Бенджи благодарит, когда я ставлю его бутылку на столик рядом с рабочим местом, и передаю вторую Истону. Он смотрит на меня так, будто без слов спрашивает: у нас всё нормально? Я спокойно киваю. Его плечи заметно расслабляются, и от этого внутри становится еще теплее. Мы удерживаем этот немой контакт, пока я снова устраиваюсь в кресле и делаю глоток пива.

Машинка жужжит короткими рывками. Набрав еще краску, Бенджи наконец подает голос:

— Я говорил, что у моих родителей полный бардак, — повторяет он, не поднимая взгляда, полностью сосредоточенный на работе, — поэтому, если их прошлое сейчас лезет тебе в голову, я могу это понять.

Он на секунду останавливает машинку, фыркает и качает головой, прежде чем снова вонзить иглы в кожу Истона.

— Их отношения — это тридцатилетняя сага.

— В каком смысле? — спрашиваю я.

Он бросает на меня пристальный взгляд.

— Всё, что ты скажешь, — строго не для печати. Даю слово.

Он оценивающе смотрит на меня, и я добавляю:

— Мне есть что терять. Газета, репутация, всё это. Я не собираюсь рисковать ни делом, ни собственной честностью ради какой бы то ни было истории, даже самой громкой.

Бенджи кивает.

— Да это и не секрет, если честно. Они всю мою жизнь то сходились, то расходились. До сих пор живут порознь, но при этом безумно — и я имею в виду реально безумно — любят друг друга. Вот только для них самих эта любовь никогда не была чем-то хорошим.

— Если они так любят друг друга… почему тогда не вместе? — осторожно спрашиваю я. — Из-за ее измены?

— Да. После того как мама сознательно угробила их отношения из-за собственной неуверенности, отец так и не смог ее простить. Но и отпустить друг друга они тоже не смогли.

— Значит, с тех пор они больше не были вместе?

— Были, — отвечает он. — Но никогда надолго и никогда по-настоящему вместе. Думаю, это такой извращенный способ отца наказывать ее все эти годы. А мама настолько упряма, что так и не признала, что это наказание сработало — и сработало слишком хорошо. Отец доходил до того, что даже обручился, хотя по-прежнему явно был влюблен в мать. Поэтому, кстати, ни один из них так и не женился. Хотел бы сказать, что вышел из всей этой драмы без последствий, но это не так. На самом деле всем, кто меня хорошо знает, давно ясно: я скорее себе хрен отстрелю, чем решусь на серьезные отношения. Вот это я и пытался донести…

— Донес ты это, мягко говоря, хреново, — бросает Истон сквозь жужжание машинки и музыку.

— Хреново — это еще мягко сказано, — соглашается Бенджи, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Так что при всем уважении к тете Стелле и к вашим примерам отношений, — он переводит взгляд с Истона на меня, — у меня свои представления о том, как жить без груза обязательств. И я могу гарантировать, если вдруг дело дойдет до свадьбы, я буду тем самым шафером, который заранее припарковал машину для побега.

Отпив пива, я киваю.

— Ну так расскажи, что на самом деле привело тебя сюда, Натали Батлер, — требует Бенджи.

Звук моей фамилии заставляет меня сделать еще один большой глоток, в надежде, что алкоголь немного развяжет язык. С Бенджи мне куда менее спокойно, чем с Истоном, и это ощущение с каждой секундой только усиливается.

— Она привыкла быть той, кто задает вопросы, — вмешивается Истон.

Перевод: ей сложно говорить о себе.

Он попадает точно в цель. Я никогда не была из тех, кто охотно делится чувствами. По крайней мере, раньше — до того момента, как Истон поколебал мои представления о самой себе.

Когда мне было больно, я почти всегда превращала это в топливо. Загоняла себя в новый тренировочный режим, с головой уходила в учебу или работу, заставляла себя становиться лучше, сильнее, жестче. Использовать боль как способ роста всегда было моим способом выживать.

Лишь в самые тяжелые моменты я позволяла себе открыться Холли или маме. И если доходило до этого, они сразу понимали: мне действительно плохо. Пусть даже ненадолго.

Если судить по тому, что я вижу, эти двое чувствуют себя совершенно спокойно, делясь вещами, которые для большинства людей были бы слишком личными. Истон умудрился вытянуть из меня правду так, как не удавалось никому раньше — слой за слоем, легко, почти незаметно, всего за несколько дней.

— Думаю, мне сначала понадобится еще одно пиво, — признаюсь я. — У меня нет той… как вы это называете… «честности без тормозов», которой вы двое так щеголяете.

Истон и Бенджи одновременно смотрят на меня с приподнятыми бровями.

— Или, может, оно уже начинает действовать. Черт, — усмехаюсь я, поднимая бокал. — Что вообще кладут в темное пиво?

Бенджи смеется:

— Это мужской аналог красного вина. Женщины редко говорят о разнице между, скажем, шардоне и мерло, а она есть. Два бокала красного разгоняют кровь так, как ничто другое, и делают паршивый день чуть терпимее.

— В таком случае… — я допиваю пиво до дна, и они оба смеются. Я пытаюсь поймать улыбку Истона, но не вижу ее из-за того, как он лежит. Поднимаюсь за следующим бокалом. — Ты не против, Бенджи?

— Совсем нет, — отвечает он. — Для этого оно тут и стоит.

Бенджи повышает голос, пока я наливаю себе еще пива:

— Значит, ты поняла, кто я, еще до того, как вышла из туалета?

— Да, — отвечаю я, возвращаясь к своему креслу и изо всех сил стараясь не задерживать взгляд на выпуклом бицепсе Истона, на который он сейчас опирается, подперев голову.

— Честно говоря, я удивлен, что здесь не толпятся фанатки, — продолжает Бенджи. — Но, полагаю, это во многом заслуга наших родителей, которые держали нас подальше от внимания публики.

Бенджи кивает сам себе:

— Всю нашу жизнь. Когда «Сержанты» перестали выпускать альбомы, а потом и ездить в туры, папарацци постепенно потеряли к нам интерес. Благодаря этому мне и удалось спокойно открыть этот салон. Для большинства тех, кто сюда заходит, я просто чертовски горячий блондин, который отлично набивает татуировки.

Истон закатывает глаза, а я не удерживаюсь от улыбки.

— Надо отдать должное вашим родителям, — говорю я. — Они всё сделали правильно. Я сама до всего докопалась только потому, что перед поездкой перелопатила кучу информации и посмотрела фильм.

Горечь в моем тоне звучит отчетливо, и они оба бросают на меня внимательные взгляды.

— Фильм всё-таки больше о становлении группы и карьере Стеллы, — спокойно поясняет Бенджи.

— Да, — коротко отвечаю я. Истон тут же это улавливает, хотя ничего не говорит.

— Голливуд, — усмехается Бенджи, наклоняясь за новой порцией краски. — Только они способны сделать историю моих родителей романтичной, когда в реальности всё было совсем не так.

— Но ведь начало группы и их отношения пришлись на время еще до твоего рождения, верно? — уточняю я.

— Верно, — соглашается он, хотя по тону слышно, что это его не до конца убеждает. — Значит, и отношения тети и твоего отца были еще до событий фильма?

Я качаю головой.

Понимание мелькает в его взгляде.

— Вот почему тебе так интересно.

— Всё чуть сложнее, — признаюсь я. — Ты правда никогда не слышал о моем отце? О том, какую роль он сыграл в жизни Стеллы?

Он щурится, будто перебирая воспоминания, и снова качает головой.

— Прости, нет. Не припоминаю.

— Ничего, — отмахиваюсь я. — Я так и думала. Просто… это выбило меня из колеи на пару дней, вот и всё.

По выражению лица Истона ясно: он не верит ни единому слову. Я спокойно выдерживаю его взгляд.

— Наверное, это говорит мой внутренний журналист, — признаю я. — Мне сложно довольствоваться обрывками.

— Но ты ведь не собираешься спрашивать об этом отца? — вмешивается Бенджи.

— Нет. Я не хочу ворошить то, что может причинить ему боль.

— А тебе это, значит, больно, — прямо говорит Бенджи.

— Это моя вина, что полезла куда не надо. Но меня больше мучает неизвестность — что именно произошло. Это как смотреть фильм с середины: даже если знаешь финал, всё равно хочется понять, как они к нему пришли. Думаю, во всем виновата моя профессиональная деформация.

— Понимаю. Правда, — Бенджи останавливает машинку и хрустит шеей. — Ладно, ты молодец, но давай сделаем паузу, чувак.

Истон качает головой:

— Я в порядке.

Бенджи срывает перчатки и выбрасывает их.

— А мне нужно в туалет и перекурить. Так что сидите тут.

Истон приподнимается, а Бенджи смотрит на нас обоих:

— Есть хотите?

— Наверное, поедим после, — отвечает Истон, и для меня это новость.

Я провожаю Бенджи взглядом, он быстрым шагом направляется к задней двери салона, на ходу вытаскивая сигареты. Дверь закрывается. Я пялюсь в пенную шапку своего пива и чувствую, как Истон внимательно смотрит на мой профиль, и понимаю, что сейчас что-то будет.

— Преуменьшая собственную потребность в ответах, ты их не получишь, — тихо говорит он.

— Он всё равно ничего не знает. Я же сказала, что отпущу это — и отпущу. Завтра самолет оторвется от полосы, и всё закончится. Меня здесь не было. — Я делаю паузу. — Мне нужно оставить это позади, если я хочу сохранить рассудок.

— Ну как скажешь, — бурчит Истон, явно не веря.

— Твоя мама когда-нибудь упоминала моего отца?

— Я думал об этом прошлой ночью. Из тех историй детства, на которые я обращал внимание — нет. Но я и не ожидал бы, что она станет о нем говорить, если всё было настолько серьезно, как ты говоришь…

— Они были помолвлены, Истон, — уточняю я, и для него, и для себя, вдалбливая это в собственную голову, стараясь не смотреть на живое, дышащее искушение в паре шагов от меня. — Серьезнее уже некуда.

Истон кивает, меняя позу на кушетке и сцепляя руки между коленями.

— Так что да, думаю, мама вряд ли часто его упоминала. Если и говорила, то, скорее всего, в контексте своего бывшего редактора.

Я киваю.

— Ты мог бы пригласить Бенджи поужинать, — говорю я, пытаясь сменить тему.

— Не хотел, — отвечает он без колебаний, и я поднимаю на него взгляд.

— Что тебя так задело в фильме?

— Ты правда ничего не упускаешь, да? — я делаю глоток пива.

— Ты совсем не умеешь скрывать то, что тебя бесит. Так что именно тебя раздражает в этом фильме?

— Судя по тем письмам, которые я прочла, мой отец во многом сформировал ее как автора, — я качаю головой. — А в фильме она его даже не упомянула. Ни слова. Или, может, я ошибаюсь. Может, это было намеренно, чтобы не ранить его. Интересно, она вообще пыталась с ним связаться… или просто вычеркнула его из истории? — я решаюсь взглянуть на Истона. — Тебе хоть немного это любопытно?

— Я уверен в том, что есть у моих родителей, и знаю, что сейчас у них всё крепко и стабильно. Но да… — признается он. — Мне становится интересно. Хотя бы потому, что это задело тебя настолько, что ты оказалась здесь.

— Я не хочу навязывать тебе свои чувства.

— В этом нет необходимости. Я не позволяю чужим взглядам менять мое мнение, если только сам с ними не согласен.

— Тебе правда всё так просто дается?

Тишина. Это мой сигнал поднять на него глаза. Но я не могу, пиво не только развязывает язык, оно делает меня слишком остро чувствительной к тому, какое влияние он на меня оказывает.

— Посмотри на меня, Натали.

Господи… то, как он произносит мое имя. Так не должно звучать — но звучит.

— Натали, — повторяет он. — Посмотри на меня.

Я всё равно не поднимаю взгляд.

— Дело не только в том, что он помог ей стать тем автором, которым она стала… — начинаю я. — Они выглядели крепкой парой. И я думаю…

— Что?

— Я думаю, Рид… — запинаюсь. — Я думаю, твой отец…

— Разрушил их отношения? — договаривает он.

— Возможно, он как-то повлиял, — осторожно говорю я. — Хотя, если быть честной, из писем довольно ясно, что твоя мама сделала свой выбор сама. Они с моим отцом расстались за несколько месяцев до ее переезда в Сиэтл, задолго до того, как она случайно столкнулась с твоим отцом в том доме. Просто я не понимаю, что именно стало причиной их разрыва. После того, как я прочла, как сильно они любили друг друга — их собственными словами, — трудно поверить, что что-то или кто-то могло встать между ними.

Задняя дверь салона с грохотом захлопывается как раз перед тем, как Бенджи закрывает за собой дверь в туалет.

— Продолжай, — тихо говорит Истон.

— Последним письмом между ними было извинение твоей мамы из-за заголовков о помолвке твоих родителей, — говорю я, наконец поднимая на него глаза. — Пока я читала, это было так, будто я сама проживала это расставание… После их разрыва было чертовски больно. Странно до невозможности. Словно, когда у папы разрывалось сердце, мое разрывалось вместе с ним. Как так выходит, что двое людей, которые клялись друг другу в любви, просто берут и расстаются?

— Натали. Единственный способ узнать — спросить его.

— Я не могу. Поверь, сначала очень хотела. Но у меня ощущение, что он спрятал эту часть своей жизни, потому что ему слишком больно об этом говорить. Закопал поглубже, чтобы больше не возвращаться.

— Но брак твоих родителей…

— Бывали тяжелые месяца, — признаю я, сжимая бокал и выдыхая. — Но в целом… всё хорошо. — Я смотрю на пиво и качаю головой. — Это же абсурд. — Допиваю остатки, и Истон следит за стеклом в моей руке, понимая, что я намеренно притупляю чувства. — Это глупая, нездоровая зацикленность на прошлом, которое вообще-то не мое. Мне нужно встряхнуться и отпустить всё…

— А если не отпустишь?

— Я обязана это сделать, — говорю я твердо. — Всё мое будущее, все мечты, которые я для себя выстроила, так или иначе завязаны на отношениях с отцом и это мой выбор. Он никогда не заставлял меня идти по его следам. Любовь к историям появилась у меня сама по себе, а восхищение им просто вывело меня на этот путь. И сейчас, когда до момента, когда я унаследую его дело, остался год-два, потерять его доверие было бы разрушительно. Не только для будущего, которое меня ждет, но прежде всего для наших с ним отношений. Я хочу эту газету, Истон. И я хочу, чтобы отец доверил ее мне. Это моя профессиональная мечта.

Истон негромко хмыкает, давая понять, что понял. Мы на секунду замолкаем, позволяя напряжению повиснуть в воздухе. В этот момент возвращается Бенджи и окидывает нас оценивающим взглядом.

— Вам еще минута нужна?

— Да, — отвечает Истон.

— Нет, — почти одновременно говорю я.

Я бросаю на Истона умоляющий взгляд, прося его остановить Бенджи, но тот уже надевает новые перчатки и возвращается к работе, снова ведя иглу по боку Истона. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, выискивая хоть намек на боль.

— Больно?

— Не особо, — спокойно отвечает он. — Похоже на щипание.

— Подожди, вот доберусь до ребер, говнюк, — усмехается Бенджи, не отрываясь от дела.

Даже когда они поддразнивают друг друга, в выражениях обоих читается братская привязанность. Мне нравится это видеть, и я ловлю каждый миг до тех пор, пока темно-нефритовые глаза Истона не встречаются с моими, и в них не проступает тихая, приземляющая реальность.

После завтрашнего дня наши пути разойдутся, и я больше его не увижу.

От этой мысли внутри тяжелеет. За то короткое время, что мы знакомы, я успела привязаться к нашей зарождающейся дружбе, к легкости между нами, к этому редкому ощущению того, что мы на одной волне. И теперь это становится болезненно очевидным.

Похоже, это взаимно. Иначе он бы не остановил меня тогда. Не простил бы обман, за который не обязан был прощать. Он мог отпустить меня прошлой ночью, но не сделал этого. Напротив, он настоял, чтобы я осталась. С ним. И в его куртке. Более того, когда я попыталась снять ее раньше, ему было явно неприятно.

Женская часть меня бесстыдно радуется этому едва заметному, но всё же проявлению собственничества. Именно так я чувствую это сейчас, глядя на него: будто меня накрывает это неизбежное притяжение, желание быть ближе к нему всеми возможными способами.

Но это уже не игра, и я больше не могу списывать свое поведение на недосып. Я приехала сюда опустошенной, сомневающейся во всем, и он стал для меня чем-то вроде убежища. Теплого, надежного. Местом, где можно перевести дыхание. И с каждой минутой я всё яснее понимаю, что начинаю нуждаться в нем — слишком сильно, слишком опасно.

Вчера мы обнажили друг перед другом самые уязвимые места. Даже больше — мы вслух проговорили свои надежды на будущее и назвали самые большие страхи.

Мои он угадал еще прошлой ночью. Один из них прямо противоположен его собственному. Я не хочу быть заголовком, но хочу жить жизнью, достойной того, чтобы о ней писали.

Второй страх вырастает из первого. Я боюсь однажды согласиться на меньшее. В жизни. В карьере. И, страшнее всего, в любви.

Снова глядя на него, я чувствую благодарность за то, что он появился в моей жизни, пусть даже ненадолго. И одновременно оплакиваю то, что после сегодняшнего дня мне, возможно, не суждено узнать его дальше.

— Вы уже пять минут молчите, — подает голос Бенджи, невольно ставя нас обоих в неловкое положение.

Всё это время мы с Истоном просто смотрели друг на друга. И даже услышав его слова, не отводим взгляд. Боль, туго сжимающая грудь, становится острее, потому что я почти уверена — он чувствует то же самое. То, о чем говорят его глаза.

Это безумие. Последние дни превратились в вихрь сомнений, откровений и резких поворотов. Я и представить не могла, что рядом окажется человек, с которым будет так спокойно и так правильно. И за это я чувствую благодарность.

Его лицо смягчается, и я ловлю себя на мысли, что очень хочу, чтобы он прочел во мне хотя бы часть того, что я вижу в нем.

Вскоре жужжание машинки стихает. Бенджи переходит к уходу: протирает татуировку и наносит мазь. Истон рассматривает результат в зеркале, тату только подчеркивает его безупречную оливковую кожу. В его взгляде ясно читается удовлетворение, пока Бенджи оборачивает его крепкий торс пленкой.

— Чертовски крутой выбор, брат, — говорит Бенджи.

Я разглядываю законченную работу, чувствуя, как пальцы зудят от желания провести по линиям, успокоить пылающую, покрасневшую кожу. Истон поворачивается ко мне.

— Красиво… и дерзко.

— Согласен, — отвечает он и, застегивая рубашку, оборачивается к Бенджи. — Спасибо, мужик.

Истон достает кошелек, но Бенджи тут же поднимает руку, взгляд жесткий:

— Даже не думай меня оскорблять.

— Я всё равно тебя отблагодарю. Так или иначе.

— Когда-нибудь я попрошу об услуге, — спокойно говорит Бенджи.

— По рукам, — усмехается Истон, и они хлопают друг друга по спине.

Бенджи ухмыляется мне через плечо Истона, когда они расходятся.

— Ну что, техасская красотка, не хочешь сегодня добавить немного чернил?

Улыбаясь, я качаю головой.

— Это не для меня.

— Уверена? — предлагает он. — За мой счет.

Истон бросает на меня взгляд с приподнятыми бровями.

— В другой раз.

Бенджи смеется.

— То есть в следующий раз, когда у тебя случится срыв и ты сорвешься в Сиэтл по наитию?

Я не могу не улыбнуться в ответ, пиво уже заметно дает о себе знать.

— Именно так.

— Договорились, — ухмыляется Бенджи.

В этот момент дверь салона открывается. В помещение заходит привлекательный мужчина лет тридцати, сплошь покрытый татуировками. Его взгляд сразу цепляется за Бенджи, а затем скользит по нам троим.

— Нужно, чтобы я зашел позже?

— Всё нормально, — отвечает Бенджи. — Мы уже заканчиваем.

Он бросает на новоприбывшего взгляд, в котором нет ни капли дружелюбия. Скорее такой, будто он вот-вот его съест.

Ох.

— Мы уже уходим, — спокойно говорит Истон, обращаясь к нему.

В комнате сгущается напряжение — жгучее, почти осязаемое. Оно расползается по воздуху, и я чувствую, как внутри меня всё начинает разгораться от перегруженных взглядов, которыми они обмениваются.

— Напишу тебе завтра, — говорит Истон Бенджи и поворачивается ко мне. В его темных глазах, глубоких как океан, поднимается буря.

— Приятно было познакомиться, Техас, — добавляет Бенджи. — И не переживай, я за тебя горой.

— Взаимно, — улыбаюсь я. — Обещаю.

Я поднимаюсь, оставляя пустой бокал на столе. Истон берет меня за руку и ведет к выходу, а Бенджи провожает нас.

— Берегите себя. Люблю тебя, брат, — бросает он напоследок, выключая свет и запирая дверь сразу после того, как мы выходим. Единственный источник света теперь — уличный фонарь.

Уже устроившись в пикапе Истона, я не могу удержаться и украдкой заглядываю в салон. За стойкой администратора, в горячем, отчаянном поцелуе, сталкиваются две тени. Я успеваю увидеть достаточно, чтобы округлить глаза, и тут же поворачиваюсь к Истону. Он смотрит прямо на меня.

Я нервно смеюсь.

— Вау… Я никогда не видела, как целуются двое мужчин. Ну, видела, конечно, но… не так.

— Да? — уголок его губ приподнимается. — И что ты думаешь?

— Честно? Это чертовски горячо.

— Любишь подглядывать?

— Возможно, если это настолько горячо. Но чужие сцены — не свои.

— Бедолага, — бросает Истон, заводя двигатель и на мгновение глядя вверх.

— У Бенджи всё настолько… плохо?

Истон вздыхает, включая передачу.

— Он предупреждает каждого, — говорит он. — Но они всё равно вляпываются. Он был с тобой предельно честен, когда сказал, что не собирается ни в кого влюбляться. Только вот он умолчал об одном — он уже влюбился. Давным-давно.

— В кого? — тихо спрашиваю я.

— В девушку, с которой мы выросли.

— В девушку?

— Да. У него нет четких «предпочтений». Только то, к чему его тянет. Он почти на два года старше меня, и я своими глазами видел, как у него с пятнадцати лет спальня превратилась в проходной двор.

Истон криво усмехается и бросает на меня взгляд.

— Блядь… если бы он знал, что я тебе это рассказал, он бы меня прикончил.

— Со временем ты поймешь, что его секреты в безопасности, — отвечаю я.

Истон кивает и выруливает на дорогу, а я позволяю своей внутренней извращенке немного разгуляться, представляя, что сейчас происходит в тату-салоне.

Он вздыхает, выжимая сцепление.

— А ты?

— В смысле — я? — тянет он с понимающей ухмылкой. — Ты даже сказать не можешь.

— Тебе иногда нравятся члены?

Он резко тормозит на выезде и бросает на меня убийственный взгляд. Я не сдерживаю смешок, спасибо темному пиву.

— Ладно, приму это за «нет».

— У меня вполне конкретные предпочтения, — спокойно отвечает он. — Я ни в коем случае не осуждаю его. Меня раздражает только то, как он живет. Он действует напролом и даже не считает нужным за это извиняться.

Я откидываюсь на сиденье и почти синхронно с Истоном приоткрываю окно. Когда он нажимает на газ, я без стеснения любуюсь им.

— Истон? — я не жду ответа, беру его руку, лежащую на сиденье, и мягко сжимаю. — Спасибо тебе за сегодня.

Его взгляд скользит к моему.

— Это еще не конец.

Глава 19

Истон

Натали смотрит вверх, на возвышающуюся над нами Space Needle[62]. Ни привычной колкой шутки, ни тени иронии на лице несмотря на то, что я привез ее в самое банальное туристическое место города.

Вместо этого она оборачивается ко мне и смотрит с тем самым доверчивым, глубоким взглядом. От этого в груди снова что-то ломается и раскрывается шире, словно она без всяких вопросов заходит глубже, чем я позволял кому бы то ни было.

После ужина, за которым мы ели тако, она заметно протрезвела. Разговор за столом вытащил наружу мое раздражение, а затяжные взгляды лишь усиливали напряжение, пока она ловко обходила нашу взаимную тягу, не позволяя ей вырваться наружу. Без всяких подсказок она вдруг начала рассказывать о своем детстве в Техасе, вспоминала любимого коня по кличке Перси и делилась историями о самых близких людях — Холли и Дэймоне.

Я, в ответ, рассказал больше о том, какой была жизнь в ранние годы гастролей: как учился с частным преподавателем, как, сжимая мамину руку, стоял за кулисами, как наблюдал расцвет «Мертвых Сержантов» еще до того, как меня укладывали спать оба родителя. Родители, которые в большинстве вечеров выбирали быть рядом со мной, а не сдавать меня няне ради вечеринок.

Хотя иногда — всё-таки сдавали.

В каком-то смысле мы не могли бы быть более разными. И всё же меня тянет к ней с той самой секунды, как несколько дней назад она буквально вломилась в мою жизнь. Сейчас кажется, будто между тем моментом и настоящим прошла целая вечность.

Она уже не загадка, а скорее навязчивая мысль, которую, черт побери, невозможно игнорировать. Чем дольше мы рядом, тем осязаемее становится физическое напряжение между нами, живое и пульсирующее, почти слышимое.

Во мне всё рвется схватить ее, прижать к себе, подчинить поцелуем, медленно раскрыть, попробовать на вкус, трахнуть так, чтобы слова больше не имели никакого значения. Но я знаю — она это чувствует. Она сама сказала об этом прошлой ночью.

Молча обхожу пикап и беру ее руку. Она без колебаний вкладывает свою в мою, и мне до безумия нравится, как идеально ее маленькая ладонь ложится в мою. Наши пальцы переплетаются, между нами гудит напряжение, пока мы идем к входу, не говоря ни слова. Через пару минут, несмотря на ее протест, я убираю кошелек обратно в джинсы, забирая билеты, а она тем временем окидывает взглядом сувенирную лавку, высматривая любопытными глазами, при этом крепко держась за мою руку.

Она улетает завтра.

Именно это знание разгоняет пульс, а желание, которое я подавляю уже несколько дней, грозит сорваться с цепи. Я изо всех сил отталкиваю эту мысль, вспоминая ее осторожность и просьбу прошлой ночью.

Если она не готова поддаться этому притяжению, я, черт возьми, не стану ее к этому подталкивать. Мне никогда не приходилось уговаривать женщину оказаться со мной в постели, и начинать я точно не собираюсь сейчас. Ирония в том, что физическое влечение — вовсе не главное, почему меня к ней тянет. Это ощущается иначе. По-другому. И именно потому, что я подпустил ее слишком близко. Я рассказал о себе достаточно, поделился такими вещами, которыми она при желании могла бы меня уничтожить без особых усилий. Такую власть я не отдавал ни одной женщине. Даже тем, кем когда-то был по-настоящему увлечен.

Мы подходим к лифту и ждем следующую кабинку, которая поднимет нас к вершине башни. Я достаю телефон и пролистываю музыку. Останавливаюсь на одной песне и мысленно слышу, как она начинается — мелодию, текст, каждую ноту, пока наблюдаю за Натали.

Когда ее взгляд на мгновение ловит мой, я решаю сменить тактику. Хочу хотя бы какую-то форму удовлетворения за то, от чего мы оба отказываемся, прежде чем отпустить ее. Вытащив наушники из кармана, я замечаю, как она улыбается, увидев их у меня в руках.

— Долго без этого не выдерживаешь, да? — тихо поддразнивает она, не сводя взгляда с моих губ, нависших слишком близко к ее. — Ты по-настоящему зависимый.

— Единственный мой порок, — признаю я и, откинув с ее лица мягкие пряди, аккуратно вставляю беспроводные наушники ей в уши. — Ты не пишешь под музыку?

— Не особо. То есть… это не моя привычка.

— А зря. Музыка усиливает всё.

Она скептически приподнимает бровь.

— Я люблю хорошую песню не меньше любой другой, но… всё?

— Всё, — настаиваю я. Если бы я не видел ее заплаканное лицо после того, как играл для нее вчера — ее реакцию, которую я навсегда вжег в память, я бы решил, что она куда более рациональная, чем пытается казаться.

Да, есть люди, на которых музыка действует слабее. Но к ней это точно не относится. Она просто еще не осознала, насколько музыка для нее важна.

— Для тебя она может стать таким же инструментом, как клавиатура. Музыка вытаскивает наружу то, до чего ты сама не всегда можешь добраться. Для тебя это топливо. Поверь мне.

Она медленно кивает.

— Ну… если ты так настаиваешь, тогда попробую.

Она смотрит на меня тем самым взглядом, который я вижу уже последние сутки: прикоснись ко мне. Я медленно втягиваю воздух и снова заставляю себя держать дистанцию, не накрывать ее идеальные губы своими, не присваивать их, пока секунды неумолимо отсчитывают время до прощания. Она решительно гасит нас еще до того, как мы успеваем стать очередной ошибкой, оставляя всё, что между нами было, всего лишь воспоминанием к тому моменту, когда она поднимется на борт самолета. Я понимаю ее. Понимаю по тому, что она рассказала, и по тому, как сильно всё это на нее давит. Но всё равно не могу избавиться от желания сделать ее отъезд таким же трудным для нее, каким она снова и снова делает его для меня.

Мы оба не замечаем, как подъезжает лифт — слишком погруженные друг в друга, как и все эти бесконечные минуты сегодняшнего дня. Мы возвращаемся в реальность только тогда, когда служащий падает голос, придерживая двери и приглашая нас и еще нескольких человек войти внутрь.

Мы послушно поворачиваемся лицом к стеклянной стене в задней части кабины. Пока служащий начинает тараторить факты о верхнем уровне, а лифт плавно трогается, я нажимаю play на Dive Deep (Hushed) Andrew Belle[63]. Реакция Натали мгновенная: музыка только начинается, и я чувствую, как в ней что-то меняется, как вибрация и тихий восторг поднимаются на поверхность. За стеклом медленно раскрывается панорама Сиэтла, и мы поднимаемся всё выше. Не отдавая себе отчета, Натали сильнее сжимает мою руку. Я прибавляю громкость, заглушая голос сотрудника и весь остальной мир вокруг, чтобы она услышала именно то, что я хочу ей показать.

Чем выше мы поднимаемся, тем глубже я падаю в это чувство к ней. За какие-то дни ей удалось завладеть мной и вытянуть признания, которые я не представлял возможным сказать кому-либо, тем более почти незнакомому человеку.

Когда двери открываются, я мягко веду ее наружу, на медленно вращающийся пол, подальше от любопытных взглядов, пока мягкий ритм и слова песни постепенно находят в ней отклик. Ее грудь начинает чаще подниматься и опускаться, дыхание ускоряется. Спустя минуту мы вместе стоим у стеклянной стены, за которой раскинулся залитый огнями город. Я намеренно игнорирую вид и смотрю на нее — вижу, как ее выражение смягчается, когда слова песни достигают цели. Она тоже отворачивается от панорамы и поворачивается ко мне, полностью сосредоточившись на музыке. Наши взгляды сцепляются. Губы у нее слегка приоткрыты, а мое сердце бешено колотится.

Блядь.

Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько открытым, настолько уязвимым рядом с другим человеком. Она улетает уже через несколько часов, без малейшего желания оглянуться назад, и мне ещё никогда не было так мучительно мало времени.

Добавлять к ее растерянности свою собственную — значит только усугубить всё, а не помочь. Но сейчас, глядя на нее, я не чувствую растерянности вовсе.

Всё, что она вытягивает из меня, будто заперто внутри — сжато, удержано силой. И если я не могу позволить себе действовать, то хотя бы хочу дать ей понять, что она со мной делает.

Я делаю это через чужие слова, заимствованные, потому что так будто безопаснее для нас обоих.

Ровно до той секунды, пока она не шепчет мое имя, окончательно ломая мое терпение, и я не начинаю мысленно умолять время замедлиться… или, к черту, совсем остановиться.

Я больше не могу сдерживаться. Оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что мы пока одни, и медленно провожу костяшками пальцев по ее щеке.

В следующую секунду я уже выдыхаю стон в ее приоткрытые губы, а она обхватывает мой затылок, вплетается пальцами в волосы и притягивает меня к себе.

Потому что мы целуемся.

Тело напрягается от осознания происходящего, и я обхватываю ее лицо, перехватывая инициативу. Но удерживаю контроль ровно на мгновение, ровно до того, как она прижимается ко мне, будто изголодавшаяся, и мы яростно исследуем друг друга, сталкиваясь губами. Грудь взрывается от ощущения ее мягкого, жадного рта. Я сжимаю ее подбородок и вдавливаю язык в ее рот, вторгаясь, поглощая, забирая каждую секунду, что нам позволена. Она отвечает без тени сдержанности.

Желание вспыхивает мгновенно, голод становится невыносимым.

Наклонив ее голову, я кормлюсь этим поцелуем. Она раскрывается еще сильнее, и наши рты сливаются так естественно, словно всегда знали, как именно это должно быть. Трещина в моей груди распахивается в зияющую рану, и я лечу вниз, без опоры, отдаваясь тому, что чувствую, вливая себя в нее и вместе с этим вспыхивает безумная потребность обладать.

Я уже на грани, но слишком хорошо понимаю, что мы не одни. Приоткрыв глаза, ловлю боковым зрением силуэты пожилой пары неподалеку. Ее стон сливается с моим, и я позволяю себе еще одну короткую секунду, пока ее пальцы сжимаются в моих волосах, пока она втягивает мой язык. Мое тело резко откликается, и это вынуждает меня оторваться.

Я прижимаю лоб к ее лбу. Она медленно открывает глаза и с голодом шепчет мое имя, глядя на меня с растерянным вопросом: почему я остановился. Я едва заметно киваю в сторону пары. Она тут же отводит руки, ее взгляд тускнеет, и, сделав шаг к стеклу, она скрещивает руки на груди.

Взбешенный осознанием того, что я лишь на миг попробовал нечто, по чему теперь буду тосковать еще долго, я разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к небольшому бару, появляющемуся на вращающемся уровне. Заказываю нам два пива. Неловко возбужденный и злой от мысли, что этот вкус был и первым, и последним, оглядываюсь и вижу Натали, застывшую у стекла, с пустым взглядом, устремленным на огни города.

С пивом в руках подхожу ближе и ловлю ее взгляд в отражении. Она смотрит на меня внимательно, не отрываясь. Не разрывая эту тонкую связь, становлюсь рядом и протягиваю пиво ее отражению. Она принимает его и тихо благодарит человека в стекле.

— Вот здесь, — говорит она, кивая на наши прозрачные силуэты. — Здесь мы можем…

Она не договаривает. И не нужно. Я смотрю на нее в отражении, и мы одновременно поднимаем бокалы, делая глоток, оставаясь в единственном месте, где нам позволено быть чем-то большим, чем выдумкой. По крайней мере, в ее голове.

Я застрял в ее загадке с той самой минуты, как в первый день она сорвалась на меня на парковке у бара. В этой женщине есть что-то, что сводит меня с ума, и, черт возьми, я наслаждался каждой секундой. Я не могу точно сказать, когда это произошло, но сейчас для меня важно лишь одно — насколько сильным стало это притяжение. Оно чужое, непривычное и при этом чертовски прекрасное.

Если бы это чувство можно было разлить по флаконам или набрать в шприц, я бы вводил его себе регулярно — даже зная, насколько оно опасно. Несмотря на ее предупреждение. Несмотря на то, что оно смертельно.

Я хочу большего.

Я хочу ее.

Даже понимая, насколько всё это может пойти наперекосяк, даже зная, что дальше завтрашнего дня это не должно зайти, я не могу перестать представлять нас по эту сторону стекла. В этой реальности. Укушенный и всё еще борющийся с ядом ее поцелуя, я лишь сильнее злюсь от того, как безжалостно время пожирает наши секунды.

Поцеловать ее было раем.

А вот трахнуть, прежде чем она сбежит от того, что сама назвала своей самой большой ошибкой, стало бы адом, на который я не хочу подписываться.

Мне даже не нужно знать, каково это — подпускать ее к себе настолько близко, чтобы понимать: это утянет меня глубже и, возможно, изменит сильнее, чем уже меняет ее внезапное появление в моей жизни. Речь больше не только о том, чего не хватает ей. Она заставляет меня думать, что и мне недостает чего-то жизненно важного.

Понимая, что мы расстались на том поцелуе, я достаю телефон, глушу рок, всё еще ревущий в наушниках, и поворачиваю ее к себе, заставляя столкнуться с реальностью по эту сторону стекла и вернуться в тот мир, в котором мы существуем.

Прежде чем мы сходим с вращающейся платформы, я снова достаю телефон, открываю камеру и навожу ее на наши ботинки: они идеально вписываются в противоположные края кадра, а между ними всего дюйм пустоты и тротуар далеко внизу. Я нажимаю на «снять». Удовлетворенный снимком, чуть корректирую экспозицию и отправляю его сообщением ей.

Когда телефон вибрирует у нее в кармане, она достает его и смотрит на экран. На припухших губах появляется грустная улыбка. Я мягко откидываю ее волосы назад, забираю оба наушника, убираю их в футляр и прячу в карман ее куртки. Взгляд у нее тускнеет, а я допиваю пиво, надеясь, что это хоть немного погасит бешеный поток крови по венам.

— Я так рада, что встретила тебя, Истон, — тихо говорит она.

Сейчас я не могу сказать того же, поэтому просто увожу ее с платформы.

— Пойдем, я отвезу тебя в отель.

По дороге вниз я не беру ее за руку и даже не касаюсь, пока мы в молчании идем к моему пикапу.

Когда двигатель заводится, она зовет меня по имени, но я игнорирую. Я знаю: какие бы слова она ни подобрала, они прозвучат как попытка меня успокоить. Это чушь, потому что она ведет ту же самую войну. Разница лишь в том, что она в ней побеждает.

— Я понимаю, — глухо говорю я, сам не будучи уверенным, что правда понимаю. Злость клокочет из-за этой гребаной ситуации. Никогда в жизни я не хотел женщину так сильно и никогда еще меня не останавливали, даже не дав шанса разобраться во всем, что происходит между нами.

Смирившись, я молчу всю дорогу до ее отеля.

Подъезжая к круговому заезду, позволяю себе еще один взгляд на нее. Ровно настолько долгий, чтобы заметить сожаление на ее лице, прежде чем резко отвести глаза и уставиться на пламя в огромном камине за стеклом.

— Во сколько у тебя самолет?

— Завтра в четыре дня.

— Напишешь, когда доберешься, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке?

— Нет, — отвечает она с виноватой мягкостью. — Прости, но я не могу.

Я не смотрю на нее, но и так знаю: она смотрит в свое окно.

— Я не жалею, что приехала, — тихо говорит она. — Но что-то подсказывает, что еще пожалею.

Она поворачивается ко мне, а я сжимаю руль так, что костяшки белеют, и упорно не поднимаю взгляд.

— Даже не думай меня благодарить, — предупреждаю я, резко качая головой. — Не надо.

Она и не пытается. Ведь понимает, что это было бы оскорблением. Мы слишком глубоко зашли, слишком быстро стали слишком близки, чтобы сейчас отделаться вежливыми словами. Всё, что между нами есть в эту секунду, — это проклятая пустота и боль. И это всё, что я чувствую сейчас.

Слова больше ничего не значат, поэтому я молчу. Прикоснуться к ней — тоже не вариант, так что я остаюсь запертым в себе.

Я прекрасно понимаю, что это такое и чем это не является. И того, чем это не является, почти нет. Если я сейчас скажу хоть слово, это будет только правда. А правда лишь сделает всё хуже. К счастью, она избавляет меня от этого.

— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что ждет тебя впереди, Истон Краун. И когда это случится, я смогу спокойно сказать: «Я знала его тогда», — она колеблется, открывая дверь. — Береги себя. Я… я буду… пока.

Дверь закрывается.

Жжение в груди усиливается, когда она с силой захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, не позволяя себе даже шанса остановить ее.

Как бы всё ни закончилось и что бы мы ни сказали друг другу, это всё равно должно было болеть. Но я не ожидал этого глухого, непрерывного удара под дых, который сопровождал меня всю дорогу домой.

Глава 20

Истон

Я наматываю километры, нарочно избегая дома, прокручивая в голове последние три дня по кругу. Музыка орет, мелодии проходят сквозь меня одна за другой, но ни одна не приносит облегчения. Я переключаю трек за треком, так и не находя песни, которая смогла бы вместить весь тот хаос, в котором я сейчас варюсь.

Еще одно «впервые», которое бесит до чертиков.

Я пытаюсь убедить себя, что она всего лишь женщина, потерявшая ориентиры и приехавшая на выходные, чтобы разобраться в себе. Но это оправдание рассыпается, стоит вспомнить, что я чувствовал, когда она улыбалась. Я уже выучил ее мимику, размер ее ладоней, интонации голоса — и теперь еще и вкус ее губ.

Каждое рациональное объяснение, которое я себе подсовываю, тут же рушится, как только всплывает очередное воспоминание. Особенно то, где она стонет мое имя.

Понимая, что битва уже проиграна, я подъезжаю к дому, в котором вырос, захлебываясь ощущением поражения, и остаюсь сидеть на подъездной дорожке, желая быть где угодно, только не здесь. Руки чешутся сорваться и стать тем самым ночным стуком в ее гостиничную дверь — той ошибкой, что доводит ее до изнеможения, пока рассвет не зальет горизонт светом. Я снова сжимаю руль, удерживая себя на месте.

Когда входная дверь распахивается — явно из-за того, что я снова подъехал с этим чертовски громким ревом двигателя на папином старом классическом авто, — он появляется в проеме, а я мысленно крою и свою судьбу, и эту ночь разом.

Мне хочется злиться и быть одному, а не снова становиться объектом родительской опеки. И пока я позволяю этой динамике существовать, ничего не изменится. Папа стоит возле пикапа, который я фактически отжал у него на прошлый день рождения. Я выдыхаю и выхожу из машины.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Нет.

— Ты пил?

Отец до фанатизма строг в вопросах алкоголя за рулем — из-за аварии, в которую он попал много лет назад именно на этом пикапе. Его бесит, что я вообще на нем езжу. Но за эти дни я использовал его чаще, чем за весь прошлый год, выбирая его вместо Джоэла просто потому, что хотел побыть с Натали наедине.

— Я выпил одно пиво у башни, — устало отвечаю я. — Одно. Можно я просто почищу зубы и лягу спать, пап?

— Бля, — он виновато ухмыляется. — Понял. Прости.

— Да ладно. И не пойми неправильно, но я, черт возьми, съезжаю, как только найду жилье. Давно пора, пап. Вы с мамой не можете вечно меня оберегать.

Он медленно выдыхает и кивает.

— Твоя мама взорвется, но я понимаю.

— Спасибо. Я ей ничего не скажу, пока не буду хотя бы наполовину собран. Договорились?

— Договорились.

Мы идем к входной двери, и по дороге он явно пытается разобраться в моем настроении.

— Это из-за релиза?

— Нет.

— Ты правда собираешься оставить меня в неведении?

— В этот раз — да.

— Ладно, — говорит он, когда мы поднимаемся к двери. Уже положив руку на ручку, он оборачивается ко мне. — Даже если ты съедешь, ты же знаешь, что я всегда…

— Знаю, пап, — резко обрываю я, тоном, которого он совсем не заслужил.

Он бросает на меня внимательный взгляд, считывая напряжение в моей позе.

— Пойдем, — говорит он мягче. — Всё равно ты сейчас не уснешь.

Он внезапно разворачивается к двери, спускается по лестнице, огибая дом, и я иду за ним по мощеной дорожке. То, что он предлагает, сейчас кажется мне жалкой заменой тому, чего я на самом деле хочу.

В данный момент меня бы устроило просто смотреть, как она наблюдает за миром вокруг. Или как она смотрит на меня.

Папа набирает код на панели и открывает дверь отдельной студии, включает свет, и мы заходим внутрь. Каждый сантиметр здесь — воплощение его мечты: ультрасовременное пространство, мечта музыканта стоимостью в миллионы.

Не проходит и нескольких минут, как мы уже держим ровный ритм на барабанах, к которому присоединяются гитара и бас. Это наш ритуал — он начался, когда я был достаточно взрослым, чтобы играть, и с тех пор стал негласной договоренностью: мы возвращаемся к нему всякий раз, когда меня накрывает беспокойство или злость начинает брать верх.

Раздраженная тишина — состояние, которое я унаследовал от него. Поэтому папа всегда знал, как со мной быть, когда меня накрывает таким образом. Срывая злость на мембранах барабанов, я постепенно вхожу в раж. Тело покрывается потом, он стекает по спине, но внутреннее беспокойство не отпускает, сколько бы ярости я ни вкладывал в удары.

Ни хрена сегодня не помогает.

С трудом подавляя желание снова сесть в пикап и уехать куда глаза глядят, я бросаю взгляд на отца, и в голове начинают роиться вопросы. Правда ли мама любила другого мужчину настолько, что почти вышла за него замуж? Знает ли папа, насколько близко был к тому, чтобы потерять ее? Или именно он стал причиной, по которой всё пошло иначе?

Дрался ли он за нее с другим мужчиной? С тем самым мужчиной, который оказался отцом женщины, о которой я сейчас не могу перестать думать.

Даже если бы у меня хватило смелости задать отцу эти вопросы, он вряд ли стал бы скрывать правду. Не в таком деле.

Хотя… возможно, и стал бы.

Бог свидетель, мы с ним не раз сознательно ограничивались безобидной ложью, лишь бы не довести маму до опасного срыва. Между нами давно существует негласное соглашение — беречь ее от лишних потрясений из-за состояния, с которым она борется всю жизнь. И рисковать этим я не могу.

Именно отчаянное желание Натали оставить это открытие только между нами, и ни с кем больше не делясь, удерживает меня от слов. Вколачивая злость в инструмент, я пытаюсь понять природу притяжения и избавиться от навязчивого, грызущего изнутри желания вернуться.

Что самое хреновое?

Меня тянет к ней целиком. Даже к этому отрицанию, в котором она, кажется, давно научилась держаться на плаву. И это меня бесит.

Возможно, там ей безопасно. Но она была в безопасности и со мной, без всяких защит и укрытий. И ее обнаженная уязвимость это доказала. Только со мной.

Она призналась в этом сегодня, в тату-салоне. Как будто берегла это именно для меня. Полностью открылась. И, блядь, я хочу всё, что она мне отдала.

Усталость накрывает. Тело покрыто тонкой пленкой пота, а в голове снова и снова прокручиваются минуты и часы до этого.

Как ее светло-рыжие пряди играли на ветру в салоне пикапа. Как ее глаза цвета индиго встретились с моими. Изгиб ее верхней губы.

Ее чертовски идеальный рот и то, как он произносит мое имя. Особенно в те мгновения, когда ей не хватает воздуха.

Я могу прожить еще хоть сто лет — и всё равно не забуду, как она смотрела на меня, когда я пел для нее в отеле. Этот момент навсегда останется нетронутым в памяти. Как и наш поцелуй сегодня ночью.

Я до сих пор не уверен, кто из нас сделал первый шаг. Знаю лишь одно: раньше мне никогда не приходилось сомневаться в том, кто начал.

Никогда в жизни я не терял себя в ощущениях так, как тогда.

Как бы нелепо это ни звучало, всего за несколько дней я оказался полностью, чертовски безнадежно очарован Натали Батлер.

Тупая, тянущая боль нарастает, пока я перебираю в голове короткий список номеров, по которым можно позвонить без обязательств — быстрые, ни к чему не привязывающие варианты, способные хоть немного притупить это зудящее, не отпускающее напряжение. Теплое тело, в котором можно раствориться. Хоть какое-то облегчение.

Ответ приходит почти сразу, и он один:

— Блядь!

Папа резко вскидывает голову на мою реплику, хмурится и замирает, опустив руки. И только тогда до меня доходит: я перестал играть. Не ушел в музыку. А ведь это то, что со мной почти никогда — никогда, блядь, — не случается.

Когда папа тянется выключить трек, я резко качаю головой, останавливая его. Понимаю, что тревожу его, но ничего не могу с собой поделать. Кладу палочки на малый барабан и выхожу из студии, не сказав ни слова.

Глава 21

Натали

Застегнув молнию на чемодане, я подкатываю его к краю кровати и выхожу на балкон отеля, выходящий прямо на воду. Солнце ярко висит над горизонтом, а стайка чаек собирается вместе и направляется в мою сторону, пролетая на уровне глаз всего в нескольких шагах от меня.

У меня вырывается нервный смешок. Они будто подкрадываются, наверняка приученные прежними постояльцами ждать утренние объедки. Вглядываясь в пейзаж, я вдруг понимаю, что за всё время, проведенное здесь, Сиэтл отошел для меня на второй план, став скорее фоном к присутствию Истона. И только сейчас, собираясь уезжать, я по-настоящему замечаю этот вид, которым могла любоваться всю поездку. И всё же я ни о чем не жалею — ни о том, почему так вышло, ни о том, что приехала. Единственное, что гложет, это то, как мы расстались прошлой ночью.

В ту секунду, когда я захлопнула дверь его пикапа и вошла в холл, меня накрыло ощущение потери. Мысль о том, что я буду по нему скучать, звучит безумно и всё же сейчас она кажется такой же правдивой, как и тогда. Переключая камеру, чтобы снять панораму, несмотря на слепящее солнце, я слышу стук в дверь. Насторожившись, возвращаюсь в номер, гадая, не уборка номеров ли это.

— Я еще здесь! — откликаюсь я. — У меня поздний выезд, — добавляю, подходя к двери.

— На это я и надеялся, — раздается в ответ, и, открыв дверь, я вижу на пороге улыбающегося Джоэла.

Резкая вспышка в груди тут же гасит мою глупую надежду увидеть Истона перед отъездом.

Я всё же натягиваю улыбку.

— Привет. Какими судьбами?

— Подумал, что тебе может понадобиться трансфер в аэропорт.

— Спасибо, но мой рейс только через четыре часа.

— У меня времени навалом, — он проходит мимо меня и подхватывает уже собранный чемодан. — Поедем красивым маршрутом.

— Джоэл, правда, не стоит. Я не хочу отнимать у тебя день.

— Ты его и не отнимаешь. Либо я зависаю с тобой, либо маюсь от скуки на парковке, — отвечает он, оглядывая номер.

Во мне тут же всплывает с десяток вопросов, главный из которых — на какой именно парковке. Той самой? Там, где он ждал Истона? И где вообще сейчас Истон?

— Джоэл, серьезно, передай ему спасибо, но…

— Я не принимаю «нет» в качестве ответа, так что можешь не тратить дыхание. К тому же, есть куда более унылые способы провести день, — его теплая улыбка неожиданно успокаивает.

— Ладно, — сдаюсь я.

Он еще раз окидывает взглядом номер.

— Всё собрала?

— Я быстро пройдуcь по комнате и спущусь к лифту.

— Отлично.

Не удержавшись, я хватаю два оставшихся тоста с подноса для завтрака и бросаю их на балкон, после чего поспешно захлопываю дверь, едва успев избежать взрыва хлопающих крыльев за стеклом.

Пробежавшись по ящикам и ванной, оставляю купюру на столе для горничной и в последний раз окидываю номер взглядом. Время вышло. И всё же источник моей тоски находится где-то за пределами этой комнаты.

Уже направляясь к выходу, я внезапно хватаю плюшевого мишку в красном свитере с логотипом отеля — сорокадолларовый сувенир моего пребывания здесь, напоминание о днях и воспоминаниях, которые еще долго не отпустят. Особенно о тех минутах, когда Истон пел для меня. И впервые не за закрытыми дверями.

Я захожу в лифт, где меня уже ждет Джоэл. Он жестом приглашает внутрь, замечает медвежонка и улыбается.

Я лишь пожимаю плечами в ответ.

Выйдя на улицу, я иду за ним к внедорожнику, припаркованному у подъезда. Снимаю куртку Истона с верхушки чемодана и надеваю ее, не готовая расстаться с ней вот так сразу. Джоэл едва заметно ухмыляется, открывая мне заднюю дверь, и я отвечаю ему демонстративным «пф», после чего обхожу его и забираюсь на переднее пассажирское сиденье. Он смеется, я захлопываю дверь, и устроившись за рулем, он поворачивается ко мне:

— Знаю одно место с лучшими морепродуктами на всем Северо-Западе. Хочешь?

— Звучит идеально, — вру я.

— Ехать придется прилично.

— Время у нас есть, — напоминаю я.

— Тогда решено.

По дороге я знакомлюсь с человеком, который, пожалуй, ближе всех к тому мужчине, которого я не могу выкинуть из головы с самой первой нашей встречи. Спустя несколько минут вежливых разговоров беседа становится более личной. Я узнаю, что Джоэл — бывший военный: четыре года службы, а потом работа личным водителем и телохранителем Истона.

— Жены, детей нет?

— Не потому, что не хочу. Я к этому готов, просто жду. Еще ее не встретил. Всё произойдет в свое время.

— Думаешь, дело в работе?

— Нет. У меня были серьезные отношения, — он пожимает плечами. — Просто не сложилось. В основном потому, что женщины, которые меня обычно привлекают, со временем оказываются слегка… не в себе.

— Это опасно.

— Да, иногда даже опаснее, чем моя работа.

Я провожу пальцами по ткани куртки Истона.

— Как ты поймешь, что она — та самая?

— Когда начну скучать по ней настолько, что не смогу прожить без нее и дня, только тогда поставлю работу на второе место.

— Неплохой критерий, — соглашаюсь я и отворачиваюсь к окну, наблюдая, как по обе стороны дороги расплываются деревья.

На секунду ловлю себя на мысли, насколько вообще хороша еда в том месте, куда мы едем, потому что дорога всё больше напоминает путь в никуда. И тут Джоэл начинает сбавлять скорость. Мы подъезжаем к маленькому, заброшенному, потрепанному одноэтажному зданию. Я хмурюсь и поворачиваюсь к нему.

— Это что?

— Короткая остановка.

Недоуменно оглядываюсь, пытаясь понять, что происходит, и тут замечаю знакомый борт пикапа Истона, припаркованного сбоку от здания. Сердце тут же сбивается с ритма. Джоэл останавливается прямо у входа.

— Ты меня обманул, — ворчу я.

— Ага. И, судя по виду, ты ужасно этим расстроена, — усмехается он так же широко, как улыбаюсь я сама. — Давай, иди. Я подожду здесь.

Я снова перевожу взгляд на здание — и в этот момент в дверях появляется Истон. Воздух будто выбивает из легких.

Его взгляд скользит по мне, когда я выхожу из внедорожника в его куртке и почти вприпрыжку направляюсь к нему, улыбаясь.

— Привет, — говорю я, подходя ближе.

— Привет, — тихо отвечает Истон, затем переводит взгляд на внедорожник и благодарно кивает Джоэлу.

Он придерживает дверь, и я ныряю под его руку. Стоит двери захлопнуться за нашей спиной, как я замираю на месте.

— Где мы вообще? — спрашиваю я, когда вокруг нас опускается темнота.

Единственный свет тянется из тускло освещенного коридора в нескольких шагах впереди. Глаза постепенно привыкают, и я различаю слева зону отдыха с потертыми кожаными диванами, а справа — маленькую кухню.

Истон останавливается прямо за мной, его грудь едва касается моей спины. Я чувствую, как по нему проходит легкое напряжение, когда он говорит:

— Я хотел показать тебе кое-что перед тем, как ты уедешь.

— Хорошо, — соглашаюсь я, когда он берет меня за руку.

Это простое прикосновение ощущается как утешение после вчерашнего поспешного прощания.

Хотя я понимаю, что он отстранился ради нас обоих, отрицать не могу — это было больно. Больнее, чем я ожидала. В животе снова вспархивают бабочки, когда он мягко подталкивает меня вперед, освобождая себе место, а затем берет на себя инициативу и ведет по короткому коридору.

Слева остается одна закрытая дверь. У другой, справа, он останавливается, открывает ее и жестом приглашает меня внутрь. Я оглядываюсь.

— О, — тихо вырывается у меня, когда я осматриваюсь.

Прямо передо мной — большой микшерный пульт, по обе стороны от него стоят два удобных кресла. Справа вдоль стены тянется длинный кожаный диван, выглядящий почти новым. Рядом — стеклянная дверь в звукозаписывающую кабину, расположенную напротив пульта.

Кабина крошечная, места едва хватает для инструментов, которые в ней стоят. Она, безусловно, оснащена всем необходимым, но выглядит безнадежно устаревшей. Несмотря на оборудование, вся комната словно застряла где-то в семидесятых: деревянные панели на стенах, общее ощущение времени, которое здесь давно остановилось.

Я поворачиваюсь к Истону, совершенно сбитая с толку.

— Это твоя студия?

Он усмехается, явно забавляясь моим неподдельным удивлением.

— Не впечатляет?

— Выглядит как съемочная площадка порно из семидесятых и пахнет нафталином. Серьезно, Истон, почему именно здесь?

— Я здесь в основном из-за этого пульта, — он кивает на звукорежиссерский стол. — И я же говорил, что каждый чертов доллар на записи я зарабатывал сам. Это было единственное место, которое я мог себе позволить.

— Не пойми меня неправильно, тут, эм… вполне нормально…

— Врунишка, — он ухмыляется и тут же одергивает меня. — Это дыра. Полная. Но она стала для меня домом — с перерывами, на протяжении многих лет. На этом диване я спал чаще, чем в собственной кровати.

— Ты его хотя бы продезинфицировал? — поддеваю я.

— Я купил его новым, хамка, — бурчит он, легко толкая меня плечом.

— Итак… этот дворец принадлежит тебе?

Он качает головой.

— По идее должен бы, учитывая, сколько времени тут провел. Но нет. Я просто снимаю его на долгий срок, потому что больше он никому нахрен не нужен.

Я уже открываю рот, чтобы что-то сказать, но он накрывает его ладонью, а в глазах пляшет озорной огонек.

Я аккуратно убираю его руку.

— Я всего лишь хотела сказать: слой краски… или, скажем, шар для сноса… и это место вполне могло бы стать… чем-то.

Он морщит нос и щипает меня за бока. Я вздрагиваю, и наши улыбки сталкиваются. Сердце тревожно екает в тот краткий миг, когда мы на несколько секунд отстраняемся друг от друга, а его ладони всё еще лежат по обе стороны моей талии. Прикусывая губу, чувствуя, как тело начинает гудеть от этого близкого контакта, я оглядываюсь по сторонам и пытаюсь представить его здесь — одного, запертого в этом пережитке прошлого, который он называет своей студией.

— И ты здесь один?

— В большинстве случаев. Ты говоришь так, будто это плохо.

— Тебе не бывает одиноко?

— Нет. С таким количеством музыки в голове — никогда, — отвечает он, касаясь пальцем виска.

— Ты красивый… — Его взгляд мгновенно цепляется за мой. — И мне тебя жаль.

Он одаривает меня широкой улыбкой и ведет дальше вглубь комнаты.

— Пойдем. Она не кусается. Крыс я вывел еще много лет назад.

— Очень обнадеживает.

Он ухмыляется, когда я устраиваюсь на одном из двух кресел за пультом. Придавая себе максимально серьезный вид, расправляю плечи.

— Ну что, научишь меня управлять этим космическим кораблем или как?

— Только если он перенесет нас в альтернативную реальность, — хрипло отвечает он, занимая кресло рядом. Его взгляд цепляется за мой, и смысл сказанного бьет неожиданно сильно.

— Тогда чего ты ждешь? Поехали.

— Я сделаю кое-что получше.

Я делаю вид, что занята делом, поднимая какой-то рычаг, который он без труда может вернуть обратно.

— Не совсем понимаю, как это возможно, мистер Краун.

Он наклоняется под пульт и достает наушники. Я ошарашенно смотрю на него.

— Ты собираешься дать мне это послушать?

— А как ты собираешься писать статью, если не слышала музыку?

— Мы оба знаем, что я…

Его взгляд, молчаливое «подыграй мне», останавливает меня.

— Точно, — фыркаю я, откидывая плечи и нарочито прочищая горло. — Чудеса я творить не умею. Не представляю, как еще мне убеждать людей.

— Значит, исправим это, — говорит он, и в его голосе впервые проскальзывает нервная нотка.

— Сколько человек уже это слышали?

— Мой отец… — он делает паузу. — Значит, ты вторая.

Из меня вырывается глубокий вздох.

— Истон…

— Да. Даже не мама, — тихо добавляет он. — Я не хотел, чтобы она чувствовала давление.

Я смотрю на него, не скрывая потрясения.

— Ты так доверяешь мне?

— Похоже, да.

Желание броситься к нему становится почти невыносимым, и я изо всех сил стараюсь отодвинуть в сторону бурю чувств, готовых вырваться наружу.

— Очень надеюсь, что это не отстой, — говорю я. — Иначе всё может обернуться крайне неловко.

— Время пошло, Батлер, — отвечает он. — У тебя самолет и семьдесят семь минут музыки.

— Семьдесят семь минут. Это что-то значит?

— А ты как думаешь?

Он мягко тянет за резинку, удерживающую копну моих локонов на макушке, нарочно растрепывая их, и аккуратно надевает мне наушники.

— Почему наушники?

— Потому что я слышал это слишком много раз и не хочу сейчас сосредотачиваться на музыке.

— Перфекционист? — спрашиваю я.

— Даже не представляешь насколько, — отвечает он, и лицо его на секунду напрягается.

— Немного представляю.

— Ты собираешься хоть ненадолго замолчать?

— Прости, я просто в предвкушении, — хлопаю я в ладоши, не скрывая радости. — Ты ведь не собираешься всё это время смотреть на меня?

— Я ждал этого семь долгих лет, — говорит он. — Так что да. Абсолютно, черт возьми, собираюсь.

— Ну спасибо, — нервно усмехаюсь я. — Никакого давления. Если мне так волнительно, даже представить не могу, что чувствуешь ты.

— Удобно? — спрашивает он, уходя от ответа.

— Да, — киваю я.

— Закрой глаза, — шепчет он.

Я тут же послушно закрываю их, благодарная хотя бы за эту передышку быть так близко и не иметь возможности прикоснуться. Особый вид пытки.

Все слова исчезают, когда вступление — атмосферная, обволакивающая мелодия — накрывает меня, и первые ноты начинают литься в наушники.

Я чувствую взгляд Истона: он сидит напротив, наши колени соприкасаются, вокруг — его землистый аромат, а затем в звучание вплетается его бархатный голос с первыми строками. За считанные секунды меня уносит из тускло освещенной комнаты прямо в его вселенную. Тяжелые ударные врываются следом, он поет между жгучими гитарными риффами, и от плотности смысла у меня невольно приоткрываются губы.

Первый трек заканчивается, последние слова еще звенят в воздухе, а я всё глубже оседаю в кресле, оглашенная, с закрытыми глазами. Когда начинается следующая песня, я распахиваю их от неожиданности и встречаю его ожидающую улыбку — контраст между первой и второй песней разителен. Они разные по ощущению, но каждая одинаково потрясающая.

Глаза сами собой смыкаются, когда он поет о недоверии. Когда песня заканчивается, я на мгновение открываю их и вижу, как его губы приоткрываются, он что-то говорит, но я намеренно не снимаю наушники, боясь упустить хотя бы одну ноту. К третьей песне я уже полностью теряю связь с реальностью и больше не способна уделить ему ни секунды внимания. Музыка уносит меня всё дальше и дальше, втягивает в путь, по которому он ведет так легко, будто это самое естественное состояние на свете.

В этом безупречном сплетении чувств угадывается общая тема, но, как бы я ни пыталась мысленно зафиксировать ее, ни одной связной мысли собрать не удается.

Я чувствую всё сразу. По коже снова и снова пробегают мурашки, музыка соблазняет, поднимает на недосягаемую высоту и тут же утягивает в тихую, щемящую печаль. Я теряю ощущение времени, полностью растворяясь в происходящем. Эмоции сталкиваются и борются, а короткие паузы между треками дают лишь иллюзию передышки и ее катастрофически мало, чтобы прийти в себя.

Журналистка внутри меня отчаянно тянется за привычной маской невозмутимости, но все попытки собрать хоть одно цельное предложение о том, что со мной происходит, терпят крах. В конце концов я отталкиваю ее. Та часть меня, что умеет анализировать и фиксировать, сейчас здесь не нужна — он играет эту музыку не для нее.

И вот я просто сижу, не в силах скрыть весь шквал чувств, которые он во мне вызывает. Горло сжимается, его голос вытягивает из меня последние остатки самообладания. Глаза жжет, слезы срываются и катятся по щекам. Я их не останавливаю и не вытираю. Он заслужил каждую из них.

Истон Краун создает по-настоящему красивую музыку — звук, не похожий ни на что, что я слышала раньше. В его прожигающих душу текстах и сложных мелодиях угадываются отголоски музыкантов прошлого и настоящего, но сплетенные так, что уже ясно: это будет его собственный, узнаваемый почерк.

По мере того, как я слушаю дальше, истина становится очевидной. Он вовсе не стыдится того, что отец помогал ему с продюсированием. Он этим гордится. Просто он не хочет, чтобы об этом знали публично, потому что созданное им звучание целиком и полностью его.

Я знаю, стоит мне открыть глаза и это может меня сломать. Поэтому я откидываю голову на кожаную спинку кресла, чувствуя, как мои ощущения обостряются до предела, пока он продолжает методично, без пощады, разбирать меня по эмоциям. Его яркие, красивые тексты и тщательно выстроенные мелодии накрывают меня волна за волной, и долгие минуты я тону в ощущении его ошеломляющего творения. Я принимаю каждую секунду этого чувства.

И ровно в тот миг, когда новая строка поднимает меня на недосягаемую высоту, Истон снимает с меня наушники и отключает их. Великолепная баллада разливается уже вокруг нас двоих. Я открываю глаза и все готовые слова восхищения застывают на языке, потому что губы Истона накрывают мои.

Глава 22

Натали

Я задыхаюсь в поцелуе Истона, когда он жадно проталкивает язык между моих губ с таким голодом, о каком я могла только мечтать.

Я мгновенно прижимаюсь к нему, отвечая так же алчно и отчаянно, наши языки переплетаются в бешеном ритме. Будто всё то время, пока я слушала его музыку, он сдерживался, чтобы теперь обрушиться на меня. Я чувствую это каждой клеткой и вижу по его лицу, когда он отстраняется ровно настолько, чтобы поймать мою реакцию. В его взгляде читается поиск. Он находит разрешение и снова накрывает мои губы поцелуем, прожигающим до самой души. Этот поцелуй глубже прежнего: его ладони обхватывают мое лицо, и он словно замыкает меня в себе.

В следующую секунду я уже обвиваю его, скользя языком по его шее, вдыхая его запах, пока наши рты снова не сталкиваются. Всё внутри меня вспыхивает, когда губы и языки отчаянно ищут друг друга, и жар разливается внизу живота.

Его поцелуй будто дарит мне новую жизнь — меня уносит еще дальше, в невесомость; вибрация его стонов подталкивает меня, и я раскрываюсь навстречу ему.

— Истон, — хрипло выдыхаю я между поцелуями, когда его взгляд прожигает меня раскаленным жаром. Видя, как он реагирует на нас, я окончательно отпускаю себя, позволяя желанию, которое так долго сдерживала, взять верх. Только сейчас. Всего один раз я позволю себе его. Всего один раз отдамся полностью — без тормозов и без мыслей о ком-то еще.

В этой вселенной существуем только мы.

Музыка продолжает проникать в самые глубокие слои меня, когда я обхватываю его лицо ладонями и останавливаю. И только в этот момент до меня доходит: мы стоим посреди комнаты, а я буквально обвита вокруг него. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Проходит один удар сердца, затем еще один, и наши губы снова находят друг друга.

Тело дрожит от жажды большего, от желания приблизиться еще сильнее. Он ведет нас к дивану и бережно укладывает меня, устраиваясь между моих ног. Толчок его языка в мой рот совпадает с движением его бедер, и я задыхаюсь от ощущения его твердой эрекции у себя между ног. Обезумев от похоти, я зарываюсь пальцами в его густые волосы, когда он ведет поцелуи вниз по моей шее, покрывая губами и языком каждый сантиметр обнаженной кожи.

Он прокладывает свои хищные, жадные поцелуи от моих губ к шее, затем впивается зубами в плечо и с силой вжимается в меня. Я вскрикиваю, вцепляясь в его плечи, когда он делает это снова и снова, подводя меня к самой грани.

— Истон… — умоляю я, тело сжимается, ощущения вот-вот захлестнут. Он замирает, считывая мою просьбу. Я не хочу переживать это без него.

— Черт… — выдыхает он, глядя на меня потемневшим взглядом. Вид возбужденного Истона Крауна — самое чертовски сексуальное, что я когда-либо видела в своей жизни.

— Еще, — требую я. Он упирается сильными руками по обе стороны от меня и отводит бедра назад. Следующий толчок его бедер выбивает из меня воздух, он попадает точно в цель. А после следующего всё мое тело содрогается.

— Скажи, чего ты хочешь… — шепчет он. В ответ я рвусь к пряжке его ремня, и один лишь лязг металла почти доводит меня до оргазма. Я ныряю рукой в его темно-синие боксеры и обхватываю его член ладонью. Он ругается сквозь зубы, удерживаясь над мной на напряженных руках, пока мой взгляд опускается ниже. Я смотрю, как с налитой, толстой головки его идеального, толстого члена выступает блестящая капля возбуждения, и провожу по ней большим пальцем.

— Проклятье… — выдыхает он, когда я поднимаю взгляд и вижу, как он реагирует на меня. На нас.

— Сейчас. Пожалуйста. Сейчас, — прошу я, больше не в силах ждать ни секунды.

Он срывает с себя футболку и помогает мне избавиться от моей. Смотря на меня сверху вниз, он снова подается вперед, удерживая меня на грани, разгоряченную и готовую для него. Я шире развожу ноги, и в этот миг он отстраняется, стаскивает с меня угги и не глядя швыряет их через плечо. Его взгляд — сплошной огонь. Он расстегивает мои джинсы и стягивает их вместе с трусиками.

Приподняв меня, он расстегивает лифчик и тут же припадает к груди, втягивая ее целиком в рот. Одновременно он спускает свои джинсы и боксеры до середины бедер и прижимается ко мне, его обнаженный член скользит по моей промокшей от желания плоти. Мы оба вскрикиваем, когда похоть захлестывает нас, и он, вцепившись в спинку дивана, входит в меня одним властным, резким толчком.

Наше голубое пламя вспыхивает ослепительно белым, его потемневший взгляд впивается в мой, и я ахаю от растяжения, от самого факта его вторжения. Я смотрю на него снизу вверх, губы приоткрыты, зрение плывет. Ничто и никогда не было таким… невероятным.

— Черт, Натали, — шипит он, сдерживая себя, голос напряжен до предела. — Ты в порядке?

— Пожалуйста… пожалуйста, продолжай, — всхлипываю я, когда он смотрит на меня сверху вниз с жадным изумлением.

— Презерватив, — выдыхает он резко.

Я обвиваю его ногами.

— Всё нормально. Пожалуйста, Истон, пожалуйста, просто двигайся, — выдавливаю я, на грани, когда мой пульсирующий клитор трется о край его погруженного в меня члена. В следующий миг он откидывается и вбивается глубже, сильнее, входя в меня до упора.

Этого достаточно, чтобы меня «разорвало» на части. Я сжимаюсь вокруг него, и оргазм накрывает меня с головы до пят, тело бьется в судорогах, волна за волной.

— Блядь… Христос, — хрипит Истон, закрывая глаза, и начинает яростно двигаться во мне, входя еще быстрее. Его лицо переполнено желанием; он хватает меня за бедра и насаживает на себя каждым глубоким толчком, и меня накрывает снова. Он ловит мои стоны губами, будто питается ими, а затем вдруг останавливается.

— Держись, малышка, — шепчет он и осторожно выходит из меня, резко выпрямляясь. Он скидывает обувь, стягивает джинсы и отшвыривает их прочь.

Я смотрю на него снизу вверх, полностью открытая, с разомкнутыми губами и ногами, грудь вздымается, пока он разглядывает меня так, будто я совершенство. Вид его обнаженного тела, твердого члена, блестящего от моего возбуждения, тянет меня к нему — хочется, чтобы каждая его часть касалась моей. Он становится коленями на диван, поднимает мою правую ногу и целует, прокладывая путь от щиколотки к икре, затем ведет языком вверх по бедру и захватывает клитор целиком, жадно втягивая его губами. Я извиваюсь от того, что делает со мной его рот. Он целует мой живот, проводит языком по соску, на мгновение обхватывает его губами, затем скользит поцелуем к горлу и вталкивает язык в мои приоткрытые губы. Мы стонем в унисон, когда он устраивается между моих бедер и медленно, снова входит в меня. Под моими ладонями напрягаются его плечи, он замирает и смотрит на меня сверху вниз.

— Черт. Ты идеальна, — хрипло шепчет он. — Невероятно красивая, — бормочет, мягко толкаясь бедрами, а затем двигаясь сильнее и глубже, продолжая держать размеренный ритм.

Бесконечные волны удовольствия накрывают меня, пока он тянет момент, наблюдая, как я рассыпаюсь для него. Он прижимается лбом к моему. С каждым уверенным толчком я всё глубже теряюсь в нем, мы дышим тяжело, едва касаясь губами.

— Смотри на меня, — шепчет он, обхватывая мое лицо ладонями. Наши взгляды сталкиваются, он смотрит на меня, приоткрыв рот, и ускоряется. Я шепчу ему слова восхищения, пока голос не срывается, а сердце не рвется к нему без остатка. Следующий толчок, точное движение бедер — и я срываюсь, сжимаясь вокруг него, задыхаясь прямо в его поцелуе. Мой оргазм словно срывает его с цепи, и он кончает, яростно трахая меня, пока я теряю голос, выкрикивая его имя. Сжав мои волосы в кулаке, он тянет их назад, заставляя смотреть только на него. На его лице — ослепительная смесь наслаждения и облегчения. Из груди вырывается длинный, сдержанный стон, движения замедляются, и он пульсирует внутри меня, не отпуская ни на секунду. Совершенно вымотанный, он склоняется и накрывает мои губы поцелуем, целует долго, глубоко, пока наши тела дрожат, проживая послевкусие вместе.

Он с благоговением шепчет мое имя, отстраняясь; его бицепсы дрожат, пока он зависает надо мной, осыпая лицо почтительными поцелуями, прежде чем втянуть меня в еще один, меняющий жизнь поцелуй. Его язык скользит по моему, а я исследую ладонями совершенство его скользкой, мускулистой спины, осторожно обходя заживающую татуировку на боку. Всё еще оставаясь между моих разомкнутых бедер, Истон переносит на меня больше веса. Я скольжу ладонями по его коже и притягиваю к себе, стараясь удержать столько его, сколько могу.

Мы лежим так несколько безмолвных секунд, пока музыка стихает и комнату заполняет тишина. Остается лишь переплетение нашего дыхания. Я проживаю это мгновение, зная, что стоит нам разомкнуться, и закончится всё: и это пространство, которое мы только что создали, и мы сами.

Совсем скоро мне придется изо всех сил бороться, чтобы вырваться. Но сейчас я делаю обратное — вцепляюсь в это драгоценное время, которое стремительно утекает.

Крепко прижимая его к себе, я наслаждаюсь ощущением нас — тем, как идеально мы подходим, и тем, как прекрасно он заставил меня почувствовать себя.

— Натали, — с трудом выдыхает он, чуть отстраняясь и глядя на меня сверху.

— Не сейчас, — шепчу я охрипшим голосом. — Пожалуйста. Не сейчас.

Он кивает, и в его лице появляется то же тихое понимание: мы оба знаем, что только что забрали себе то, что нам не принадлежало. Мы сознательно остались в этом мгновении, и нам обоим придется с этим жить. Он толкается во мне глубже, будто пытаясь возразить неизбежному, и мы позволяем себе короткую паузу в нашей близости, вместе удерживая последние крупицы этого мгновения.

Мне приходит в голову мысль: если уйти прямо сейчас, возможно, я смогу пережить это.

Его губы начинают ласкать мою кожу, и я чувствую, как внутри меня он снова твердеет. Тихо произношу его имя. Он приподнимается, нависая надо мной, мощные руки упираются по обе стороны, и, увидев мое решение, он понимает всё без слов, когда я мягко упираюсь ладонями ему в грудь. Он тихо ругается и медленно выходит из меня.

Раскрасневшаяся, покрытая испариной, я начинаю одеваться, быстрее натягивая вещи, будто пытаясь как можно скорее начать долгий, почти невозможный путь обратно к реальности. Вина накрывает волной, безрассудное решение поддаться влечению догоняет меня.

— Я выпью таблетку утром, на всякий случай.

— Натали, — хрипло произносит он, пока я застегиваю джинсы.

— Тебе не о чем беспокоиться, хорошо? Я всегда была очень осторожна. У меня давно никого не было. Я здорова, клянусь. Господи… мне жаль, что я это сделала.

— А мне нет, — резко бросает он, с жестокостью в голосе. Он уже отвергает мою попытку свести случившееся к простому сексу, будто готовясь встать по другую сторону линии, которую я между нами провожу.

— Натали. Посмотри на меня.

Звук застегивающейся молнии, тихий звон ремня — и желание снова накрывает меня болезненной волной. Я отдала бы всё, чтобы отмотать время на несколько минут назад и не заставлять себя возвращаться в эту холодную реальность.

Я ненавижу то, что Истон Краун — самый красивый секрет, который у меня когда-либо будет. И что именно его мне придется хранить всю жизнь.

— Натали…

— Я не могу на тебя смотреть, — говорю я честно. — Мне нужно домой. Прямо сейчас. Я должна уйти.

Я торопливо застегиваю бюстгальтер, натягиваю футболку, и в этот момент на плечи ложится тяжесть его куртки. Он накрывает меня ею, и я замираю, потому что боль накрывает с головой.

— Это твое.

— Уже нет, — он почти насильно продевает мою руку в один рукав, и я, колеблясь, подаю вторую.

Когда мягкая ткань окутывает меня, он обвивает руками мою талию и резко притягивает назад, прижимая спиной к своей груди.

— Пожалуйста… отпусти меня, — шепчу я.

— Боюсь, я не смогу, — отвечает он тихо, но эти слова бьют точно в цель.

Он разворачивает меня к себе, и я неизбежно поднимаю глаза, когда в груди начинает медленно раскручиваться жгучая боль утраты. Утонув в его взгляде, я с трудом заставляю дыхание выровняться. И когда мне наконец удается вернуть себя на землю, меня накрывает осознание. Если это и правда последний раз, когда я его вижу, последний наш разговор, то то, что только что произошло между нами — каким бы сокрушительным оно ни было, — не может стать единственным, что нас определяет. Не может перечеркнуть всё то, чем мы уже успели поделиться и что доверили друг другу. За это короткое время он дал мне слишком много. И будет честно, если я отвечу тем же. Честностью. Жесткой, без прикрас, такой, какой он заслуживает.

— Истон, пожалуйста, выслушай меня. Хотя бы секунду.

Он слегка наклоняет голову и обхватывает шею своими ладонями, большие пальцы ложатся вдоль линии челюсти. Его взгляд ищущий, внимательный.

Как мне жить дальше с тем, что я сейчас чувствую?

Глаза щиплет, но я продолжаю, потому что мне отчаянно нужно, чтобы он это услышал.

— Это не будет иметь значения, — говорю я дрожащим голосом. — Не будет иметь значения, помогал ли Рид с продюсированием. Это не звук «Сержантов». Это твой звук. То, что это есть… это безусловно… т-т-твое. Я чувствовала всё, Истон. Абсолютно всё. У тебя есть все причины оберегать это, но, клянусь Богом, это самая потрясающая музыка, которую я когда-либо слышала в своей жизни.

Мои губы дрожат, когда я сжимаю его руки, обнимающие мое лицо, мягко отводя их и целуя кончики его пальцев, прежде чем отпустить.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, не дай страху победить и лишить мир твоего дара. Тебе абсолютно не о чем беспокоиться. Ты превзойдешь любые, самые немыслимые ожидания. А я буду болеть за тебя со стороны.

Пошатываясь, я разворачиваюсь и открываю дверь, но всё же оглядываюсь назад. Он стоит, сжав кулаки по бокам, его лицо мрачнеет. Я закрываю глаза и заставляю себя выйти, чувствуя, как жжение в горле и груди становится невыносимым.

Я уже тянусь к двери студии и распахиваю ее. Луч солнечного света врывается внутрь, но тут же гаснет, когда Истон с силой захлопывает дверь ладонью.

— Не уходи. Черт возьми, не уходи вот так.

— Истон, это должно остаться здесь. Здесь — и только между нами.

— Нахер всё, я…

— Из всех возможных дурацких идей, — шепчу я, — эта возглавит наш общий список. Поверь мне. Если наши родители когда-нибудь узнают… это ударит по всем нам. По-настоящему. Это нанесет слишком много вреда.

Он прижимается лбом к моей спине, и по телу проходит резкий, почти болезненный разряд осознания. Я оборачиваюсь и смотрю на него снизу вверх, различая его профиль в полумраке. То, что читается в его глазах, рвет меня изнутри. Он выглядит таким же растерянным, как и я. Нас словно тянет друг к другу некая сила, от которой не спрятаться. Это слишком очевидно. И всё равно я упрямо, по-глупому, пытаюсь это отрицать.

— Это просто влечение. Скорее всего, из-за обстоятельств. Оно пройдет.

— Не ври, — резко бросает он, сметая мои слова. — Ни себе, ни мне.

— Истон, даже если бы мы могли позволить себе это… мы живем в разных мирах.

— Уже нет, — отрезает он с яростью.

Смысл его слов ударяет слишком сильно. Он действительно в это верит. А я — не могу себе позволить поверить.

Убирайся отсюда, Натали. Сейчас же.

— Нам нужно вести себя разумно…

— Разумность — это не то, что привело тебя сюда, — тихо говорит он.

— Я не ожидала…

— Я тоже, — резко отвечает он, — но я, блядь, не собираюсь отрицать то, что между нами происходит. Ты же знаешь, я так не умею.

Я закрываю глаза и позволяю его словам обжечь меня изнутри, заслуженно. Внутри вспыхивает огонь, и я из последних сил стараюсь его заглушить.

— Я не могу, — говорю я с окончательной обреченностью.

— Блядь! — он с силой хлопает дверью за моей спиной, и я вздрагиваю. — Останься. Еще на один день. Я сам отвезу тебя домой.

— Отпусти меня, — резко говорю я. — Сейчас же.

Он сразу отпускает меня и делает шаг назад. Я разворачиваюсь, открываю дверь и выхожу. Вздрагиваю, когда она с глухим стуком захлопывается за моей спиной, ставя окончательную точку. По ту сторону двери раздаются его проклятия.

Джоэл мгновенно выскакивает с водительского места. Улыбка сходит с его лица, когда он видит мое выражение, и его черты тут же наполняются тревогой. Не раздумывая, он открывает заднюю дверь для меня.

Успеваю нырнуть внутрь ровно в тот момент, когда срывается первая слеза.

Джоэл захлопывает пассажирскую дверь как раз в тот момент, когда я поднимаю куртку Истона, пряча за ней лицо, и ко второй слезе тут же присоединяется третья. Стоит Джоэлу нажать на газ, как жжение внутри становится невыносимым, и мне остается лишь глушить всхлипы.

Будто из милосердия, Джоэл включает радио. Я продолжаю прятаться в куртке, захлебываясь неожиданным горем. Запах Истона окружает меня, и я снова и снова прокручиваю в голове каждую секунду, проведенную вместе.

Очнуться удается лишь тогда, когда я слышу, как кто-то тихо повторяет мое имя. Глаза опухшие, взгляд мутный. Я опускаю куртку Истона и вижу Джоэла у задней двери внедорожника, вход в аэропорт и бесконечный поток спешащих людей за его спиной.

— Прости, милая, — мягко говорит он. — Я катался, сколько мог, но, если ты не зарегистрируешься сейчас, опоздаешь на рейс.

Я вытираю лицо, понимая, что приводить себя в порядок уже бессмысленно, и выхожу под солнечный свет, осознавая, что он возил меня кругами больше часа.

— Джоэл, мне так…

— Пожалуйста, не извиняйся, — останавливает он меня, и в его лице всё та же тревога.

Чемодан уже в одной руке, другой он мягко направляет меня вперед.

— Спасибо, — говорю я, пытаясь забрать сумку.

Он кивает в сторону и передает ее подошедшему носильщику.

— Билет?

Я достаю телефон и показываю штрих-код. Он сканирует его, а я стою как в тумане, всё вокруг расплывается, звуки и движения теряют четкость. Носильщик и Джоэл обмениваются парой слов, Джоэл дает чаевые и снова поворачивается ко мне.

— Господи, мне так неловко, — говорю я, вытирая лицо.

— И совершенно не за что, — мягко отвечает он.

— Ну, тогда тебе придется привыкнуть, — шмыгаю я носом. — В твоем будущем еще будет немало брошенных женщин.

Я втягиваю так нужный мне воздух и каким-то чудом выдавливаю улыбку.

— Джоэл, он будет… — я чертыхаюсь, чувствуя, как накатывают новые слезы. — Ну ты сам знаешь, какой он невероятный. Просто будь готов.

Джоэл кивает, его взгляд становится еще мягче, когда носильщик окликает нас:

— Всё готово. Вам лучше пройти к выходу на посадку. Осталось десять минут.

— Хорошо, — киваю я и снова поворачиваюсь к Джоэлу. — Спасибо.

Он делает шаг ко мне и крепко обнимает. Я держусь изо всех сил, успеваю обнять его в ответ и отстраниться, оставляя ладони на его плечах.

— Присмотри за ним, ладно? — прошу я. — И, пожалуйста, не говори ему, в каком состоянии я уезжала.

— Натали… — начинает он.

— Пожалуйста, Джоэл, — глотаю я. — Это ничего не изменит и никому не поможет. У него впереди столько всего. Ближайшие месяцы станут лучшими в его жизни. Поверь мне. Оставь хотя бы это между нами. Пожалуйста.

Я отпускаю его, когда он неохотно кивает.

— Ты чертовски классный. Ему очень повезло с тобой. Я так рада, что мы познакомились. Береги себя.

Поднявшись на носки, целую его в щеку и, развернувшись, почти бегом направляюсь в здание аэропорта.

Уже стоя в очереди на посадку, я слышу голос Истона так ясно, будто он всё еще стоит за моей спиной и шепчет мне на ухо. Прикрывая рот ладонью, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на странные взгляды, скользящие по мне, и сдержать всхлип. Как только очередь заканчивается, я почти несусь по трапу в самолет, лихорадочно высматривая свое место и находя в нем убежище.

Свернувшись у окна, я мысленно подгоняю самолет сдвинуться с места, сидя в тумане того, что осталось после нас. Когда самолет медленно катится по взлетной полосе, я зарываюсь в куртку Истона.

Он повсюду. Его запах впитался в мою кожу; трусики всё еще влажные от самой сильной близости в моей жизни, а губы едва заметно покалывает память о его поцелуе.

Прижавшись лбом к иллюминатору, я засовываю руку в карман его куртки и на ощупь нахожу зажигалку, презервативы и наушники, которые он убрал туда прошлой ночью. Достав их, быстро вставляю наушники, включаю Bluetooth и лихорадочно открываю музыкальное приложение, отыскивая ту самую песню, под которую мы целовались. Первые секунды Dive Deep (Hushed) накрывают новой волной боли.

Слова обволакивают меня, земля за окном начинает расплываться, и я закрываю рот ладонью, чувствуя, как горячие слезы снова жгут пальцы. В тот момент, когда самолет отрывается от полосы, я ставлю трек на повтор и открываю на телефоне пустой документ.

С обнаженным сердцем, подпитываемая музыкой, как он и говорил, я начинаю яростно печатать, оплакивая то, что могло быть, пока километры между нами растут, а наши миры расходятся всё дальше. Я пытаюсь убедить себя, что невозможно чувствовать так много за столь короткое время, но сердце не принимает этой логики и протестует в полный голос. Пространство между нами увеличивается, я печатаю всё быстрее, будто пытаясь его сократить, а музыка тянет меня глубже в каждую эмоцию, и размытая правда на экране с каждой милей становится всё отчетливее.

К моменту посадки в Остине истина, выложенная черным по белому, становится кристально ясной. В Истоне Крауне я увидела именно то, что искала, уезжая из Техаса. И теперь мне остается только жить с этим.

Глава 23

Истон

Месяц спустя…

Чуть дальше бриджа[68] One Metallica[69] я улавливаю, как звук начинает «плыть», и поднимаю руку, останавливая разгон, который мы только что набрали.

В ответ раздается раздраженный срыв гитарного риффа и глухой удар крэша[70].

Раздражение вспыхивает мгновенно. Я оборачиваюсь к Тэку: он за барабанной установкой, настороженный взгляд прикован к Эл-Элу, прежде чем тот задирает мокрую от пота футболку и вытирает лоб.

Эл-Эл бурчит ругательства рядом со мной. Кончики его перебинтованных пальцев ярко-красные — следы бесконечных часов непрерывных репетиций.

Слева Сид бросает бас на стойку с видом человека, которому всё нипочем, и откручивает крышку еще одной бутылки. Делает глоток и смотрит на меня с немым вызовом. Удивительно, но ритм он не потерял ни разу, так что я и не пытаюсь. Он не проблема.

— Давайте сделаем перерыв на пять минут, — рявкаю я резче, чем собирался, и бросаю взгляд на Эл-Эла.

Он смотрит в ответ с приглушенным презрением. Он прекрасно знает, что именно его бесконечные косяки мешают нам наконец добить этот трек как следует.

— Пять? Серьезно? — тянет Эл-Эл, бросая взгляд на часы над стеклянной перегородкой в папиной студии. Британский акцент в голосе только подчеркивает раздражение. — Мы, блядь, девять часов мусолим это дерьмо, приятель.

Я подхожу к старому усилителю, запрыгиваю на него, срываю часы со стены и швыряю их на пол, а затем с размаху вдавливаю в них ботинок.

— Столько, сколько, блядь, потребуется, — отрезаю я.

Папа резко вскакивает со стула, когда я направляюсь к выходу. Я вылетаю следом и делаю несколько шагов по мощеной дорожке, прежде чем резко разворачиваюсь к нему.

— Можешь ничего не говорить. Я и так знаю.

— Он просто не в форме сегодня, — спокойно отвечает он. — Всего один день, Истон. Дай ему время собраться.

Папа догоняет меня одним шагом и поднимает мои перебинтованные пальцы.

— Ты, черт возьми, кровью заливаешь свой Strat[71]. Пора сделать паузу. Ты загоняешь и ребят, и себя.

— Он может лучше, — упрямо отвечаю я. — Он играет ниже своего уровня.

— Он это знает, — спокойно говорит папа. — И именно поэтому злится еще сильнее. Просто дай ему время собраться.

Я сжимаю пальцами волосы и резко выдыхаю. Папа усмехается.

— Ты сейчас зациклился не на том. Общий звук у вас плотный, Истон. Почти идеальный. Так что дай им немного, мать его, поблажки.

— Пап, ты не можешь вмешиваться.

Сигарета болтается у него в губах, зажигалка уже в руке. Он пригвождает меня взглядом.

— Даже не начинай. Я в той комнате не сказал ни слова, пока ты сам не втянул меня в разговор.

— А ты вообще хоть раз задумывался, что это ты их нервируешь?

Он фыркает, чиркает зажигалкой и закуривает. Выпускает дым и продолжает уже спокойнее:

— Да, они профессионалы. Но ни один из них не способен по щелчку менять инструменты и играть на твоем уровне. И, слава богу, они пока этого не до конца понимают. Потому что, если поймут — это их просто раздавит. А чем чаще ты тычешь их в промахи, тем отчетливее до них доходит разница между вами.

— Ладно, — резко обрываю я, чувствуя, как адреналин постепенно сходит на нет.

Я выжат. Мы все выжаты.

Мы пахали как проклятые целый месяц, пытаясь собрать звук воедино. До старта тура осталось всего несколько дней, а мы всё еще не там, где я хочу нас видеть. И это моя ответственность. Моя вина. Я слишком долго тянул с решением о релизе, и в итоге у нас было всего несколько недель, чтобы по-настоящему сыграться.

Надо отдать им должное: всё это время они отрабатывали свои партии в одиночку, оставаясь наготове, на случай если я всё-таки решусь нажать на курок.

А теперь, когда выстрел уже сделан, давление только нарастает. День за днем.

— У тебя есть время, — говорит отец так, будто читает мои мысли. Спокойно. Уверенно. — В начале нашего первого тура мы были куда слабее, чем вы сейчас.

— Я понимаю, — повторяю я, пока он затягивается сигаретой и недоверчиво качает головой.

— Нет, не понимаешь, — говорит он. — И сама мысль о том, что они тебя боятся, просто нелепа.

Он выпускает ровную струю дыма.

— Правда в другом. Они просто не были готовы к тебе. Подумай сам, сын. Ты требуешь, чтобы они с ходу взяли трек со сложной ритмикой. Он начинается в четыре четверти, потом уходит в три, местами вообще ломает размер. Плюс смена в припеве. И всё это — песня, с которой до сегодняшнего дня они были знакомы лишь поверхностно.

Он качает головой.

— Это всё равно что сунуть, черт возьми, четырехлетнему ребенку первую в жизни скрипку и в тот же день положить перед ним ноты Моцарта.

Он ловит выражение моего лица, и уголки его губ трогает сдержанная, почти гордая улыбка.

— Не знаю, радоваться мне или беситься из-за того, что ты до сих пор мне не веришь, но, — он кивает большим пальцем за плечо, в сторону студии, — всё, что там сейчас происходит, ко мне не имеет никакого отношения.

Он швыряет сигарету на землю, давит ее носком ботинка и подходит ко мне вплотную.

— Если ты позволишь злости и раздражению взять верх, можешь прямо сейчас всё сворачивать, — говорит он жестко. — Нравится тебе это или нет, но впервые в жизни у тебя есть группа. И тебе придется научиться играть не только за себя.

Он смотрит прямо, не смягчая слов.

— Перестань быть эгоистом в своих требованиях и наконец признай очевидное: твой талант — один на миллиард. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, как работать с другими музыкантами. Ты играл с лучшими.

— Мы можем лучше, — бурчу я.

— Совершенство — иллюзия, — отрезает он. — Половина удовольствия в группе именно в том, чтобы искать звук вместе. Давать их идеям вплетаться в твои.

Он делает паузу.

— Тебе придется ослабить контроль.

Пот на спине уже высыхает, пока я перевариваю его слова. Мне нужен душ. И сутки сна.

Если быть честным, большая часть моего напряжения вообще не имеет отношения к нанятым музыкантам, которых мы собрали несколько месяцев назад. Всё это из-за женщины, оставившей меня застрявшим между влюбленностью и ненасытным любопытством.

Я знал это еще тогда: ни время, ни расстояние, ни черта не изменят. И оказался прав.

Вместо того чтобы вариться в том, что мне неподвластно, я с головой ушел в оттачивание того, что могу контролировать.

— Ладно, — наконец говорю я.

Похоже, удовлетворенный, отец разворачивается и возвращается в студию. Я захожу следом и сразу ловлю три взгляда, поднявшиеся поверх его плеча и тревожно уставившиеся на меня. Этого хватает, чтобы его слова окончательно дошли до меня.

Я педантичен. Часто — до перфекционизма. В студии это всегда работало мне на руку: я мог закрепить мелодии и ноты именно так, как слышал их в голове. Но если я правда хочу, чтобы всё получилось, мне придется оставить часть этого перфекционизма здесь, в студии, в этих стенах.

Решение приходит быстро.

Я поворачиваюсь к Эл-Элу, с которым мы бодались в лид-партии почти два часа из-за сложности трека.

— Еще раз, — говорю я спокойно, без нажима. — В этот раз иди за мной до расхождения.

Эл-Эл формально наш основной лид-гитарист, и я ожидаю хотя бы тень сопротивления. Но он просто хрустит шеей и подтягивает ремень гитары. В тот же момент Тэк поднимает палочки. Сид, как обычно с выражением скуки, которое, кажется, у него по умолчанию, швыряет пустую бутылку в мусор и тоже пристегивает бас.

Пусть они и профессионалы, все они — опытные музыканты, которые так и не дошли до того уровня успеха, который индустрия называет «настоящим». И я гонял их без пощады. В целом они держались достойно.

Но сегодня я протолкнул их дальше предела, и это было видно по лицу Тэка. Он сам себя удивил. Для меня это стало маленькой победой. Правда, произошло это несколько часов назад, и теперь даже его адреналин начал сходить на нет.

— Мы, мать его, слишком близко, чтобы сдаться, — говорю я, по очереди глядя на каждого, и перебираю несколько аккордов, сознательно расслабляя позу. — Так что выложитесь еще семь минут. Всего семь.

Я ищу на их лицах облегчение — знак того, что это последняя попытка, но не нахожу. Они тоже хотят сделать всё идеально. И именно в этом я наконец чувствую передышку.

Я закрываю глаза и делаю медленный, успокаивающий вдох. Тэк щелкает палочками, задавая отсчет.

Уже в первую минуту что-то меняется.

Дыхание сбивается между игрой и вокалом, и я перевожу взгляд на Эл-Эла. Он заметно бледнеет, но держит ритм вместе со мной так, будто мы играем не недели, а годы.

Когда мы проходим первое сложное место, уголки моих губ сами собой приподнимаются.

И тут я вижу, как в глазах Эл-Эла снова загорается решимость. Часть уверенности возвращается.

Изнурительные репетиции сделали свое дело, но в личном плане эти парни для меня всё еще почти незнакомцы. Пока нас объединяет только одно — желание довести звук до уровня, с которым мы сможем выйти на те немногие концерты, что удалось забронировать после релиза. Я так же тщательно разобрал их слабые стороны, как и собственные. И то, что они это осознают, а отец вовремя вмешался с действительно дельным советом, когда его об этом попросили, сыграло решающую роль.

Я выкладываюсь на пределе, сходясь с Эл-Элом в жестком музыкальном поединке. Мы утолщаем лид в одном из самых печально известных металлических гитарных соло, и я буквально прожигаю каждую строку текста. Когда Тэк идеально ловит брейк, а мы с Эл-Элом без малейшего напряжения входим в полный синхрон, по венам прокатывается чистая волна победы. Последние ноты еще дрожат в воздухе, когда мы молча переводим взгляд на отца. Его ослепительная улыбка говорит всё еще до того, как он выкрикивает:

— Черт возьми, да! Вы это сделали!

Мы вчетвером взвываем от восторга. Сид тут же открывает еще одну бутылку пива, отмечая момент, и раздает холодные бутылки остальным. Я прибавляю громкость и позволяю себе просто прожить этот миг, глядя на трех мужчин, с которыми мне предстоит отправиться в путь. Путь, о котором я мечтал сотни, если не тысячи раз с того самого момента, как начал записывать музыку.

Подойдя к столу рядом, я поднимаю набросок, над которым корпел часами.

— Что скажете насчет REVERB[72]?

— R3V3RB, сокращение от reverberation — реверберация, — говорю я. — Мы хотим отдать дань музыке всех жанров во время тура, при этом представить собственное звучание, и это название подходит идеально. А тройки вместо букв E — отсылка к олдскульным виниловым пластинкам LP.

К моему удивлению, никакого сопротивления не возникает. Каждый из них по очереди и с явным энтузиазмом соглашается. В груди вспыхивает теплый, почти ошеломляющий подъем, когда мы чокаемся бутылками в честь решения, а мысль «а что, если…» скользит в сознании, расширяя дорогу впереди — за пределы тех ментальных границ, которые я сам себе поставил.

Чокаясь с ребятами, я осознаю: у меня наконец есть та поддержка, на которую я надеялся и которую ждал с самого начала. Пусть мы не нашли друг друга по какому-то мистическому принципу судьбоносного совпадения, как в историях, что я читал раньше, но в том, что мы выбрали друг друга, есть смысл. Для каждого из них здесь есть место. И для меня тоже.

Переход от «я» к «мы» дается непросто, но именно отказ от полного контроля и становится нашей настоящей точкой отсчета.

В этот момент я понимаю: есть только один человек, с которым мне хочется разделить эту эйфорию. И именно то, что она не ответила ни на один мой звонок за последний месяц, удерживает меня от попытки это сделать.

Она сознательно поставила нас по разные стороны тупика.

Чувство победы тает с каждой секундой из-за ее прямого отказа, и только сейчас я по-настоящему ощущаю сокрушительный вес слова, которое ненавижу больше всего — «нельзя».

Я позволяю себе немного злиться на нее за это. За то, что именно ее выбор сделал это слово частью моей реальности. Все попытки вернуться в то эйфорическое состояние, которое мы однажды создали вместе, оказываются бесполезными. Чем упорнее она держится своей позиции, тем сильнее растет мое раздражение. И всё чаще я прихожу к выводу: в ней куда больше злодейки, чем она сама готова признать.

День за днем она крадет мой внутренний покой своей холодной отстраненностью и намеренным отсутствием. Как бы она ни старалась делать вид, что ничего не произошло, я уверен: я был не единственным, кто почувствовал тот сдвиг, то откровение между нами, особенно в последние часы, проведенные вместе. Она может сколько угодно изображать безразличие и неведение, но я чувствовал это слишком ясно, и с ее стороны тоже, чтобы поверить в обратное.

Она дала понять предельно ясно: в вопросах любви и верности Нейту Батлеру я для нее не соперник. И на это у меня нет ни малейшего влияния.

Возможно, она и сама стервятник. Она выбрала меня, обглодала до кости и поселилась в моей голове, не оставляя покоя ни днем ни ночью.

Допив пиво и чувствуя, как внутри закипает злость из-за бесконечного списка «нельзя», связанного с Натали Батлер, я делаю единственное, что мне остается. Позволяю новой группе заглушить всё остальное и стереть ее черты до размытых, болезненных контуров.

Глава 24

Натали

Месяц спустя…

— Земля вызывает Натали.

Холли нетерпеливо щелкает пальцами у меня перед носом, и я выныриваю из очередного зависания. Раннее летнее солнце жарит плечи, я опускаю вилку, застывшую на полпути ко рту.

Еще секунду назад я была в пикапе Истона. Волосы хлещут по лицу, он бросает на меня взгляд, наши глаза встречаются, и внутри неизбежно пробегает разряд. Возвращаясь в реальность, я резко перевожу взгляд на Холли и торопливо извиняюсь:

— Прости, пожалуйста. Ты о чем-то говорила?

— Это уже третий раз за пятнадцать минут, — сухо отвечает она, сверля меня взглядом. — Я не собираюсь повторять всё по новой. Что с тобой вообще происходит?

Истон снова звонил. И я снова не ответила.

— Такое ощущение, что ты улетаешь каждый раз, когда разговор доходит до самого интересного.

— Извини, — бормочу я. — Я же говорила, что пашу без продыху. Просто устала.

— Ну да, — фыркает она. — Но ты не единственная. Или ты забыла, что я только что выпустилась?

— Знаю. Я там была, — улыбаюсь я. — И я правда тобой горжусь.

Похоже, на данный момент ее это устраивает. Холли проводит ухоженным пальцем по глянцевому темно-каштановому хвосту и смотрит на меня тем же, настойчивым, почти умоляющим, взглядом.

— Нам нужно развлечься. У меня еще две недели до стажировки. Может, свалим куда-нибудь на выходные?

— У меня завал по работе. Сейчас не лучшее время.

— У тебя всегда завал, — ноет она. — Ну же. Если подключить Дэймона, можем рвануть в Новый Орлеан и снять безумно дорогой номер за его счет.

— Может быть, — уклоняюсь я, старательно не глядя на телефон, лежащий экраном вниз на столе.

Истон звонит мне уже два месяца. Два раза в неделю. И каждый раз я не беру трубку. Он дает гудкам уйти в голосовую почту, а потом я снова и снова нахожу там одно и то же сообщение: тишину, случайные фоновые шумы, будто он собирался что-то сказать… и в последний момент передумал.

Никаких сообщений. Только эти два звонка в неделю. Без слов.

Я воспринимаю это как справедливое наказание, потому что отчаянно хочу услышать от него хоть что-нибудь и всё равно не решаюсь ответить.

К тому моменту, как самолет приземлился в Остине, Истон уже выпустил свой первый сингл. Я до сих пор не могу до конца осмыслить тот шок, который испытала, услышав эту новость по дороге домой. Я лихорадочно переключала станции, пока наконец не поймала нужную волну.

И это была не просто какая-то песня.

Это была та самая песня. Та, под которую всего за несколько часов до этого мы занимались безумным сексом, перевернувшим для меня всё.

Казалось, он зовет меня обратно.

Как только сингл Истона вышел в эфир, он мгновенно разлетелся по форумам и медиа-площадкам. Его умудрились упомянуть даже на ESPN[73] во время спортивного эфира.

В итоге полное отсутствие маркетинговой кампании обернулось лучшей рекламой из возможных. Постоянная ротация на радио, уважительные отклики от других музыкантов — всё сработало именно так, как должно. И сама музыка, и новость о внезапном, никем не анонсированном релизе разошлись по медиа пространству, как лесной пожар.

Рози была в бешенстве. Ее опередил не кто-нибудь, а сам объект материала. Этот факт до сих пор вызывает у меня тайную улыбку. Каждый день.

Меньше чем через неделю Истон выложил альбом целиком. Вместе с ним появился и тот самый текст, который я набрала в самолете и отправила ему сообщением. Он аккуратно переставил отдельные фрагменты, превратив его в общее программное заявление для прессы, и при этом полностью сохранил мою анонимность.

Когда я это увидела, меня будто накрыло волной. Я метнулась в ванную, и мой завтрак «вышел» обратно. Слезы текли по щекам, телефон дрожал в руке, и единственное, чего мне хотелось, — позвонить ему. К этому добавилось еще одно: я просто не могла заставить себя нормально посмотреть на отца. В итоге я ушла с работы раньше.

Это был единственный день, когда я позволила себе утонуть в собственном несчастье, как озабоченная девочка-подросток, и полностью отдалась своей боли.

— Ладно, — говорит Холли, ее пальцы стремительно бегают по экрану телефона. — Я только что написала нашему парню, посмотрим, сможет ли он сорваться в спонтанную поездку.

— Он может быть нашим парнем, но вообще-то он твой, — напоминаю я. — Так, когда ты собираешься ему об этом сказать?

Она замирает, сводя вместе идеальные брови.

— Никогда. Я перерастаю эту влюбленность.

— Ты считаешь восьмилетние отношения просто влюбленностью?

— Если я так решила — значит, так и есть, — огрызается она.

— Ты вообще понимаешь, насколько ты красивая? — я подпираю подбородок ладонью, скользя взглядом по тому, как легко и естественно на ней сидит это струящееся платье-холтер. Она замирает с вилкой куриного салата на полпути ко рту, глядя на меня с недоумением.

— Он идиот, Холли, — подчеркиваю я. — И я сейчас не только про внешность. У тебя то сердце, которое ему нужно.

— Он не ищет отношений, — пожимает она плечами. — Он слишком занят карьерой и тем, чтобы трахаться ради развлечения.

Эти знакомые слова мгновенно отбрасывают меня назад, в тот самый ресторан при отеле.

— Ты трахаешься ради спортивного интереса?

— Женщины для меня не игра, так что я трахаюсь, потому что это приятно.

Боже, как же это было хорошо.

Чертовски хорошо — настолько, что мне начали сниться настоящие влажные сны, в существование которых я раньше не верила.

Перед глазами снова и снова возникает Истон: надо мной, во мне, ореховые глаза сосредоточены, рот приоткрыт. Картинка, которую я прокручивала в голове унизительное количество раз.

С раздражением хлопаю вилкой о тарелку и тяжело выдыхаю. Холли вздрагивает.

— Эй, ты чего?

— Да просто… — я теряю концентрацию из-за чертовски красивого, набирающего обороты рок-музыканта, с которым переспала два месяца назад, и мне бы очень хотелось вернуть себе рассудок. — Я… просто… скажи уже этому мужчине, что любишь его.

— Он не готов к отношениям, — спокойно отвечает она. — А я не хочу быть для Дэймона вариантом «я тебе напишу». Я лучше этого. Я стою большего. Да, мы много флиртуем и уже не раз подходили вплотную к грани, но я не готова рисковать тем, как он смотрит на нас. Это разрушит двадцать один год дружбы. Так что нет. Если корабль уплывет раньше, чем он будет готов подняться на борт, значит, так тому и быть.

Она листает телефон, но я знаю, что мыслями она всё еще здесь, в нашем разговоре.

— Почему тебя это вдруг так волнует?

— Потому что… я… — я загадываю желание на каждую падающую звезду, каждый раз, когда скачу на Перси к закату, и каждый раз, когда закрываю эти чертовы глаза. — Я просто хочу, чтобы у тебя было то, чего ты хочешь. Потому что у меня этого нет. Прости, если я давлю. Это твое решение. Просто я вижу, как идеально вы подходите друг другу, и иногда меня бесит, что вы могли бы быть вместе, но оба ведете себя как идиоты.

Она опускает вилку, взгляд скользит вниз.

— Прости, если я слишком много лет говорила о нем, — тихо добавляет она, чуть отстраняясь.

Туман в голове рассеивается мгновенно, стоит мне увидеть, как гаснет ее выражение. Я накрываю обе ее руки своими, даже ту, в которой всё еще вилка, и она округляет глаза от моего внезапного порыва.

— Никогда. Даже не думай так. Никогда. Ты можешь говорить о моем другом лучшем друге сколько угодно, слышишь? Скажи, что слышишь меня.

Я отпускаю ее, и она улыбается.

— Что?

— Ты любишь меня, — заявляет она. — Очень.

— Черт возьми, еще как. И Дэймона я люблю не меньше. Просто хочу, чтобы вы уже наконец сошлись. Вот и всё.

— Может быть, когда-нибудь, — вздыхает она. — Но ты забываешь одну важную вещь.

— Какую?

— Он никогда не говорит с тобой обо мне.

— Говорит, — отвечаю я и делаю глоток холодного чая.

— Не так, как я, — и я это знаю. Так что давай закроем тему, ладно? — она снова берет телефон и начинает листать и печатать, ее смущение слишком заметно.

Меня бесит, что я вообще затеяла этот разговор. Но еще больше тревожит мысль о том, что в следующий раз, когда ей захочется поговорить со мной о Дэймоне, она может замяться. Или, что хуже, вообще промолчит. Ирония в том, что мне самой сейчас хочется орать во весь голос… наконец-то признаться в секрете, который уже восемь недель сочится из меня сквозь кожу. Но вместо этого мне нужна ее драма, да любая драма, если уж на то пошло, лишь бы отвлечься.

Пусть Дэймон и не говорит о ней вслух в этом ключе, я слишком хорошо вижу, как с годами его взгляд на Холли меняется. И мне хочется, как следует надавать ему по ушам за то, что он сам этого не замечает. Я, конечно, этого Холли не говорю — Дэймон слишком непредсказуем. К тому же он один из самых желанных мужчин из всех, кого я знаю. Уступает разве что моему последнему любовнику, которого сейчас с каждым днем обожествляет всё больше женщин.

Как я и подозревала, отказ Истона общаться с прессой сделал его еще более притягательным для толпы. Особенно для женщин.

И он звонит мне.

Факт остается фактом: с того момента, как я оставила его в той студии, не проходит и часа, чтобы я о нем не подумала.

Как бы мне ни хотелось разложить дни, проведенные вместе, по полочкам и оставить их на своем месте, у меня не выходит. Даже если бы вышло, он всё равно был бы повсюду.

Видео с его первых концертов тура, начавшегося всего несколько недель назад, разлетаются по соцсетям с бешеной скоростью, а выступления одно за другим попадают в заголовки. С тех пор как он выпустил False Image, мир делает для него только одно — поклоняется.

И название, кстати, попало точно в цель. Альбом действительно о том, чем на самом деле является слава, и о том, как легко она искажает всё вокруг.

Критики наперебой осыпают комплиментами этого вундеркинда, который разорвал привычную монотонность и ворвался на сцену, как «Элвис нашего времени» — формулировка Wall Street Journal, не моя.

Он звонит мне.

А я не отвечаю.

Мысль о том, что однажды он перестанет звонить, тяжелым грузом оседает где-то внутри. Но еще страшнее сама идея быть для него кем-то значимым и при этом бороться за его внимание со всем этим безумным миром. Это просто за гранью моего понимания.

— Слава богу, мне не приходится с подобным разбираться, — говорю я вслух.

— Ну ты и стерва, — прилетает в ответ.

Я быстро поправляюсь:

— Я про свидания. Нравлюсь я ему или нет? Есть ли у него больше одной любимой позы? И вообще, стоит ли он моего времени?

Холли смеется, пока я демонстративно закатываю глаза.

— Если кому и пора снова запрыгнуть в седло, не считая Перси, в миссионерской позе или без, так это тебе. Сколько уже прошло с тех пор, как ты рассталась с Карсоном? Год? Больше?

— С кем? — язвлю я.

Она бросает на меня убийственный взгляд.

— Вот именно. Но всё же.

— Я никуда не тороплюсь. Я не говорю, что лавочка закрыта, но и разрываться в поисках «приличного свидания» точно не собираюсь.

— Да тебе и стараться бы не пришлось. Серьезно, ты вообще понимаешь, какая ты красивая? В этом году твое тело просто огонь, детка. Посмотри на себя: подтянутая, загорелая.

Боль, оставшуюся после Сиэтла, я пустила в дело. Последние недели я буквально выжимала себя в зале, тренировалась жестче, чем когда-либо раньше.

— К черту мужчин, — заявляю я, сжимая ее ладонь. — К черту секс. Давай просто встречаться друг с другом.

— Это называется дружба, — фыркает она. — Прости, но секс мне всё-таки нужен. Ты это, чесночные тосты есть собираешься?

— Нет.

— До сентября без хлеба?

— Ага, — подтверждаю, коротко кивнув.

Она тут же конфискует мой тост и бросает взгляд на часы в телефоне.

— Черт. Дэймон пишет, просит перенести. С вами двумя, трудоголиками, я никогда не выберусь на уикенд. Мне нужны новые друзья.

— Удачи найти получше, — поддеваю я.

— Факт. Ладно, мне пора.

Она встает, наклоняется и смачно чмокает меня в щеку. Я изображаю отвращение и вытираю место салфеткой, пока она выходит на патио и бодрым шагом направляется к своему Audi, напоследок одаривая меня фирменным взмахом руки.

— На завтра ничего не планируй. Я покопаюсь и посмотрю, во что нам можно вляпаться.

— Ладно. Люблю тебя.

— И я тебя.

Допивая последний глоток чая, я смотрю, как она отъезжает. Холли — одно из самых больших благословений в моей жизни. Мы прошли вместе всё: от подгузников до всех неловких этапов подросткового взросления и дальше. И хотя Холли — та самая подруга, которая всегда рядом и не предаст ни при каких обстоятельствах, всё, что произошло между мной и Истоном, я оставила только себе. Поэтому с болью и тянущим желанием мне пришлось справляться в одиночку.

Из Сиэтла я уехала далеко не невредимой.

Это стало очевидно в тот момент, когда после рейса я села за руль и увидела в зеркале заднего вида свое лицо, покрытое следами высохших слез.

Первую неделю мне казалось, будто я скрываю от всех расставание, особенно от родителей. И это было самым тяжелым. Хотя задача выглядела почти невыполнимой, я всё равно почти каждый вечер ездила к ним и садилась на Перси, катаясь до тех пор, пока ноги не немели.

Ирония в том, что после самого романтичного эпизода в моей жизни я осталась разговаривать с четырехногим лучшим другом, который, увы, не мог дать ни единого совета. Зато езда на Перси, как и всегда, действовала успокаивающе.

Когда первые дни, пропитанные виной, остались позади, а я так и не позволила себе ни одного разговора с отцом не по работе, я решила, что смогу просто переждать это. Дать вине выдохнуться. Справиться, если буду держать свой секрет при себе.

Срыв случился через неделю, когда раздался первый звонок от Истона. Мне понадобилось всё мое самообладание, чтобы не ответить.

Проблема в том, что я сама хочу, чтобы его звонки не прекращались, и при этом не могу заставить себя написать ему и попросить остановиться. Хотя где-то в глубине понимаю: этим я лишь оттягиваю неизбежное.

Увы, тот самый трудоголичный круговорот, от которого я пыталась сбежать, улетев в Сиэтл и который сама признала одной из своих проблем, я возобновила с прежней яростью. Истон сказал мне это прямо: если я ничего с этим не сделаю, дальше ответственность будет лежать только на мне.

Я знаю, он бы разочаровался, узнай, что я снова подвела саму себя.

Мое временное лекарство оказалось простым и разрушительным одновременно. После изматывающего дня в редакции я проводила вечера, снова и снова прокручивая в голове спонтанность Сиэтла. Теряться в этих воспоминаниях было почти блаженством, даже если потом приходилось пробираться через собственное пекло, ворочаясь среди ночи и воюя с подушкой в попытке уснуть.

Папа, кстати, был приятно удивлен, увидев, как я включилась на полную, и сказал, что эта поездка пошла мне на пользу. По его словам, время вдали действительно сотворило со мной чудо.

Но дело было не во времени. Дело было в нем и в том, как всё в нем сошлось воедино и зацепило меня: его честность, его наблюдательность, наши спонтанные музыкальные вечера, наши блуждания без цели. Теряясь вместе с Истоном, я обнаружила в себе новые стороны — те, что отчаянно не удовлетворены тем, как я живу сейчас.

Первые несколько дней я почти не вынимала его наушники из ушей, утопая в перегрузе ощущений. В конце концов пришлось убрать их в ящик стола, решив, что слушать музыку в состоянии эмоционального дисбаланса — чистой воды мазохизм. Осознавать, что теперь мой разум навсегда привязал определенные песни к мужчине, застрявшему в точке пространства и времени, которую я не хочу пережить заново, невыносимо больно.

Мне трудно рационализировать эти чувства так же, как и хоть как-то их приукрасить. Каждый раз, когда я включаю трек из его плейлиста, я снова проживаю весь спектр эмоций того времени и неизбежно возвращаюсь к образам нас двоих, всплывающим вместе с конкретными строками.

И только потом до меня по-настоящему доходит истина о силе музыки, о которой Истон говорил так уверенно.

Вчера вечером, в магазине кормов, когда я покупала еду для Перси, из колонок заиграла старая баллада восьмидесятых, и меня накрыло прямо между стеллажами. Чуть не сорвало крышу.

Как ни странно, что бы я ни делала, я проживаю потерю Истона так, будто переживаю настоящий разрыв. Полноценный.

И это абсурдно.

Я даже по Карсону так не страдала, а мы почти год прожили вместе. И всё же то, насколько тяжело мне отпустить Истона, делает мою неловкую, почти истеричную реакцию в Сиэтле хотя бы немного объяснимой.

Это могли быть всего несколько дней, часов, минут, но они остались со мной.

Истон остался со мной. И в этом одновременно сладость и боль.

Истон по-настоящему поцеловал меня. По-настоящему трахнул меня. И я уверена, если бы мы дали друг другу шанс, он, возможно, стал бы тем, кто смог бы по-настоящему меня полюбить.

Достаю телефон и замираю. Еще один пропущенный вызов. Два за сегодня. Он почти сдается. Это лишь вопрос времени.

Аппетит пропал. Я отодвигаю вилку, опускаю солнечные очки. Короткий всплеск радости от его звонка тут же гаснет, когда его имя исчезает с экрана.

Уже в машине, с ревущим кондиционером, я нервно постукиваю большими пальцами по рулю и поглядываю на телефон, лежащий у края сумки. Экран снова загорается — пропущенный вызов от ИК.

И почти сразу — сообщение от папы. Похвала за последнюю статью.

Чувство вины снова побеждает.

С тяжелым вздохом убираю телефон обратно в сумку и намеренно переключаюсь на другое: газета, отец, мои цели, наши общие планы. Жму на газ, и болезненная правда окончательно оседает внутри.

Для Истона Крауна в этом уравнении места нет.

Глава 25

Истон

Телефон вибрирует в ладони, и я мысленно готовлюсь к неизбежному, принимая вызов.

— Привет, ма…

— Я цитирую: «Истон Краун…»

— Мам, остановись, — я широко улыбаюсь, выходя из кофейни, пока она тараторит, не давая мне вставить ни слова.

— «Истон Краун и его группа REVERB оставляют публику в состоянии шока и недоумения после каждого выступления, и не без причины. Молодой Краун, похоже, делает осознанное заявление, отдавая дань своим предшественникам. Его ночной бис — это намеренно выстроенный трибьют самым разным источникам вдохновения. Вчера он завершил сет песней «Pets» группы Porno for Pyros, и подтекст был предельно ясен: мы все тоскуем по недостижимому смыслу в бессмысленном мире».

— Мам.

— Ты знаешь, кто, мать его, это сказал про моего сына?

— Только не говори. Я же просил. Я не читаю рецензии.

— И не читай. Я прочитаю тебе сама.

— У тебя разве сегодня не интервью с Крисом?

— Он здесь. На громкой связи.

— Эй, чувак, — раздается его голос. — Я чертовски рад, что ты наконец это сделал. Хотя сейчас я тебя немного ненавижу. Но тебя сейчас ненавидят все, так что считай это комплиментом.

Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по мне.

— Прими часть заслуги на себя. Это ты научил меня играть на пианино.

— Хотел бы, черт побери, — усмехается он. — Но, увы, не могу. Мы оба знаем, что это целиком и полностью твоя заслуга.

— Спасибо, дружище. Это правда много для меня значит. И не дай маме заболтать тебя до смерти.

— Поздно, — тут же вклинивается мама. — Крис собирается тайком прийти на один из твоих концертов.

— Серьезно? — тревога мгновенно подскакивает. Я качаю головой, представляя, как один из моих кумиров смотрит мое выступление. Пусть он и друг семьи, но как автор песен он для меня из числа любимых.

— Я бы с радостью еще поболтал, но мне пора отключаться.

— Как это «пора»? — возмущается мама. — Мне положены мои пять минут.

— Не выйдет. Саундчек через двадцать минут, и сегодня я за рулем.

— Ладно. Но я всё это сохраню, и когда ты вернешься, мы почитаем вместе.

— Может быть.

— А, кстати. Твоему отцу всё еще нехорошо, так что я не знаю, когда он сможет к тебе присоединиться.

— Сильно?

— Нет, просто мерзкая простуда и воспаление уха. Летать ему сейчас нельзя.

Я прикусываю губу.

— Мам, можно тебя кое о чем попросить?

Я слышу, как она тут же переключает меня с громкой связи и говорит Крису, что сейчас вернется, а потом отвечает уже тише:

— Ты знаешь, что можешь попросить меня о чем угодно.

— Ты можешь придержать его еще на несколько концертов? Я правда хочу, чтобы он был рядом, но мне нужно немного времени наедине с группой. Если просьба прозвучит от меня, он может подумать…

— Дальше не продолжай, — тут же подхватывает она и убедительно изображает кашель. — Я болею.

— Правда?

— Мой милый мальчик, я, черт возьми, знаю Рида Крауна вдоль и поперек. Я справлюсь.

Я не сдерживаю смешок.

— Спасибо.

Останавливаясь на пешеходном переходе вместе с остальными, я мельком смотрю в сторону и встречаюсь взглядом с голубоглазой малышкой в коляске, которая разглядывает меня снизу вверх, пока моя мама по привычке отстреливает свой стандартный список наставлений:

— И помни, никаких наркотиков, девочек и драк в барах.

— Ого, спасибо. Но ты в курсе, что с этой лекцией ты опоздала лет на десять?

— Что?!

— Шучу. Почти.

— Истон, ты уж будь добр носи свою…

— Мне правда пора. Позвоню позже. Люблю тебя, мам.

Мама выкрикивает мое имя, и я сбрасываю звонок, неожиданно ощущая прилив гордости. Особенно после такого одобрения от двух людей, которых я уважаю в индустрии больше всего.

Тэк пишет мне, спрашивает, где я. Уже собираясь скинуть геолокацию, поднимаю взгляд на уличный указатель, как раз в тот момент, когда пешеходный поток начинает движение. Зеленый человечек мигает, подгоняя перейти дорогу, прямо под крупным названием улицы — БАТЛЕР.

Я не могу не усмехнуться этой иронии. Перенимая пример от матери, набираю Натали, зная, что она, скорее всего, смотрит, как телефон звонит. За два месяца с момента ее отъезда она ни разу не отклонила мой звонок, но и ни разу не ответила.

Когда автоответчик предлагает оставить сообщение, я понимаю, что это бесполезно. На секунду возникает желание сказать вслух, зачем я продолжаю звонить, но в последний момент я сбрасываю вызов. Она и так знает.

Она знает и всё равно выбирает отпустить. Значит, пришло время и мне сдаться.

Тэк отвечает, и я с досадой качаю головой, глядя на часы. Время, которому меня всю жизнь учили придавать значение из-за маминых суеверных ритуалов и ее веры в его судьбоносную роль.

Глава 26

Натали

— Привет, дорогая, — раздается голос Елены из интеркома. — Я собираюсь домой. Сделай себе одолжение и отдохни на выходных.

— Это ты так намекаешь, что я выгляжу как дерьмо, Елена? — спрашиваю я.

На том конце повисает тишина. Я уже знаю почему: она терпеть не может, когда я ругаюсь. Папа может материться как брошенный пьяный матрос, но, не дай бог, мне выругаться при ней. Но к сожалению, для Елены, я именно та зараза, которая продолжает назло.

— Тяжелая публика, — усмехаюсь я. — Я уже иду. Закрою офис.

— Ладно. Хороших выходных, солнышко.

— И тебе.

Свет в редакции гаснет, когда Елена уходит. Мне нравится оставаться последней в офисе, особенно в это время года, когда из-за перевода часов солнце садится поздно. Вернувшись за стол, я зажигаю маленькую свечу, просто чтобы немного изменить атмосферу, а потом неторопливо иду по коридору за темным пивом. Вкус, который я привезла с собой из Сиэтла и от которого не собираюсь отказываться. Пусть это будет моим маленьким утешением.

Откручивая крышку, я иду обратно к своему кабинету, пролистывая свежие почасовые заголовки, и замираю на полушаге, когда в руке начинает вибрировать телефон. На экране высвечивается ИК. Он гудит у меня в ладони, будто пожарная тревога, хотя звук выключен. Одним движением большого пальца я могла бы услышать его голос и, возможно, приглушить боль, которая не отпускает уже бесконечные недели. По крайней мере поздравить его.

— Может, в этот раз всё-таки ответишь, черт возьми, потому что со стороны выглядит так, будто ты этого хочешь.

Бутылка едва не выскальзывает из руки, когда я поднимаю глаза и вижу Истона. Он стоит у входа в лобби, с телефоном, лежащим на раскрытой ладони. Он смотрит на меня так, будто обвиняет, и в этом взгляде слишком много злости и боли. Его красивое лицо напряжено, грудь тяжело вздымается, словно он только что бежал.

Я замираю, оглушенная, с острым, почти болезненным желанием броситься к нему и засыпать поцелуями его красивое лицо. В простой футболке, шортах и кедах он выглядит ошеломляюще. Черная кепка надета козырьком назад, открывая лицо и подчеркивая выражение, которое темнеет прямо на глазах. Его взгляд скользит вниз и медленно, внимательно проходит по мне, оценивая без стеснения.

На мне клетчатая теннисная юбка и рубашка с воротником в тон, открывающая узкую полоску живота. Волосы распущены, кудри аккуратно уложены, на губах розовая помада, в тон к моим туфлям.

— Истон… — вырывается у меня почти стоном. Его взгляд тут же темнеет, и он делает шаг ко мне. Я резко дергаю головой, возвращаясь в реальность. Адреналин вспыхивает, и я бросаюсь к нему, тяну дальше за руку, почти волоча за собой. Он смеется, когда я почти дергаю его за руку, и его смех только усиливается, когда я прижимаю его к оголенной кирпичной стене в лобби у входа, молясь, чтобы камеры нас не видели.

— Ты что, в зал ходишь, Красотка? А то я себя чувствую слегка… прижатым к стене.

Его чистый, древесный запах окутывает меня, когда я кладу ладонь ему на грудь и поднимаю взгляд. Осознание накрывает, как товарный поезд. Я ничего не могу с собой поделать, губы сами расплываются в широкой улыбке.

Блядь.

Мы жадно рассматриваем друг друга несколько секунд, будто умираем от жажды, прежде чем он хрипло говорит:

— Я должен был просто развернуться и уйти отсюда. Но, Господи… — голос срывается. — Ты чертовски красивая.

Его взгляд сначала потерянный и болезненный, будто не в фокусе, но в следующий миг в нем вспыхивает ярость, и он впивается в меня, пока я всё еще не могу поверить, что он действительно здесь.

— Истон… — выдыхаю я, одновременно напуганная и зачарованная, и бросаю взгляд на пустой кабинет отца. — Тебе нельзя здесь быть.

— Еще как можно, — огрызается он, снова скользя по мне взглядом, будто борется сам с собой.

Меня охватывает паника, тело действует быстрее мыслей.

— Просто… жди здесь, — приказываю я. Он быстро кивает. — Я серьезно. Стой прямо здесь. Ни шага влево или вправо, хорошо?

Он медленно кивает, будто это я тут ничего не понимаю, а я срываюсь с места: хватаю сумку, задуваю свечу, щелкаю выключателем в кабинете и пулей вылетаю обратно в лобби.

— Не двигайся! — рявкаю я, включая сигнализацию.

— Если ты такая командирша на работе, не уверен, что мы бы ужились как коллеги, — усмехается он.

У меня вырывается нервный смешок. Как только сигнализация начинает пищать, я буквально вытаскиваю его наружу и дистанционно запираю дверь. Разворачиваюсь и мы уже на полном ходу огибаем здание, пролетаем мимо парковки Speak. В панике бросаю взгляд на улицу, чувствуя, как его глаза следят за моим профилем, пока я прикидываю, достаточно ли мы далеко от камер наблюдения.

Папа уже должен быть на гольф-поле с Маркусом, его лучшим другом. Я знаю точно, мы разговаривали полчаса назад. Мама в SPA со своими подругами со станции. Даже понимая, что у них нет ни малейшего повода проверять камеры, тревога всё равно взлетает до потолка при одной мысли, что они могут это сделать.

Мятное дыхание Истона касается моей шеи, и от этой близости ресницы сами собой трепещут. Его руки смыкаются вокруг меня, пальцы уверенно ложатся на талию. Я поднимаю на него взгляд и снова чувствую то же самое всепоглощающее притяжение, которое преследует меня уже восемь долгих недель.

— Ты что, совсем сдурел?! О чем ты вообще думал?

— О том, что на этой парковке стоит всего одна машина. И я сильно сомневаюсь, что твой отец ездит на гибриде с наклейкой «Мировое господство» и шпилькой, пронзающей ее насквозь.

— Это не смешно, — отчитываю его, хотя улыбка упрямо прорывается наружу. От скольжения его пальцев по моей обнаженной коже по телу бегут мурашки, несмотря на жару, и меня накрывает осознание: Истон в Остине. — Серьезно. Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть в туре.

— Я и есть в туре. Просто оказался неподалеку… на Батлер-Стрит.

Я хмурюсь.

— В Оклахоме, — добавляет он, вытаскивая телефон и глядя на экран, — где у меня концерт через… шесть с половиной часов. И еще один завтра вечером в Далласе. Так что тебе нужно собираться.

— Да ну, — фыркаю я, наслаждаясь тем, как его руки лежат у меня на бедрах, полностью переключая мое внимание на него и тут же жалея об этом. Я не в силах заставить себя оттолкнуть его, пока он лениво водит большими пальцами по голой коже над поясом юбки.

Уголок его губ едва заметно приподнимается:

— Скажи, что ты не рада меня видеть.

— Я рада… правда рада. Очень. Просто… я не могу поехать с тобой в Оклахому. Ты же это понимаешь.

Я нервно оглядываюсь. Папа наверняка уже на третьем пиве с Маркусом. Дэймон должен был к ним присоединиться. Я даже думаю написать ему, чтобы убедиться, что они заняты. Когда снова смотрю на Истона, всё вокруг будто тускнеет, растворяясь в фоне.

— Вот ты где, — тихо говорит он.

— Я просто… я паникую. Больше никогда так не делай, ладно?

Его хватка слабеет, ноздри чуть раздуваются.

— Понял. Плохая идея.

— Я серьезно.

Он игнорирует мой тон.

— У тебя же выходные?

— Да, но…

— Тогда поехали со мной, — говорит он, скользя по мне взглядом слишком интимно.

— Ты всё усложняешь.

Он усмехается.

— Могу сказать то же самое.

— Не смешно, — резко отвечаю я, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

— Тогда почему ты улыбаешься?

Я упираюсь ладонями ему в грудь, вынуждая ослабить хватку, его прикосновения слишком опасны.

— Я правда за тебя рада. Я слежу за всем, что происходит. Ты счастлив?

— Да, — он улыбается той самой полуулыбкой, которую я обожаю. — Да, счастлив.

— А где все остальные?

Он кивает в сторону заднего входа кофейни меньше чем в квартале отсюда.

— Ждут в фургоне.

— Ты правда это делаешь.

— Да, — он проводит согнутым пальцем по линии моего лица. — И это одновременно охрененно… и ужасно. Я привез их с собой, чтобы ты познакомилась с ними по дороге обратно в Оклахому.

— Ты всерьез проехал весь путь из Оклахомы, чтобы заехать за мной, рассчитывая, что я соглашусь, после того как два месяца не отвечала на твои звонки?

— Блядь, да. Я на тебя злюсь, — отвечает он. — Но пока не могу позволить себе разозлиться как следует, потому что хочу сначала отчитать тебя по-настоящему.

— Истон…

— Красавица, — парирует он без малейшего смущения, снова проводя пальцами по моей щеке. — Я пока не отпускаю эту историю, так что, если собираешься меня отшить, придется сделать это очень аккуратно за выходные.

Его взгляд следует за движением пальцев.

— Потому что времени на ссоры у нас нет.

— У меня сегодня ужин с родителями.

— Сегодня ты поужинаешь бутербродами с арахисовой пастой и джемом в фургоне, который пахнет сыром с плесенью.

Я не могу сдержать улыбку.

— Ты умеешь эффектно сбивать девушку с ног.

Он наклоняется ближе.

— Ну, планирую, черт возьми, постараться.

— Истон, — я шутливо шлепаю его по груди.

— Ты ставишь меня в ужасно сложное положение.

— Серьезно, ты сводишь меня с ума своей невозмутимостью, — усмехается он. — Время пошло.

Его пальцы медленно скользят вверх и вниз по оголенной коже моих рук.

— И, к слову, тут чертовски жарко, — добавляет он, оглядываясь по сторонам, будто только сейчас по-настоящему осознает, где находится.

— Так нечестно. Это чистой воды ловушка.

— Давай, — мягко уговаривает он. — Всего один уикенд. В воскресенье к полуночи я аккуратно доставлю тебя домой.

— Если я поеду, «аккуратно доставить» меня не получится.

— Да ну.

— И вообще, это ужасно плохая идея.

— Бессмысленная и безрассудная, — хрипло повторяет он, так легко возвращая всё обратно. — Поэтому поехали.

— Если я соглашусь, я буду отказывать тебе очень мягко.

Он выдыхает:

— У меня есть подозрение, что ты попытаешься.

— И у меня получится. Но я до смерти хочу увидеть тебя на сцене.

В его глазах мелькает торжество.

— Я предоставлю тебе лучшее место в зале, детка.

— Угу. После нескольких часов в фургоне, полном потных мужиков.

— Пять часов, максимум шесть, зависит от трафика. И я всё еще чертовски зол на тебя, — повторяет он, вспыхивая взглядом. — Так что будь готова к разборкам.

Я не успеваю ничего ответить, как где-то рядом раздается резкий, раздражающий гудок. Истон усмехается, бросает взгляд в ту сторону и снова поворачивается ко мне.

Он невероятно красив. Волосы отросли, кожа стала темнее, будто пропиталась солнцем. Оно уже клонится к закату и льется на него сверху, подсвечивая контуры лица.

— Натали, — тихо говорит он, цепляя меня пальцами за подбородок и возвращая взгляд к себе. — Правда, я хочу просто поговорить. Так что, пожалуйста, не заставляй меня играть грязно, потому что между концертами у меня до хрена времени. И если ты не затащишь, — он прикусывает губу, — свою идеальную задницу в мой фургон, в понедельник утром я перегну тебя через что-нибудь и укушу за нее прямо при твоем папочке. Вот увидишь.

Я таращусь на него ошарашенная.

— Ты сейчас мне… только что угрожал?

— Ага, — спокойно подтверждает он. — И не смотри так. Это в пределах правил. Только не путай: во мне ровно столько стороны-A, чтобы я всегда отвечал за свои слова.

— Это вообще-то серьезное заявление, — огрызаюсь я.

— Ты уже донесла до меня, насколько, Красавица, — отвечает он и проводит руками по моей спине, прижимаясь лбом к моему.

— Господи… — выдыхаю я, окончательно сдаваясь и растворяясь в его объятиях.

— Истон, — поправляет он, указывая на себя.

Моя улыбка снова берет верх.

— Перестань быть таким…

— Неотразимым?

Он обхватывает мое лицо ладонями и облизывает губы. Я машинально слежу взглядом за движением его языка.

— Истон, пожалуйста, — выдыхаю я, а он отвечает дьявольской улыбкой.

Он на мгновение закрывает глаза, потом открывает снова и во взгляде всё та же напряженная сила того человека, которого я встретила тогда. В этих глазах я вижу только отражение собственного желания. Будто ни секунды не прошло… и в то же время изменилось так много. По крайней мере, для него.

— Знаешь, мистер Краун, через несколько месяцев — а скорее всего, гораздо раньше — ты будешь собирать стадионы.

— Мы уже продали все билеты на Staples Center в конце августа.

— Боже мой! — вырывается у меня. — Это невероятно. Я правда… правда так за тебя рада!

Глаза предательски блестят от подступающих слез, а он смотрит на меня так, будто именно этого и ждал.

— Я знала, что так будет. И рада наконец сказать: я же говорила. Истон, а то, что пишут критики… это просто…

В его взгляде мелькает удовлетворение, будто он только что подтвердил для себя важную мысль.

— Что? — спрашиваю я. — О чем ты сейчас думаешь?

— Скажу позже.

— Ну, ты выглядишь счастливым, — говорю я. Морщинка между его бровями, та самая, к которой я уже привыкла, почти исчезла. Он кажется другим, более открытым, более легким.

— Я буду куда счастливее, когда ты сядешь в фургон.

Я качаю головой, и он хмурится.

— Что?

— Ничего. Просто… я до сих пор не могу поверить, что ты здесь. И что ты проделал весь этот путь ради меня.

— Я бы приехал гораздо раньше, если бы ты, черт побери, отвечала на телефон.

— Ист…

— Как я уже сказал, ругаться будем потом. Давай лучше соберем твои вещи, ладно?

Я прикусываю губу и неожиданно для себя киваю.

— Ладно. Но у меня есть условия.

— Конечно, есть, — его улыбка растягивается, а пальцы почти невесомо скользят по моей коже, будто не может перестать прикасаться ко мне. А я больше не могу перестать его хотеть — ровно так же, как не могу отказаться от его предложения.

— Поедешь за мной домой, и я быстро соберу сумку.

— Я помогу, — его взгляд опускается к моему животу.

— Я буду собираться одна.

Его взгляд мгновенно возвращается к моему. Он сжимает мою шею и целует меня так, что в этом поцелуе чувствуется и обещание, и требование. А потом так же резко отрывается.

— Ты не можешь…

— Только что смог, — самодовольно отвечает он и отпускает меня. Проводит рукой по волосам, и в его взгляде появляется что-то подозрительно блестящее. Он прикусывает нижнюю губу, будто в голове уже выстраиваются опасные планы.

— Веди, — приказывает он, и на его лице вспыхивает уверенное, довольное выражение.

Он разворачивается и неторопливо направляется к кофейне, с той самой естественной, уверенной походкой, которую невозможно не заметить. Провожая взглядом его силуэт, я прикусываю губу, любуясь тем, как на нем сидят шорты для серфинга и как под футболкой проступают четкие линии мускулистого тела.

— Я не буду с тобой спать, — кричу ему вслед.

Не оборачиваясь, он раздраженно качает головой и срывается на легкий бег в сторону фургона.

Я не могу не смотреть ему вслед. Сердце ускоряется, пока я иду к своей машине. Уже за рулем ловлю в зеркале заднего вида собственную сияющую улыбку, пристегиваюсь и делаю несколько отрезвляющих вдохов.

— Всего лишь выходные, Натали, — говорю я себе. — Всего на выходные. Всего лишь два дня.

Просто посмотреть, как он играет.

А потом я аккуратно отпущу нас обоих.

Глава 27

Натали

Пару минут я спорю с Истоном — минут, которые он утверждает, что у нас нет. В конце концов я сдаюсь и впускаю его в квартиру.

Мысль о том, чтобы снова оказаться с ним рядом, а потом переживать всё то же самое, слишком тяжелая. Но даже если нам не суждено стать чем-то хотя бы отдаленно похожим на то, что осталось в Сиэтле, я решаю прожить этот момент. Хотя бы ради того, чтобы увидеть, как он идет к своей мечте.

Он почти не говорит, медленно оглядывая квартиру. Задерживается у встроенного книжного шкафа, потом его взгляд цепляется за цифровую фоторамку, где одна за другой сменяются фотографии разных лет.

— Это брюнетка — Холли? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, стоя у кровати рядом с раскрытым чемоданом, приятно удивленная, что он запомнил ее имя.

Через секунду его осанка напрягается.

— Что? — настораживаюсь я.

Он поднимает рамку с фотографией, где мы с Дэймоном в ночь выпуска стоим обнявшись, сияющие от счастья.

— Скажи, пожалуйста, что это не тот самый Дэймон.

Я не могу сдержать смешок.

— Да. И, увы, в жизни он еще симпатичнее.

— Серьезно? — бурчит он себе под нос.

Я сжимаю губы, изо всех сил стараясь не зацепиться за этот едва уловимый оттенок ревности и не рассмеяться. Каким бы красивым ни был Дэймон, я ни разу в жизни не чувствовала и десятой доли того, что испытываю, глядя на Истона.

У шкафа я ловлю себя на том, что он тянется к полке и вытаскивает мой ежегодник Cactus.

— А это что?

— Самое старое издание Техасского университета. Что-то вроде выпускного альбома для каждого года.

— Тебе нравилось учиться?

— Да… хотя, если честно, сейчас всё это кажется сплошным мутным пятном.

Его грудь едва заметно подрагивает от короткого смешка, когда он ставит книгу обратно.

— То есть особо не отрывалась.

— Не было времени. Когда не работала в Speak, помогала в The Daily Texan.

Он вопросительно приподнимает подбородок.

— Газета университета, — поясняю я.

— Отличница, — бурчит он, задвигая книгу на место, и переводит на меня внимательный, почти проникающий взгляд. — Хорошо, что теперь ты знаешь, что способна на большее. По крайней мере со мной.

— Думаешь?

— Я знаю, — отвечает он с такой уверенностью, что внутри у меня что-то приятно сжимается.

— Это невозможно, — бормочу я, снимая юбку с вешалки и укладывая ее в чемодан.

— Что именно? — спрашивает он, на мгновение отвлекаясь на мини-маракасы[74] — сувенир с одного из семейных путешествий.

— Мне нужна еще пара минут, — говорю громче и тут же отмечаю про себя, что слух у него, как у летучей мыши. — Это из Мексики, добавляю я, наблюдая, как он перекатывает крошечные инструменты между пальцами.

— Да? Ни разу там не был.

— Тебе бы понравилось. Папа возил нас туда каждый год, в одно место, которое он обожает. Не туристическое совсем, и…

Я оборачиваюсь и запинаюсь, увидев Истона в дверях спальни. Он упирается руками в косяк над головой, бицепсы напряжены. Он настолько чертовски красив, что я забываю про чемодан и просто позволяю себе несколько секунд на то, чтобы полюбоваться им.

— У тебя тут уютно, — говорит он. — По-домашнему.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Чувствую, сейчас будет «но»…

— Немного тесновато. Наверное, я ожидал чего-то… побольше.

— Ого, Истон Краун увиливает от вопроса? — усмехаюсь я, вытаскивая из ящика с бельем трусики и закидывая их в чемодан. — Ты ведь на самом деле хочешь спросить, почему я живу на семистах квадратных футах, когда мои родители вполне обеспечены?

— Примерно так, — признает он.

— Потому что… у нас с тобой больше общего, чем тебе кажется, — я аккуратно складываю бюстгальтеры в чехол на молнии. — Я же влезла по уши в лимит своей AmEx ради Сиэтла, помнишь?

Он кивает.

— А всё потому, что тем, кто только что закончил колледж, не выдают щедрые кредитные лимиты. Я тоже собираюсь зарабатывать сама. Живу на зарплату из редакции, а не на какой-нибудь трастовый фонд. Хотя, признаю, как и у тебя, родители всё еще пытаются, и довольно успешно, баловать меня до неприличия.

Его пристальный взгляд не отрывается от меня, пока я выхожу из ванной с косметичкой и укладываю ее в чемодан.

— Ты ничего не сказала, — тихо говорит он.

— Нет, — отвечаю я и замираю с футболкой в руках. — Мне и так было непросто… — виляю пальцем между нами, — ну, ты понимаешь.

— И кто теперь увиливает? — не отстает он, безжалостно выжимая правду, пока я снова скручиваю футболку и засовываю ее в чемодан.

— Не думала, что это так важно.

— Нет, не съезжай. Ты просто не хотела подчеркивать, насколько мы похожи.

— Истон, — вздыхаю я, — не сомневайся. Я правда рада тебя видеть. Я хочу провести с тобой время, хочу смотреть, как ты играешь. Но дальше этого мы не можем пойти. После этих выходных…

— Ты даже на мои гребаные звонки не отвечаешь, — холодно бросает он. — Так что вполне логично предположить, что я зря трачу время.

Я молча киваю.

— Как я и сказал, — устало выдыхает он, — с этим разберемся потом.

Я скрещиваю руки.

— То есть ты просто меня не слышишь.

— А с чего ты вообще взяла, что я здесь за этим? — резко парирует он. — Мы переспали всего один раз. — Он пожимает плечами. — Ты слишком много на себя берешь.

— Я… о, — шея заливается жаром, и я опускаю взгляд на переполненный чемодан. С его стороны раздается низкий смешок, и я сердито смотрю на него, пока он проводит зубами по верхней губе.

— Ты знаешь, что ты редкостный засранец?

— Да. Но не переживай. Я не из тех, кто навязывается женщинам, которые даже не считают нужным взять трубку.

— Я хотела ответить, — тихо говорю я. — Правда хотела.

— Видел, — отвечает он. — Но не ответила.

Я продолжаю утрамбовывать в чемодан очередную охапку одежды, когда он подает голос, явно забавляясь:

— Мы едем всего на два дня. Ты ведь помнишь, да?

— Я люблю разнообразие. Так что… как тебе группа?

Он ухмыляется, явно забавляясь резкой сменой темы, но подыгрывает.

— Все они старше меня, но я не считаю это минусом. Каждый из них чертовски талантлив.

— Это круто.

— Да. Пока что ставка сыграла. Они играют мои вещи именно так, как я задумал. Но если всё пойдет как надо, и мы решим двигаться дальше, следующий альбом будем делать вместе. Я на это очень надеюсь. Состав получается… эклектичный.

— О-о, звучит многообещающе. Может, введешь меня в курс, чтобы я знала, чего ожидать?

— Неа. Ты сама с ними разберешься, услышишь их истории, когда познакомишься.

— Они тебе нравятся?

— Пока да. Мы были почти полными незнакомцами, когда месяц назад выехали в тур, но в этом и смысл всей этой истории с фургоном — притереться и понять, совпадаем ли мы по вайбу. Мы буквально живем в этой чертовой машине, часами варимся вместе в дороге. Это было… — он расширяет глаза и усмехается, — своеобразно.

— Уже начали копить истории из тура?

— Можно и так сказать.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я и тут же ловлю в собственном голосе легкую нотку ревности. И мысленно одергиваю себя.

Фу, Натали.

И всё же трудно представить, что он невосприимчив к тому ошеломляющему вниманию, которое сейчас получает от женщин. Наверняка у него есть возможность удовлетворить любые желания хоть каждый час и, черт, от этой мысли становится больно. Воспоминание о том, как он был во мне в тот день в своей студии, накрывает внезапной волной, и я смотрю на него.

Клянусь, на его губах мелькает тень улыбки, прежде чем он разворачивается и подходит к цифровой фоторамке. Как раз в этот момент на экране появляется старый снимок, где я с отцом. Я в софтбольной форме, неловко держу перчатку. Папа стоит за мной на колене, обнимая своим крупным телом, и мы оба одинаково улыбаемся в камеру.

— Я тогда поймала мяч года, — говорю я, пока Истон удерживает палец на экране, не давая фотографии смениться.

— Ты была настолько хороша?

— Как раз наоборот, я была ужасна, — смеюсь я, выдвигая ящик. — Если не считать верховую езду, у меня вообще нет ни капли спортивного таланта. Видишь, какая огромная перчатка?

— Да, она просто гигантская.

— В тот день я забыла свою перчатку и играла в тренерской. Думаю, это единственная причина, по которой я вообще поймала тот мяч. Папа сидел на трибунах, когда мяч полетел прямо ко мне. Я просто выставила перчатку, пытаясь прикрыться, и каким-то чудом поймала его. Я стояла и пялилась на мяч у себя в руке, пока папа орал с трибун, чтобы я бросала на вторую базу. Я бросила и это оказался дабл-плей. Мы выиграли игру, — хихикаю я, вспоминая тот момент. — Это был мой первый и последний сезон. Я ушла на пике. Потом несколько сезонов играла в футбол, папа тренировал. Оказалось, что я просто хорошо бегаю, а ему нравилось, что у меня куча энергии и я вырубалась по дороге домой. Так что, по сути, он хотел выглядеть заботливым отцом, а на деле просто был не самым лучшим родителем.

Истон усмехается, убирая палец с экрана, и рамка перелистывает другие снимки моей жизни. Окинув взглядом чемодан, я решаю надеть белые шорты под юбку, а потом снимаю ее и откладываю в сторону.

— Оставь каблуки, — хрипло приказывает Истон, бросая на меня взгляд. Я оборачиваюсь, и наши глаза встречаются.

Между нами будто пробегает электрический разряд, и я приподнимаю бровь.

— Пожалуйста, — добавляет он сухо, словно это слово уже начинает отдавать горечью.

— А я думала, ты не за этим, — язвлю я.

— Я здесь из-за тебя. Но мы никуда не поедем, если ты, черт возьми, не поторопишься.

Я надеваю свои поношенные клетчатые Vans, а любимые каблуки всё-таки бросаю в чемодан и застегиваю его.

Не говоря ни слова, он подходит, поднимает чемодан с кровати и проводит пальцами по моему лоскутному покрывалу, словно не может удержаться от этого жеста, а потом протягивает мне руку. Привычность этого движения вытаскивает наружу всё, что между нами так и осталось несказанным. И я делаю единственное, что кажется естественным. Принимаю его руку.

Глава 28

Натали

Вытаращившись на видео на экране телефона, я перевожу взгляд на Джейсона Гарретта — Тэка, барабанщика Истона. Он ухмыляется мне с первого ряда фургона. Потрясенная, я снова смотрю на Истона. Он решил сам сесть за руль, а я сижу рядом.

— Вы что, реально обогнали, мать его, торнадо? — отчитываю я тем самым «мамским» тоном.

— Мы были на достаточно безопасном расстоянии, — слабо оправдывается Истон, хотя улыбка уже расползается по его губам.

— Ну, как сказать. Вот, смотри, — вмешивается Тэк и сует мне под нос фото градин размером с мяч для гольфа, лежащих на его татуированной ладони.

— Господи, Истон, — бурчу я, и это только сильнее его веселит.

— Жесть, да? — Тэк качает головой, затем достает пиво из холодильника у ног и протягивает мне. — Будешь, Нат?

— Нет, спасибо. Я пьянею быстро, — честно признаюсь. — Подожду концерта.

И тут в голове возникает вопрос.

— Истон?

— Ага?

— Мы ведь не будем спать в фургоне, правда?

Он смеется.

— Я бы не стал так над тобой издеваться.

— Мы попробовали пару ночей в первую неделю, — с явным раздражением вставляет Тэк, кивая в сторону Истона. — Этот чудак настоял, и это был ад.

— Еще какой, — поддакивает Сид с соседнего сиденья.

— Прости, что ты пропустил утренний чай, дорогой, — совершенно без раскаяния бросает Истон.

— И правильно, что извиняешься, — язвит Сид с отчетливым британским акцентом.

Истон пожимает плечами.

— Я старался. Но голосование было три против одного. Не в мою пользу.

— Победа, к слову, мало что нам дала, — добавляет Сид. Его ярко выраженный британский акцент делает снобизм почти очаровательным. — После бесконечных часов в этом грязном, мать его, фургоне мы теперь вынуждены ночевать в самых дешевых отелях. Я, знаете ли, провожу четкую грань, когда речь заходит о совместном сне с этими вонючими ублюдками. И болонья[75] — это вообще не еда.

— А-а! — тяну я, поворачиваясь к Истону. — Так вот чем тут пахнет. А я всё не могла понять!

Истон смеется и бросает на меня взгляд.

К моему глубочайшему сожалению, когда я только залезла в фургон, мне пришлось изо всех сил сдерживать рвотный позыв. Оценка Истона про «запах сыра с плесенью» была куда мягче реальности. Я бы сказала, что здесь пахнет носком из спортзала, щедро обвалянным в голубом сыре и хорошенько пропеченным на солнце.

Истон смеялся до слез, наблюдая за моей реакцией, пока я судорожно опускала стекло, стараясь не выдать приступы тошноты.

Понадобился почти целый первый час поездки, чтобы я смогла это вынести. И всё равно, сейчас я бы не хотела быть где-то еще. Группа приняла меня куда теплее, чем я ожидала, а «эклектичность», о которой предупреждал Истон, я поняла сразу.

Тэк вырос на Среднем Западе. По его мощному телосложению сразу было видно, что он из глубинной Америки. Внешность у него стопроцентно рокерская: темно-каштановые волосы, почти черные глаза. Одевается он всегда во что-то разномастное, но каким-то образом это работает. Татуировок на нем больше, чем чистой кожи. Пока что он самый разговорчивый из всей троицы.

— Вот это была охуенная ночь, — с восхищением заявляет Тэк, поднимая фотографию и показывая ее Эл-Элу, он же Лейф Гаррисон — ведущий гитарист Истона.

Лейф сидит спиной к окну, вытянув руку вдоль спинки сиденья второго ряда. Он родом из Скандинавии — белокурый, с ярко-голубыми глазами, но акцент у него безошибочно британский, сассекский, отточенный годами жизни там. Его внешность резко контрастирует с темной, мрачной энергетикой остальных троих.

Сид Патель — самый старший из них, ему двадцать девять. Он басист, родом из Великобритании, с индийскими корнями. Кожа у него глубокого, невероятно красивого темного оттенка. Самый молчаливый из всех в основном потому, что с того момента, как я села в фургон, он почти не выпускает из рук вейп и пиво. Но при всей своей немногословности он оказался достаточно открытым, чтобы я чувствовала себя рядом с ними своей.

— Эта команда, — задумчиво произносит Истон между нами, — выглядит как будто начало анекдота.

Я окидываю их взглядом. Эл-Эл дольше всех задерживает на мне любопытный взгляд, сжимая в руке банку Guinness[76].

— Может быть, — отвечаю я, снова глядя на Истона, — но это правда происходит. Ты действительно это делаешь. Прямо сейчас едешь на очередной концерт.

— Да, это охренительно. Но что-то было не так.

Он бросает на меня взгляд.

— В Оклахоме меня накрыло. Я понял, что должен заехать и забрать свой любимый инструмент.

Я мгновенно цепляюсь за его слова, прекрасно понимая, что он имеет в виду. Расстегиваю ремень безопасности, разворачиваюсь на коленях и хватаюсь за подголовник.

Истон реагирует сразу же и смачно шлепает меня по заднице.

— Секунду, — отмахиваюсь я.

— Пристегнись. Сейчас же, — рявкает он.

— Расслабься, — отрезаю я и перевожу взгляд на остальных. — Ну что… — прищуриваюсь, глядя на каждого по очереди. — Рассказывайте про девушек, — многозначительно шевелю бровями. — Как ваши успехи?

Эл-Эл улыбается первым.

— Ага! — тут же указываю на него пальцем.

Поймав взгляд Истона как раз в тот момент, когда у него напрягаются ноздри, Тэк берет слово, а Сид ухмыляется, глядя в окно.

— Ну и что ты хочешь узнать? — спрашивает Тэк.

— У кого-нибудь из вас есть дама, которая ждет дома?

— Да ни хрена, — отзывается Тэк. — И слава богу, потому что…

— Даже не вздумай это заканчивать, — предупреждает Истон, прекрасно понимая, куда я клоню.

А раз это сейчас мой единственный щит, я иду в наступление.

— Ну же, Тэк, продолжай, — тяну я.

— Я разведен, — спокойно говорит Сид, постукивая по безымянному пальцу без кольца. — На данный момент никаких «птичек», и это я тоже считаю плюсом.

— А вы, сэр? — обращаюсь я к Эл-Элу, чья внешность способна испарять трусики по всему миру. Мужчина ослепительно красив — хотя, конечно, не Истон Краун.

Губы Эл-Эла изгибаются в лукавой улыбке.

— Я джентльмен.

Даже Истон не выдерживает и с громким:

— Да ладно, чушь собачья! — протестует, когда в сторону Эл-Эла летит всё, что удалось выхватить с пола фургона. В разгаре этого хаоса пальцы Истона незаметно скользят вверх по моему бедру, и я тут же поворачиваюсь к нему, ожидая совсем другой реакции. Вместо этого ловлю предупреждающий взгляд, без права на обсуждение.

— Пристегнись. Сейчас же. Или я, блядь, останавливаюсь, — бросает он.

— Господи, — бурчу я и снова поворачиваюсь вперед, застегивая ремень.

Через пару секунд в плейлисте Истона звучит Only You Know Dion, редкий для него повтор. Он делает погромче, не отрывая взгляда от шоссе, пока сзади продолжается безумие.

— Что за хрень, золотая коллекция? — морщит нос Тэк.

— Именно. Классика. Слушай и, может, чему-нибудь научишься. И вообще, если ты не за рулем, не ной, — отрезает Истон своим фирменным категоричным тоном.

Похоже, это одно из правил фургона.

Не проходит и пары минут, как я теряюсь в мелодии и в воспоминании о тех минутах, когда он играл для меня в отеле. Несколько секунд мысленно обвожу взглядом его профиль. Он не смотрит на меня, но я знаю: он здесь, со мной.

Когда песня заканчивается, его взгляд наконец скользит ко мне.

— Твой первый раз, — тихо говорю я, только для нас двоих. — Жаль, что я не записала.

— Так даже лучше, — отвечает он, и я понимаю, запись лишь испортила бы ту близость, что хранится в памяти.

Я медленно киваю.

Меня тянет к нему с такой силой, что хочется просто рвануть вперед, даже несмотря на назойливое жужжание мыслей про «группи», крутящееся где-то на задворках сознания. Я не могу перестать смотреть на него. И не перестаю, миля за милей. До тех пор, пока Тэк не упирается татуированными руками в оба подголовника и не протискивает голову между нами.

— Так что между вами? — он кивает в сторону Истона, но смотрит на меня. — Этот чувак молчал всю дорогу до Остина и признался, что мы заезжаем за его девчонкой, только за пять минут до остановки.

Истон бросает на меня быстрый, немой, требовательный взгляд. Отвечать приходится мне. Его лицо непроницаемо, без единой эмоции.

— Мы друзья, — говорю я с трудом. Слова ложатся тяжело, будто предательство. — Близкие друзья, — подчеркиваю, бросая взгляд на Истона.

Он перестраивается в соседний ряд, проверяя «слепую зону», и в отражении зеркала я вижу, как дергается его челюсть. Ему мой ответ явно не понравился.

Мне тоже. Но мы не можем быть ничем другим. И мне каким-то образом нужно заставить его это принять, продолжая одновременно убеждать в этом саму себя. Сколько раз можно солгать себе, прежде чем ложь станет привычкой? Именно так я себя сейчас и чувствую — лгуньей. Потому что как, блядь, мне сопротивляться этому мужчине? Но я должна. И обязана сделать эти слова правдой.

Отец всегда говорил, что правильное и сложное чаще всего одно и то же. В случае с Истоном Крауном сопротивляться ему окажется самым тяжелым испытанием в моей жизни.

Неудовлетворенный ответом, Тэк не отступает:

— А как вы, «близкие друзья», вообще познакомились?

Вот в чем суть. Я произношу это вслух, словно напоминая нам обоим:

— В самой невозможной из ситуаций. Поверь, ты бы мне не поверил, даже если бы я рассказала.

— А ты попробуй, — не унимается Тэк.

— Эй, мужик, сядь назад, — резко, но сдержанно бросает Истон. — Я в зеркало ни хрена не вижу.

Тэк закатывает глаза, явно считывая попытку Истона свернуть разговор. Но она срабатывает. Вскоре парни переключаются друг на друга, и разговоры заглушают щелчки открывающихся банок пива.

Меня на секунду накрывает тревога: не напьются ли они к выходу на сцену. Но Истон смотрит на стремительно темнеющую дорогу и выглядит совершенно спокойным.

После слишком долгой, непривычной для нас тишины я всё-таки решаюсь заговорить:

— Прости… я просто не знала, что еще сказать.

Он едва заметно кивает. Но я знаю, это не тот ответ, которого он хотел.

И в следующие два дня я твердо решаю сделать всё, чтобы он понял — другого ответа у меня просто нет.

***

Как только мы подъезжаем к небольшому концертному залу, парни выскакивают из фургона так, будто у них под задницей пожар. До начала шоу остается всего полчаса. Истон наотрез отказался делать третью остановку «отлить», и в ответ ребята пригрозили справить нужду прямо в море бутылок из-под пива, валяющихся на полу.

Само собой, после первой остановки пути назад уже не было. В итоге до площадки мы добрались, остановившись четыре раза.

Теперь у всех приподнятое настроение, даже у Истона, которому я не позволила снова уйти в радиомолчание на всем пути до Оклахомы. И, что удивительно, он сам, кажется, был не меньше меня настроен вернуть то легкое, теплое состояние, в котором мы находились, когда он заехал за мной. Пока мы договаривали и наверстывали упущенное, я всё отчетливее замечала, как изменился он по сравнению с нашей первой встречей. Его улыбка появляется легче, свободнее. И чем внимательнее я за этим наблюдала, тем отчетливее понимала: часть его прежней угрюмости была связана с тем, что тогда он и сам стоял на перепутье — именно в тот момент, когда наши пути пересеклись.

Мы оказались рядом друг с другом тогда, когда обоим был нужен кто-то, кто поможет взглянуть на вещи иначе и расставить всё по местам. Наверное, именно поэтому мы так быстро сблизились — и так прочно. Одно я знаю точно, он дал мне тот самый взгляд на жизнь, которого мне не хватало. Проблема лишь в том, что вместе с ним пришли и новые испытания. Например, необходимость в ближайшие сорок восемь часов удерживать себя от желания обвить ноги вокруг его обнаженной талии.

Теперь ясно: мы оба уже по разные стороны той дороги, на которой когда-то сошлись, каждый выбрав свое направление. И, как ни странно, я осталась на том же пути, что и всегда — пути, который выбирала всю жизнь. Как и он. Только вот его дорога сейчас кажется куда более вымощенной и ясной, чем моя, и признаться ему в этом мне было бы чертовски сложно.

Меня тянуло к тому Истону, которого я встретила тогда — напряженному, стоящему на пороге важного решения. Но нынешний Истон притягивает не меньше. Возможно, даже сильнее. В нем стало больше уверенности и одновременно больше загадочности. И от этого следующие пару дней обещают быть куда сложнее, чем я готова признать.

Прокручивая в голове всё это, я вдруг замечаю знакомое лицо: рядом с нами останавливается второй фургон — точь-в-точь как наш, только его не было в нашей поездке.

— О Боже! — вырывается у меня.

Истон улыбается, а я уже срываюсь с места и мчусь к водительской двери второго фургона. Джоэл выходит навстречу в простой белой футболке и джинсах, красивый до невозможности, с той самой теплой улыбкой на лице. Он распахивает руки, и я буквально ныряю в его объятия.

— Привет! — смеюсь я, утопая в его руках. Мы крепко обнимаемся, а потом отстраняемся, всё еще улыбаясь друг другу. — Это странно, если я скажу, что скучала?

— Вовсе нет. Мы быстро сблизились. И поверь, не только мы, — говорит он и кивает мне за спину.

Я прослеживаю его взгляд и замечаю, что Истон смотрит на нас тепло и внимательно, словно отмечая что-то про себя. Джоэл наклоняется ко мне и тихо добавляет:

— И, если вдруг это не очевидно… по тебе тоже скучали.

Я еще не успеваю толком разобрать, что отражается на лице Истона, как задняя дверь зала распахивается настежь. Его внимание тут же уходит от нас: к нему подлетает какой-то мужчина и с энтузиазмом жмет руку обеими ладонями. Мы с Джоэлом переглядываемся и смеемся, наблюдая, как Истон беспомощно округляет глаза, словно извиняясь. Мужчина трещит без умолку, хлопает его по плечу и почти силой утаскивает внутрь.

— Ты ему сказал, да? — поворачиваюсь я к Джоэлу, когда Истон исчезает за дверью. — Про то, что я плакала, когда уезжала. Ты ему сказал.

Джоэл качает головой. На его лице ни тени вины.

— Мне и не пришлось.

Глава 29

Натали

Оглушена. Другого слова не подобрать.

Именно так я чувствовала себя в первые полчаса концерта.

Ни одно видео и ни одна запись в сети не передают и десятой доли того, каким Истон оказывается на сцене. Ни он сам, ни группа в целом. Уже через несколько минут стало ясно: если бы я упустила этот момент, это была бы настоящая потеря. Истон говорил, что они хорошо сыгрались и продолжают шлифовать звук, но, слушая их сейчас, мне трудно представить, как это вообще может стать лучше.

Его сценическое присутствие — не просто выступление. Это опыт. Почти физическое ощущение. В сочетании с вокалом и музыкой оно затягивает, лишает опоры и полностью приковывает внимание.

Он вышел на сцену сразу на максимуме, без раскачки, будто она была создана именно для него. Настоящий, природный шоумен. И меня накрыло мгновенно — жаром, тянущим, почти болезненным притяжением.

На нем была та же одежда, что и днем, когда он заехал за мной, но под светом сцены она вдруг обрела совсем другой смысл. Чистый рок-н-ролл. Кепка по-прежнему сидела задом наперед, кончики волос уже через несколько песен потемнели от пота, а футболка облепила его рельефную грудь.

Спрятавшись сбоку сцены, между первой и второй кулисой, я и правда оказываюсь в лучшем месте во всем зале — вне поля зрения публики. Отсюда я вижу каждое выражение его лица, каждый момент, когда он закрывает глаза. Чувствую каждый сдвиг интонации, каждую эмоцию, которую он проживает сам и тут же передает залу — легко и естественно, как человек, для которого сцена давно стала родной. Господи, помоги мне.

К середине сета поражает другое: у всей группы всё та же энергия, что и в самом начале. Будто они не отыграли половину концерта, а только разогреваются.

Ненадолго перевожу взгляд на остальных.

Тэк по-прежнему настоящий двигатель за барабанами — мощный и безошибочно точный. Эл-Эл ведет соло, двигаясь вдоль края сцены; его винтажная, выцветшая гавайская рубашка распахнута, а каждая нота вытянута с кристальной четкостью. Сид держится по другую сторону сцены — менее экспрессивный, почти неподвижный, но его бас уверенно держит ритм и при этом провоцирует, цепляет.

Но окончательно сносит всем крышу именно он — человек в центре сцены.

Большую часть этой песни, Tumble Dry, Истон держит микрофон обеими руками, превращая его в свое главное оружие, и уносит зал призрачной мелодией и режущими, беспощадными строками.

Я раскачиваюсь на месте, всего в каких-то трех метрах от него, пою вместе с ним и позволяю восторженной фанатке внутри меня взять свое.

Они превзошли все мои ожидания. Я уже с тоской думаю о том моменте, когда закончится второй концерт, и всё же благодарна за то, что мне подарят еще один.

Еще один. Этого должно хватить, Натали.

Сбросив каблуки, которые надела перед концертом, я вскидываю руки над головой в безудержном восторге. Пот стекает по спине, и я позволяю себе полностью отдаться моменту.

Голос Истона разливается по залу, как лава, заполняя собой весь шеститысячный амфитеатр, набитый до отказа. В начале концерта, выглянув из-за кулис, я заметила: первые ряды почти целиком заняты женщинами. В их взглядах — чистое поклонение, словно, протяни он руку, и он исцелит их всех. Для них, в эти несколько минут, он действительно заслуживает этих голодных, благоговейных взглядов.

Для меня он тоже мог бы стать лекарством, если бы я позволила себе признать нарастающую боль и бросилась к нему, чтобы хотя бы на время заглушить ее.

Но я не идиотка.

Я уже сделала глоток и слишком хорошо знаю, какая жажда следует за ним. Истон теперь принадлежит миру. И ради него, и ради себя я должна прожить этот момент здесь и сейчас, потому что он мимолетен. Он устремлен к орбите, а мои корни прочно в земле.

Отказываясь позволить этим мыслям испортить настроение, я кричу вместе с толпой, снимаю бесконечные минуты видео, а потом убираю телефон. Последние песни этого концерта я оставляю только для памяти.

Как журналисту, мне иногда сложно определить, какие моменты стоит прожить, а какие зафиксировать с кристальной ясностью, чтобы потом переработать их в тексте. Но этот момент — безусловно мой. И он хотел, чтобы я была здесь. Натали Батлер, а не Натали Херст. Даже если по сути это один и тот же человек.

Закрыв глаза, я растворяюсь в словах, беззвучно повторяя строки в такт. И когда открываю их и ловлю взгляд Истона, направленный прямо на меня оттуда, где он поет, воздух будто разом выбивает из легких.

Вот же засранец.

Я слишком близко к огню. И знаю, чем это для меня закончится, если я позволю себе сделать шаг. Эта мысль не дает покоя.

История стара как мир, если говорить о человеческой природе.

Я хочу то, чего не могу иметь.

И в тот же миг его тихое электричество разливается по моему телу, захватывает меня целиком. Волоски на руках и на затылке встают дыбом. Я вдыхаю напряженный воздух между нами, и воспоминания накрывают волной — его взгляд, наполненный желанием, то, как мы обнажались друг перед другом, разбирали себя на части, изучали, а потом так легко снова собирались воедино.

Я проживаю эти секунды каждой клеткой, пока он целиком удерживает меня своим вниманием. Гитара остается за спиной, хриплые, нутряные строки тоски льются с его губ. Затем давление его взгляда медленно ослабевает, глаза закрываются, и в голосе проступает неоспоримая боль, когда он допевает последнюю строку. Сразу после этого сцена погружается во тьму.

Когда свет загорается вновь, я окончательно теряюсь. Он накрывает меня с расстояния в несколько шагов — полностью, с головы до ног. Желание к нему взмывает почти до предела.

С усилием загоняя свои эгоистичные порывы поглубже, я улыбаюсь и начинаю хлопать, подхватывая оглушительный рев зала. Даже не видя публику, я физически ощущаю связь между Истоном и людьми перед сценой — ту самую любовь, о которой он говорил с таким теплом. И более того, когда он окидывает взглядом толпу, впитывая этот момент, я вижу на его лице чистую, неподдельную радость, с которой он вступает с ними в контакт.

— Спасибо всем, кто сегодня пришел, Оклахома, — он кладет ладонь на грудь, и его взгляд на секунду находит мой. — Я так рад, что вы здесь.

— Я тоже, — беззвучно отвечаю я, всё еще спрятанная за кулисами, снова задавая себе тот же вопрос.

Как, черт возьми, мне устоять перед этим мужчиной?

И как вообще кто-то может перед ним устоять?

И именно в этот момент я решаю: боль того стоит. Хотя бы ради того, чтобы знать его. Видеть, как он начинает свой путь — жизненный и профессиональный, просто потому, кто он есть.

На мгновение я даже допускаю мысль, что однажды между нами возможна какая-то форма дружбы. Но она рассыпается в прах в ту же секунду, как в памяти вспыхивает другой образ. Он нависает надо мной в студии, одной рукой сжимает край дивана, другой удерживает мой подбородок. Его красивые черты искажены наслаждением в тот миг, когда он пульсирует внутри меня.

Здесь и сейчас, Нат. Здесь и сейчас.

Эти драгоценные минуты рядом с ним, возможность быть свидетелем начала его пути, станут для меня утешением в тот момент, когда мне придется вырвать себя из его жизни во второй раз.

Вот он — тот самый сладкий момент. Точка равновесия между узнаваемостью и полной, неизбежной звездной славой, которая вот-вот накроет его с головой. Всего за несколько месяцев ему удалось собрать такую аудиторию, что к финалу своего первого турне на фургоне он уже выступал перед полным стадионом. Через год я вряд ли смогу подойти к нему так близко, если вообще смогу. Это знание тревожит меня за него. Потому что, закончив тур, он почти наверняка окажется втянут в уровень известности, которого сам не хочет.

Ирония в том, что сейчас, на сцене, он выглядит абсолютно спокойным. Я знаю, он в гармонии, потому что, несмотря на все страхи, которыми делился со мной, его связь с этими людьми стала для него утешением.

— Давайте поддержим REVERB! — кричит Истон. — На басу — Сид Патель, на соло-гитаре жжет Эл-Эл Гаррисон, а за барабанами — чертов Тэк Гаррет!

Он кивает в сторону группы, представляя их, а потом снова обращается к ним:

— Ну что, еще одну?

Его взгляд мечется между Эл-Элом, Тэком и Сидом. Они отвечают готовностью, их лица загораются от реакции зала. Мне безумно нравится, что он не стал устраивать этот напыщенный уход со сцены с молчаливым требованием оваций ради биса — это не в его стиле.

На его полных губах появляется лукавая улыбка, и от одного ее вида во мне вспыхивает острое, знакомое желание. Он легко перекидывает блестящую черную гитару вперед, будто это ничего не стоит, и переход выглядит совершенно естественным.

Я задерживаю дыхание, вместе со всем залом, в ожидании того, какой кавер они сыграют. До этого он уже прошелся по разным эпохам и жанрам и успел наделать еще больше шума благодаря одному из недавних бисов, где разнес рэп-трек так, будто читал его всю жизнь.

Я, наверное, пересматривала то видео раз сто и каждый раз ловила себя на одном и том же чувстве гордости за него. Похоже, за что бы он ни взялся, он попадает точно в цель.

Истон наклоняется к микрофону, пока зал продолжает реветь. Его ответная улыбка только подливает масла в огонь, но спустя пару секунд шум всё же стихает. Он готовит медиатор.

Свет гаснет во второй раз, и в темноте раздается его протяжный голос:

— В те немногие минуты, что у нас еще остались, мы хотим поговорить с вами начистоту. На языке, который будет понятен каждому в этом зале.

— О Боже мой! — я буквально подпрыгиваю на месте, когда свет снова вспыхивает, а Истон с ходу врезает первые аккорды Cult of Personality[77].

Глаза намертво прикованы к нему. Меня накрывает восторг — я непроизвольно качаю головой, раскачиваюсь на каблуках, волосы разлетаются по лицу, а арена взрывается безумным ревом.

Истон врывается в соло так, будто гитара — продолжение его тела. Он раскачивает головой, перебирая струны, и вместе с Эл-Элом выдает номер без единой осечки. В какой-то момент я полностью теряю ощущение себя. Группа не упускает ни одного слоя композиции, все четверо просто сносят крышу всему гребаному залу.

Как и я, подозреваю, большая часть публики, родившейся уже после 2000-х, слышит эту песню впервые. Хотя, возможно, и нет. Потому что, если Истон чему-то и научил меня за наше короткое время, так это тому, что музыка, какой бы датой она ни была помечена и к какому бы жанру ни относилась, по-настоящему не стареет.

Сейчас я понимаю это как никогда ясно. Истон доказал это на деле — сделал эту музыку вечной и для меня. Включая эту песню.

Это откровение, по сути, уже ни для кого не новость. Истон не просто обходит по продажам почти всех мейнстримных артистов — он ломает возрастные границы, находя отклик сразу у нескольких поколений. Подобное удавалось очень немногим. Как он сам говорил мне тогда в машине, он создает общее пространство, точку соприкосновения для всех. Зная его и его отвращение к медиа, я даже не уверена, что он сам это осознает.

Я едва успеваю вдохнуть, как песня обрывается, и зал взрывается ревом, органично требуя бис, которого Истон не дает. Занавесы сходятся, загорается жесткий свет «на выход», а я подпрыгиваю на носках, переполненная адреналином. Эйфория накрывает с головой, кожа блестит от пота, и меня разбирает истерический смех, когда я понимаю, что застряла между первым и вторым занавесом, которые уже закрываются.

— Ох, черт! — произношу я с напускным британским акцентом. — Я бы с радостью поаплодировала вам, джентльмены, но, кажется, не могу выбраться!

Меня резко накрывает знакомый запах Истона, и следом звучит его мягкий, грудной смешок, а в следующую секунду он уже рядом. Полотна колышутся вокруг, когда он идет ко мне, и мгновением позже я прижата к нему. Мы сталкиваемся телами, он обхватывает мой затылок и захватывает мой рот своим.

Его нетерпеливый поцелуй вырывает из меня стон — глубокий, выстраданный за два мучительных месяца ожидания. Истон тут же пользуется этим, его язык прорывается между моих губ, вторгаясь.

Я прижимаюсь к нему за секунды, а он легко собирает нас в одно целое, играя мной без усилий. Я тяну его за волосы, чувствую вибрацию на языке и жадно отвечаю, пока его кепка глухо падает на пол. Разгоряченная, влажная, ноющая, я стону ему в рот, и он затягивает меня всё глубже в поцелуй, методично ломая мою оборону, пока я не повисаю на нем, уже не в силах держаться сама.

Наши языки яростно сплетаются, и лишь затем он отрывается, пристально глядя на меня, и низко выдыхает:

— Черт, Красавица.

Задыхаясь, я смотрю на него широко распахнутыми глазами; между ног пульсирует требовательное, острое напряжение.

— Черт бы тебя побрал, Краун, — бормочу я, пытаясь взять себя в руки. — Ты уже играешь грязно.

— Нет, — он проводит языком по моей нижней губе и на мгновение зажимает ее зубами. — Пока нет. — Его нос касается моего. — Даже близко нет. Но не сомневайся — я могу.

— Это не игра, — хрипло шепчу я.

Он мгновенно становится серьезным, отступая на полшага, чтобы я ясно увидела его взгляд.

— Нет, не игра. Ты пробила дыру в моей гребаной груди в Сиэтле, а потом оставила меня в темноте, одного разбираться с тем, чем ее заполнить.

Его признание снова тянет меня к нему, но он отпускает и тянется за кепкой.

— Ты всё время перебиваешь мои комплименты, — говорю я, пытаясь уйти от парализующей силы его слов.

Он улыбается, но эта улыбка не касается глаз. Вместо ответа он одевает кепку мне на голову, натягивая ее на мои взъерошенные кудри.

— Такое ощущение, будто тебе вообще плевать на мое мнение.

Что-то вспыхивает в его взгляде, и он наклоняется ближе, почти касаясь губами.

— Вот в этом всё и дело, Красавица. Со мной тебе редко нужно что-то говорить.

— Ты постоянно меня так называешь.

— Да. И именно поэтому я и поехал в Остин — забрать девушку, с которой познакомился. Потому что каждый раз, когда она открывается мне, я вижу только одно.

Он медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Чистую. Чертову. Красоту.

— О-о-о, — тяну я с нарочитым техасским акцентом, делая еще одну бесполезную попытку спастись. — Ты в этом, конечно, хорош. Тебе бы песни писать или что-нибудь такое. Женщины будут таять от таких слов…

— …пока другие ее части делают вид, что ничего не понимают, — сухо перебивает он, закатывая глаза.

Он наклоняет козырек кепки мне на глаза, на мгновение лишая обзора.

Сжав мою ладонь, он начинает выводить нас из тесного пространства между занавесями. Когда мы наконец выбираемся, я замечаю, что Эл-Эл и Сид уже закрывают кейсы, а Тэк успел наполовину разобрать свою установку. Шум зрительного зала по ту сторону занавеса почти полностью стих.

Как долго мы целовались?

— Это было охрененно! — выпаливаю я, пытаясь привлечь их внимание, и хлопаю в ладоши, обращаясь к группе. — Спорим на большие деньги, завтра вы будете во всех заголовках Оклахомы.

Сид и Эл-Эл улыбаются мне в ответ.

Пронзительные голубые глаза Эл-Эла на секунду задерживаются между мной и Истоном. Он всё понял. Уклоняясь от его слишком внимательного взгляда, я поворачиваюсь к Истону. На его лице чистое веселье.

Схватив его за руку, я приподнимаюсь на носки, требуя внимания, и тяну его ближе к своему уху. Он обнимает меня, прижимая к себе, и тепло его кожи пускает дрожь вверх по позвоночнику.

— То, что я собиралась сказать до того, как ты прервал меня своим языком, — это то, что выступление было невероятным, Истон. Во всех возможных смыслах. Спасибо, что поделился этим со мной.

Я отстраняюсь. Он облизывает губы и качает головой.

— Что? — тяну я, нахмурившись. — Моей похвалы всё еще недостаточно, ваше величество? Или ты всё еще считаешь, что я паршивый писатель?

— Ты правда ничего не понимаешь? — спрашивает он.

Я беспомощно смотрю на Джоэла, который стоит неподалеку на посту.

— Чего именно я не понимаю?

— Саму суть, — дразнит Истон и проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Тогда просвети меня, — говорю я, всё еще слегка ошеломленная. Вокруг суетятся люди, а между нами так и не исчезла близость, которая не дает мне сосредоточиться.

Грудь Истона приподнимается от беззвучного смешка.

— Ну? — подталкиваю я.

— Я работаю над этим, — бормочет он в тот момент, когда к нам подходит рабочий сцены с бутылкой воды. Истон берет ее, благодарит и осушает за несколько глотков. — Мне нужно помочь с разборкой и погрузкой, — добавляет он, запыхавшись.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. Джоэл отвезет тебя в отель и поможет с заселением. Ты устала?

— Черта с два. Я хоть сейчас марафон пробегу, — я разворачиваю его кепку козырьком назад и делаю вид, что закатываю рукава. Его красивая улыбка возвращается.

— Давай позже поужинаем с ребятами в отеле. Часа через два?

Я прикусываю губу, чувствуя, как во мне снова поднимается энергия.

— Точно нельзя помочь? — показываю на себя. — У меня тут столько нерастраченной…

Истон приподнимает бровь, но тут из-за его спины врывается Тэк:

— А ты умеешь разбирать ударную установку?

— Я быстро учусь! — кричу я, обходя Истона и направляясь к Тэку, но в этот же миг Истон хватает меня за руку.

— Разбирай сам свою установку, придурок, — огрызается он.

Тэк, не поднимая головы, показывает ему средний палец.

И тут, через плечо Истона, я замечаю группу женщин, ожидающих у кулис. Ни одного мужчины поблизости. Джоэл перекрывает им обзор, шагнув вперед с вытянутыми руками, и мягко, но настойчиво оттесняет их назад.

Истон наклоняется ко мне, заставляя снова встретиться с его взглядом.

— Я не пытаюсь от тебя избавиться, Натали.

Я пожимаю плечами так, будто мне всё равно.

— Это не мое дело.

Его ноздри едва заметно раздуваются от раздражения, и он смотрит на меня холодным, прямым взглядом.

— Всё нормально, Истон. Это не моя территория, так что давай закроем тему.

Развернувшись, я ищу свои туфли прямо за занавесом и вытаскиваю их одну за другой. Без единого слова Истон кладет руку мне на бедро, поддерживая, пока я в них влезаю. Когда он отпускает, его пальцы скользят по коже. Я сглатываю и поднимаю глаза, в его взгляде та же интенсивность, которую я уже видела не раз.

Он наклоняется, так что мы оказываемся на одном уровне.

— Твои губы опухли от моего поцелуя. И я готов поспорить на большие деньги, что твои трусики сейчас абсолютно бесполезны. Может, найдем место за кулисами, где я объясню тебе всё нагляднее?

— Тебе не обязательно… говорить такие вещи, — чувствую, как шея заливается жаром, когда он приближается еще на шаг.

— Я никогда не говорю того, чего не хочу сказать. И ты это, черт возьми, знаешь. Увидимся через два часа.

Он уходит, оставляя меня с промокшими трусиками, туманом в голове, телом, которое кричит и требует разрядки, и сердцем, готовым вылететь на орбиту.

— Готова, милая? — внезапно раздается голос Джоэла рядом, выдергивая меня из ступора.

Я прищуриваюсь, глядя на него, а он сжимает губы, тщетно пытаясь скрыть улыбку.

— Ты правда ему ничего не сказал?

— Мне правда не пришлось, — отвечает он без пояснений и мягко направляет меня к выходу.

Обернувшись, я ловлю взгляд Истона: он убирает гитару в кейс, а затем переводит глаза на нетерпеливую группу женщин, ожидающих своего шанса. Его слова звучат у меня в голове, пока я провожу пальцами по всё еще покалывающим губам.

Я по уши влипла.

***

— Привет, пап, — говорю я, закидывая перегруженный чемодан на огромную кровать в номере. Он тут же начинает:

— Что за туманный текст и почему ты нас продинамила?

— Увлеклась материалом. Ты же знаешь, как это бывает.

— Знаю. Но мама злится. Она готовила.

— Извинись за меня.

— Ты на громкой связи, вредина, — тут же влезает мама, пока я расстегиваю чемодан и начинаю разбирать вещи.

— Простите, простите, — говорю я, и меня накрывает чувство вины. Я снова вру им обоим, и так пугающе легко.

— Тогда перенесем, — подключается папа. — Как насчет ужина в воскресенье?

— Не получится. Вам придется развлекать себя самим в эти выходные. У меня планы.

— С кем? — без тени стеснения спрашивает мама.

— Эдди, — тут же одергивает ее папа. — Это ее выходные и ее дело. Захочет — скажет.

— Ладно, — легко сдается мама. — Тогда переносим ужин на понедельник.

— Я буду. Я вас обоих люблю… очень.

— Мы тебя тоже, — отвечают они хором.

— И, пап… если захочешь посмотреть макет выпуска на эту неделю, я загрузила его перед уходом из редакции. Не уверена, что это именно то, что ты хотел, но он там.

— Я доверяю тебе, — говорит он тихо, с гордостью, и у меня сжимается сердце. — Уверен, всё в порядке.

— Ладно… спокойной ночи.

Они оба в ответ желают спокойной ночи, и я сбрасываю вызов, распластываясь поперек кровати с ощущением, что я — откровенно дерьмовый человек. Я знаю, что пользуюсь их безоговорочным доверием, но после всего, что я натворила, больше не чувствую, что его заслуживаю. Поцелуй Истона всё еще жжет мои лживые губы, и я в который раз убеждаю себя, что этот уикенд — всё, что я могу ему дать. Потому что всё мое будущее держится на том, чтобы этот секрет оставался именно секретом.

И пусть близость с семьей вплетена в мою жизнь намертво, я заставляю себя помнить: я всё-таки взрослая женщина. Женщина, которая не обязана отчитываться перед родителями за каждый свой шаг, особенно когда дело касается личной жизни.

Вина не отпускает, и я иду в душ, надеясь смыть с себя хотя бы часть стыда, параллельно пытаясь понять, как мне пережить и переждать ближайшие несколько дней.

Теперь, когда папарацци готовы платить бешеные деньги за любой личный кадр с Истоном, ставки куда выше, чем в Сиэтле. Риск оказаться по другую сторону объектива стал в разы реальнее, и мне нельзя быть замеченной с ним, ни при каких обстоятельствах на публике. Мое присутствие сегодня за кулисами, даже между занавесами, было безрассудством и откровенной глупостью. Мало того, Истон слишком часто искал меня взглядом, достаточно часто, чтобы любой, кто смотрит внимательно, особенно с натренированным, профессиональным глазом, мог начать что-то подозревать.

Неужели всё-таки кто-то что-то увидел? Вряд ли. Вряд ли кому-то удалось сделать нормальный кадр. Я стояла слишком далеко, почти утонув между занавесами. И всё же тревога медленно поднимается внутри, когда я быстро набираю сообщение.

Точки появляются, исчезают… снова появляются и наконец приходит сообщение.

Сердце сбивается с ритма, но я всё же нахожу силы напечатать ответ.

Глава 30

Истон

Заметив Натали у входа в бар отеля, я едва заметно приподнимаю подбородок. Она оглядывается и тут же находит меня взглядом. Тэк всё еще о чём-то оживленно болтает рядом, не растеряв ни капли энергии, оставшейся после сцены. Честно говоря, я и сам на том же подъеме.

Этот кайф от выступления оказался сильнее, чем я мог себе представить. А женщина, стоявшая сегодня сбоку сцены, усилила его в разы. Ее реакция была именно такой, на какую я надеялся. Как и она сама. Она — всё та же, какой я ее помнил, и при этом еще красивее, еще притягательнее. Проще говоря, меня к ней тянет еще больше.

Гораздо больше.

И я уверен, она намерена меня добить. Узкие джинсы подчеркивают ее длинные, стройные ноги; простая белая футболка и тончайший лифчик едва скрывают всё то, что не дает мне покоя. Мы с Тэком встаем, когда она подходит к столику. И именно тогда я наконец читаю ее лицо — улавливаю сомнение, напряжение в движениях. В тот же миг все мои надежды на продолжение вечера уходят в мутную, тревожную зону.

Где-то между нашим поцелуем за кулисами — тем самым, после которого я едва мог нормально собраться и был чертовски не в себе, — и этим моментом что-то изменилось. Она снова в том самом «запретном» состоянии, в которое упорно загоняет себя с того самого дня, как я забрал ее в Остине.

Понимая, что сейчас передо мной выстроены усиленные ментальные стены, я позволяю ей самой выбрать место. В этот момент Тэк отодвигает стул рядом со мной, молча предлагая ей присесть.

Я с благодарностью киваю ему в ответ. С Тэком у нас с самого начала тура сложились простые, легкие отношения, и во многом потому, что он в целом лучше большинства музыкантов, которых мне доводилось встречать. В нем нет озлобленности или вечной обиды за несбывшиеся мечты и годы, проведенные в группах, так и не добившихся успеха. Как и я, он играет не ради тщеславия, а потому что по-настоящему любит музыку. И уже одно это вызывает у меня искреннее уважение.

Натали садится за стол, только что из душа, с минимумом макияжа. Кудри еще не до конца высохли. До меня доносится ее чистый, легкий цветочный аромат. Тот самый запах, которым она тогда пропитала меня и оставила после себя тянущее, мучительное желание.

Сейчас она совсем другая. Закрытая, напряженная, избегает взгляда и тихо говорит:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я, устраивая руку на спинке ее стула.

— У меня очень уютный номер, спасибо, — говорит она, оглядывая ресторан. — А где Эл-Эл и Сид?

— Заняты, — легко отвечает Тэк.

Мне не нравится, что она и без слов понимает, чем именно заняты мои парни. Она бросает на меня короткий взгляд, и я чувствую ее неловкость еще до того, как она снова обращается к Тэку:

— А ты не захотел быть «занятым»?

— Мне и здесь нормально, — пожимает он плечами. — Нужно выдохнуть. К тому же завтра у нас… ну, знаешь, мероприятие.

Она переводит взгляд на меня:

— Какое?

— Афтепати в Далласе, — отвечает Тэк вместо меня.

— Да? — откликается она.

— Да, скорее всего, мы туда не пойдем, — сообщаю я.

— Чего, блядь? — вырывается у Тэка, и я бросаю на него предупреждающий взгляд.

Натали смотрит прямо на меня:

— Что я сейчас пропустила?

Я не отвечаю. Потому что ответы у каждого из нас свои, и мне совсем не хочется лезть в это сегодня, особенно когда я чувствую, как она напряжена.

— Ничего, — говорю я, мягко меняя тему. — Есть хочешь? — наклоняюсь ближе, едва касаясь ее руки своей, стараясь немного ее расслабить. — Крабьих клешен здесь, боюсь, не подают.

Ее губы медленно трогает улыбка как раз в тот момент, когда подходит официантка, ставя перед нами темное пиво и воду.

— Я дам вам минутку, — говорит она и отходит.

Натали благодарит ее и снова смотрит на меня:

— Ты заказал за меня?

— Да. Если не хочешь, не проблема. Они скоро закрываются.

— Нет, спасибо, хочу, — отвечает она и оглядывается по сторонам. — Я просто подумала… почему мы здесь одни?

— Потому что твой очень близкий друг закрыл для тебя весь этот чертов бар, — влезает Тэк как раз в тот момент, когда я уже собираюсь его уничтожить взглядом.

Он поднимается, тычет татуированным большим пальцем себе за спину:

— Я сбегаю за шотами, пока нас окончательно не выгнали. Закажи мне французский дип[78], ок?

Я киваю, когда Натали поворачивается ко мне:

— Ты закрыл ресторан?

— Немного преувеличено. Посетителей было немного, — повторяю я. — Всё под контролем, не переживай.

Она внимательно смотрит на меня, пока я изучаю меню. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы она расслабилась, как тогда. Самое хреновое в этом всем то, что время снова тикает. Точно так же, как в прошлый раз. Часы, которые я сам запустил в тот момент, когда она захлопнула дверь у меня перед носом в Сиэтле.

И, как ни странно, именно ее страхи, еще не до конца осознанные и подтолкнули меня к этому решению. Я не собираюсь умирать с сожалениями ни в каком возрасте. И уж точно не собираюсь позволить этой безумной химии и очевидной связи между нами просто сойти на нет, если у меня есть хоть какое-то право голоса.

Меня никогда в жизни так не тянуло к другому человеку. И будь я проклят, если сдамся без боя. Даже если она собирается провести эти выходные, аккуратно готовя меня к расставанию, к моменту ее отъезда она будет точно знать, насколько много для меня значили эти дни.

Даже если все мои попытки окажутся напрасными и из этого ничего не выйдет — а, похоже, именно так и будет, — я, черт возьми, всё равно не могу перестать хотеть идти дальше. Узнавать ее глубже. Хотеть ее. Хотеть большего.

Как бы ни были безумны последние два месяца в профессиональном плане, большую часть этого времени, и в шуме, и в тишине, мои мысли всё равно возвращались к ней.

— Что такое? — спрашиваю я, наблюдая, как она водит пальцем по краю подставки под стакан.

— Ничего. Всё нормально.

— Ты говорила с отцом, — делаю вывод я. Ее сдержанность слишком знакома, слишком легко читается.

— Да, — она скользит взглядом по столу, прежде чем поднять глаза на меня.

Фиолетовый оттенок вокруг ее радужек бьет, как гребаная молния в грудь, и воспоминания о нас, без единого следа Нейта Батлера, мгновенно всплывают на поверхность. Я накрываю ее руку под столом, но она мягко, без резкости, убирает ее.

— Уже? — тихо спрашиваю я.

— Нет. Не «уже». Всегда. Так было и есть. Факты есть факты.

Она повышает голос, когда к нам подходит Тэк, во всеоружии:

— А факт в том, что сегодня вы разнесли эту сцену. И я хочу это отпраздновать.

Она легко чокается горлышком бутылки с моей.

— За это я тоже выпью, — добавляет Тэк, выставляя на стол стопки шотов.

Мы чокаемся, и каждый опрокидывает свой.

Будто из ниоткуда появляется Сид со стаканом чего-то крепкого, а вокруг него висит облако вейп-пара. Этот человек, как танк: невозмутимый, непробиваемый. Мы уже достаточно познакомились, но он всё еще остается для меня загадкой. Пока что в нем четко выделяются лишь две вещи: любовь к хорошим вещам и то, что на басу он настоящий зверь.

— Еще по одной? — спрашивает Тэк у стола.

Я качаю головой, а Натали кивает, и Тэк жестом уводит Сида за собой.

— …чувствую себя третьим лишним, — бросает Тэк, пока они еще в пределах слышимости.

Я на секунду зажмуриваюсь, собирая остатки терпения. У меня был всего один план: перехватить Натали и наконец поговорить. Но неловкость из-за необходимости расставить точки над тем, кто мы друг для друга и кем не являемся, — делает эту задачу куда сложнее, чем я рассчитывал.

— Он думает, что мы вместе, — тихо говорит Натали.

— У всех подписаны самые жесткие соглашения о неразглашении. Если кто-то из них хоть словом обмолвится о чем-то личном, что касается меня, или о чем-нибудь, связанном с группой — кроме обычной, пустой интервьюшной болтовни, — им это очень дорого обойдется.

— Прости, — шепчет она. — Я не хочу создавать проблемы. Я просто… ну, ты понимаешь.

— Меня пока устраивает быть твоим грязным маленьким секретом. Даже если ты отказываешься быть моим.

Она больно щипает меня за бедро под столом, и я тихо смеюсь. Через секунду она меняет тему:

— Ты настоящая рок-звезда.

Ее хриплое признание заставляет меня повернуть голову, и в тот же миг я натыкаюсь на взгляд, от силы которого у меня внутри всё сжимается. Та самая интенсивность, по которой я успел начать сходить с ума.

— Ты правда такой, Истон. Ты был невероятен сегодня.

Мы смотрим друг на друга, и этот момент словно клеймом выжигается у меня в груди.

— Вы все просто безумно талантливые, — она повышает голос, давая понять, что наше уединение закончилось. — Это был лучший концерт в моей жизни.

— Да ладно? — спрашивает Тэк, ставя на стол еще порцию шотов, пока Сид торчит у бара и, судя по всему, методично опустошает верхнюю полку.

— Правда? — я ухмыляюсь, толкая Натали локтем. — Самый лучший? По сравнению с какими еще?

Она прикусывает губу.

Попалась.

— У кого из музыкантов ты еще была на концертах? — подначиваю я, когда Тэк усаживается обратно, внимательно переводя взгляд с меня на нее.

— Не скажу, — отвечает Натали, откидывая волосы и делая вид, что с головой ушла в меню.

— Ну же, Нат. Теперь я обязан это узнать, — игриво настаивает Тэк.

— Подожди, — беззвучно артикулирую я Таку и, подняв руку, указываю куда-то поверх ее головы.

— Ладно… Dance Disney[79], — выпаливает она, закрывая лицо ладонью, и мы с Тэком разражаемся истерическим смехом.

— Да пошли вы, — бросает она между нами. — Оба.

— Всё нормально, детка, — хохочет Тэк. — Я польщен, что обошел Dance Disney.

— Футбол, — тут же добавляет Натали, ее шея предательски розовеет. — Вот это — мое. У нас с папой абонементы, мы постоянно ходим на игры ТУ. Традиция семьи Батлеров. Я, может, и не спец по музыке, но в футболе разбираюсь.

— Вот это уже другой разговор, — кивает Тэк и переводит взгляд на меня, коротко опуская подбородок. Его молчаливое одобрение, не то чтобы оно мне было нужно, но всё же, приятно знать, что он за ней присмотрит.

— Ты, — она резко поворачивается ко мне. — Прими уже, наконец, комплимент от меня, — цедит сквозь зубы, как раз в тот момент, когда Сид подкрадывается к столу с очередным подносом, доверху заставленным шотами.

— Я бы предпочел заткнуть тебя, пока ты пытаешься это сделать, — шепчу в ответ.

— Прости, что я упомянула папу, — тихо говорит она, только для меня.

— Не имею ничего против твоего отца, Натали.

Она прищуривается.

— Кстати о нем. Где твой номер?

— Ладно, вот теперь, пожалуй, у меня появляются претензии к твоему отцу, — усмехаюсь я.

— Не смешно, — улыбается она.

— На том же этаже, что и твой, — улыбаюсь в ответ. — Справишься или мне стоит запереть дверь?

— Ты будешь… «занят»?

Я сжимаю край стола, потому что прекрасно помню, между теми кулисами я был не один, черт возьми. А она уже отмахивается от того поцелуя, если это вообще можно так назвать. Скорее, мы просто целовались, прячась у всех на виду. Мне понравилась каждая секунда, а она будто вычеркнула всё это из памяти, словно ничего и не было. Она улавливает мое раздражение и напрягается на стуле рядом со мной.

— Я всего лишь прошу, — говорит она жестче, — не делай из меня дурочку. Я прекрасно понимаю, какая здесь атмосфера на самом деле. И попытки оградить меня от нее ничего не изменят.

Грудь вздрагивает от моего насмешливого выдоха.

— Так ты думаешь, я этим занимаюсь?

— Да, — без колебаний отвечает она. — Не защищай меня. Если сюда ворвется какая-нибудь безумная фанатка с большими сиськами и маркером — я готова.

Она дарит мне самую искреннюю улыбку, на какую только способна, и я снова смеюсь. Я убираю влажную прядь с ее лица, ненавидя то, как легко мне снова ее простить. К сожалению, для нее, забывать я не собираюсь.

— Что? — улыбается она.

— Ты красивая.

— Но тебе меня жаль?

— Нет. Просто видно, что ты теперь лучше спишь.

— Да, — кивает она. — Это правда.

— Тогда, выходит, жаль мне себя, — я снова опускаю взгляд в меню и быстро принимаю решение.

— Не настолько уж хорошо, — признается она, и я вижу, как ее губы чуть приоткрываются. Физически больно сдержаться и не завладеть ими хотя бы затем, чтобы она замолчала. Словно читая мои мысли, Натали тянется к подносу и берет шот, пытаясь заглушить неловкое напряжение между нами и отмахнуться от всего сразу.

После утренних намеков от мамы, ее так называемого «космоса», я принял импульсивное решение заехать за ней, прекрасно понимая, что могу выставить себя полным идиотом. Но стоило мне увидеть ее в офисе, как вся дорога тут же окупилась еще до того, как я набрал ее номер.

Видеть, как она снова не отвечает на мой звонок, было всё равно что получить бутылкой по виску. А заметить ее реакцию на этот самый звонок — как удар прямо в грудь.

Спустя несколько минут я замечаю, как Натали ковыряется в тарелке, а потом выбирает еще один способ заглушить всё лишнее. Еще пара шотов и я сдаюсь. Какой бы ни был у нее разговор с Нейтом, он разрушил всё, что мы успели выстроить по дороге сюда и после концерта. Даже понимая, что время уходит и у меня есть к ней серьезный разговор, который давно назрел, я решаю оставить всё как есть. По крайней мере на сегодня.

Глава 31

Истон

Уже после последнего бокала у Натали начали слипаться глаза. Я расплатился. Тэк с Сидом решили оторваться от нас и закончить вечер в одном из баров в центре, а Эл-Эл вообще куда-то пропал с радаров.

Сначала я был уверен, что именно Сид окажется тем, за кем придется приглядывать. На деле всё вышло наоборот. Стоило нам отправиться в тур, как главным кандидатом на неприятности стал Эл-Эл. С самого начала тура он всё чаще позволяет себе лишнего и появляется на репетициях весь в поту, взвинченный и в откровенно паршивом состоянии. Пока что он не пропустил ни одного саундчека и ни одного концерта, и никому не приходилось тащить его силой, так что я не вмешиваюсь. Пока.

Оставшись вдвоем, мы с Натали поднимаемся на наш этаж в лифте. Она болтает легко и непринужденно, смеется, перескакивает с темы на тему. Алкоголь явно взял свое, особенно если вспомнить те несколько вилок пасты, которые она успела осилить за весь вечер.

— А когда ты начал играть Cult, я вообще потеряла голову, — с восторгом вспоминает она. Уже за закрытыми дверями лифта Натали поворачивается ко мне и сокращает то расстояние, которое упорно держала между нами с момента ресторана. — Как ты себя чувствуешь, Истон?

— Хорошо.

— Нет, правда, — она хватает меня за футболку, тянет ее на себя, пока я не сдаюсь, и притягивает меня так близко, что наши носы почти соприкасаются. В ее взгляде настойчивая просьба. Я не могу сдержать улыбку.

— По сравнению с тобой сейчас, думаю, ты меня обошла.

— Заткнись. — Она широко раскрывает глаза. — Это случилось. Это происходит. Ты надрал своему страху задницу, а теперь… — Она делает жест, будто бросает гранату, и изображает взрыв.

— Не совсем надрал, — признаюсь честно, — но ощущения классные.

— Ты всё принижаешь, — фыркает она. — Давай, рассказывай всё хорошее. Стелла, наверное, с ума сошла?

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая реакцию мамы.

— Вот это было лучше всего. Она у нас очень эмоциональная. Когда волнуется или радуется, ее тошнит. В тот день исключений не было. Это было уморительно. Каждый раз, как она начинала говорить, ее тут же тошнило.

Я прочищаю горло и изображаю ее:

— «Истон, я так горжусь… буэээ», «Истон, я не могу поверить… буэээ», — и после этого она убегала. Я всерьез думал, что нам придется ее успокаивать медикаментозно.

Натали запрокидывает голову от смеха, и я смеюсь вместе с ней, когда лифт останавливается на нашем этаже и двери распахиваются. Она чуть пошатывается, выходя, и я тут же тянусь, чтобы удержать ее.

— Всё нормально?

Она смотрит на меня тем самым взглядом — прикоснись ко мне, — но тут же гасит его.

— Эти шоты меня всё-таки раздолбали, — смеется она. — Прости, обычно я более стойкая.

Я не утруждаю себя тем, чтобы ловить ее на лжи, хотя правда в том, что ее «раздолбало» уже через пару минут после первого шота. Не могу сказать, что пьяной она не бывает забавной. Бывает. И еще как. За столом она засыпала нас историями так, что мы с Тэком хохотали до слез. Это только сильнее к ней располагало и одновременно бесило меня до чертиков. Я не мог вставить ни слова, не мог придвинуть ее стул к своему. То, что в Сиэтле я вполне мог бы себе позволить — но сознательно не стал, — теперь будто оказалось под запретом.

Большую часть ужина они с Тэком переговаривались, словно давние друзья, а не люди, познакомившиеся пару часов назад. Я понимаю, что часть ее подчеркнутого интереса к нему была способом обойти нас стороной. Но от этого мне становилось только хуже: она позволяла Тэку забирать всё ее внимание, лишь бы не оставаться со мной.

— Я знала все слова, — вдруг говорит она, пока мы идем по коридору, уставленному дверями номеров. — Критики не могут остановиться, Истон. Они в восторге. Ты станешь именем, которое будут знать все, — она бросает на меня тревожный взгляд. — Прости, я не хотела усилить твою тревожность.

— Это уже слишком громко сказано, — усмехаюсь я. — Так что со мной всё в порядке.

— Тебе правда стоит посмотреть на это трезво. — Она снова жестикулирует. — Это не преувеличение. Я прочитала все рецензии. Даже самые суровые критики признают твой талант.

— Спасибо, не знал.

— Я так и знала, что ты их не читаешь! — она качает головой. — Ты вообще не представляешь, что сейчас происходит вокруг тебя. Но тебе нужно поверить мне. И поверить этим восторженным крикам в зале сегодня. Скоро ты взлетишь еще выше, — она указывает пальцем в потолок.

— Ты пьяна, — замечаю я.

— Немного навеселе, — парирует она и достает ключ-карту из крошечной сумочки. — Я не могу пригласить тебя внутрь… — она приоткрывает дверь всего на несколько сантиметров.

— Я бы всё равно не согласился, — отвечаю я, и она мило хмурит брови.

Скрестив руки, я опираюсь о косяк.

— Ты выглядишь разочарованной, Натали. Скажи, почему?

— Нет, это не…

Я разворачиваю ее лицом к двери и шлепаю ее по заднице.

— Иди. Наслаждайся своим отрицанием.

Она резко разворачивается и едва не врезается лбом мне в лицо, вставая напротив, явно готовая высказать всё, что думает. Блядь, как же мне хочется, чтобы это переросло в сопротивление, в то самое притяжение, чтобы я прижал ее к себе, вплел пальцы в эти дикие, светло-клубничные кудри.

— Я не злодейка, — заявляет она. — Так что перестань делать из меня ее. Я пытаюсь защитить нас обоих.

— Иди спать, Натали, — я открываю дверь ее номера, собираясь мягко втолкнуть внутрь, и ее теплый, цветочный аромат ударяет мне в нос, пока внутри меня идет настоящая борьба с совестью.

Нам предстоит разговор. Серьезный разговор. Но я не собираюсь вести его под алкоголем.

— Я ответила на поцелуй, — выпаливает она, будто мне нужно напоминание. — Ты знаешь, что ответила.

— И это всё?

— Ладно… хорошо… да… — она запинается. — Ты, наверное, просто очень устал, — тянет она, и в ее взгляде откровенная мольба сделать то, чего мы оба хотим.

Победа, которую я не дам ей. Не после того, как она так упорно избегала именно этого.

Злость вспыхивает глубже, когда я представляю, как прижимаю ее, как наказываю за это. Развожу бедра и вбиваю в нее правду до тех пор, пока она не вырвется из нее признанием наружу.

Сейчас я себе не доверяю, даже несмотря на то, что она выглядит достаточно трезвой для того, чтобы я мог накрыть ее лживые губы своими и заставить замолчать языком. Но она ошибается, если думает, что я позволю ей списать всё на алкоголь.

Она играет грязно, чтобы избежать ответственности.

И если между нами что-то произойдет в эти выходные, она, черт возьми, будет это осознавать. Когда мы разберемся с нами по-настоящему, она будет абсолютно трезва.

— Да, устал. Завтра я за рулем, так что пойду спать. Спокойной ночи, хорошо отдохни, Красавица, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку, и задерживаюсь на долю секунды, чувствуя, как она напрягается, когда я отстраняюсь. Она хватается за край двери, а я с трудом сдерживаю усмешку и поворачиваюсь в сторону своего номера.

— Эй… Истон?

— Да?

— А второй раз… ну, ты понимаешь… почему ты… позвонил тогда во второй раз?

— Не-а. Ты закрыла эту дверь в тот момент, когда напилась.

— Я не плохая, — повторяет она с защитой в голосе.

— Ладно.

— Ты мне небезразличен. Правда.

Я молча киваю.

— Почему ты со мной не говоришь? Я ведь честна!

— Смотри не надорвись.

Она сердито смотрит на меня.

— Я тоже по тебе скучала. Когда уехала.

Несмотря на ее состояние, шея у нее слегка краснеет от признания, и мне стоит огромных усилий не схватить ее и не прижать к себе.

— Поговорим завтра.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь обсуждать это с тобой сейчас.

Я отступаю, но она окликает:

— Ты правда по мне скучал? При всем, что у тебя сейчас происходит?

Я останавливаюсь и оборачиваюсь через плечо.

— Нет. Я всего лишь звонил тебе, блядь, два раза в неделю. Каждую неделю. С тех пор как ты уехала, потому что вообще о тебе не думал.

— А о чем ты тогда думал?

— Отстань, — предупреждаю я, доставая ключ-карту из джинсов.

— Скажи.

— Поговорим утром, — резко отвечаю я, потому что с каждой секундой удерживать нужную дистанцию становится всё труднее.

— Ладно.

Она захлопывает дверь, а я прикладываю карту к замку и запираюсь в номере рядом с ее.

Раздражение из-за всей этой ситуации начинает разъедать меня изнутри, и я со всей силы бьюсь лбом о дверь, сжимая кулаки по бокам. Она чертовски выводит меня из себя, но, как бы я ни пытался, перестать хотеть ее я не могу.

— Я думала о твоих руках, — доносится приглушенное признание из-за двери соседнего номера. — О твоих потрясающих руках.

В три шага я оказываюсь прижат к двери, как гребаный сталкер, жадно ловя ее пьяные откровения, потому что сейчас это единственный способ услышать от нее хоть какую-то правду. Больше всего меня бесит то, что у нее в голове искаженное ощущение, будто между нами идет какая-то игра в догонялки, хотя ее чувства настолько очевидны, что сама эта мысль выглядит абсурдной.

— …как ты выглядел в отеле в тот день, когда пел для меня… будто чертовы тучи расступились специально ради тебя. И, зная тебя, вполне возможно, так и было.

Следом раздается долгий, усталый выдох, потом шорох. Я могу только догадываться, что она пытается стянуть с ног свои узкие джинсы.

— Я думаю о том дне, когда уехала, — это признание я слышу уже отчетливо, и на секунду начинаю сомневаться в шумоизоляции нашего отеля, улавливая тихие звуки за дверью: звон браслетов, ударяющихся о комод, шорох молнии сумки. — Лучший секс… в моей жизни, — заявляет она.

— Не могу не согласиться, — бормочу я, прокатываясь лбом по толстому дереву двери, разделяющей нас.

— Я думаю о твоем члене. Господи, вот подожди, пока какая-нибудь группи не разболтает всем размеры этого конкретного «подарка», — фыркает она. — Тебе придется закупаться электрошокерами.

Я прикусываю кулак, чтобы не расхохотаться, как вдруг раздается глухой удар и следом:

— Ай, ай, ай, блядь!

Улыбаясь тихому удару двери, я смиряюсь с еще одной бессонной ночью. Я не из тех, кто тянет резину, ходит кругами и прячется за недомолвками, но каким-то образом она заставила меня играть по своим правилам, держаться на расстоянии и делать вид, что между нами ничего не происходит.

Правда в том, что эта битва для нас обоих закончилась в тот день, когда она впустила меня в свою жизнь. Я свое поражение принял. А вот она, похоже, решила стоять на своем до конца.

— Увидеть тебя снова…окончательно меня добьет, — она почти кричит шепотом, словно знает, что я стою по ту сторону двери и слышу каждое слово.

Мне удается выжать из себя какую-то нечеловеческую выдержку и остаться на месте. Не пойти к ней. Не оказаться с ней в одном пространстве, даже если я не могу быть с ней так, как хочу.

— Я никому не сказала. Ни единой душе, — продолжает она. — Потому что хотела оставить тебя… только для себя.

— Взаимно, — выдыхаю я.

— Ну… я сказала Перси, — добавляет она, — но наш секрет в безопасности с ним. Я чувствую… что хочу тебя защищать. Я отправила тебе то, что написала, потому что хочу защитить тебя.

— Я знаю, — шепчу я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пока мне удается сдержать стон. — Пожалуйста, Красавица, ложись спать.

— Ты даже не понимаешь, что слишком хорош для всех нас… для меня.

— Господи, — я хватаюсь за дверную коробку, костяшки белеют. Отбрасываю любые мысли о том, чтобы сдаться, пока девушка, которую я сам нашел, говорит со мной по ту сторону двери.

— Я рыдала, — ее голос становится ближе, словно она всего в шаге от меня. — Всю дорогу до аэропорта.

— Знаю, малышка, — шепчу я.

Тогда я открыл дверь студии сразу после того, как она захлопнула ее у нас перед носом, и успел увидеть, как она разваливается на глазах, буквально за секунду до того, как Джоэл закрыл за ней дверь внедорожника. Десять минут я просидел в машине, сражаясь с собой, чтобы не позвонить и не приказать ему остановиться, чтобы я мог поехать за ней. Но я знал, это было бы бессмысленно.

— Кто вообще так делает? — шепчет она. — Я чувствовала себя сумасшедшей.

— Ты не сумасшедшая, — бормочу я, отступая и срывая с себя футболку, расстегивая джинсы. — Потому что, если ты сумасшедшая, значит и я тоже.

Я ложусь в прохладные простыни и обхватываю член рукой. Раздражение и желание сцепляются внутри, и я ускоряюсь, снова и снова возвращаясь к воспоминанию о ней — раскинутой передо мной после оргазма, с разгоряченной кожей, когда она тянулась ко мне. Через несколько минут она шепчет мое имя, и нужда в ее голосе накрывает меня волной. Я напрягаюсь и рассыпаюсь, сдерживая стон, пока сперма скользит по моему кулаку.

— Я не могу в тебя влюбиться, Истон, — хрипло шепчет она. — Я потеряю всё, над чем работала… вся моя жизнь в Остине, мое будущее.

— Ты уже моя, — произношу я, зная, что для нас обоих это правда.

Глава 32

Натали

Стук в дверь вырывает меня из сна, и я резко подскакиваю на матрасе. Смахнув слюну с подбородка, опускаю взгляд и понимаю, что на мне одна майка на тонких бретелях, трусики валяются где-то на полу, а на щиколотке каким-то образом всё еще болтается одна штанина.

Какого хрена?

Как такое вообще возможно?

— Эм… секундочку!

Натянув джинсы и одернув майку, я оглядываюсь в поисках зеркала, но безуспешно. Стук повторяется вновь. Морщась от нарастающей пульсации в голове, я сдаюсь и открываю дверь.

На пороге стоит Истон, до неприличия хорош собой, волосы темнее обычного, явно после душа, а в руках два стаканчика кофе. Он улыбается и протягивает один мне.

— Спасибо. И можешь ничего не говорить. Я уверена, что выгляжу как утонувшая крыса.

— Хотел спросить, собираешься ли ты сегодня сидеть смирно, мисс Маффет[80].

— Чего?.. — морщусь я, не сразу улавливая смысл, пока он окидывает взглядом номер, а затем задерживается на валяющихся на полу трусиках и поднимает глаза на меня.

— Поедая свои творожки и сыворотку, — добавляет он.

И тут до меня доходит: раздевалась я, похоже, крайне неорганизованно… зато каким-то чудом успела натянуть свой шелковый чепчик для сна.

Ох, гребаная водка.

— Ха-ха, очень смешно, — бросаю я и ныряю в ванную, где обнаруживаю, что каким-то образом умудрилась стереть салфеткой ровно половину макияжа. Пытаясь в панике привести себя в порядок, я чищу зубы и смываю остатки косметики со второй половины лица, попутно прокручивая в голове события прошлой ночи и отчаянно жалея о чрезмерном количестве водки.

— Прости, что вчера немного перебрала, — зову я через приоткрытую дверь. — Я давно себе такого не позволяла.

— Ты была тем еще зверем. Уже час пятнадцать, а ты еще в постели, — говорит он, и по тону невозможно понять, издевается он или нет.

Я бросаю взгляд на телефон, лежащий на столешнице.

— Все меня ждут?

— Нет. Выезжаем через полчаса. Я был уверен, что ты проспишь.

В этот самый момент срабатывает мой будильник. Я высовываю руку из ванной, демонстрируя ему телефон и средний палец. В ответ раздается его смешок.

— А что за боевой чепчик? — спрашивает он из-за двери.

— Если тебе так уж интересно…

— Очень.

— Он нужен, чтобы кудри выглядели хоть немного прилично.

— А я думал, ты их ненавидишь, — подкалывает он.

— Я недавно с ними помирилась.

Свежая, приведя себя в порядок и чувствуя себя чуть увереннее в собственном виде, я открываю дверь и застываю: он сидит на краю моей слегка помятой кровати. Заготовленная колкость умирает у меня на языке, когда я по-настоящему его разглядываю. На шее черный титановый крест, выглядывающий из-под ворота темно-синей футболки, которая сидит на нем именно так, как надо. Светлые джинсы подчеркивают мощные бедра и сходят к потертым темным кожаным ботинкам.

И будто этого недостаточно, на его запястьях кожаные браслеты толщиной в палец, застегнутые на крупные серебряные кнопки. На большом пальце титановое кольцо, на мизинце кольцо с камнем «тигровый глаз», те самые украшения, что были на нем в день нашего знакомства. Он выглядит ровно так, как и должен выглядеть рок-звезда. Я чувствую его взгляд, тянусь к планшету с кровати и начинаю листать.

— Ну что, сначала хорошие новости или плохие?

— Никаких новостей, — отрезает он, делая глоток кофе.

— Ничего подобного. И, похоже, тут сплошь хорошие, — я прочищаю горло. — Цитирую: «REVERB вчера взорвали публику в Civic Center восьмидесяти трехминутным сетом, окончательно закрепив за собой статус лучшей группы этого лета и место среди лучших исполнителей года. Поверьте хайпу, ведь одна только сценическая подача и манера Крауна стоят цены билета». — Я киваю сама себе и продолжаю листать, краем глаза замечая, что он остается совершенно невозмутимым.

— О, вот еще. «REVERB, и в особенности Истон Краун, в одиночку воскрешают жанр, который давно считали мертвым, — возрождая рок-н-ролл концерт за концертом».

— Пожалуйста, остановись, — просит он, прежде чем я успеваю снова опустить планшет.

— Почему?

— Потому что примерно через час моя мать позвонит и попытается прочитать мне ровно те же самые отзывы.

— Правда? — я улыбаюсь. — Стелла так делает? Обожаю!

— Да, а я — терпеть не могу, так что не принимай на свой счет.

Я делаю глоток кофе и тут же морщусь, едва не поперхнувшись. Он смеется, наблюдая за моей реакцией.

— Что за адский коктейль? Это что, нитро[81]?

— Пей и говори спасибо.

— Господи, спасибо, — бурчу я и присаживаюсь рядом с ним на край кровати, слегка толкая плечом. — Почему ты такой угрюмый с утра? Это вообще-то у меня голова раскалывается.

— Ах, точно, — он встает, и я тут же бессовестно пользуюсь возможностью полюбоваться видом. Взгляд цепляется за естественную выпуклость под джинсами и скользит выше, к темным прядям, частично закрывающим лицо, когда он лезет в карман и достает упаковку Advil[82]. — И это тебе прихватил внизу.

— Ты просто рок-звезда! В прямом смысле, — я не могу сдержать смех, глядя, как он закатывает глаза и принимается возиться с упаковкой. — И тебе правда плевать на отзывы?

— Не в этом дело.

— Тогда в чем?

— Просто… это для меня слишком личное.

— Ладно, понимаю, — я качаю головой. — Хотя, возможно, и не до конца. Ты ведь понимаешь, что это похвала?

— По-настоящему это имеет значение только тогда, когда слова исходят от тех, кто для меня важен, — его взгляд скользит по мне, и по позвоночнику пробегает дрожь, — и от тех, кого я уважаю.

— Просто… то, что они пишут, — я считываю его упрямое выражение и откладываю планшет на кровать. — Ладно. С тобой никакого веселья.

— Мне жаль.

— Нет, тебе не жаль, — улыбаюсь я, когда он вскрывает упаковку и протягивает мне таблетки.

— Спасибо, — говорю я, закидывая их и делая глоток кофе. — За вчерашний вечер. За то, что приютил. За всё. Я правда не могу дождаться сегодняшнего концерта.

— Я прочитал твою статью, — неожиданно сбивает он меня с мысли, — про ту пару из Хьюстона, которая заблудилась в отпуске в Австралии.

Я таращусь на него, пока он облокачивается на комод напротив кровати.

— Ты… прочитал мою статью?

Он кивает.

— Да. И, если честно, я даже вздохнул с облегчением. Ты пишешь, черт возьми, гораздо лучше, чем говоришь.

Я бросаю на него убийственный взгляд.

— У многих писателей так, между прочим, грубиян. И теперь я не знаю, что сделать, влепить тебе пощечину или…

Он приподнимает бровь, явно выбирая второй вариант, и я благоразумно не озвучиваю его вслух.

— Я чувствовал их отчаяние, — задумчиво добавляет он, — по тому, как ты это написала. Удивительно, как после двух дней паники и ссор они просто сказали себе «к черту всё» и смогли приспособиться к обстоятельствам, чтобы выжить до спасения.

— И они были на грани развода, — улыбаюсь я. — Безумие, что это их не добило, а наоборот — снова сблизило.

— Это моя любимая часть, — тихо говорит Истон.

— Может, из этого выйдет песня?

Он кивает.

— Тогда я польщена, мистер рок-звезда.

— Так. Прекращай, — отмахивается он. — Я дам тебе спокойно принять душ.

Он направляется к двери, и я окликаю его:

— Эй… ты сегодня какой-то странный. У нас всё нормально?

— Конечно, — отвечает он, уже открывая дверь.

— Истон, — тяну я его имя. — Ты на меня злишься? Ты кажешься… раздраженным.

Он бросает на меня взгляд, уголки губ чуть приподнимаются.

— С тобой это, похоже, мое постоянное состояние.

— Я что-то сказала? Или сделала? — настаиваю я. — Что именно?

Он закрывает дверь, подходит ближе и останавливается почти вплотную. Его взгляд скользит по открытой коже, и я чувствую, как под тонкой тканью майки предательски напрягаются соски. Я на мгновение отталкиваю это ощущение и продолжаю:

— Ну? О чем ты думаешь?

Он качает головой.

— Ни о чем. Как насчет того, чтобы немного потеряться, когда доберемся до Далласа? Только ты и я.

— Я скажу, что это звучит идеально, — мысленно вздыхаю я, сдерживая желание подойти к нему еще ближе. От него пахнет так чертовски приятно — бергамотом и… древесной дымкой.

— Отлично, — он наклоняется, но в последний момент останавливается и отстраняется. На губах появляется загадочная ухмылка.

— Всё, хватит. Тонкие намеки — это вообще не про тебя. Что, черт возьми, происходит у тебя здесь? — я касаюсь его виска, и он мягко перехватывает мои пальцы, прежде чем отпустить.

— Ничего из того, что тебе захочется услышать. — Его ухмылка расползается в откровенную улыбку.

— Ты в этом уверен?

Он тихо смеется, открывая дверь.

— Абсолютно.

Не сказав больше ни слова, он выходит. Раздраженная, я хватаю планшет с кровати, распахиваю дверь и окликаю его вслед:

— «Рождение легенды» — цитата из The Oklahoman. Ты звезда, мистер Краун, признай уже након… — слова обрываются сами собой, когда он останавливается у двери в номер рядом с моим. Его лицо озаряет ослепительная улыбка, когда он ловит мой взгляд и я мысленно начинаю пересматривать все свои жизненные решения, принятые прошлой ночью. Истон исчезает за дверью, оставляя меня стоять в коридоре.

***

Спустя двадцать минут я выхожу из отеля и замечаю ребят, разгуливающих возле двух фургонов. Первый аккуратно забит аппаратурой до отказа. Джоэл уже за рулем, готов выезжать. Я улыбаюсь и машу ему, он отвечает тем же. Сид замечает меня у открытой двери второго фургона, кивает в приветствии и выпускает изо рта облако дыма. Следом меня замечает Истон, его взгляд без стеснения скользит по мне, пока он открывает для меня пассажирскую дверь.

— Благодарю. Вы очень любезны, сэр, — говорю я, пока он задерживается рядом, между мной и дверью. — Прошлой ночью ничего не было. Я не так уж напилась, — заявляю я с полной уверенностью. — Так что фокус не удался.

— Принял к сведению, — ухмыляется он.

— Что, Истон? Что? Я прекрасно помню наш разговор.

Он одаривает меня пронзительным взглядом, и до меня наконец доходит.

— Господи, — ворчу я, дергая ремень безопасности и пристегиваясь. — Я вообще-то взрослая женщина.

Он захлопывает дверь, а я закатываю глаза и замечаю Эл-Эла, уже устроившегося на втором ряду. Его взгляд прикован к окну, вид у него отстраненный, почти неприступный. Тем не менее я здороваюсь.

— Доброе утро, Эл-Эл.

— Утро, — отвечает он рассеянно.

Я бросаю на Истона вопросительный взгляд. Он занимает водительское место, мельком смотрит на меня в зеркало заднего вида и лишь пожимает плечами.

Тэк заканчивает разговор в хвосте фургона, забирается внутрь и одаривает меня теплой улыбкой.

— Доброе утро, красотка. Как самочувствие?

— Неплохо, если учесть, что при моем весе это был явный перебор.

— Ты выпила всего четыре шота, слабачка.

— И два пива, — напоминаю я.

— Ну да, — подмигивает Тэк.

— Рецензии читал?

Его улыбка становится шире.

— Парочку.

Мы с Тэком болтаем легко и непринужденно, пока Истон трогается с места и едет следом за машиной Джоэла. Первый час недолгой дороги до Далласа пролетает за разговорами вполголоса и тем, как кофеин понемногу делает свое дело. Большинство ребят залипают в телефоны, а Эл-Эл по-прежнему молча смотрит в окно.

Я наклоняюсь к Истону и шепчу:

— С Эл-Элом всё в порядке?

— Понятия не имею, — отвечает он. — Он закрытый парень.

Я прикусываю губу и отвожу взгляд, как раз в тот момент, когда Истон смотрит на меня. Вчера он был в настроении, разговорчивый, живой. А сегодня, снова тот задумчивый интроверт, которого я встретила в самом начале.

Я уже начинаю крутить в голове навязчивые мысли о том, что с ним происходит, когда на экране загорается входящий вызов — обещанный звонок от Стеллы.

Тревога успевает подскочить еще до того, как Истон отвечает на звонок, а Тэк тут же требует включить громкую связь. Мне становится спокойнее, когда Стелла с ходу принимается зачитывать рецензии об Истоне и группе. В первые же минуты она раскрывается во всей красе — живая, шумная, эмоциональная. Я несколько раз едва сдерживаю смех, особенно слушая их с Истоном легкую перебранку, до боли похожую на диалоги с моим отцом.

Пока она беззастенчиво зачитывает похвалы, я украдкой наблюдаю за его лицом в поисках хотя бы тени удовлетворения. Но нахожу ее только в те моменты, когда слова звучат именно от нее. Это лишь подтверждает, что он был со мной предельно честен, говоря, что для него имеют значение только мнения самых близких. Еще один повод восхищаться им, хотя, казалось бы, их и без того достаточно.

Тэк подключается к разговору и болтает со Стеллой так, будто они сто лет знакомы. Очевидно, так и есть. Даже Сид вставляет приветствие и перебрасывается с ней парой фраз. Только Эл-Эл остается молчаливым, уставившись в окно на стремительно мелькающий пейзаж.

Я как раз обращаю внимание на его ссутуленную позу, когда до меня доходит фраза Тэка:

— …подобрали нашу подругу в Остине вчера перед концертом.

Истон вырывает телефон из рук Тэка и отключает громкую связь. Я отчаянно мотаю головой, прижимая палец к губам и умоляя Тэка замолчать. Меня накрывает волной стыда. Я бросаю взгляд на Истона как раз в тот момент, когда он ловко сглаживает ситуацию со Стеллой, завершает разговор и поворачивается ко мне. В его взгляде читается неловкость. Но пауза длится недолго, потому что Тэк, разумеется, не может не спросить:

— Что за дела, Нат? Ты не хочешь, чтобы Стелла знала, что ты с нами?

— Думаю, это можно назвать уважением к общей профессии, — отвечаю я, стараясь держать голос ровным. — Мы обе журналистки, и раз мы лично не знакомы, мне не хотелось бы, чтобы она подумала, будто я использую дружбу с Истоном ради материала. Я бы сама так подумала.

Ложь. И пугает то, что мне становится всё легче ее произносить.

Истон избавляет меня от необходимости продолжать.

— И еще, — резко вмешивается он. — Моей матери совершенно не обязательно знать, кто, блядь, заходит и выходит из этого фургона, из моего гостиничного номера или из любой другой части моей личной жизни.

— Черт, понял, — Тэк проводит рукой по шее. — Прости, чувак. Раз уж твой отец во всем этом участвует, выходит, это и так семейное дело.

Истон коротко кивает в ответ.

А меня задевает одна фраза из его резкого монолога.

Про гостиничный номер.

Не твой. Он не твой.

— Так, когда Рид вообще возвращается? — Тэк резко меняет тему.

— Не раньше следующей недели, — коротко отвечает Истон, тем самым закрывая разговор.

Оставшуюся часть недолгой дороги я чувствую между нами с Истоном глухое напряжение. И понимаю, с его характером это лишь вопрос времени, когда он выплеснет всё наружу: и происходящее сейчас, и мы, и всё остальное.

При всей своей прямоте сегодня он странно уклончив, и это не дает мне покоя. Сначала я решила, что он просто играет со мной, намеренно выводит из равновесия. Но, прокручивая в голове его обрывочные фразы и сдержанные реакции с утра, прихожу к другому выводу: он что-то держит в себе. А зная Истона, я уверена, что когда он будет готов, он скажет всё. Без остатка. Но пока этого не произошло, я стараюсь провести оставшееся время с группой с пользой и расспрашиваю их о жизни.

Я узнала, что отец Сида был музыкантом, как, впрочем, и большая часть его семьи. Сам Сид начал играть совсем рано, уже в пять лет: сначала осваивал фортепиано, а позже нашел свою настоящую любовь — бас. В своей предыдущей группе он играл пять лет, пока двое его напарников не закрутили роман и, как выразился сам Сид, «не просрали всё к чертям».

Тэк несколько лет играл в школьной группе, они даже были близки к контракту, но распались. Потом он перешел в другой коллектив, который тоже распался, когда вокалист просто не явился на саундчек и вместо этого, по настоянию жены, устроился на постоянную работу. Тэк убрал палочки в чехол и проработал в UPS[83] целых восемнадцать месяцев — до тех пор, пока ему не позвонили Истон и Рид.

Еще одно наглядное подтверждение слов Истона о том, что никакой успех не приходит мгновенно.

Поскольку Эл-Эл откровенно выпал из разговора, я не лезу к нему с расспросами. Впрочем, и без этого ясно, что путь к этой точке у каждого из них был свой и совсем не похожий на остальные. По рассказам Тэка и репликам Сида постепенно вырисовывается общее: цель у них одна — жить музыкой. А напряжение, проскальзывающее в их словах, выдает другое — ощущение, что, возможно, это их последний шанс. Я слушаю внимательно и ловлю себя на том, что искренне болею за них всех.

Как только мы подъезжаем к залу, группа тут же расходится. Выходя из фургона, я успеваю перехватить Эл-Эла прежде, чем он добирается до задней части второго фургона, где Истон разговаривает с Джоэлом, и они открывают задние двери.

— Эл-Эл? — тихо зову.

Он оборачивается. По лицу ничего не прочитать.

— Я… я знаю, что это не мое дело, — начинаю я неуверенно, — но я просто хотела спросить… ты в порядке?

Он стоит надо мной почти на голову выше. Светло-голубые глаза на секунду опускаются, затем возвращаются ко мне. И только теперь я замечаю тонкую испарину на его лбу, кожа почти прозрачная в утреннем свете. Он молчит, а я чувствую себя неловко.

— Прости, это правда не мое дело, — говорю я и делаю шаг в сторону.

Но он мягко останавливает меня, взяв за руку.

— Прости, милая. Ты меня застала врасплох. Честно говоря… уже очень давно никто меня об этом не спрашивал.

— Мне жаль это слышать. Правда. Так… ты хорошо себя чувствуешь?

— Если честно, сегодня я немного вымотан, — признается он. — Но всё будет нормально.

— Если тебе что-то понадобится, не стесняйся сказать, ладно?

Он с любопытством склоняет голову набок, и грудь сжимает тянущей болью. Неужели у него действительно нет никого, кто бы о нем заботился? Эта мысль кажется слишком правдоподобной, и я всё же выдавливаю улыбку.

— Надеюсь, сегодня у вас будет отличный концерт.

— Спасибо, — его губы трогает теплая, благодарная улыбка, после чего он разворачивается и идет к фургону за оборудованием.

Я ловлю взгляд Истона, он задерживается на мне на пару секунд, затем он отворачивается и снова принимается помогать разгружать целую стену инструментов. Стоит мне сделать шаг вперед, предлагая помощь, как он сразу же окликает:

— Джоэл отвезет тебя в отель и оформит заселение. Заеду за тобой через час.

— Точно не нужна помощь?

— Мы справимся, — отвечает он слишком быстро и, не оборачиваясь, направляется к зданию с гитарным кейсом в руке.

Я поворачиваюсь к Джоэлу, и он отвечает мне легкой, дружелюбной улыбкой.

— Позавтракаем вместе? Заодно поболтаем.

— С удовольствием, — отвечаю я и невольно смотрю в ту сторону, куда ушел Истон.

Через пару минут Джоэл уже уверенно катит оба чемодана, мой и Истона, к ожидающему внедорожнику на парковке, а я иду рядом.

— Сегодня мы путешествуем с комфортом.

— Да слава Богу, — фыркает Джоэл.

— Не скучно одному ехать во втором фургоне?

— Черта с два. Мне так даже больше нравится.

— Ну хоть удовольствие получаешь?

— В целом да, — он кивает, заводя внедорожник. В глазах мелькает теплый блеск. — Я, черт возьми, так им горжусь, Натали. Не думал, что он решится.

— Нет-нет, даже не думай приписывать это мне, — сразу отмахиваюсь я. — Он сделал всё сам.

Джоэл трогается с места и качает головой.

— Ты сама знаешь, что это чушь.

— А ты прекрасно знаешь, что этот мужчина не делает ни единого шага, если сам этого не хочет.

— Ну, что-то… или кто-то всё-таки подсветил ему дорогу, — добавляет он, а я отмахиваюсь от комплимента, игнорируя это безумное, тревожное биение в груди.

Глава 33

Натали

— Какого хуя?! — рявкает Истон, когда мы пролетаем мимо очередного дорожного знака на шоссе. Я пытаюсь его разглядеть, чувствуя себя не менее растерянной, чем в прошлый раз. В следующую секунду Истон резко бьет по тормозам. Меня дергает вперед, а он, высунувшись в открытое водительское окно, орет:

— Идиот!

Ничего удивительного, ровно то же самое он уже выдал в адрес каждого водителя до этого. Он бросает на меня взгляд, и в этот момент мимо нас на опасно близком расстоянии проносится еще одна машина, тут же ныряя в соседний ряд.

— Ты вообще видела, какое тут ограничение скорости?

Я вглядываюсь в обочину, выискивая очередной знак, и пытаюсь уложить это в голове.

— По-моему, тут сразу четыре ограничения. Всё зависит от типа транспорта и от того, день сейчас или ночь.

— Ты, блядь, серьезно?

Я пожимаю плечами.

— Ну… я бы просто ехала в потоке?

Едва я это произношу, как вокруг нас размытым вихрем проносятся сразу несколько машин, будто мы внезапно оказались на трассе Формулы-1.

— В потоке?! — взвизгивает Истон, уставившись на меня с откровенным недоумением, а я прикусываю губы, чтобы не расхохотаться.

— Значит, предполагаю, вот он — минус того, что большую часть жизни у тебя был личный водитель?

— Даже не начинай, — отрезает он. — Я проехал, мать его, почти по всем трассам с тех пор, как мы выехали из Вашингтона. И это ни хрена не нормально и уж точно не допустимо!

Он сидит как струна, спина прямая, взгляд мечется по шести полосам, пальцы до побелевших костяшек вцепились в руль. Потом он косится на меня и замечает мою едва сдерживаемую улыбку.

— Тебе смешно? Думаешь, это смешно? Это нихрена не смешно!

— П-п-прости, — выдыхаю я. — Я просто… никогда не видела тебя таким взвинченным.

— Ремень пристегнут?! — Он даже не смотрит в мою сторону, глаза прикованы к дороге.

— Да, Истон.

— Перепроверь! Я серьезно, Натали! — орет он, когда очередная машина резко врезается перед нами, едва не задев бампер.

Следом вырывается длинная, витиеватая тирада ругательств, настолько красочная, что я почти уверена, половина из них вообще не на английском.

И тут меня прорывает. Долго сдерживаемый смех вырывается наружу, и секунд через тридцать я уже хохочу в голос.

— Натали, это не смешно, — ворчит он. — Убери нас отсюда к чертовой матери!

Я открываю навигатор и быстро выбираю маршрут, уводящий нас из города, прекрасно понимая, что дальше легче всё равно не станет.

— Натали!

— Да я уже! — отмахиваюсь я. — Господи, Краун, если ты так ведешь себя в стрессовых ситуациях, мы бы точно не выжили, заблудись мы в австралийской глуши, — поддеваю я.

Меня снова накрывает смех, но его отчаянная просьба резко обрывает его:

— Пожалуйста, детка, пожалуйста, — почти стонет он. — Уведи нас с этой ебаной трассы.

— Я уже, — отвечаю я мгновенно, всё еще оглушенная тем, как он назвал меня, пока на экране появляются указания маршрута.

Он мечется взглядом между зеркалом заднего вида, боковыми зеркалами и дорогой, а мой пульс продолжает ускоряться, удар за ударом.

Он говорил это и раньше — тогда, в близости, в моменте. Я знаю, почему сейчас это прозвучало иначе. Всё дело в том, как он это сказал — так естественно, будто мы уже существуем как «мы», будто я уже принадлежу ему в самом интимном смысле.

И еще потому, что я слишком сильно хочу, чтобы это было возможно. Хочу, чтобы это оказалось правдой.

Надежда, циркулирующая во мне, приводит меня к тому же самому губительному выводу, которого я избегала, сдерживала, обходила стороной, игнорировала и оплакивала с того самого дня, как уехала из Сиэтла.

Я хочу принадлежать Истону.

Я хочу, чтобы мы существовали.

И снова — я хочу того, чего мне нельзя.

***

После нашей очень короткой и по-настоящему пугающей поездки за пределами центра Далласа мы оказались в Форт-Уэрте — иронично, прямо у одной из местных туристических достопримечательностей. По моей инициативе это было The Herd — ежедневный перегон длиннорогого скота, который проходит дважды в день в историческом районе Stockyards[84].

После небольшой прогулки по магазинам, тоже по моей инициативе и ради анонимности, Истон сумел договориться о том, чтобы для нас закрыли крошечную террасу мексиканского ресторана, выходящую прямо на улицу. Растительности там ровно столько, чтобы укрыть нас от любопытных взглядов. Мы вроде бы остаемся в стороне от публики и в то же время чувствуем себя внутри происходящего. День тянется в ленивом, неторопливом ритме: мы по очереди потягиваем запотевшие кружки светлого пива и воду, методично расправляясь с бесконечными порциями чипсов с сальсой.

Даже несмотря на толпы, собирающиеся на улице к началу перегона скота, я чувствую себя на удивление спокойно. Вряд ли кому-то придет в голову, что Истон Краун может разгуливать здесь в огромной ковбойской шляпе с широкими полями, надвинутыми прямо на Ray-Ban’ы. Тем более что поверх футболки он накинул вышитую вестерн-рубашку и завершил образ черными ковбойскими сапогами с металлическими носами.

— Твоя маскировка выглядит нелепо, — поддеваю я, делая глоток из кружки.

Истон бросает на меня многозначительный взгляд, пока бахрома на моем жилете чирлидерши Dallas Cowboys[85] раскачивается прямо над миской с сальсой. Традиционная сине-голубая рубашка с длинными рукавами, завязанная прямо под грудью, оставляет открытым весь живот до низко сидящих джинсов. И я ловлю себя на том, что благодарна тысячам скручиваний, на которые меня вдохновил Истон и которые стали основой для моих недавних тренировок.

Поправив свою ослепительно белую шляпу Stetson[86], я вытягиваю ноги и с удовольствием разглядываю новые сапоги. Сапоги, которые обошлись мне в круглую сумму и уж точно не будут пылиться без дела.

С тех пор как мы целыми и невредимыми выбрались из Далласа, между мной и Истоном в воздухе чувствуется легкость. Саундчек и подготовка позади, и у нас впереди целый день, который можно просто провести вместе — без давления, без лишних мыслей и забот. Именно здесь мы наконец находим свой ритм, без давления и необходимости как-то определять наши отношения. Моя защита опускается легко и почти незаметно, даже несмотря на то, что каждая минута рядом с Истоном продолжает угрожать самому ее существованию.

— Ты не собираешься сказать, что я выгляжу нелепо? — спрашиваю я, удерживая ладонью край белоснежной шляпы, скрывающей мои пушистые кудри, и чуть наклоняю поля в подобии правильного ковбойского приветствия.

— Нет, — его улыбка исчезает в кружке, когда он делает глоток пива.

— Почему?

— Потому что это не так.

— Серьёзно? — я отодвигаю стул и встаю, с нарочитым размахом проводя рукой вдоль себя. — Одно дело — быть вежливым, и совсем другое — приукрашивать из жалости. Я угробила кучу денег на весь этот прикид и больше никогда его не надену. Ну… кроме сапог.

— Я бы заплатил за них, Натали.

— Но мы же этот спор уже закрыли… — я «выдергиваю» воображаемые револьверы с бедер и дую в стволы, — быстро… — проворачиваю их в руках и «убираю» обратно, — четко и без лишних разговоров, верно, партнер?

Его ноздри едва заметно раздуваются, и я почти уверена: если бы он сейчас опустил очки, меня бы пригвоздил тот самый убийственный ореховый взгляд. Должна признать, видеть его заведенным — чертовски сексуально, даже несмотря на то, что весь этот образ для него совершенно нехарактерен. И, как ни странно, он ему очень идет. Впрочем, Истон мог бы прикрыть свое хозяйство хоть банановым листом и всё равно выглядел бы умопомрачительно.

— Натали?

— А? — я на секунду теряюсь, торопливо прогоняя из головы образ обнаженного Истона с этим банановым листом и снова фокусируясь на происходящем.

— Оно того стоило? — спрашивает он, и в голосе отчетливо слышится самодовольство.

Я виню жару. Жара делает людей безумными. Яркий пример — я, разгуливающая по центру Форт-Уэрта в образе ковбойши и с нетерпением ждущая парад коров.

— Так что, стоило? — повторяет он.

— Я уже решила, что да, — делаю еще глоток пива. — О, знаю! Я могу надеть это еще раз… для ролевых игр с будущим мужем. Он, кстати, будет болеть за Dallas Cowboys.

Он усмехается.

— Удачи с поисками.

— Надеюсь, ты имел в виду фаната Cowboys, а не мужа, — прищуриваюсь я. — И вообще, это кощунство, сэр. Это команда Америки.

— Так ее называют только фанаты Cowboys.

— Да ладно. Спорим, в этом году они возьмут Супербоул?

— Принимаю спор.

— То есть в футболе ты всё-таки разбираешься?

— Я достаточно наблюдал, чтобы понять: большинство либо обожает Cowboys, либо терпеть их не может. Чаще второе.

— Неважно. Если отбросить Cowboys, то нелюбовь к Texas Longhorns[87] — это уже полный провал. Ва-ва-вааа, — передразниваю я звук гудка из телевикторины.

— Это серьезные требования, Батлер, — сухо замечает он. — Ты себя явно не недооцениваешь.

— Эй, ворчун, выпей уже, — поддеваю я. — Это жара делает тебя таким раздражительным.

— Или, может, причина в одной жужжащей синей пчеле, которая ни секунды не может усидеть на месте, — парирует он.

— Ладно, — вздыхаю я. — Шоу уже закончилось, но имей в виду: грандиозный финал ты пропустил, — дразню его, снова усаживаясь и снимая шляпу. — Сегодня хороший день.

Я делаю еще глоток пива. Легкий хмель приятно растекается по телу, пока я впитываю самый настоящий техасский опыт, рядом с любимым рок-звездой-ворчуном.

— Хотя я всё равно не понимаю, в чем кайф такого образа жизни, — говорю я и смотрю сквозь чугунные перила под ящиками с густым зеленым плющом. На другой стороне улицы двое ковбоев садятся верхом на ухоженных лошадей, полностью экипированные, включая кожаные чапы.

— Почему? — интересуется Истон. — Что именно тебе не нравится?

— Во-первых, это выглядит… крайне некомфортно. Постоянно в пыли, работа под палящим солнцем, и весь день смотришь коровам под хвост. Полдня мечтаешь вдохнуть свежий воздух, а вместо этого вдыхаешь запах их навоза. Фу. Спасибо, но нет.

Истон смеется в голос, а я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь. Он сидит рядом, закинув ноги в своих ковбойских сапогах на темно-синий стол с красной плиткой, скрестив их в щиколотках.

— И где же в этом награда? — пожимаю плечами. — Звездные ночи в одиночестве, Home on the Range[88] у костра и губная гармошка в придачу? Как по мне, жизнь довольно одинокая.

— Только если судить о жизни ковбоя по паре вестернов, которые ты видела, — усмехается он.

— Во-первых, если я когда-нибудь и видела вестерн, то исключительно по чистой случайности. Клянусь, — отмахиваюсь я. — И да, я понимаю, что там всё сложнее. Просто со стороны это выглядит как куча работы с минимальной отдачей. Хотя какая-то часть всего этого фольклора наверняка правдива, иначе он бы не стал классикой. Уверена, тебе бы зашло. Ты же у нас одиночка.

Я тянусь к своему пиву, и в этот момент его улыбка исчезает. Он перехватывает бокал и ставит его рядом с собой, вне зоны досягаемости.

— Давай на минуту притормозим.

— Я вообще-то выпила всего один, — защищаюсь я. — И между ним и этим ты заставил меня выпить четыре стакана воды.

— Не просто так. Всего минутку, — добавляет он мягче. — Ладно?

— Ладно, — прикусываю губу.

Он наклоняется и придвигает мой стул ближе к себе. Душный летний воздух тут же будто сгущается. Я провожу влажными ладонями по джинсам, чувствуя, как пот стекает по шее.

— Ты что, собираешься со мной поругаться?

— Дорога оказалась такой, какой ты ее себе представляла? — спрашивает он, уходя от ответа.

— В каком-то смысле да, но я понимаю, что там куда больше всего, — отвечаю я.

Вспоминаю, как прошлым вечером он бросал предупреждающие взгляды Тэку, когда тот начал рассказывать байки с дороги. Если честно, мне пока страшно узнавать, есть ли у Истона свои истории.

— Ладно, — соглашается он слишком легко, подозрительно легко.

Я невольно слежу за каплей пота, скользящей по его кадыку, прежде чем она исчезает под цепочкой с крестом.

— Скажи, почему ты написала ту статью.

Вопрос застает меня врасплох. Он мягко поднимает мой подбородок пальцами, заставляя посмотреть на него.

— Это было… скорее из разряда «а что, если». Я вообще не думала, что ее кто-то увидит.

— Но ты хотела, чтобы ее увидел я.

— Я хотела, чтобы ты знал, что я понимаю твою позицию. И если бы у меня был шанс встать на твою сторону и защитить твое право на частную жизнь, я бы сделала это именно так.

— Значит, поэтому?

Я киваю.

— Да. Конечно. Я просто хотела, чтобы ты понял: я тебя понимаю.

Краем глаза я замечаю, как за оградой через дорогу начинают собираться первые длиннорогие быки.

— О, смотри! Началось.

Я вскакиваю на ноги, и Истон медленно поднимается следом. Мы подходим к кованому ограждению, отделяющему нас от стремительно заполняющейся улицы. Он встает прямо за мной, достаточно близко, чтобы мы не привлекали внимания. Мое плечо касается его груди, его запах окутывает меня, а по спине разливается тепло.

Большим пальцем он смахивает каплю пота у меня с поясницы, у самого края джинсов. От этой неожиданной нежности мои губы непроизвольно приоткрываются.

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на движении за оградой, но слишком остро чувствую каждое его прикосновение, особенно когда его палец медленно, почти лениво, скользит вдоль моего позвоночника.

Полностью поддавшись его близости, чувствуя, как его губы всего в нескольких сантиметрах, я ощущаю, как учащается пульс. Он убирает влажные пряди волос с моей шеи и тихо выдыхает. Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть хоть каплю самообладания и упрямо не смотреть на него.

— Началось, — хрипло произношу я, кивая в сторону улицы, чувствуя себя капитаном Очевидность.

Истон продолжает медленно вести большим пальцем по моей спине, пока ковбои эффектно раскручивают лассо над головами и начинают выводить массивных быков на дорогу. Всё действо длится всего пару минут. Я хмурюсь и оборачиваюсь к Истону. Его лицо отражает то же недоумение. А уже в следующую секунду мы оба разражаемся смехом.

— Это было, блядь, так разочаровывающе, — фыркаю я, когда мы возвращаемся к столику. — Хорошо хоть деньги за это не платили.

Истон пожимает плечами.

— Думаю, смысл был не столько в самом зрелище, сколько в опыте. Увидеть что-то настолько из старого мира посреди нового.

— Я понимаю, но, — я оглядываюсь и вытираю лоб, — возможно, оно не стоило двух часов, проведенных в техасском аду, в ожидании этого момента. — Я поднимаю волосы и обмахиваю шею рукой, пытаясь хоть немного остыть.

— Но тебе ведь было весело?

Наши взгляды встречаются и задерживаются.

— Мне с тобой всегда весело.

— Хорошо, — тихо говорит он и тянется ко мне. Одним уверенным движением усаживает меня к себе на колени, и я оказываюсь сверху, оседлав его.

От неожиданности и этой слишком откровенной близости на людях я резко оглядываюсь по сторонам, но он мягко останавливает меня, обхватив ладонью мое лицо.

— Я могу делать с тобой всё что угодно, черт возьми, пока ты смотришь на меня вот так.

Его взгляд приковывает меня к месту, лишает движения. Его голос и слова проходят сквозь меня, отзываясь внутри.

— Истон… — выдыхаю я, потому что всё вокруг неизбежно тускнеет рядом с ним.

— Я позвонил тебе во второй раз, потому что вспомнил, каково это. Потому что хотел почувствовать это снова. Вот и всё.

— Это совсем не просто, — задыхаюсь я, пытаясь подняться, но он мягко удерживает меня, положив ладони мне на бедра.

— Значит, пришло время ссориться, — резко говорит он.

— Нам не обязательно ссориться, мы же договорились…

— Нет. Это ты решила. А я позволил. Потому что ты могла прямо вчера мне отказать, но не сделала этого. Ты не отказала, прекрасно понимая, что я захочу… и попытаюсь… поцеловать тебя, прикоснуться к тебе… трахнуть тебя.

Он крепко берет меня за подбородок, приподнимает лицо и ведет пальцем вдоль моей шеи.

— У меня нет потребности звонить друзьям и делиться с ними своими взлетами и падениями. Я не скучаю по ним так, чтобы это жгло изнутри и не давало спать по ночам. И я, блядь, не сажусь за руль и не еду часами в надежде, что они согласятся провести со мной пару дней. И уж точно не дрочу на мысли о том, как они кончают на моем члене.

Его голос становится ниже, жестче.

— Я не чувствую подобного к своим друзьям, Натали. Ни к близким, ни к каким бы то ни было еще. Так что попробуй назвать меня своим, блядь, «близким другом» еще раз, — предупреждает он. — Только попробуй, черт возьми.

— Это всё, чем мы можем быть. Понимаешь? — шепчу я, и голос предательски дрожит.

— Ну если всё, что ты предлагаешь, — это дружба, то ты, мягко говоря, хреновый друг для начала. Потому что те, кого я называю друзьями, хотя бы отвечают на звонки.

— Я уже объясняла, еще до того, как уехала из Сиэтла. Ты даже не читал те письма…

— Ты про письма почти тридцатилетней давности? Которые, возможно, вообще не имеют никакого отношения к нам здесь и сейчас?

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Они до сих пор не дают мне покоя. Каждый день. Может, если бы ты их прочитал…

— Это прошлое, Натали.

— Прошлое наших родителей, которые чуть не поженились, Истон, — резко отвечаю я. — Если бы ты просто прочитал…

— Я смотрю на тебя и, если честно, мне плевать. Мне было физически больно, когда ты захлопнула передо мной дверь.

— Мне тоже было больно. Но, пожалуйста, пойми, я всё равно не могу быть с тобой.

— Можешь. Ты просто не хочешь. И это разные вещи. Я бы оставил эту тему, но я знаю, что ты ко мне чувствуешь. Ты не хочешь, чтобы всё сводилось к дружбе, ровно так же, как и я.

— Не смей говорить за меня, — огрызаюсь я.

Его ноздри раздуваются, когда он поднимает нас обоих, а затем аккуратно ставит меня на ноги. В его взгляде хаос, даже при всей осторожности движения.

— Мне не нужно ни хрена ничего предполагать. Ты уже всё сказала. А даже если бы не сказала, я всё равно бы знал.

— О чем ты? — выдыхаю я.

Он отступает на шаг, вытаскивает кошелек и бросает на стол несколько купюр. С опущенным взглядом застывает на месте, будто разглядывает узор плитки под ногами. Проходит долгая секунда, прежде чем он медленно поднимает глаза.

И в них пустота.

От пропасти, возникшей между нами за эти считаные мгновения, у меня сжимается желудок. В нем больше нет ни капли тепла. Он выходит из игры.

— Нахер всё. Поехали.

— Что значит «нахер всё»? — тихо спрашиваю я. — Ты сейчас имеешь в виду «нахер меня»?

Он хватает со стола ключи от внедорожника и резко разворачивается. Его слова продолжают резать, даже когда он уже уходит. Я тихо зову его по имени, но он не оборачивается.

Распахнув облупленную синюю калитку патио, он выходит наружу и широким шагом направляется к парковке, туда, где мы оставили машину.

С ощущением приговора я плетусь следом, балансируя с нашими сумками, пока он молча не забирает их у меня и не усаживает меня в салон, захлопнув дверь.

Дорога назад проходит в мучительной тишине, если не считать оглушающей музыки. Мы застряли в этом мучительном промежутке, по разные стороны друг от друга, и это сводит меня с ума. Наше время снова утекает сквозь пальцы. С каждой милей, возвращающей нас к реальности, паника нарастает, и время, которое у меня есть наедине с ним, стремительно ускользает.

Потому что завтра я снова окажусь там же, где была два месяца назад. Снова начну прокручивать нас по кругу. Зацикливаться на нем, на его прикосновениях, на взгляде, на том, как он смотрит на меня, на его шепоте. Снова оплакивать то, что могло бы быть.

И сама мысль о том, что этот круг может повториться, невыносима. Но я ничего не могу с этим сделать.

Теперь я понимаю, что всё это время врала самой себе, убеждая себя, будто после Сиэтла пытаюсь двигаться дальше. Голова старательно подсовывала мне эту версию, но сердце всё это время цеплялось за надежду — за шанс снова его увидеть.

И вот он здесь. Сейчас. Всё еще на расстоянии вытянутой руки.

Он подтвердил каждое чувство, за которое я себя корила и высмеивала. Он говорит, что скучал. Говорит, что хочет большего. Что хочет нас — настоящих. А я снова захлопываю эту дверь перед нами.

Я замечаю, как на его лице появляются тени, которых не было еще вчера. Вспоминаю свет в его глазах, когда он за мной заехал. Его расслабленную осанку. Легкие улыбки, которые он тогда раздавал так щедро и свободно.

Боже… это ведь было всего лишь вчера?

Не осталось и следа от того Истона, и именно эту утрату я переживаю сильнее всего. Я убавляю громкость и решаюсь сказать то, что теперь звучит запоздало:

— Я всё это время думала о тебе.

Его лицо остается непроницаемым. Взгляд прикован к дороге.

— Дни, которые я провела с тобой, — одни из самых незабываемых в моей жизни, Истон. Но моя позиция не изменилась. И только потому, что я не могу причинить боль отцу таким образом. Я понимаю, что для тебя это не аргумент… и мне так хочется, чтобы я смогла заставить тебя это понять.

Он прикусывает губу, напряжение проступает в чертах лица. В этот момент на консоли вибрирует телефон, на экране высвечивается имя Джоэла. Я поднимаю его и протягиваю Истону, но он выхватывает телефон из моих рук и бросает на пол у моих ног.

И тогда я понимаю: для него всё кончено.

Мои слова больше ничего не значат.

Я его потеряла.

Тяжелое, тревожное чувство оседает в груди, и я произношу последнее:

— После концерта я доберусь домой сама.

Глава 34

Натали

Зал почти затихает, и это ожидание ощущается кожей, пока по спине скользит пот. Та дистанция, что возникла между нами, когда мы расстались сегодня у отеля, делает концерт горько-сладким — я знаю, что прощание уже совсем рядом. Если мне вообще будет позволено попрощаться.

Истон не сказал мне ни слова, кроме сухого «увидимся позже», и, выйдя из внедорожника, тихо закрыл дверь. Его равнодушие, с которым он вошел в отель, даже не оглянувшись, ранило сильнее, чем злость. Я на мгновение всерьез подумывала уйти раньше, но Джоэл снова появился как рыцарь на белом коне — пришел за мной и проводил на концерт, подняв мне настроение ровно настолько, чтобы я всё-таки оказалась здесь.

Под бдительным взглядом Джоэла, который стоит слева от меня, как часовой, я остаюсь наполовину скрытой на служебной стороне сцены. Остальная охрана выстроилась у самого ее края, удерживая визжащую толпу на расстоянии. Эта арена вмещает куда больше людей, чем предыдущая, и, судя по всему, сегодня здесь не осталось ни одного свободного места.

Время от времени я чувствую, как Джоэл незаметно смещается ближе, будто в немой поддержке и постоянной готовности. Словно Истон сам велел ему не спускать с меня глаз. А я всё это время прикована к мужчине, который выступает всего в нескольких шагах от меня. К тому самому мужчине, который сейчас берет гитару и возвращается к микрофону, отходя от рояля, за которым провел последние четыре песни. Песни, каждая из которых снова и снова ранила мое избитое сердце и безжалостно лишала меня дыхания. Даже если это прощание, возможность увидеть его на сцене еще раз стоила всего. По крайней мере, я отчаянно пытаюсь в это верить.

Я стою на одном и том же месте весь концерт, ловя себя на том, что всё это время жду хотя бы намека на его внимание. Но Истон не дает мне ничего. Его обида читается без слов. С начала шоу он так и не посмотрел в мою сторону и, как бы я ни успокаивала себя, это всё равно причиняет боль. Даже когда он играл песню, которую я теперь считаю «нашей», мне не досталось ни взгляда, ни жеста — ничего.

Когда тысячи его новых фанатов снова взрываются криками, пока он подходит к микрофону, я чувствую почти физическую жажду хотя бы крошечного отклика с его стороны. Он делает это нарочно. Показывает, каково это — быть всего лишь зрителем в его жизни, и вбивает эту мысль с холодной, беспощадной жестокостью.

На протяжении всего времени, что мы были вместе, он то осторожно, то совсем прямо напоминал мне, что то, что началось между нами в Сиэтле, стоит риска. Но теперь кажется, он устал пытаться. И я не могу его за это винить. Я должна бы почувствовать облегчение. Вместо этого его отчужденность ощущается как тысяча острых игл, разом вонзающихся мне в грудь.

Даже находясь всего в нескольких шагах от него, именно эта оборвавшаяся связь заставляет меня следить за каждым его движением, выискивая хоть малейший знак того, что я еще не стала частью его прошлого. Я решаю не прятаться от очевидного, он ведет себя как последний придурок, и сегодня всем заправляет его сторона-A. И всё же, прежде чем уехать домой, я хочу попробовать поговорить с ним еще раз. Или хотя бы расстаться без недосказанности, сохранив между нами возможность сказать друг другу хоть что-то.

Свет прожектора выхватывает его пропитанные потом волосы, когда он проводит по ним пальцами. Тонкая хлопковая футболка насквозь мокрая и подчеркивает каждую мышцу его тела. Внутри всё наэлектризовано, чувства сталкиваются друг с другом, дыхание сбивается в ожидании того, какой кавер он сыграет сегодня. Я бросаю взгляд на Джоэла и слабо улыбаюсь ему.

— Давайте немного вернемся назад, — говорит Истон в микрофон, и стадион отвечает оглушительным ревом одобрения.

Улыбаясь этой реакции, он бросает взгляд на Тэка, прежде чем они с Эл-Элом берут первые аккорды. Вступление звучит легко, с бодрым, пружинящим ритмом, и я ловлю себя на том, что слегка подпрыгиваю на носках, поддаваясь этому непринужденному биту. Я не узнаю песню — как, впрочем, и большую часть его репертуара, но зато толпа явно узнает и взрывается восторженными криками. А может, дело просто в Истоне. Он умеет производить такой эффект.

Когда он начинает петь, я ловлю каждое слово, зная, насколько они для него важны. Я поняла это еще тогда, когда мы были вместе. И в тот момент, когда строки начинают складываться в смысл и находят во мне отклик, до меня доходит подтекст.

Всего через несколько строк Истон поворачивает голову. Его самодовольный взгляд находит мой, выражение остается холодным, и каждую следующую строчку он произносит так, будто наносит удар.

Он поет о потерянной женщине, похожей на автокатастрофу. О той, что застряла в отрицании и из-за собственной нерешительности не способна видеть мир вокруг себя. О женщине, которая слышит и замечает лишь то, на что сама себя запрограммировала. О женщине, которая смотрит сквозь него и говорит «мимо» него, не осознавая собственных потребностей и потому не способной построить что-то настоящее ни с кем.

Грудь сжимается, когда оскорбления с пугающей легкостью срываются с его губ благодаря силе его подачи. Его поза выдает удовлетворение, пока он удерживает мой взгляд, а я стою совершенно неподвижно, словно под обстрелом.

Ярость накатывает волнами, потому что он бьет именно туда, куда я сама когда-то впустила его.

На последних строках он разрывает зрительный контакт и обращает песню к залу, а слова звучат как пугающе ясное предупреждение: если я не очнусь, то стану еще одной жертвой, обреченной взорваться из-за собственной слепоты.

Ублюдок.

Слезы подступают к глазам, когда он выкрикивает последнюю строку — мольбу к ангелу, мчащемуся на бешеной скорости без цели и направления. Я чувствую на себе взгляд Джоэла в тот момент, когда разворачиваюсь и бросаюсь прочь, потому что эта последняя строка звучит снова. И ангел, о котором поет Истон, неизбежно встречает свою гибель.

Джоэл окликает меня, но я уже бегу, несусь по длинному закулисному коридору к выходу. В зале взрываются аплодисменты, начинается хаос, и ровно в этот момент я вылетаю через служебный вход. Влажный воздух мгновенно покрывает меня липким потом и возвращает в реальность, прежде чем я успеваю осознать всю тяжесть случившегося.

Ощущая себя преданной так, как никогда не могла от него ожидать, я почти ничего не вижу сквозь застилающие взгляд слезы. Я прохожу мимо нескольких задержавшихся снаружи курящих фанатов, уворачиваясь от их взглядов в поисках хоть какого-то укрытия. Убегая всё дальше от зала, я на ходу решаю вызвать машину и отмечаю локацию в нескольких кварталах отсюда, чтобы дать себе немного времени хотя бы немного сбросить эту боль.

Через десять минут рядом со мной останавливается Honda, стекло со стороны пассажирского сиденья медленно опускается.

— Натали Батлер?

— Это я, — отвечаю я, и то, что водитель обращается ко мне полным именем, снова напоминает, почему я зашла так далеко, лишь бы ни в коем случае не предать имя, которым по-настоящему горжусь.

Я — дочь своего отца.

Я — его продолжение, а его наследие и есть мое будущее.

Нейт Батлер был моей опорой, моим героем и единственным мужчиной в моей жизни с самого начала, сколько я себя помню. Я не могу так просто отречься от него или от наших отношений. Они для меня драгоценны и священны. И я больше не собираюсь объяснять это Истону, он всё равно меня не слышит.

Оказавшись наконец в машине и чувствуя себя так, будто только что пробежала эмоциональный марафон, я позволяю злости взять верх.

Самодовольный, самоуверенный сукин сын.

Будто он так легко меня раскусил, со всеми моими слабостями, и будто у него уже есть готовое решение. Для человека, который утверждает, что не хочет иметь ничего общего с эго, он, черт возьми, демонстрирует его в избытке, особенно когда речь заходит обо мне, о том, какой он меня видит, и о моих поступках.

— Только что с концерта?

Я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с водителем. Приложение сообщает, что его зовут Том, на вид он примерно моего возраста, может, чуть старше.

— Да, — отрезаю я.

— Черт, жалею, что не достал билеты. И как? Он правда так хорош вживую, как говорят?

Язык уже готов сорваться на резкость, но я глотаю ее, отказывая себе в мелком удовольствии. Вместо этого говорю правду.

— Он невероятен. Лучше, чем вы вообще можете представить.

— Я, блядь, так и знал, — отвечает он.

И я ловлю себя на мысли, не была ли это версия прощания в его исполнении. Мысль о том, что мы будто бы расстаемся как взрослые люди, звучит почти смешно.

Ну и ладно.

Иметь причину его ненавидеть куда проще, потому что сейчас я не в состоянии примирить то, что надрывается в груди, с тем, что разум пытается разложить по полочкам. Но одно ясно наверняка: и сердце, и голова одинаково взбешены и одинаково отравлены его отвратительным поведением.

Когда-то он говорил мне, что мстительность ему не свойственна.

Сегодня вечером он сам сделал из себя лжеца.

— На следующий я точно пойду, — говорит Том, а я отвожу взгляд, избегая его внимательных глаз в зеркале заднего вида, где в отражении пассажирского окна загорается ночной силуэт Далласа.

— Оно того стоит, Том, — выдыхаю я горькую правду. — Потому что он незабываем.

Попытки Тома поддержать разговор постепенно превращаются в фоновый шум, пока меня накрывает плотное одеяло сожаления. Сожаления, теперь подчеркнутого злостью. Большая часть меня жалеет, что я вообще полетела в Сиэтл. Что увидела Истона. Что выбежала за ним из того бара и села в его пикап. Что узнала прикосновение его рук, притяжение его запаха, тепло, которое от него исходит. Что потерялась в его жгучих поцелуях, открыла для себя силу нашей химии и почувствовала вес его тела на себе. Я жалею, что узнала, насколько мощной может быть его близость, какое безумное ощущение дарят его движения и та волна экстаза, что следует за ними.

Я жалею, что знаю, каково это — быть единственным фокусом мужчины настолько талантливого, красивого, проницательного и опьяняющего. Меня злит, что он так точно сумел настроиться на меня и вытащить наружу мои истины настолько глубоко и лично, что его слова и поступки бьют ровно по этим местам. Меня злит, что он уже забрал у меня так много еще до того, как я по-настоящему это осознала, вплоть до этого самого момента. И я ненавижу то, что именно я сама отдала ему всё это.

Подъезжая к отелю с ощущением полного поражения, я решаю, что, возможно, так даже лучше. Истон оказал мне услугу, оттолкнув так жестоко. Иначе я, возможно, всю жизнь задавалась бы вопросом, что могло бы быть.

Где-то в глубине души мелькает мысль: а вдруг он сделал это намеренно. Оттолкнул меня, чтобы уберечь от еще большей боли. Потому что, несмотря на его отвратительное поведение за последние шесть часов, он именно такой человек — способный на жертву ради другого.

И ненавижу то, что никогда не узнаю, правда ли это.

Но одно я знаю точно.

Пора ехать домой.

Глава 35

Натали

Выйдя из душа, я оглядываю номер и решаю убить время, собирая вещи. Из-за позднего часа я пропустила все возможные рейсы домой и не смогла арендовать машину. Делать больше нечего, и я аккуратно складываю одежду, пока взгляд не цепляется за брошенную на столе шляпу.

Слезы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться, думая о той оголенной честности, с которой он говорил со мной всего несколько часов назад. О том, как я снова отказала ему. И нам.

Я сказала, что не передумаю. Он не верил, что я смогу или захочу стоять на своем.

И я ненавижу то, что смогла. И одновременно рада этому. Потому что к черту его за ту легкость, с которой он обошелся с моими чувствами лишь потому, что его собственные оказались задеты.

Застряв в отеле, но твердо решив выбраться отсюда как можно быстрее, я всё же делаю последнюю попытку и ищу круглосуточную компанию аренды машин. И именно тогда замечаю пропущенное сообщение от Истона с адресом ближайшего отеля.

Он, должно быть, отправил его, пока я была в душе. Я отмечаю время.

Сообщение пришло двадцать три минуты назад. Ответ «катись к черту» уже готов сорваться с кончиков пальцев, но они замирают над экраном, пока я продолжаю смотреть на текст. Желудок неприятно сжимается при мысли о том, что, возможно, это приглашение — всего лишь формальность. Может, он чувствует себя обязанным меня пригласить. Как бы то ни было, он может взять это жалкое подобие приглашения, больше похожее на приказ, и засунуть его в свою привилегированную задницу.

Я сказала, что поеду домой сама. И я это сделаю. Возможно, он решит, что я уже направляюсь в Остин, если я не отвечу. Ни одна часть меня не верит, что принять это «приглашение» — хорошая идея. Особенно с учетом того, насколько я зла на него. Чем дольше я остаюсь в его мире, тем более уязвимой становлюсь.

Нахер чувства.

Самоуважение важнее.

Раздраженная тем, что позволила ему выйти победителем и выставить меня злодейкой лишь потому, что я пыталась уберечь наших родителей — и нас самих — от боли и разбитых сердец, я откладываю телефон и продолжаю собираться. Я смотрю на телефон, как на тикающую бомбу. Мне нужно убираться отсюда. Даже если придется сменить отель на ночь, я больше не могу оставаться для него доступной.

Я не виновата в том, что поступаю правильно, и у него нет никакого права заставлять меня чувствовать обратное. Он думает только о себе, о своих желаниях, своих потребностях, даже если они пугающе совпадают с моими. Закончив сборы, я застегиваю сумку, и в этот момент телефон снова вибрирует от входящего сообщения.

Я успеваю прочитать сообщение ровно в ту секунду, когда в дверь раздается стук.

— Сукин сын! — ору я, подпрыгивая от неожиданности, пока с другой стороны доносится смешок Джоэла и его явно довольный голос.

— Прости, милая, я тебя обидел?

— Скажи ему, что я уже уехала! — кричу я.

— Ну, учитывая, что он тебя услышал — вместе с половиной этажа, — вряд ли он мне поверит.

Стиснув зубы, я подкатываю чемодан к двери и распахиваю ее.

— Я уезжаю, — вру я. — Так что передай ему, что его сообщение я поняла предельно ясно.

Меня встречает раздражающе самодовольная ухмылка Джоэла, когда его взгляд опускается на сумку в моей руке.

— Ага. Вижу, она собрана.

Я прищуриваюсь. Похоже, сегодня он в команде Истона.

— Передам, — говорит Джоэл.

— Если ему есть что мне сказать, пусть скажет это сам.

Через секунду Джоэл протягивает мне телефон, и я едва успеваю скрыть, как вздрагиваю.

Ладно. Это обернулось против меня.

Джоэл ухмыляется, заметив мою реакцию, и я беру телефон, открывая рот, чтобы заговорить, но Истон опережает меня.

— Даже не думай заставлять меня идти за тобой, Красавица. Если я это сделаю, тебе не понравится. Как и твоему редактору.

— Ты сейчас серьезно?

— Ты сама начала.

— Это же полный…

— Пиздец? — подхватывает он. — Согласен. Но сегодня я играю по твоим правилам. И, клянусь Богом, сейчас я именно тот ублюдок, который не бросается словами. Скоро увидимся.

Он отключается.

Я стою с отвисшей челюстью и перевожу на Джоэла убийственный взгляд. У него, по крайней мере, хватает совести выглядеть виноватым, пока он тянется рукой к затылку.

— Черт… иногда он делает так, что вся злость достается именно гонцу.

— Он просто невыносимый… — начинаю я, загибая палец.

— Ежедневно, — подхватывает Джоэл.

— Самодовольный…

— Периодически, — соглашается он.

— Ненасытный…

— Только когда чего-то очень хочет, — добавляет он.

— Эгоистичный мудак! — заканчиваю я.

— Уф, — морщится он. — Прочувствовал. Значит, это твой шанс сказать ему об этом самой?

Телефон Джоэла начинает звонить у меня в руке, и я тянусь ответить, но он выхватывает его прежде, чем я успеваю что-либо сделать.

— Я буду ждать внизу.

Он разворачивается и быстрым шагом направляется к лифту. Я сверлю взглядом его удаляющуюся спину, и слово «предатель» уже вертится на языке. Но он не предатель. Он человек Истона, не мой, как бы сильно мне ни хотелось считать его своим.

Когда двери лифта раздвигаются, Джоэл оборачивается, видит, как я киплю от злости стоя в коридоре, и беззвучно говорит: «Прости».

Я резко качаю головой, ясно давая понять, что так просто это не оставлю.

— Если уж совсем точно, — бурчит он в телефон, — сейчас она как слон в посудной лавке, — добавляет он, явно описывая моё состояние, и неловко чешет висок, прежде чем двери лифта закрываются.

Я с грохотом захлопываю дверь номера и мечусь по комнате, закипая от злости, поднося телефон к уху, чтобы позвонить Истону и устроить ему разнос. Но, так и не сумев собрать в голове ни одной фразы, способной вместить все тысячу и одно оскорбление, готовые сорваться с языка, я опускаю телефон и сжимаю кулаки.

— Ладно, сукин сын, — огрызаюсь я. — Хочешь драки. Ты ее получишь.

Открыв чемодан, я достаю темно-синий чехол с платьем, который кинула туда в последний момент, и расстегиваю молнию. Хотя я уже приняла душ, я не спешу, намеренно растягивая сборы, надеясь одновременно выбесить и Джоэла, и Истона, заставив их ждать.

Я всё еще в ярости, даже несмотря на то, что дала себе более чем достаточно времени остыть. Крашу губы блестящим нюдом и надеваю облегающее, мерцающее белое платье с глубоким V-образным вырезом. Его крой открывает полоску живота, по бокам платье держится лишь на крошечных золотых кольцах, а глубокие вырезы щедро обнажают боковую линию груди, оставаясь при этом удивительно элегантными. Подол заканчивается на несколько дюймов выше середины бедра. Это мое любимое платье «убить наповал». И сейчас эта формулировка ощущается слишком буквально.

Удовлетворенная макияжем, я в последний момент достаю из шкатулки тонкую золотую цепочку. Застегиваю ее на талии и понимаю, что она идеально подходит к платью, а затем небрежно щелкаю двумя тонкими подвесками, свисающими над открытым пупком.

Уложив кудри в более крупные волны с помощью плойки, я надеваю свои синие замшевые Louboutin. Оценив образ, в котором собираюсь кастрировать Истона Крауна, я беру небольшой клатч, в тон с алыми подошвами каблуков, и убираю туда телефон и маленький кошелек. Оставляя за собой шлейф парфюма Black Orchid, я выхожу из номера с твердым намерением заставить Истона заплатить.

Внизу я замечаю Джоэла, припаркованного напротив кругового подъезда. Когда я подхожу, он мгновенно считывает мое выражение «готова к войне», и его взгляд скользит по моей броне сверху вниз, пока он распахивает не ту дверь. Усмехнувшись и покачав головой, он закрывает заднюю пассажирскую дверь и распахивает переднюю, прежде чем я сажусь внутрь.

Он задерживается рядом, пока я пристегиваюсь, прекрасно зная, что я на него злюсь. Судя по его виду, это его откровенно забавляет.

— Не злись на меня.

— Я и не злюсь.

Его улыбка становится шире.

— Ты потрясающе врешь. И, если честно, он обделается, когда увидит тебя в этом платье. Идеальный выбор.

Не в силах противиться, мой взгляд смягчается.

— Спасибо.

— Натали, — он вздыхает. — Иногда он ведет себя так, будто ему всё дозволено. И, возможно, порой действительно так и поступает. Но с тех пор, как он это осознал, он старается не быть таким.

— Я тебя услышала. И я это знаю. Но пусть он защищает себя сам, ладно?

Джоэл кивает и задерживается еще на секунду. Я вижу, что он хочет снова заступиться за Истона, но вместо этого просто закрывает дверь.

Решив не втягивать Джоэла в нашу только что объявленную войну, я еду в тишине к отелю, ощущая, как от него исходит беспокойная энергия. Он нервничает за Истона. Или за меня. Скорее всего, за нас обоих. Как бы там ни было, это наша битва, и он уважает границы.

Когда мы подъезжаем к отелю, швейцар успевает открыть дверь раньше Джоэла. Я беру его за руку и благодарю, а Джоэл присоединяется ко мне и провожает ко входу. В голове я снова и снова прокручиваю свой план. Он прост.

Получить удовольствие.

Это лучшая месть.

Бродить с видом брошенного и озабоченного щенка мне точно не поможет. Как и реагировать на его поведение, давая ему то внимание, которого он добивается. И если он решил затащить меня на вечеринку, значит, именно это я и сделаю. Буду веселиться.

Джоэл останавливается прямо у входа в отель.

— Просто назови свое имя на входе. Я предупрежу, что ты поднимаешься.

Сглотнув, я поднимаю взгляд на возвышающийся над нами небоскреб.

— Ты не идешь со мной?

— Я буду неподалеку, если понадоблюсь, — подмигивает он и направляется обратно к машине.

Значит, этот мудак лишает меня даже единственного союзника? Очевидно, он хочет, чтобы я оказалась уязвимой. И, скорее всего, наслаждается каждой секундой.

Ну что ж.

Игра началась, рок-звезда.

Глава 36

Натали

Глухой удар басов тяжело вибрирует под ногами, когда двери лифта раздвигаются. Слегка неуверенная на шпильках, я медленно иду по длинному, богато украшенному коридору, заставленному дорогими произведениями искусства. В самом конце, прямо перед массивными двойными дверями, стоят два не менее массивных охранника.

— Натали Батлер, — объявляю я, обращаясь к обоим внушительным привратникам.

Один из них стоит рядом со стойкой, уставленной маленькими пластиковыми пакетами. Он протягивает руку за моим клатчем, одновременно подавая другую с красным номерком.

— Тут только кошелек и телефон, — говорю я и раскрываю клатч, показывая содержимое.

— Кошелек можете оставить. Но телефоны и камеры сегодня запрещены.

И только в этот момент до меня доходит, что стойка доверху заполнена конфискованными мобильными телефонами.

— Эм… Я с… — чувствую, как жар поднимается к шее. — С Истоном. Я его гостья.

— Как и все, кто уже внутри. Исключений нет.

К горлу подкатывает ком, когда он окидывает меня коротким, оценивающим взглядом, полным осуждения. В голове будто раздается глухой удар молотка, и я безошибочно считываю в его глазах: «еще одна, которая думает, что она особенная», прежде чем он переводит взгляд на второго охранника.

И в одно мгновение меня накрывает неловкий стыд. Я ясно понимаю собственное лицемерие и мысленно даю себе слово больше никогда не осуждать ни одну женщину за попытку привлечь внимание моего красивого, талантливого рок-звезды — или любого другого из его окружения. Потому что до этой самой минуты я и сама находилась в той же позиции и вовсе не собиралась из нее выбираться.

Даже зная Истона лично, я прекрасно понимаю это притяжение со стороны. Понимаю, как легко возникает желание подойти ближе. И знаю, что на ее месте чувствовала бы ровно то же самое.

С силой шепнув телефон ему в руку, я замечаю, как он вскидывает бровь.

— У меня нет времени вправлять мозги идиотам, — огрызаюсь я. — Но вот этот осуждающий взгляд можешь засунуть себе в задницу, парень. У меня есть диплом и страсть к писательству, на котором я, между прочим, зарабатываю. А значит, я сама оплачиваю свои гребаные счета. Я умею готовить ужин из пяти блюд и менять спущенное колесо. У меня даже есть собственный набор электроинструментов. И при всем этом я могу позволить себе быть женственной, выглядеть охренительно в этом платье и на этих каблуках и наслаждаться этим ощущением, пока трахаюсь с любым мужчиной, которого сочту достойным.

Делаю шаг к мудаку, который одним-единственным взглядом вынудил меня перейти в атаку.

— Но будь уверен, на колени я встану только перед тем, кто достаточно умен, чтобы понимать, зачем я это делаю.

Второй охранник за его спиной не сдерживает смешка.

— Блядь, чувак… она тебя просто в пепел раскатала.

Не отводя взгляда от этого мудака, я понимаю, что уже перешла черту. Большая часть моего яда адресована Истону.

— На будущее тебе стоит пересмотреть привычку смотреть на женщин с таким откровенным осуждением и попробовать видеть в них больше, чем внешность. Возможно, однажды и ты станешь достоин женщины, которая встанет перед тобой на колени.

— У меня с этим всё отлично, милая, — отмахивается он, когда за моей спиной раздается сигнал лифта и двери распахиваются. Но я делаю шаг вперед, решив, что еще не закончила, и вынуждена поднять взгляд.

— О, не сомневаюсь. Но за счет заслуг, таланта и притягательности другого мужчины. Потому что именно он достоин этой фантазии. Интересно, как сильно это бьет по твоему эго.

Его взгляд становится по-настоящему хищным, когда охранник за его спиной распахивает передо мной дверь пентхауса.

— После вас, красавица.

— Спасибо, — отвечаю я, обходя первого охранника и испытывая откровенное удовлетворение от того, как краснеет его лицо, пока второй наклоняется ко мне.

— Если внутри вы не найдите того, что ищете, я буду здесь всю ночь.

Мы обмениваемся улыбками, когда он пропускает меня внутрь, и его взгляд на мгновение скользит по мне с откровенным одобрением, прежде чем дверь за моей спиной закрывается. Стоит мне сделать всего шаг вглубь вечеринки, как смена атмосферы обрушивается мгновенно, и меня будто переносит в другое измерение.

Святое. Дерьмо.

Огромный пентхаус с открытой планировкой залит синим светом, а стены расчерчены тенями от прожекторов. Справа — просторная кухня, достойная шефа с мишленовской звездой. Чуть левее от нее парит винтовая лестница, а между кухней и гигантской гостиной тянется массивный мраморный остров — единственная граница между зонами.

В гостиной несколько женщин танцуют между роскошными низкими круглыми диванами. Вокруг них на мебели и прямо на полу устроились мужчины и женщины, наблюдая за происходящим с откровенным интересом. Многие из танцующих выглядят как лучшие модели — длинные ноги, выразительные формы, безупречно подобранные наряды. И среди них я, к собственному удивлению, чувствую себя уверенно и сексуально в своем теле, ловя на себе несколько внимательных, оценивающих взглядов.

Осознание чужого внимания приятно покалывает кожу, музыка пульсирует во всем пространстве, и в воздухе явно чувствуется обещание секса. Оно усиливает это запретное, напряженное ощущение, делая атмосферу еще более густой и притягательной.

За гостиной тянется огромная стена из панорамных окон, открывающая величественный вид на часть городского горизонта. Длинный балкон в форме подковы забит гостями до отказа, из разных уголков просторного пространства поднимаются густые клубы дыма. Почти инстинктивно я начинаю высматривать Истона на первом уровне, но его нигде не видно. Мысль о том, что он может быть «занят», вызывает во мне неприятное чувство, однако я отталкиваю ее и позволяю злости вести меня дальше, вглубь вечеринки.

Держись плана, Натали.

Натянув улыбку, я лавирую в плотной толпе, позволяя взгляду скользить по залу и впитывая масштаб этой вечеринки. Мне всегда хотелось увидеть, как развлекается один процент населения. Продолжая осматриваться, я замечаю Сида в углу комнаты. Он разговаривает с группой девушек лет двадцати с небольшим, и те буквально ловят каждое его слово. Он держится от них на почтительном расстоянии, но выражения их лиц бесценны. Это точно будет ночь, которую они запомнят.

Будто почувствовав мой взгляд, Сид замечает меня, застывшую посреди зала, окруженную танцующими телами. Он окидывает меня быстрым взглядом, и на губах появляется едва заметная улыбка. Я машу ему рукой, он отвечает коротким кивком и тут же возвращает внимание своей зачарованной аудитории.

Приближаясь к террасе, я различаю огненно-красные огоньки сигарет, тлеющие в темноте, пока пространство заполняют бесчисленные силуэты. Здесь сумрачно, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть лица тех, кто собрался вокруг редких каменных очагов. Голубые языки пламени скользят по профилям, выхватывая черты из тени. Атмосфера достаточно зловещая, чтобы тем, кто предпочитает оставаться незаметным, было здесь комфортно.

Я отвожу взгляд, стараясь отвести от себя несколько слишком любопытных глаз, и уже собираюсь идти дальше, но замираю, заметив в углу балкона знакомое лицо.

Это что, звезда последнего фильма Marvel?

Через пару секунд объект моего внимания поворачивает голову, и пламя подсвечивает его лицо, окончательно развеивая сомнения.

Лукас Уокер[89].

Святые угодники мать вашу!

Сдерживая фанатский визг, который грозится вырваться наружу, и подавляя желание тут же позвонить маме и поделиться нашей общей слабостью, я резко отвожу взгляд, понимая, что он, скорее всего, одна из причин, по которой здесь запрещены телефоны. Лукас ушел из Голливуда много лет назад, а вернулся так, что разнес всё в клочья — в духе Роберта Дауни-младшего[90], установив новые кассовые рекорды своим первым фильмом за более чем десятилетие. Он — ходячее воплощение «серебряного лиса», и благодаря культовым подростковым фильмам, на которые меня когда-то подсадила мама, остается одним из моих самых ранних крашей.

Лукас также снимался в фильме «Драйв», что делает его присутствие здесь логичным и одновременно усиливает мою тревогу. Неужели Стелла и Рид тоже здесь?

Я тут же отбрасываю эту мысль. Истон не стал бы так со мной поступать, каким бы злым он ни был. Заинтригованная тем, кто еще может быть на этой вечеринке, я в последний раз окидываю взглядом нижний уровень, прежде чем направиться к парящей лестнице.

Музыка меняется, и весь пентхаус начинает вибрировать от вступительного баса. Следом из колонок вырывается хриплый женский стон, растворяясь в индустриальном роке. В самом тоне этой музыки отчетливо слышится полное отсутствие запретов.

Кожа головы покалывает от обостренного внимания, и музыка, словно змея, скользит по мне соблазнительным прикосновением, спускаясь вдоль шеи и маня за собой приглашающим жестом. Я поддаюсь ей, медленно продвигаясь сквозь море извивающихся тел. С каждым шагом внутрь моя интуиция обостряется всё сильнее. Музыка соблазняет меня так же, как и всех вокруг, и атмосфера, и без того откровенная, заметно меняется.

Возбуждение пульсирует в воздухе, а предвкушение трепещет в груди, пока я поднимаюсь по винтовой лестнице. Последние ступени я преодолеваю с легким покачиванием бедер, обстановка понемногу снижает мои собственные запреты. И именно на площадке наверху я понимаю, что первый этаж был лишь обманкой, бледной прелюдией по сравнению с настоящей вечеринкой, которая разворачивается здесь.

Единственный вывод, к которому я прихожу, глядя на происходящее, прост: сегодняшняя тема — грех. И этой ночью Сатана наводит свой порядок.

Сдерживая на языке «святое дерьмо», я едва не смеюсь, оглядывая развернувшийся передо мной зловещий цирк. Куда ни посмотри — каждое новое зрелище оказывается откровеннее предыдущего.

Слева от гигантского пространства тянется длинная, во всю стену, барная стойка, облепленная толпой. Полдюжины массивных диванов забиты до отказа знаменитостями, светскими фигурами и прочими представителями этого мира. Полуобнаженные женщины, многие из них топлес, движутся по всему залу, их тела качаются в такт музыке, словно непристойное подношение.

Справа от меня несколько таких же девушек целуются на небольшом диванчике напротив мужчины в костюме с видом топ-менеджера. Он сидит к ним спиной и спокойно разговаривает с человеком рядом, будто они встретились за утренним завтраком. Без сомнений, музыкальный продюсер.

Чуть дальше, в самом конце бара, стоит диджейская стойка. Разноцветные стробоскопы вспыхивают вокруг, пока диджей покачивает головой в такт гипнотическому биту, а откровенные строки песни проецируются на стену у него за спиной.

Чем дольше я наблюдаю, тем сильнее это напоминает погружение в темную фантазию. Пусть это и не мой мир, но прямо сейчас я его часть, и я намерена насладиться каждой секундой. Следовать этому плану становится всё проще по мере того, как музыка продолжает гипнотизировать меня, а глубокий бас и холодная механика звучания втягивают всё глубже в самую сердцевину происходящего.

Здесь собрались люди самых разных возрастов, от двадцати до пятидесяти с лишним, и очень немногие из них ведут себя соответственно своему возрасту. От этого моя улыбка становится только шире.

У ближайшей ко мне барной стойки кредитными картами аккуратно разделяют дорожки из разных порошков, чтобы уже через секунду втянуть их носом. По другую сторону полуобнаженные бармены, мужчины и женщины, щедро разливают алкоголь. В каждой руке у них по бутылке, и они явно соревнуются в скорости. Их напитки тут же опрокидывают, словно воду, а пустые стаканы с глухим стуком возвращаются на стойку, требуя новую порцию.

Оглядывая зал, я замечаю еще нескольких полуобнаженных женщин, разбросанных по комнате. Они скользят по коленям мужчин, устроившихся в креслах и на пуфах. Если судить по происходящему, всё это уверенно движется к оргии, и совсем скоро может перейти грань, за которой даже мое любопытство почувствует себя неуютно. Я никогда не была ханжой, но еще ни разу мне так прямо и безоговорочно не приходилось сталкиваться с размытыми сексуальными границами. Мысль о том, насколько далеко я сейчас от своей привычной реальности, вырывает у меня нервный смешок, и я делаю один большой шаг прямо в самую гущу происходящего.

Если это и есть вечеринки в стиле Истона — мир Истона, — значит, я точно угадала, от чего он всё это время пытался меня оградить. И всё же я не могу подавить то возбужденное чувство, которое рождается от осознания, что подобное действительно существует.

Это именно то, каким я всегда представляла рокерскую вечеринку — сплошной, гребаный хаос. Почувствовав, как внимание начинает смещаться в мою сторону, я незаметно ускользаю из центра зала и медленно двигаюсь к бару, еще раз сканируя перегруженное пространство в поисках Истона. И снова пусто.

На мгновение меня отвлекает зрелище: женщина опускает топ перед мужчиной, который выглядит так, будто вот-вот ее сожрет. Я едва не подпрыгиваю на месте, когда справа, почти за спиной, раздается голос:

— А ты кто такая?

Я успеваю заметить тонкий свитер с глубоким V-образным вырезом и темные джинсы, прежде чем поворачиваюсь к нему лицом. Его глаза искристо-серые, по крайней мере такими они кажутся в этом освещении. Телосложение стройное, но мускулистое, волосы густые и темные. За пару секунд я делаю вывод, что он горяч, из тех, кто выглядит как чертовски привлекательный учитель на замену, и немного старше. На вид ему где-то за тридцать.

Часы на его запястье не выглядят дорогими или показными, значит, он носит их скорее из практических соображений. Ответственный.

— Я Натали. А ты?

— Чад.

— Приятно познакомиться, Чад.

— Почему в руках пусто?

— Только пришла, — отвечаю я и снова оглядываю зал в поисках хоть какого-нибудь следа группы, но безрезультатно. Кажется, с тех пор как я в последний раз моргнула, вокруг выросло еще с десяток людей. Я игнорирую неприятный провал в животе после этого безрезультатного поиска, и Чад снова подает голос.

— Позволишь?

— Пожалуйста, — отвечаю я, когда Чад протягивает локоть. Я свободно кладу руку ему на бицепс, и он ведет меня к бару.

Что бы он ни делал — это не твое дело.

С кем бы он это ни делал — не твое дело.

Даже пока я думаю об этом, внутри вспыхивает острый, собственнический укол, который быстро выходит из-под контроля. Зачем было тащить меня сюда, если он не собирался быть здесь со мной? Я уверена, что Джоэл сообщил Истону о моем появлении, и это только подливает масла в огонь. Мысль о том, что Истон может просто играть со мной, вызывает отвращение. Меня передергивает, и с каждой секундой становится всё яснее: я не хочу быть частью этой игры.

План, Натали. Вечеринка.

После нескольких безуспешных попыток привлечь внимание барменов Чад берет инициативу на себя и легко перелезает через барную стойку. Он исчезает из поля зрения, а затем возвращается с бутылками водки и рома. Я указываю на запечатанную бутылку водки, и он подмигивает.

— Умно!

— Не первое родео! — перекрикиваю я музыку, и мысли сами собой уносят меня к импровизированному ковбою, с которым я провела сегодняшний день.

Он не такой, Натали.

Отряхнув навязчивое, тревожное желание найти его, я заставляю себя вернуться в момент и наблюдаю, как Чад наливает щедрый шот водки поверх льда.

— Можешь, пожалуйста, смешать это с чем-нибудь? С содовой, если найдешь?

Он ухмыляется.

— Без проблем!

— Я оставляю хорошие чаевые! — кричу я сквозь музыку.

— Что?!

Мы смеемся вместе, потому что сама идея разговора здесь абсурдна. Чад принимается искать миксер, а я отхожу в сторону, освобождая место для еще одного жаждущего у бара, и натыкаюсь на теплое тело. Выпрямляясь, я уже собираюсь извиниться и сталкиваюсь лицом к лицу с Эл-Элом.

Испытав мимолетное облегчение от знакомого лица, я открываю рот, чтобы его поприветствовать, но замечаю, что его глаза полуприкрыты. Челюсть у меня отвисает, когда я понимаю, чем он занят.

— Натали, — непринужденно приветствует он, пока мой взгляд опускается туда, где его рука сжимает волосы брюнетки. Брюнетки, стоящей перед ним на коленях и с безудержной страстью, доставляющей ему удовольствие, пока он уверенным движением направляет ее голову.

— Извини, дорогая, — добавляет он. — Молли[91] на нее подействовала довольно жестко.

Стараясь скрыть потрясение и при этом испытывая укол ревности оттого, что его день сложился куда эффектнее моего, я делаю небольшой шаг назад, но не могу помешать взгляду снова опуститься туда, где его внушительная длина скользит между ее губ. Не в силах отвести глаза от этой картины, я наблюдаю, как свободной рукой он ласково касается ее лица, словно она послушный питомец.

На несколько секунд мой взгляд возвращается к глазам Эл-Эла. Его губы слегка приоткрыты, возбуждение заметно нарастает, а нереально яркие, кристально-голубые глаза удерживают меня.

Легкая тревога подступает из-за происходящего передо мной унижения, но я подавляю ее, зная, что в конечном счете власть здесь принадлежит ей. С этой мыслью я неожиданно чувствую возбуждение, грудь вздымается от учащенного дыхания. Эл-Эл, кажется, улавливает мою реакцию, и я позволяю взгляду снова опуститься ровно в тот момент, когда его спутница умело обводит языком головку его члена.

— Черт, тебе придется перестать так смотреть на мой член, милая, — хрипло выдыхает он, и его голодный взгляд скользит по мне. Я тут же отвожу глаза, осматривая зал в поисках Истона.

Соски болезненно напрягаются, а между ног нарастает пульсирующая, мучительная тяжесть ровно в тот момент, когда в поле зрения появляется стакан.

Чад.

Мой напиток.

Меня накрывает смущение, жар вспыхивает на шее, когда я резко поднимаю взгляд на Чада. Его глаза сначала опускаются, замечая разворачивающуюся сцену, а затем медленно возвращаются к моим. Его реакция очевидна.

— Я… эм… — я качаю головой, прекрасно понимая, что раскрасневшаяся кожа выдает меня с головой, принимая протянутый стакан. — Спасибо.

Взгляд Чада мечется между Эл-Элом, его текущей ситуацией и снова возвращается ко мне, прежде чем он наклоняется и шепчет мне на ухо. Его голос наэлектризован, дыхание касается моей шеи.

— Я бы отдал что угодно, чтобы знать, о чем ты сейчас думаешь.

Не могу его винить за такую реакцию. Я чувствую себя уязвимой, как никогда прежде.

— О чем я думаю? — я нервно смеюсь. — Я не ханжа и не святая, но точно не ожидала оказаться так близко к огню за время одного трека. Очевидно, мне неловко и…

— И… — тянет Чад с понимающей улыбкой.

— Возбуждена, — пожимаю плечами. — Не планировала превратиться в законченную вуайеристку еще до первого глотка коктейля.

Чад понимающе кивает, и в его глазах мелькает лукавая искра, прежде чем мы отступаем от этого зрелища и оглядываем вечеринку, намеренно избегая финала Эл-Эла. Стоит нам отойти от первой сексуальной мины, как мы натыкаемся на следующую и едва не врезаемся в пару, трахающуюся всего в нескольких шагах от нас. Я почти отпрыгиваю от неожиданности, и Чаду, похоже, тоже становится не по себе.

Я чувствую его взгляд на своем профиле, когда он снова наклоняется ко мне.

— Может, уедем куда-нибудь…

Я смеюсь.

— Слишком самонадеянно, Чад.

Отраженный свет делает его белоснежную улыбку еще ярче, когда он становится прямо передо мной. Он держит комфортную дистанцию, но упирается ладонями в бар по обе стороны от меня и наклоняется вперед.

— Вовсе нет, — кричит он сквозь музыку. — Просто туда, где я смогу хотя бы услышать, что ты говоришь?

Именно в тот момент, когда он отстраняется, ожидая моего ответа, меня накрывает тревога. Я смотрю ему за плечо и едва не вздрагиваю от увиденного.

Среди хаоса, совершенно неподвижный, посреди одного из диванов сидит Истон Краун. Его острые ореховые глаза безошибочно и неотрывно впиваются в меня.

Глава 37

Натали

В горле мгновенно пересыхает, и напряжение во взгляде Истона напрочь лишает меня возможности ответить Чаду. Грудь вздымается и опускается слишком быстро от перегруза ощущений, пока я впитываю его целиком. Он одет так же, как и утром: короткие черные ботинки с металлической пряжкой, темные джинсы с подвернутыми штанинами и черная футболка. Волосы еще влажные после душа, одна прядь убрана за ухо. Кожаные браслеты, которые он носил днем, по-прежнему застегнуты на обоих запястьях.

Щеки вспыхивают от резкого прилива желания под напором янтарно-зеленого огня, направленного прямо на меня. В его взгляде всё смешалось в опьяняющий коктейль: обвинение, собственничество, похоть, ревность… и что-то похожее на осуждение? Мы несколько секунд просто смотрим друг на друга, пока Чад предлагает добыть нам еще по напитку перед тем, как спуститься вниз. Я лишь киваю, а мы с Истоном остаемся на месте, будто вкопанные, продолжая молчаливую дуэль у барной стойки.

Несмотря на внутренний разлад, я надеюсь, что мой ответный взгляд читается примерно так: я здесь, мудак. Ну и что дальше? Потому что он сам затащил меня сюда. Он хотел увидеть мою реакцию на всё это. Уверена.

Я вызывающе приподнимаю брови, молясь, чтобы кожа не выдала меня, пока желание к нему стремительно нарастает. Он до безумия красив, особенно сейчас, когда сидит совершенно неподвижно, словно статуя посреди мира, мчащегося на бешеной скорости, а в выражении его лица пульсирует ярость. Но ирония в том, что он уже далеко впереди всех, кто его окружает. Потому что именно он здесь — сверхновая звезда, проносящаяся мимо остальных со скоростью молнии.

Эта мысль приносит с собой грусть, и на мгновение я задаюсь вопросом, не станет ли эта атмосфера со временем тормозом для его разгона или, что еще хуже, не собьет ли его с пути, как уже сбивала стольких других. Он дал мне понять, насколько для него неприемлема такая участь, и сейчас, по крайней мере, кажется, что это еще не так.

А знаю ли я его вообще по-настоящему?

Этот вопрос ранит сильнее всего. Потому что, возможно, нет. По крайней мере, не после того, как он вел себя сегодня.

От Чада, стоящего рядом, тянет его ненавязчивым одеколоном, и хотя всё это кажется неправильным, во мне поднимается первобытная потребность прижаться к кому-нибудь, к кому угодно, лишь бы приглушить пульс между ногами и притупить нарастающую боль в груди.

Сейчас я ощущаю лишь плотное, мужское присутствие вокруг, но именно один-единственный, пронзительный взгляд мужчины, который не сводит с меня глаз, с каждой секундой делает меня слабее. И всё же я решаю довести эту схватку до конца, сохранив достоинство.

Пытаясь прочитать выражение лица Истона, я вдруг теряю его из виду, когда какая-то девушка встает перед ним, устраиваясь между его разведенными коленями. Ледяной клинок вонзается мне в грудь и уходит всё глубже, пока я разглядываю ее. Потрясающе красивая — смуглая кожа, темные волосы, глубокие глаза, округлые формы. Абсолютно прекрасная. Но окончательно поджигает меня вид его пальцев, небрежно лежащих на ее бедрах, когда она наклоняется, чтобы что-то сказать ему.

— Натали?

Чад возвращается ко мне с бутылкой водки в одной руке и миксером в другой, как раз в тот момент, когда она отходит, открывая мне вид на Истона полностью. Он медленно приподнимает подбородок, безмолвно подзывая меня.

Моя грудь заметно подпрыгивает от короткого смешка и немого отказа.

Мой ответный взгляд говорит сам за себя: пошел ты нахуй!

— Охренеть, это же Истон Краун, да? — кричит Чад, проследив за моим взглядом и мгновенно замечая нашу дуэль. С занятыми руками он напряженно топчется рядом, и его вопрос выдергивает меня из оцепенения.

Сосредоточься на Чаде. Он доступен. Он здесь. И он точно не станет судьбоносной ошибкой.

Безопасный выбор. Пусть временный, но сейчас жизненно необходимый, чтобы спасти себя от сердца, которое требует немедленно сорваться с места и броситься от Чада к Истону.

Только не вздумай сейчас меня подвести, ты, никчемная гора мышц!

— Он смотрит на тебя так, будто…

— Мы друзья. — Даже пока я мысленно провожу линию фронта, слова на языке ощущаются грязным предательством.

— Судя по тому, как он на тебя смотрит, он с этим явно несогласен.

Мое внимание на секунду возвращается к Истону. Между нами вспыхивает статическое напряжение, прежде чем его взгляд смещается на Чада. Тот поворачивается ко мне с вопросительным выражением.

— Откуда ты его знаешь?

— По работе. М-мы работали, работали вместе. Одно время. Я в медиа, — отвечаю я, не в силах оторвать взгляд от Истона в тот момент, когда к нему возвращается темноволосая богиня и протягивает бутылку воды. По тому, как она прижимается к нему на диване, сразу ясно: между ними есть история. Возможно, сегодня ночью она станет ее продолжением.

От этой мысли у меня скручивает живот. Я опрокидываю остатки своего первого и последнего напитка, резко отводя взгляд и позволяя ему считать это своей победой.

Я не хочу играть во взрослые игры с детским сердцем. И уже не уверена, кто из нас двоих сейчас ведет себя более по-детски. Я просто хочу собрать то, что от меня осталось, уехать домой и попытаться привести себя в порядок.

Я, блядь, выхожу из игры.

С меня хватит.

Видеть его частью этого мира только облегчает задачу, так проще отпустить. Если это и правда его жизнь, то мне в ней не место. Я бы просто свела себя с ума, снова и снова прокручивая этот сценарий ночь за ночью. И даже если бы прошлое наших родителей не стояло между нами, всё равно нет ни единого шанса, что у нас могло бы что-то получиться.

— Натали, с тобой всё в порядке?

— Нет, Чад, — отвечаю я, так и не оборачиваясь в сторону Истона. Жжение поднимается к глазам, и я усилием воли сдерживаю его. — Ты можешь, пожалуйста, проводить меня?

Чад кивает, оставляет всё, что нес, на барной стойке и мягко берет меня за руку чуть выше локтя, ведя сквозь море разгоряченных тел. Музыка меняется, и вместе с ней моя злость постепенно уступает место боли.

Хоть что-нибудь из того, что он говорил мне в последние дни, вообще что-то значило?

Или это всё — какая-то извращенная месть за то, что я уехала из Сиэтла и не отвечала на его звонки?

Чад ведет меня к лестнице, ладонь лежит у меня на пояснице, и я иду целенаправленно, благодарная за то, что пришла и увидела всё своими глазами. Это именно то, что мне было нужно, чтобы отпустить эту фантазию. Я тяжело выдыхаю и позволяю смирению осесть внутри.

Едва мы с Чадом выходим на площадку наверху лестницы, я чувствую, как меняется воздух, и в следующую секунду теплые, загрубевшие пальцы сжимают мое плечо. Кожа головы неприятно покалывает, когда я оборачиваюсь и вижу Истона, сверлящего взглядом нас обоих.

— Куда ты, блядь, собралась? — шипит он, его взгляд жадно и собственнически скользит по мне.

— Довольно грубо, чувак, — вмешивается Чад, и этим сразу зарабатывает от меня очки.

Взгляд Истона резко переключается на него.

— Ты кто вообще?

— Чад, это Истон Краун. Истон, это Чад. Чад просто провожал меня к выходу.

За спиной раздаются одобрительные возгласы, и я киваю куда-то поверх плеча Истона.

— Спасибо за приглашение. Концерт был потрясающим, правда. Это было незабываемо. Желаю тебе всяческих успехов и… наслаждайся своей оргией.

Ненавидя ревнивую нотку в собственном голосе, я не отступаю и снова поворачиваюсь, но Истон хватает меня за запястье, не разрывая зрительного контакта.

— Было приятно, блядь, познакомиться, Чад, — отрезает Истон. — Научись, блядь, читать обстановку и понимать намеки.

Чад смотрит на руку Истона, сжимающую мое запястье.

— Я вежливо прошу.

— Натали, — спокойно говорит Чад, качая головой. — Похоже, я влез туда, куда не следовало.

— Нет, — резко говорю я. — Нет, ты правда ни во что не влез.

Кладу успокаивающую ладонь Истону на грудь ровно в тот момент, когда он сжимает мое запястье сильнее. Но это всё равно что плеснуть керосина в огонь.

— Иди, — добавляю я. — Я найду тебя внизу перед тем, как уйду.

Чад хмурится.

— Ты уверена?

— Нет, она, блядь, этого не сделает, — рявкает Истон. — Так что смирись с этим и свали уже. Я больше не буду вежливым.

Чад смотрит на Истона с выражением «ну ты и мудак», затем наклоняется ко мне.

— Рад был познакомиться, Натали.

Чад отступает, потому что он не идиот, а воздух вокруг Истона стал по-настоящему смертельно опасным.

— Взаимно, — выдыхаю я, пока Чад еще раз переводит взгляд с него на меня и начинает спускаться по лестнице.

Взгляд Истона медленно скользит по моему платью, и я замечаю ту самую красотку, которая крутилась вокруг него. Она стоит у края ближайшего дивана и с любопытством смотрит то на него, то на меня.

— Эм… кажется, ты нужен той девушке.

— Я не с ней, — отрезает он.

— Ладно. Ну, у нее явно другое мнение.

— Нет, — он тянет меня обратно, глубже в комнату.

— Истон, прекрати эту херню. Сейчас же. И отпусти меня.

Игнорируя мои слова, он притягивает меня к себе. В панике я оглядываюсь по сторонам.

— Ты устраиваешь сцену. На нас смотрят люди.

— Это твой пунктик, не мой, — рычит он. — Нам нужно поговорить. И мы поговорим. Прямо. Блядь. Сейчас.

— Нет, у нас всё в порядке. Я пришла, я увидела, я всё поняла, спасибо за прекрасный… черт! — вскрикиваю, потому что Истон срывается с места, как локомотив, и тащит меня через зал, лавируя между толпами людей, прямо к тщательно охраняемому коридору.

Он останавливается, что-то коротко говорит охраннику. Тот кивает и пропускает нас, позволяя Истону протащить меня дальше.

В следующую секунду мы уже в коридоре, а еще мгновение спустя он резко затаскивает меня внутрь и отпускает в роскошном гостиничном люксе, достойном королевской особы. Истон захлопывает за собой дверь, сверлит меня взглядом и только потом закрывает глаза. Его кулаки сжаты по бокам, всё тело напряжено.

Я отвожу взгляд от высокого, темного и чертовски соблазнительного искушения, вставшего между мной и выходом, и быстро осматриваю номер. С одной стороны тянутся панорамные окна, с другой — утопленная ванна и роскошная ванная комната. В центре, под мягким светом матового стекла, стоит массивная кровать с четырьмя столбами.

Номер безупречный, вылизанный и до неприличия романтичный. Но я слишком зла, чтобы это оценить.

— Что, черт возьми, с тобой не так?! — возмущаюсь я, пока Истон остается у двери, словно собираясь с силами.

Таким я его еще никогда не видела, хотя меня и предупреждали о его характере. Сейчас он явно пытается взять себя в руки и замирает на несколько долгих секунд. Но когда его глаза наконец открываются, мне стоит огромных усилий не отступить. Он в бешенстве.

— Признай, — приказывает он убийственно спокойным тоном.

— Признать, что? — отвечаю я. — Что ты ведешь себя как гребаный ребенок? Это уже твое признание.

— Признай, что ты не хотела отпускать то, что произошло в Сиэтле. Не больше, чем я. И до сих пор не хочешь.

Глава 38

Натали

Мы тяжело дышим в одном ритме, пока он раздраженно качает головой.

— Господи, ты правда собираешься упираться до последнего?

— Истон…

— Ладно, — перебивает он и тычет пальцем себе в грудь. — Я начну первым. Опять. Я думал о тебе каждый чертов день с тех пор, как ты уехала. И, по-моему, я дал это понять предельно ясно. Теперь твоя очередь.

— И что это сейчас? Истерика из-за того, что ты не получил реакцию, на которую рассчитывал?

— О, я ее получил, — усмехается он. — Я видел. И до сих пор вижу. Чувствую. Всю тебя. Ты просто, блядь, отказываешься признаться мне в этом.

Он резко выдыхает и откидывает голову на дверь, голос становится жестким, режущим.

— Я хочу услышать это от тебя.

Я подхожу к нему, точнее — к двери.

— Я не понимаю, что ты пытаешься со мной сделать, но ты победил, Истон. Ладно? Ты победил.

Останавливаюсь в шаге от него и почти физически ощущаю, как от него волнами исходит презрение.

— Я не понимаю, что ты пытаешься со мной сделать, но ты победил, Истон. Ладно? Ты победил.

— Думаешь, я не вижу, что именно тебя ранит? — рычит он. — Просто, блядь, признай это, Натали.

— Что ты хочешь услышать?

— Признай, что ты просто, блядь, ревновала. Признай, что тебе было больно, когда я сегодня даже не посмотрел на тебя со сцены. Признай, что ты хочешь этого так же сильно, как и я.

— Этого не может случиться.

— Уже случилось. И ты это знаешь.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как снова начинает жечь в глазах.

— Истон, я объясняла тебе это тысячу раз, ладно? Мне правда нужно уйти. Я должна уйти.

Он молчит несколько секунд, потом говорит тихо, почти устало:

— Тогда уходи. Беги.

Я поднимаю на него взгляд. Он отворачивается и делает несколько шагов от двери, нарочно освобождая мне путь.

— Беги. И я обещаю — ты больше никогда обо мне не услышишь.

Я сжимаю дверную ручку. Он всё еще стоит ко мне спиной.

— Это не то, что я хочу.

— Дело не в том, чего ты хочешь, Натали.

Дело в том, что есть.

— Я не бегу.

— Конечно, нет. Но просто знай: как только ты выйдешь за эту дверь, мы оба согласимся на что-то другое. Не на то, чего хотим.

Я, по крайней мере, точно знаю, что я, блять, так и сделаю.

Жжение в горле усиливается, но я остаюсь на месте.

— Истон, я признаю, что у меня есть чувства к тебе…

— Ага, — обрывает он меня и засовывает руки в карманы джинсов.

— Я не хочу уходить вот так.

— Ты вообще не хочешь уходить, — глухо говорит он.

— Ты так в этом уверен.

— Да, черт возьми, уверен. Потому что ты всё еще здесь.

— Потому что я ненавижу эту враждебность между нами. Мы не можем просто попробовать…

— Нет. — Он резко качает головой. — Нет. Блядь. Нет. Ты знаешь почему. Мы с самого начала говорили честно, пути назад нет.

— Я не вписываюсь в твой мир.

Он бросает на меня резкий, режущий взгляд.

— Что, вечеринка не зашла?

— Еще бы, — сухо отвечаю я. — Вечеринка просто блеск.

— Именно этого ты и ожидала, да? — грудь у него подскакивает от резкого вдоха. — Ты правда думаешь, что так я живу?

— Да какая разница, Краун. Это твоя жизнь.

Он резко разворачивается ко мне.

— Это полная противоположность моей гребаной жизни, Натали. Я через это прошел, всё это видел. И сейчас я живу настолько далеко от этого, что даже смешно.

— Выглядело вполне комфортно, — огрызаюсь я.

— Тебе так проще думать, потому что тогда легче уйти. И это просто еще одна ложь, которую ты себе расскажешь.

Я скрещиваю руки.

— То есть ты хочешь сказать, что вся эта вечеринка — просто показуха?

Не проходит и секунды, как он подносит телефон к уху и рявкает:

— Уведите всех вниз и сократите всё вдвое.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Что вообще происходит?

Музыка резко обрывается, стены больше не пульсируют басом, а из коридора доносится возмущенный гул гостей. Истон делает шаг ко мне.

— Последние два дня ты своими словами «откатываешь» нас назад, Натали. Видимо, именно так ты и видишь мою жизнь, хотя в Сиэтле ты четыре дня подряд видела ровно противоположное. Я могу говорить тебе об этом каждый гребаный день, что это не моя жизнь в туре, но… поступки говорят громче слов. И хотя слова, по идее, твоя слабость, мои, похоже, ни хрена для тебя не значат.

Я замираю, глядя на него, пока он подходит ближе.

— Уже сорок восемь часов, я пытаюсь до тебя достучаться, — яростно выдыхает он. — Как лбом, блядь, об стену. Пытаюсь прорваться сквозь твою баррикаду — обратно к тебе.

Он с силой бьет себя по груди.

— Я дал тебе больше, чем давал большинству людей за всю жизнь, блядь, зная их годами. Так что еще, черт возьми, я должен сделать?

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь!

— Да ради Бога, всё ты понимаешь, — рычит он, в отчаянии сжимая затылок ладонью, а потом резко указывает в сторону двери. — Это не моя жизнь. И это, блядь, не мое будущее.

Он выдыхает сквозь зубы, голос становится жесткий и ровным.

— Правда до ужаса скучная. Я встаю в семь утра, иду на пробежку. Ем эти гребаные овощи. Слушаю подкасты или музыку, если не за рулем. Пишу, репетирую, играю, снова иду в зал, чтобы выжечь энергию, которой у меня почему-то всегда до хрена после концертов. Потом душ — и спать.

Он делает еще шаг ко мне.

— Я уже прожил всю эту жизнь-мечту рок-звезды и наелся этим дерьмом по горло. Еще в раннем подростковом возрасте. Мне это не нужно. Это не моя жизнь, Натали. И никогда, ею, блядь, не станет.

Он делает еще шаг вперед, заставляя меня поднять на него взгляд.

— Ты можешь сказать, что всему виной история наших родителей, что именно она мешает нам быть вместе…

— Так и есть, — перебиваю я.

— Это не всё, — резко отвечает он. — Я слышал тебя в Сиэтле. Каждое твое слово. И принял их близко к сердцу. Так что это? — он делает паузу, сдерживая ярость. — Это мой способ разобраться с теми сомнениями, которые я могу контролировать. Потому что то, что происходит между нами, — он коротко кивает между нами, — для меня стоит всех, блядь, усилий.

Он делает еще шаг ближе.

— Умные мужчины не позволяют женщинам, способным перевернуть их жизнь, просто уйти, даже не попытавшись удержать их обеими руками. Мне не нужны месяцы, чтобы понять, что ты — именно такая женщина для меня. Я не «большинство», Натали. Я точно знаю, чего не хочу. И это всё — находится за той дверью. А то, чего я хочу, стоит прямо передо мной. И мысль о том, что я позволю ей уйти от меня во второй раз, блядь, сжирает меня заживо.

Не в силах сглотнуть, я пытаюсь взять дыхание под контроль и терплю неудачу, пока он упирается ладонями в дверь по обе стороны от моей головы.

— Я не прикасался ни к одной другой женщине и даже не хотел этого с тех пор, как был внутри тебя.

От шока у меня приоткрывается рот, а где-то глубоко внутри приходит подтверждение тому, что я и так знала.

— Я пытался, правда, — потому что ты, блядь, сводишь с ума, — но я не могу выбросить тебя из своей гребаной головы.

Его взгляд скользит к моим губам и возвращается обратно.

— Я даже кончить больше не могу, не думая о тебе. И даже не пытаюсь.

— Это… п-погоня, — запинаюсь я.

— Ага, погоня, — язвительно отзывается он. — Ты про единственную, блядь, вещь во всей этой ситуации, которая заставляет меня хотеть бежать в противоположную сторону?

Его взгляд медленно скользит по моему телу с откровенным желанием, и мне стоит огромных усилий скрыть непроизвольную дрожь.

— Ладно, — выдавливает он, стиснув челюсть, — я продолжу. Я и не подозревал, что могу быть ревнивым… до сегодняшнего вечера. И за это я обязан тебе.

Он прижимает меня к двери, и я изо всех сил борюсь с инстинктом притянуть его ближе. Его запах накрывает с головой, возбуждение взлетает до предела, пока его слова обрушиваются на меня одно за другим.

— Ты позволяла кому-нибудь к себе прикасаться, Красавица?

Он опускает руку и проводит кончиками пальцев по ткани у меня на животе. Задыхаясь, я буквально оседаю под этим прикосновением, и в его глазах вспыхивает довольный огонь.

— Так я и думал.

Не отрывая от меня взгляда, он расстегивает серебряную пряжку, которую я выбрала для него всего несколько часов назад. Металлический щелчок гулко отдается в ушах, пока мои трусики предательски намокают.

— Тебе понравилось смотреть, как Эл-Элу отсасывают?

От этого вопроса у меня расширяются глаза, а его взгляд стремительно темнеет и разгорается.

На секунду я опускаю свой и вижу, что дальше расстегнутой пряжки он не пошел. Во мне просачивается разочарование, и потребность в нем сжимает горло, не давая вздохнуть.

— Думаешь, я не видел, как ты каждый раз выискивала меня взглядом на той вечеринке, стоило тебе возбудиться?

Его палец скользит вниз по моей шее, затем легко проходит по вырезу платья, обрисовывая округлость груди. Грудь тяжело вздымается, когда он опускается ниже и медленно обводит мой затвердевший сосок сквозь тонкую ткань, прежде чем его обжигающий взгляд возвращается к моему. Я с трудом сглатываю, пока он подается ближе и кончиком пальца проходит по тонкой, изящной цепочке, опоясывающей мою талию.

— Истон…

— Тебе понравилось наблюдать, Красавица?

Он резко убирает палец, и я вздрагиваю от внезапной пустоты.

— Ответь мне, Натали.

— Да… и нет, — отвечаю я, и мой взгляд снова опускается к его расстегнутой пряжке.

— Смотри на меня, — резко приказывает он. — Почему?

— Потому что… я не хочу его.

— А кого ты хочешь?

— Истон, если мы это сделаем…

— Я знаю, детка, знаю, — говорит он, прижимаясь лбом к моему, будто пытаясь и мысленно, и физически стереть мою оборонительную позицию против нас. — Господи Иисусе, я слышал тебя. Я слышу тебя. Но я не отпущу. Я, блядь, не отпущу, пока ты со мной. И я знаю, что ты тоже этого не хочешь.

Он расстегивает джинсы, берет мою руку и направляет ее себе в боксеры. Инстинктивно я обхватываю его внушительную длину. С моих губ срывается стон, когда его твердый член дергается у меня в ладони.

Ослепляющая потребность накрывает меня волной, пытаясь захватить всё, пока я замечаю, как сжата его челюсть и как желание сгущается в его взгляде. Не успеваю опомниться, как опускаюсь на колени и стягиваю его боксеры, чтобы принять его. Потому что он этого достоин. Потому что он — моя фантазия, ставшая прекрасной реальностью. Потому что я хочу его так, что эта боль становится невыносимой.

Он собирает мои волосы в кулак, сжимает сильнее и тянет, вынуждая меня поднять на него взгляд.

— Этого ты хотела, когда высматривала меня?

Наклоняясь вперед, я провожу языком по полной головке, выглядывающей из-под края его боксеров, а пальцами цепляюсь за резинку, стягивая их ниже. Его хватка тут же усиливается, и он отдергивает меня, лишая доступа.

— У нас может быть эта ночь, — тихо предлагаю я, глядя на него снизу вверх.

— Признай, — выдыхает он сквозь зубы, отстраняя себя еще дальше, когда я снова пытаюсь взять его в рот. — Признай. Черт возьми, — повторяет он с требовательной настойчивостью.

Когда я не отвечаю, он резко поднимает меня за руки.

— Признай это, Красавица, — он обхватывает мою щеку ладонью, в его глазах — поиск и мольба. — Пожалуйста, просто, блядь, признай.

— Я не могу, — шепчу я, и извинение в этих словах невозможно не услышать.

Глаза вспыхивают новой волной ярости, и он опускается на колени напротив меня, медленно поднимая подол платья до бедер и открывая мои шелковые белые стринги. Раздвинув мои ноги ладонями, он в явном раздражении прижимается лбом к моему пупку, а затем его пальцы призрачно скользят вверх между бедер. Он проводит по ткани трусиков в самом центре, затем отводит ее в сторону и проводит указательным пальцем по моим влажным складкам.

— Господи…

Подушечкой пальца он задевает клитор, и ноги начинают подкашиваться, пока он удерживает меня зажатой между собой и дверью.

Его ноздри раздуваются, он поднимает взгляд и добавляет еще один палец, загибая их в манящем движении. У меня вырывается крик, а в его глазах вспыхивает приглушенное удовлетворение. Он объявляет войну, и я позволила ему загнать меня в угол, зная, что это не может закончиться ничем иным, кроме того, чего мы оба хотим — но на его условиях. На эту ночь я уже подняла белый флаг, но ему этого мало. Он не успокоится, пока я не произнесу это вслух и не превращу в нечто куда более постоянное — во что-то, что вполне может меня разрушить.

— Господи, как же я хочу, блядь, наказать тебя, — хрипло выдыхает он, ускоряя движения пальцев, и из меня срывается очередной стон.

Его взгляд резко взлетает вверх.

— Не стонать так, детка. Это мое единственное, блядь, предупреждение.

В его угрозе звучит темная нота, и она лишь подстегивает меня.

В следующую секунду он сжимает ткань моих трусиков между ног и резко дергает, разрывая их до бедер. Остатки легко скользят вниз по ногам и собираются у каблуков. Из меня вырывается еще один стон, когда на его полных губах появляется порочная улыбка.

— Я предупреждал.

Он откидывается на пятки, раздвигает мои влажные складки пальцами и наклоняется, прижимая язык к моей влажной плоти в медленном, настойчивом движении снизу вверх. Мой ответный крик срывается почти воплем ровно в тот миг, когда он отстраняется, чтобы тут же вернуться быстрыми, точными движениями кончика языка по моему клитору.

Я вцепляюсь в дверь, уже на самой грани, когда оргазм начинает накрывать меня изнутри, и именно в этот момент он отстраняется.

— Истон, — срываюсь на хрип, грудь бешено вздымается, пока я вцепляюсь в его волосы, пытаясь прижаться к нему и догнать украденный оргазм.

Усмехаясь, Истон начинает дразнить меня одним пальцем, медленно вводя его и выводя обратно. Он скользит им по стенкам, удерживая меня на грани, ровно настолько, чтобы я отчаянно искала трение, вжимаясь в него рвущимися вперед бедрами.

— Хочешь кончить, Красавица?

— Пожалуйста, — хрипло молю я. — Н-не…

— Что? — спокойно отвечает он. — Не делать с тобой ровно то, что ты сейчас делаешь со мной? Не дразнить тебя тем, чего ты хочешь, а потом говорить, что тебе этого нельзя? Это было бы жестоко.

Мои бедра начинают неудержимо дрожать, когда он закидывает мою ногу себе на плечо, приподнимая нижнюю часть моего тела и еще сильнее вжимая меня между собой и дверью. Палец с влажным, непристойным звуком погружается в меня от моего возбуждения. Он поднимает на меня взгляд и втягивает мой клитор в рот, легко посасывая, заставляя меня стонать.

В ярости я сжимаю ткань его футболки в кулаке, пока он смотрит на меня снизу вверх.

— Скажи мне.

— Пожалуйста… дай мне кончить.

— Не могу, — передразнивает он, разводя меня шире, заставляя смотреть. — Не могу, — дразнит снова, прежде чем его язык вновь скользит по моему клитору.

Я жадно ловлю каждое ощущение, его горячее дыхание и хриплый голос разжигают меня изнутри.

— Этот вкус… — его ресницы трепещут, когда он обхватывает губами мой клитор и мягко втягивает его, доводя меня до безумия.

От вибрации его стона моя спина непроизвольно выгибается, щетина трется о внутреннюю сторону бедер. Проходит всего несколько секунд, и я уже всхлипываю, повторяя его имя.

— Пожалуйста, пожалуйста, Истон, — умоляю я.

Он игнорирует мою просьбу, опускает мою ногу и качает головой.

— Прости, — он медленно поднимается вверх по моему животу, оставляя влажный след поцелуев, и собирает ткань платья под грудью. Большим пальцем он массирует одну грудь и выпрямляется во весь рост. Его взгляд полон осуждения, и я окончательно, беспомощно тону под его чарами.

Сжимая ладонью затылок, я зарываюсь пальцами в его густые волосы, пока он проводит эрекцией по моему животу, размазывая предэякулят по коже. Он снова направляет мою руку себе в джинсы, и его бархатный член твердый как камень, пока мы тонем во взгляде друг друга.

Желание между нами бушует, и эта немая дуэль тянется мучительно долго — мы застряли в тупике, не отводя взглядов. Его решимость не дрогнула ни на секунду, несмотря на отчаянную потребность, искрящуюся между нами. Даже при том явном разрешении, которое я ему даю, он твердо намерен довести эту войну до победы.

— Истон, пожалуйста… ты не понимаешь, о чем меня просишь.

— Хочешь поговорить о своем «я не могу»? — отвечает он. — Тогда как насчет того, что я не могу трахнуть тебя снова и потом смотреть, как ты снова от меня уходишь. Одного раза было более чем достаточно.

Он останавливает мою руку, которой я ласкаю его, прижимает мою ладонь к своему прессу и ведет выше, туда, где под кожей бешено колотится сердце.

— Я хочу большего для себя. И я хочу, блядь, дать тебе еще больше, — его голос срывается от эмоций. — Так что подумай о том, о чем ты меня просишь. Потому что я прекрасно понимаю, о чем я прошу тебя. — Он делает вдох. — Это я играю грязно ради нас обоих. Так что, пожалуйста, просто признай это, чтобы я мог отдать тебе лучшие части себя. Потому что я хочу каждую, блядь, часть тебя.

Быстрая слеза срывается, когда с моих губ вырывается первое признание.

— Я рыдала всю дорогу до аэропорта, потому что знала — ни с кем другим больше не будет так. Поэтому я даже не пыталась искать. Я просто не могла.

Еще одна слеза.

— Я написала ту статью, потому что хотела, чтобы ты знал: я увидела тебя. И мне понравилось то, что я увидела внутри тебя. Потому что в самолете я была в отчаянии и хотела сохранить хотя бы кусочек тебя… нас… как можно ближе к себе. И потому что я отчаянно чувствовала необходимость защитить тебя, а это был единственный способ, который я смогла придумать.

Я сглатываю.

— Я не думала ни о чем, кроме тебя, с тех пор как уехала из Сиэтла.

Голос дрожит, когда я произношу следующее признание.

— Я не хотела уходить от тебя тогда. И, черт возьми, не хочу уходить от тебя завтра. Я не хотела оставлять нас там. Всё, чего я по-настоящему хочу… и хотела с того самого дня, как мы встретились… — это ты.

Крик срывается с моих губ, но он тут же заглушает его своим поцелуем. Наши рты сливаются, и мы сталкиваемся по ту сторону баррикады, которую он только что превратил в пепел. Прижимаясь к нему, я вкладываю в наш поцелуй всё, что к нему чувствую, и меня наполняет тепло, в котором я так долго себе отказывала. В глазах жжет от новых слез, пока он поглощает меня своим поцелуем. Наши языки переплетаются, и огонь между нами разгорается ярче и жарче, чем когда-либо раньше, одновременно подтверждая мой самый страшный страх и наполняя меня самым глубоким ощущением свободы.

Ненасытный, он отрывается от моих губ и накрывает ртом мою грудь. Он движется медленно и жадно, ресницы дрожат на точёных скулах, пока он сминает ткань платья в кулаке. Лишь на миг он останавливается, чтобы стянуть его с меня и отбросить прочь, как ненужную помеху. Прижимая мои запястья к двери, он снова и снова целует меня, а я отвечаю ему всей правдой своих чувств, позволяя им взять верх и позволяя ему увидеть меня настоящей.

Мы теряемся друг в друге, пока он не отстраняется. Одного его вдоха хватает, чтобы тьма в его взгляде пригвоздила меня к месту. Я стою перед ним, на каблуках, дрожа от ожидания. В ореховых глазах смешались похоть и решимость. Он резко разворачивает нас, ладонь ложится мне на горло, загрубевшие пальцы мягко сжимают его по бокам, пока он ведет меня спиной к краю кровати. Закинув мою ногу себе на бедро, он торопливо спускает джинсы и боксеры. В тот миг, когда моя спина касается матраса, Истон врывается в меня одним безжалостным толчком. Стоит ему отпрянуть и тут же войти снова, и меня накрывает. По телу прокатываются волны экстаза, пока он смотрит на меня сверху вниз, приоткрыв рот и ускоряя движения.

— Господи… блядь, — выдыхает он сквозь зубы, когда я сжимаюсь вокруг него, и тело сотрясает волна удовольствия, разливающегося до кончиков пальцев. Я едва успеваю вернуться из этого обвала и вцепиться в простыни, прежде чем он тянет меня к самому краю кровати. Сорвавшись, он вбивается в меня отчаянно и жадно, а я кричу ему — для него — снова и снова, потому что полное ощущение его внутри и есть экстаз в его чистейшем виде.

Проходит всего несколько секунд, и я начинаю двигаться вместе с ним, толчок за толчком. Я ловлю его взгляд и смотрю туда, где мы соединены, видя, как принимаю его целиком, как тело подстраивается под него. Это зрелище снова бросает меня к самой грани.

— Посмотри на нас, детка, — рычит он, и хрипотца в его голосе звучит сексуальнее всего, что я когда-либо слышала.

Истон закрывает глаза, наклоняется и ловит мои крики глубоким, жадным поцелуем, прежде чем его движения становятся ровными и неумолимыми. Его сбивчивое дыхание обжигает мне шею, когда тело снова сжимается вокруг него.

— Вот так, детка. Отпускай.

Я подчиняюсь, и он приподнимает мои бедра, вжимаясь в меня. Он ведет головкой члена по клитору, нарочно растягивая движение, и в его полуприкрытом взгляде вспыхивает удовлетворение.

Тяжело дыша, он наклоняется и целует меня жадно и глубоко, а затем выходит из меня, чтобы раздеться. Футболка летит прочь первой, и обнаженный торс захватывает взгляд. Я жадно скольжу глазами по рельефной груди, по точеным мышцам ниже, впитывая четко очерченную V-линию.

— Хочу видеть тебя, — приказывает он, срывая ботинки.

Каблуки остаются на мне. Я развожу ноги, пока он стягивает джинсы и боксеры одним движением. Его божественный член покачивается, когда он обхватывает его рукой и проводит от основания к головке, прикусывая губу.

— Столько. Мать ее. Красоты, — хрипло шепчет он, опускаясь на колени на матрасе.

Скользя ладонями вверх по моим бедрам и дальше по бокам, он перехватывает мои руки, переплетает наши пальцы и прижимает их рядом с моей головой. Его взгляд блуждает, когда он выравнивает свое тело с моим. Крест на его шее скользит по ложбинке между моей грудью, прежде чем он подводит головку члена к моему входу.

Невольно выгибаюсь и приподнимаю бедра в немом приглашении, жаждая большего, пока он нависает надо мной.

Не желая губить себя новыми словами, я обвиваю его ногами, пока он пристально смотрит на меня, выжидая. Я впитываю каждую черту его лица, и сердце обнажается до боли, пока его взгляд ищет мой.

— Скажи, — шепчет он.

— Мне страшно.

— Хорошо.

— Боже, ты настоящий ублюдок, — шепчу я, извиваясь под ним и сжимая наши сцепленные руки, которые он всё еще удерживает прижатыми.

— В этом мы сходимся, — негромко отвечает он.

— Отлично, — огрызаюсь я. — Потому что в последнее время мы мало в чем сходимся.

— И не будем, пока ты споришь со мной за то, что по праву мое.

— Я хочу, чтобы это было правдой, — тихо говорю я. — И это ощущается правдой.

— Так и есть, Красавица, — в его голосе звучит собственническая нота, прежде чем он медленно, так мучительно медленно, снова входит в меня. — Я, блядь, делаю всё, чтобы так и было.

Он входит до конца, не оставляя сомнений в своем выборе.

Наши тела откликаются друг другу, кожа к коже, сердце к сердцу, пока он отстраняется и снова погружается в меня раз за разом, не сводя с меня взгляда. Ощущения захлестывают тело, сердце взмывает, и я наконец позволяю себе поверить его словам. Поверить тому, что чувствую. В то, что это по-настоящему. В то, что у нас получится.

Сердце мчится, будто на марафоне, и я смотрю на него снизу вверх, приоткрыв губы, пока он разводит мои бедра шире и наблюдает, как проникает внутрь меня. Он движется медленно и уверенно, заставляя меня признать, что это гораздо больше, чем простое влечение или секс. Истина, которую я знала с самого начала, но была слишком напугана, чтобы признаться в ней и ему, и себе.

Чем больше я позволяю себе чувствовать, тем отчаяннее мы начинаем двигаться, словно были порознь куда дольше, чем эти восемь недель.

Всё мое тело дрожит, пока он снова и снова подводит нас к самой грани и за нее, не сводя с меня взгляда с такой силой, что кажется, он вырывает мне душу.

Растворяясь в его восторге, я чувствую, как снова становлюсь цельной, и отдаю ему все осколки, за которые так отчаянно держалась. Мы изматываем друг друга до предела, до сухости в горле, до сорванного шепота и криков, пока он берет меня целиком — телом, сердцем и разумом.

Заметив что-то в моих глазах, он наклоняется и дарит мне самый долгий и самый опьяняющий поцелуй в моей жизни. Внутри этого поцелуя я сталкиваюсь со своей сверхновой звездой, и всё пространство между нами исчезает.

Хриплый стон Истона вибрирует у моих губ, когда он замирает в глубоком толчке, вновь изливаясь во мне. Опустошенный и выжатый, он перекатывает нас и усаживает меня к себе на колени, всё еще оставаясь внутри, отказываясь отступать. Паря где-то между реальностью и сном, я прижимаюсь к его груди, пока он укачивает меня в своем тепле.

И только когда я замечаю, как солнечный свет заливает гостиничный номер, до меня доходит, что мы были так поглощены друг другом, что я полностью потеряла счет времени.

— Истон, — шепчу я, прижимаясь щекой к его груди и только сейчас осознавая, сколько времени прошло. — Мы же…

— Ага, — его ладонь мягко скользит вниз по моей спине. — Именно.

Всё еще сидя на нем верхом, я приподнимаюсь, растерянно оглядываюсь вокруг, а потом снова смотрю на него и кладу ладонь ему на грудь. Пот стекает по его виску, и по коже пробегает дрожь, когда я понимаю, что простыни промокли насквозь. В замешательстве я качаю головой.

— Черт, что сейчас произошло?

Одной рукой он сжимает мое бедро, другой ласково проводит по щеке, и в его взгляде чистая, неоспоримая правда.

— То, что происходит с нами с самого дня, как мы встретились, — он приподнимается, садится и накрывает мои губы долгим, медленным поцелуем. — Добро пожаловать по эту сторону стекла, Красавица.

Глава 39

Натали

— Ты должен мне серьезные извинения, — укоряю я, пока губы Истона скользят по моему животу.

— Если не ошибаюсь, — он медленно и соблазнительно ведет языком вдоль моей золотой цепочки, которая каким-то чудом всё еще на месте после бесконечных часов жаркой любви, — я извиняюсь уже несколько часов подряд. Но… прости, — добавляет он и, остановившись, смотрит на меня снизу вверх.

Я жду ухмылку или хотя бы лукавую улыбку, но встречаюсь с неожиданной искренностью.

— Ты вообще понимаешь, за что извиняешься?

Он хмурится.

— Ты что, встречалась только с малолетками? Я извиняюсь за то, что вел себя как мудак вчера, — поцелуй, — и прошлой ночью, — еще поцелуй, — и за ту песню. Я не горжусь своим поступком.

— Та песня… ты правда думаешь, что это и есть настоящая я?

— Нет. Я думаю, это та версия тебя, которую ты включаешь, когда тебе некомфортно сталкиваться с реальным дерьмом, — на этот раз он всё-таки ухмыляется. — Спящая красавица.

— А, так вот где скрытый смысл моего прозвища. Спасибо, что объяснил.

— Оно будет звучать покровительственно, только если ты снова наденешь эту броню безразличия.

— Я сказала тебе еще при нашей первой встрече, что всегда отдаю себе отчет в своем поведении, даже если не веду себя так, как «положено», или не говорю того, чего от меня ждут другие. — Я провожу пальцами по его густым, влажным волосам. — И это две разные вещи. Играть в невосприимчивость, значит делать вид, что на тебя ничто не влияет. Признавать, значит принимать правду. Я никогда не была к тебе невосприимчивой, Истон. Я просто отказывалась это признавать. И ты знаешь почему.

Он лениво обводит пальцем мой пупок.

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Ты снова собиралась уехать. Снова не собиралась отвечать на мои звонки.

— И ты решил закатить вечеринку, чтобы меня переубедить?

— Нет, — резко обрывает он, опуская взгляд.

— Слишком короткий ответ. Что ты недоговариваешь? — Я резко тяну его за волосы, заставляя поднять голову.

— Черт, женщина, — выдыхает он сквозь зубы, пока я не ослабляю хватку. — Господи… ладно. Блядь, ладно.

Я ласково глажу его по волосам снова, пока он резко выдыхает.

— Вечеринка была запланирована заранее. Я собирался попытаться с кем-нибудь переспать, чтобы выбросить тебя из головы.

Правда жалит. Я киваю, чувствуя, как его теплая ладонь накрывает мой живот.

— Но потом я принял решение получше. И поумнее. Поехал за тобой в Остин.

— Я не могу винить тебя за это. И не буду. Я не дала тебе ни единой причины…

Он качает головой.

— Давай не будем ворошить эту тему.

— Ладно. И если уж на то пошло, о вечеринке мне вообще Тэк рассказал.

— Потому что я решил, что мы туда не пойдем, в ту же минуту, как посадил тебя в фургон. — Он проводит языком по нижней губе, скрывая улыбку. — Была ли эта вечеринка задумана ради тебя? Нет. А решил ли я потом затащить тебя туда и устроить всё «пожестче», чтобы кое-что доказать? Возможно.

— Господи, сколько тебе лет?

— Я знаю, это было отстойно. Так и задумывалось. Но только потому, что я хотел, чтобы ты наконец столкнулась со своими же подозрениями лицом к лицу. — Он раздраженно стонет. — Ты, черт возьми, добиралась сюда вечность.

— Значит, так было задумано, — ухмыляюсь я.

— Поверь, я всё понял.

— Ну, ты вообще-то мне угрожал.

— За это мне хреновей всего. Мудацкий поступок, — он смотрит на меня серьезно. — Я бы никогда не довел эту угрозу до конца.

— Я знаю… теперь.

— Я чувствовал себя дерьмово, думая, что ты не приедешь.

— Бедняжка. Должно быть, это было невыносимо, среди всех этих сисек и голых задниц, которые подпрыгивали вокруг тебя. — Я хлопаю ресницами и включаю самый слащавый южный акцент. — И как же ты продержался до моего приезда? Господи, благослови его великодушное сердечко.

Он утыкается подбородком мне в живот, и я хихикаю, извиваясь, прижимаю ладонь к его лицу, пытаясь остановить это нападение.

— Прости, но мне сложно представить, что ты так нетерпеливо меня ждал, когда под рукой наркотики рекой и вокруг тебя носится целый цирк из клиторов.

— Я же сказал, это не мое, — отзывается он. — И наркотики тоже. Я предпочитаю получать адреналин и эндорфины естественным путем.

— Гоняя на мотокроссе и охотясь за торнадо F3, я в курсе.

— F4, — с ухмылкой поправляет он.

Закатываю глаза.

— То есть никаких вечеринок. Вообще?

— Ну… — он пожимает плечом, — иногда, да. Почему бы и нет? Я живу эту жизнь, как и все, ради драйва и хочу выжать из нее максимум. Просто во всем нужна мера. А такие вечеринки — только если ты рядом со мной.

— Это было еще то зрелище, — я распахиваю глаза.

— Хочешь правду? — он приподнимается надо мной, с дьявольской улыбкой. — Это еще было довольно безобидно по сравнению с тем дерьмом, которое мне доводилось видеть.

— Эм… — я качаю головой. — Боюсь даже представить.

Он переворачивается на бок и подпирает голову рукой, его взгляд обжигает, скользя по мне сверху вниз.

— Родители старались меня ограждать, но я всё равно тайком попадал в места куда похуже, — говорит он, а затем его голос становится серьезнее. — Я не святой и никогда им не был. За эти годы я наворотил достаточно сомнительного дерьма. Но с тех пор как я в туре, у меня появился свой порядок. После концертов я пишу, тренируюсь, заказываю нормальную еду, принимаю душ и вырубаюсь.

Он мягко берет меня за подбородок, заставляя полностью сосредоточиться на нем.

— А теперь, получается, я добавлю в расписание свое новое любимое занятие, — его улыбка отзывается теплой вспышкой у меня в груди, — доводить свою прекрасную девушку до полного изнеможения, пока она не засыпает.

— Девушку?

— Слишком быстро? — Он стонет и падает обратно на подушку. В зеркальном потолке я ловлю его взгляд, обращенный к моему отражению. — Ты правда собираешься и дальше отрицать, что всё стало серьезно еще в Сиэтле? Я, между прочим, терпеливо ждал целых восемь гребаных недель.

Я закидываю ногу ему на торс и, приподнявшись, усаживаюсь верхом. Впитывая каждую его деталь, кончиками пальцев обвожу красиво зажившую татуировку. Теперь мне многое ясно. С тех пор как рассеялся туман моего вечного отрицания. И одна из самых ярких истин в том, что за всю свою жизнь я никогда не хотела ничего сильнее, чем сохранить ту связь, которую чувствую с обнаженным мужчиной подо мной.

— Нет. Я не отрицаю, — спокойно говорю я, окончательно закрыв для себя этот вопрос, как бы ни пугали меня возможные последствия. — Моя реальность теперь по эту сторону стекла. Помнишь?

В его глазах вспыхивает облегчение.

— Наконец-то. Господи.

— Ой, заткнись.

Он нежно проводит пальцами по моим влажным волосам и отводит их за обнаженное плечо. После долгого, неторопливого душа мы нашли в шкафу запасной комплект и сменили простыни. Поспали всего пару часов, а когда проснулись «голодными» тут же снова их испортили. Большую часть дня мы изматывали друг друга до полного бессилия — голые, уставшие, прерываясь на короткий сон.

Снова и снова.

Когда день перетек в вечер, мы в последний раз кое-как затащили себя в душ, с четким намерением одеться и отправить меня домой. Но даже с багажом под рукой и с длинным рабочим днем, нависающим завтра, мы сумели добраться лишь до кровати и на нас не осталось ничего, кроме украшений.

Разглядывая его, я веду пальцем по гладкому черному кресту, лежащему у него на груди.

— Кстати о мессиях. Когда ты вдруг стал религиозным?

— Я им не стал.

— Я верю в душу, — отвечает он после короткой паузы. — Я слишком часто слышал, как она прорывается сквозь колонки: как трескается, как истекает кровью. Слишком часто, чтобы не верить, что она существует. А если она существует, значит, есть и кто-то, кто её создал. Но если говорить о религии, которой я на самом деле придерживаюсь…

— Это музыка, — заканчиваю я за него.

Он кивает и сжимает пальцами крест на груди.

— А это… просто защитный талисман. От всего плохого. Подарок чрезмерно заботливой матери. Можно сказать, «по-стелловски».

Я сильнее сжимаю его бедра своими. Он тут же хмурится.

— Что? Это тебя волнует больше, чем тот факт, что я ненавижу Cowboys?

— Longhorns, Краун. Не путай, — фыркаю я. — И нет, дело вообще не в этом. Я чувствую ровно то же самое. Я не принимаю весь этот осуждающий пафос организованной религии, но я верю в Бога и в любовь. Так что, если у меня и есть религия, то это человеческие истории. Они питают мою душу и заставляют верить в чудеса.

— Значит, здесь мы совпадаем, — говорит он. — Хорошо.

— Да.

Он кладет ладони мне на бедра.

— Тогда объясни, почему ты так вцепилась в меня, что у меня скоро синяки на бедрах будут.

— Просто… — я чуть ослабляю хватку. — То, что ты сказал потом. Я не ожидала.

— Что именно я сказал?

— Только не изображай удивление, ладно? Фраза «по-стелловски» напомнила мне наших родителей.

— Удивление? — он закатывает глаза. — Мы голые, в одной постели, а ты вдруг вспоминаешь родителей.

— К сожалению… да.

— И я вообще хочу знать почему?

— Потому что мой отец говорил твоей маме ровно это же самое. Слово в слово. Когда за ней ухаживал. Эта фраза «по-стелловски» была их личной шуткой. Я видела это в письмах.

Он кривится.

— Их история до сих пор тебя не отпускает, да?

— Ну конечно. Или ты думаешь, что я игнорировала твои звонки два раза в неделю на протяжении двух месяцев просто потому, что мне было абсолютно всё равно, — сухо отвечаю я.

— Ладно, понял, — усмехается он и снова ведет пальцами по моей коже.

— Ты хотя бы прочитаешь эти письма, Истон?

— Чтобы так же мучиться, как ты сейчас? Нет уж, спасибо.

— Истон, это правда серьезно, — вздыхаю я.

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

— Тогда давай поговорим.

— Серьезно?

— Да, детка, — тихо говорит он, глядя на наши сцепленные руки. — Серьезно.

Я уже собираюсь соскользнуть с него, но он удерживает меня за бедра.

— Даже не думай, — он проводит языком по нижней губе. — Если уж мы наконец-то это обсуждаем, я хочу, чтобы ты осталась на мне.

Я улыбаюсь, даже закатывая глаза.

— Ладно.

Он мягко проводит большим пальцем по складке между моими бровями, будто пытаясь стереть ее.

— Я не хочу, чтобы это… мы… причинили тебе боль. Или навредили твоей карьере. И уж точно не хочу, чтобы тебе пришлось чем-то жертвовать. Особенно отношениями с отцом.

— Я просто не вижу, как этого избежать, — качаю головой. — Серьезно. Как мы можем избежать этого?

— Как бы мне ни хотелось иначе… и как бы по-детски это ни звучало, — нам придется скрывать наши отношения от всех. — Он прижимается губами к моим костяшкам, потом кладет мою ладонь себе на грудь. — Просто на время. Сейчас нам важно разобраться в нас самих, понять, что между нами. Так что пусть это пока останется только между нами.

— Хорошо, — отвечаю я, даже не задумываясь.

Его взгляд тут же темнеет.

— Но ненадолго, ладно? — добавляет он. — Я не вру своим родителям. — Он морщится. — Мне вообще никогда не приходилось что-то от них скрывать.

— Я тоже. И я это ненавижу.

Страх медленно подкрадывается, пока в голове один за другим всплывают самые худшие сценарии.

— Прекрати, — резко говорит Истон. — Сначала мы разберемся с нами, а уже потом разберемся с остальным и расскажем правду. Тур у нас только до конца лета. Если добавим концерты — возможно, и до осени. Мы можем жить так, пока я не вернусь к нормальной жизни без разъездов. А сейчас я просто хочу сосредоточиться на нас. И чтобы ты знала — ты в безопасности… — он проводит ладонью по моей груди, там, где бьется сердце. — Со мной безопасно.

— Согласна… — киваю я. — Тогда можно спросить, кто была та девушка?

Он прикусывает губу, сдерживая улыбку.

— А я всё ждал, когда ты спросишь.

Я прищуриваюсь.

— Не тяни.

— Я и не тяну. Она — дочь одного из друзей моего отца. У него здесь, в Далласе, студия. — Он смотрит на меня настороженно. — Хочешь всю правду?

— Да.

— Мы раз потрахались, когда мне было девятнадцать, она была потенциальным вариантом для вечеринки, но я обрубил всё, как только она появилась прошлой ночью.

Я сглатываю, злясь на то, что оказалась права насчет их общего прошлого.

— Я не стал отменять приглашение после того, как уже пригласил ее. Но и намека на то, что между нами что-то будет, я ей не дал. Я просто был… чертовски зол. Но еще до твоего приезда я ясно дал ей понять, что жду кое-кого другого.

— Какой джентльмен, — язвлю я.

Он медленно скользит пальцами по светлой линии загара на моей шее — ласково, успокаивающе, но его слова всё равно жгут.

— Прости, если тебя это задело.

— Меня бы задело куда сильнее, если бы ты сейчас мне врал.

— Уверена? — он приподнимает бедра, слегка встряхивая меня. — А выглядишь ты довольно обеспокоенной.

— Заткнись.

— Я никогда не буду тебе врать, Натали.

— Я знаю. И мне это в тебе нравится.

— Я сказал тебе еще вчера: всё, что за той дверью, никогда не сравнится с тем, что я чувствую по эту сторону двери — с тобой. И я не бросаю слова на ветер. — Он сжимает мои бедра, заставляя смотреть на него. — Я никогда так не ревновал, чтобы меня тянуло на насилие. Так что поздравляю, Красавица. Чад меня конкретно, блядь, выбесил.

— Ну, он довольно быстро понял, что между нами происходит. Думаю, это говорит само за себя. Но давай договоримся: правило «никаких бывших в радиусе десяти миль».

— Давай сразу, мать его, сто!

— Меня устраивает. Хотя в моем случае тебе вообще не о чем переживать, у меня нет бывшего.

— У меня тоже.

— Ну что ж, — я ухмыляюсь. — И во сколько вообще обходится такая шикарная вечеринка?

— Не заморачивайся об этом.

— Ой, — я хихикаю и щипаю его за бок. — Ты опять собираешься строить из себя загадочного из-за денег?

— Нет. Но ты и так на грани побега, так что я тебе ни хрена не скажу.

— Тридцать тысяч?

Он делает каменное лицо.

— Сорок?

— Это вообще не важно. Оно стоило каждой, блядь, копейки. Ты что, не заметила, каким я был убитым?

— Я была слишком занята тем, чтобы не перепрыгнуть через диван с голыми бабами и не выцарапать тебе глаза.

Его взгляд блуждает по мне, он смещает бедра, и я чувствую, как подо мной твердеет его член.

— Я заметил твое любопытство в ту же секунду, как ты поднялась по лестнице. Видел, как тебя это зацепило, — он приподнимается и накрывает ртом мой сосок, шумно втягивая его, прежде чем отпустить, — как ты начала возбуждаться.

Он вжимается в меня снизу, и с моих приоткрытых губ срывается тихий стон.

— Меня, блядь, ослепляло желание прикоснуться к тебе, — шепчет он, прежде чем откинуться обратно на подушку и снова толкнуться в меня бедрами, на этот раз явно давая почувствовать свою напряжению эрекцию. — Я хотел вытащить из твоей красивой головы каждую грязную мысль, каждую фантазию и воплотить их с тобой.

— Откуда ты знаешь, что они были грязными?

— Ты издеваешься? — он ухмыляется. — Я читаю тебя так легко, что это уже смешно.

— Ну… — в моем голосе отчетливо слышно возбуждение, когда я упираюсь ладонями ему в грудь и нарочно трусь вдоль его члена. — Вместо этого ты меня наказал.

— Это было заслуженное наказание, — он проводит языком по нижней губе. — За всё то любопытство, которое у тебя было написано на лице. Но у меня для тебя… для нас… припасено куда больше.

Он смотрит на меня, не отводя взгляда.

— Я буду тем мужчиной, который удовлетворит каждую твою грязную фантазию. Готов поспорить.

— М-мм… и о чем я сейчас думаю?

— О том, что ты хочешь, чтобы тебя целовали, трахали и любили как следует. И ты хочешь, чтобы это сделал именно я.

Его слова на секунду ошеломляют меня. Он сжимает мои бедра, перехватывая контроль, подается навстречу и одним плавным движением снова подводит меня к оргазму. Он знает мое тело так хорошо, что может довести меня до разрядки еще раньше, чем я сама понимаю, что готова.

И сердце колотится быстрее не от этого, а от того, что он прав. Я действительно хочу, чтобы именно он меня целовал, трахал и любил — по-настоящему. Но вместо признаний я обхватываю ладонью его внушительную длину и приподнимаюсь, направляя его в себя.

Заметив мой жест, он резко вскидывает подбородок и начинает водить меня вперед и назад, с каждым движением опуская ниже и позволяя мне принимать его глубже.

— Ты кончишь первой, — заявляет он, и в раскаленном голосе нет ни тени сомнения. — Вот так.

Он ускоряется, подчеркивая каждое свое слово движением.

Мои бедра начинают дрожать от сладкого трения, которое он создает, и в его взгляде вспыхивает жар.

— Блядь, — хрипло шепчет он. — Ты совершенна.

Его похвала словно подбрасывает меня в невесомость. Я сильнее раскачиваюсь на нем, доводя нас обоих до предела. В тот самый миг, когда я начинаю рассыпаться на части, он приподнимает меня и слегка подается вперед. Я сжимаюсь вокруг его члена, когда оргазм накрывает с головой так резко, что я непроизвольно царапаю его грудь ногтями.

— Полегче, Красавица, — выдыхает он сквозь зубы, когда дрожь наконец отступает. У меня на виске выступает испарина, а боль и удовольствие сплетаются в самом восхитительном коктейле. — Я знаю, тебе больно.

— Мне всё равно. Я хочу тебя. Пожалуйста, Истон. Сейчас, — требовательно двигаю бедрами, пытаясь принять его размер. Несмотря на то, насколько я влажная, и даже после оргазма, мне всё равно трудно вместить его полностью.

— Черт, — он останавливает мои движения, удерживая взгляд, и начинает входить медленно, осторожными толчками.

Я шепчу его имя, пока он медленно, дюйм за дюймом, наполняет меня, позволяя принять каждый сладкий сантиметр, пока я не оказываюсь полностью на нем. Когда он отпускает мои бедра, контроль переходит ко мне. Я упираюсь ладонями в его бедра и начинаю медленно, лениво вращать бедрами, чувствуя его внутри.

Его приоткрытые губы, потемневший взгляд — Истон смотрит на меня так, будто во всем мире больше никого не существует. И я чувствую, что это правда. Потому что, когда мы соединены вот так, для меня действительно больше никого нет.

— Всё, — стонет он, мягко приподнимаясь и входя в меня в такт моим движениям. — В тебе… мне нравится абсолютно всё, — выдыхает он хрипло.

Мы находим идеальный ритм. Я смотрю на него сверху, опьяненная от его выражения лица и от того, какие чувства он во мне вызывает. Подушечкой пальца он лениво ведет по цепочке у меня на талии, скользя туда-сюда в гипнотическом движении, точно в такт моим бедрам. Мы продолжаем двигаться молча, не сбиваясь, и я шире развожу бедра, впуская его глубже.

От этой близости его взгляд буквально тает, в нем чистое, почти ошеломленное изумление.

Я шепчу его имя, и по собственному голосу слышу, сколько в нем чувств. Его палец замирает, он ищет мой взгляд. Я не могу подобрать слов для того, что со мной происходит, и лишь надеюсь, что он сумеет прочитать мои мысли так же легко, как делает это всегда, потому что то, что я чувствую к нему в этот момент, не поддается описанию.

В одно мгновение он приподнимается, садится и берет мое лицо в ладони. В этом прикосновении я словно оказываюсь в ловушке, из которой не хочется вырываться. Всё внутри меня дрожит, кожа натянута до предела, и я замираю на самом краю, готовая отдаться полностью, позволяя ему видеть всё, что переполняет меня, не скрывая ничего.

— Отпусти, детка, — мягко просит он. — Я с тобой.

Сердце сбивается с ритма, его слова окутывают меня, проникают под кожу. Я знаю, что он со мной во всём, что действительно имеет значение — телом, душой, чувствами. И с этим ощущением я просто отпускаю себя.

Глава 40

Истон

— Просыпайся, Спящая красавица, — шепчу я, касаясь губами ее виска. Голова Натали покоится у меня на груди, когда Джоэл плавно останавливает внедорожник.

Она шевелится, ладонь скользит вверх по моей груди. Натали приподнимается и смотрит в окно.

— Где мы?

— На частной взлетной полосе в Love Field[92]. — Я накрываю ее руку своей и киваю Джоэлу в зеркало заднего вида. — Дай нам минутку, ладно?

— Без проблем, — отвечает Джоэл, подмигивает Натали и быстро выходит из машины.

— Какого черта? — она поворачивается ко мне, голос еще сонный. — Истон, скажи, что ты не заказал частный самолет, чтобы отправить меня домой.

— Я не заказывал частный самолет, чтобы отправить тебя домой, — монотонно повторяю я.

Она смеется и шлепает меня по груди.

— Серьезно? Я могла улететь обычным рейсом. От Далласа до Остина всего минут пятнадцать.

— Я пообещал отвезти тебя домой и уложить спать до полуночи. — Я пожимаю плечами. — Это единственный способ сдержать хотя бы половину обещания. Потому что, если я тебя уложу сам, до следующего концерта я уже не доберусь.

— Понимаю, — она улыбается. — Правда. Я тоже не хочу от тебя уезжать. Особенно сейчас.

Натали наклоняется ближе и целует меня в шею.

На мгновение меня накрывает вспышка воспоминаний — как она выглядела, нависая надо мной, пока я водил пальцами по цепочке у нее на талии. Ощущение ее влажного жара, сжимающегося вокруг меня, и ее взгляд, прикованный ко мне, — самое горячее, что я когда-либо видел. Но сильнее всего в памяти возжглось не само мгновение, а то чувство, которое металось между нами. Его я не забуду никогда.

Мое влечение к ней сейчас гудит внутри диким, звериным импульсом, который я не хочу и не собираюсь сдерживать. Даже если глубина того, что я уже к ней чувствую, пугает меня, я не сделаю ни шага, чтобы это остановить. Меня толкает вперед та ярость желания, та потребность обладать ею, из-за которой я перепрыгиваю через преграды, на которые раньше даже не осмеливался смотреть. Именно поэтому нам так важно закончить этот разговор до того, как она улетит.

Она снова целует меня в шею, затем отстраняется и медленно проводит пальцами по моей челюсти.

— Детка, притормози, — стону я и чуть отстраняюсь, увеличивая расстояние между нами.

— Почему? — она откидывается назад и настороженно оглядывается. — Они могут видеть через окна?

— Нет. Но у меня уже стояк, и, если ты сделаешь это еще раз, я, к черту, трахну тебя прямо здесь, а Джоэл будет стоять в нескольких шагах.

— Ты так говоришь, будто у меня нет права голоса.

— Хочешь проверить? — поддразниваю я.

— Нет, — отвечает она с усмешкой, и я заставляю себя вернуться к сути.

— Мы так и не смогли нормально поговорить за весь день.

Она приподнимает бровь.

— Это не было жалобой.

Ее губы изгибаются в томной, задумчивой улыбке, и я быстро посылаю короткую молитву создателю душ, чтобы это чувство в груди меня не покидало никогда.

— Не могу поверить, что ты заказал для меня самолет.

— Когда приземлишься, тебя будет ждать машина. Она отвезет тебя домой.

— Истон, это слишком.

— Нет, не слишком, — возражаю я, проводя пальцами по ее кудрям, лежащим на плече.

— Мне не нравится, что ты потратил столько денег.

— Для меня это того стоило. Особенно теперь, когда я понял, какие смертельные ловушки эти техасские шоссе. Я не хочу, чтобы ты по ним ездила. Никогда, блядь. Но сегодня вечером я всё равно ничего с этим не могу сделать. — Киваю в сторону окна. — Это самый быстрый и безопасный способ доставить тебя домой. И что-то мне подсказывает, что это будет не первый раз, когда ты летишь частным рейсом.

Она кивает, и ее шея слегка краснеет.

— У Hearst Media[93] есть собственный джет. Так что да, не могу сказать, что это мой первый раз на частном самолете. — Она бросает взгляд на самолет, ожидающий прямо за окном. — Но всё равно… это немного чересчур.

— Ты же понимаешь, что мне на это глубоко похер, да?

— Я просто не хочу, чтобы ты думал, будто я этого ожидаю.

— Ожидай от меня многого, — тихо настаиваю я. — Очень многого.

— Истон, — отзывается она почти шепотом; наши руки продолжают двигаться, лаская друг друга, набирая ритм, — тебе не нужно меня баловать.

— Мне хочется. Так что просто позволь мне.

— Ладно, — вздыхает она. — Если ты позволишь мне ту же свободу действий.

— Посмотрим.

Она закатывает глаза.

— Ты невыносимый засранец. Так ты собираешься держать меня в подвешенном состоянии или как?

— Я хочу, чтобы у нас всё получилось, — говорю прямо.

Она тут же настораживается, и улыбка слегка меркнет.

— Я тоже.

— Значит, какое-то время нам будет непросто это разруливать. Но есть вещи, о которых мы можем договориться сразу, чтобы было легче. — Я делаю паузу. — То, как я вчера сорвался из-за ревности… мне это не понравилось.

Она смеется и качает головой, но всё же немного пригибается под моим взглядом.

— Извини, но это правда выглядело слегка нелепо. Ты вообще понимаешь, что сейчас тысячи женщин готовы прыгнуть к тебе в кровать без лишних разговоров?

— А ты вчера точно так же могла увести любого мужчину с той вечеринки, просто посмотрев на него, — спокойно отвечаю я. — У нас равные позиции. И даже не сомневайся в этом ни на секунду.

— Не хочу спорить, — фыркает она, — но, знаешь, мужчины почему-то не швыряют свои трусы мне на стол, пока я работаю.

— Я почти уверен, что для этого не понадобилось бы много усилий.

Она улыбается, и как бы сильно этот вид меня ни заводил, мне приходится приглушить настроение.

— Нам правда нужно поговорить.

— Я слушаю.

— Назови всех, кому ты доверяешь.

— Легко. Мои родители и мои лучшие друзья Холли и Дэймон. Я доверяю им безоговорочно. Еще есть сестра моего отца, тетя Никки, и его двоюродная сестра Сьерра, но она сейчас живет в Калифорнии. А что?

— С этого момента ты не можешь доверять никому из них.

— Что? — она щурится так, будто я сморозил полную чушь.

— Не когда речь идет о нас. Выслушай меня, — прошу я. — Если ты действительно хочешь держать наши отношения в тайне, нам придется полностью исчезнуть с радаров. Никаких доверенных лиц. Вообще. Хотя бы на время. Перси — исключение.

— Мой конь? Серьезно?

— По-другому нельзя.

— Но вчера… — начинает она, и я поднимаю руку, останавливая ее.

— Вчера вечером несколько человек заметили, как я уезжаю с вечеринки с ошеломительной, но никому не известной красоткой. Для такой тусовки это обычное дело. Поэтому я и не переживал.

— Господи, — она распахивает глаза. — Поняла, это был намек на «группи».

— Но всё будет совсем иначе в тот момент, когда пресса впервые получит четкий кадр нас вместе.

— Думаешь, почему я всё это время была такой параноидальной?

— До прошлой ночи нам, по сути, нечего было скрывать, кроме самого факта нашего общения.

— А теперь есть, — ее улыбка возвращается.

— Да, детка, есть, — улыбаюсь в ответ. — И как бы мне ни хотелось это говорить, я не думаю, что тебе стоит какое-то время появляться на концертах. Особенно учитывая, что мой отец будет на многих из них и будет жить там же, где и группа.

— Ты прав. Хоть мне это не нравится. Смотреть, как ты играешь, стало моей новой зависимостью.

— Я хочу, чтобы ты была там. Мне нравится петь для тебя. Но, если серьезно, Натали, если ты хочешь, чтобы это осталось тайной, нам нельзя попадаться никому на глаза вместе. И пока мы не расскажем всё нашим родным, мне придется держать всё под контролем и раздавать NDA[94] всем, кто может нас увидеть.

— Я и есть медиа, Истон, так что я это понимаю. Правда. Но даже Холли?

— Хорошо, что ты еще ничего ей не сказала. И выслушай, почему.

Она жестом дает понять, чтобы я продолжал.

— Допустим, ты расскажешь Холли, но не скажешь, с кем именно. Знаешь, кому она это расскажет дальше?

— Никому. Я же говорила, она…

— До тех пор, пока она случайно не проболтается Дэймону. Или за ужином с твоими родителями. В любой момент — и я серьезно, в любой — как только ты дрогнешь и расскажешь хоть кому-то, всё может покатиться снежным комом. Поверь мне. Люди, которым ты доверяешь больше всего, тоже кому-то доверяют. И твой секрет, который сейчас кажется вопросом жизни и смерти, очень быстро превращается в тихие шепоты за чашкой кофе.

— Холли никогда бы…

Я приподнимаю бровь.

— Черт, ладно. Поняла, — она кивает. — Логика ясна.

— Джоэл — единственный человек на этой планете, кому я по-настоящему доверяю, когда речь идет о нашей безопасности. И если мы собираемся это провернуть, он нам понадобится.

— Хорошо. Я тебе верю. И я обожаю Джоэла.

— Я знаю, Красавица. И это взаимно.

Я отстегиваю ее ремень и притягиваю к себе, усаживая верхом.

— Значит, пока что мне придется быть для тебя всем сразу — парнем, лучшим другом и тем, кому можно выговориться. Я готов. Хотя бы до тех пор, пока мы не расскажем всё родителям. Хорошо?

Она твердо кивает.

— Хорошо. Значит, Перси.

— Или я, — пытаюсь ее успокоить. — Можешь жаловаться на меня мне же.

— Так это не работает, — ухмыляется она.

— Знаю. Да и неважно. Я всё равно пойму, когда ты злишься. Ты почти так же плохо скрываешь эмоции, как моя мама.

— Во-первых, я не эмоциональн…

— Только со мной, — заканчиваю я за нее. И каждый учащенный удар сердца от ее близости лишь подтверждает то, что я и так знаю: эта женщина опасно близка к тому, чтобы я полностью потерял себя в ней.

— И еще, — добавляю я, — правило «никаких бывших в радиусе ста миль» по-прежнему, блядь, в силе. Но если мы позволим неуверенности и ревности взять верх, это угробит нас быстрее, чем то, что о нас узнают. По крайней мере, если смотреть с твоей стороны.

— Ты бы думал так же, если бы знал то, что знаю я. Истон, пожалуйста, просто прочитай эти письма.

— Нет, — отрезаю я и тут же меняю тему. — Значит так. Нам нужно всегда держать себя в руках. Любое фото или любую статью сначала обсуждаем, а уже потом ругаемся.

— Скажи это себе и моей измученной вагине. Ты реально ревнивый идиот. И это особенно смешно, учитывая, что именно мне приходится иметь дело с женщинами, которые пытаются пролезть к тебе в номер.

Я раздраженно качаю головой.

— Тебе не придется с этим разбираться. Никогда не придется. Я уже…

— Прошел через это, да, я знаю. Этого мне более чем достаточно, спасибо, — перебивает она. Ее взгляд гаснет. — Атланта следующая, да?

Я не могу сдержать улыбку.

— Ты знаешь мой гастрольный график?

Ее шея слегка краснеет, и я улыбаюсь еще шире.

— Ты краснеешь.

— Ты делаешь из меня слабую женщину.

— Ты сейчас серьезно? — я тихо смеюсь и провожу большим пальцем под ее нижней губой. — Вчера ты сражалась, как настоящий боевой генерал.

— До тех пор, пока не проиграла, — добавляет она.

— Нет, детка. — Я качаю головой. — Ты была честной со мной. Вот это и было силой. И, черт возьми, хорошо, что ты это сделала.

— Я никогда не была так рада проигрышу, — шепчет она.

В этот момент Джоэл стучит по капоту, давая понять, что наше время вышло. Я изо всех сил борюсь с желанием улететь с ней, провести неделю в Остине, потеряться в ее мире — в ней. Хотя вряд ли это уняло бы нарастающую ломоту внутри.

— Следующие пару остановок будут адом по графику, — говорю я. — Но сможешь прилететь через две недели? Lake Tahoe[95]?

— Да, — она кивает. — Я сделаю всё, чтобы получилось.

— Я найду нам идеальное место.

Джоэл снова стучит по капоту.

— Проклятье. Тебе нужно идти на посадку, иначе это к херам сорвет их план полета.

— Хорошо.

Она быстро целует меня, а я притягиваю ее ближе и целую в ответ так, что у нее перехватывает дыхание.

— Увидимся через две недели, — на вдохе говорит она, соскальзывает с моих колен и берется за ручку двери. Лицо ее мрачнеет.

— Натали…

Она оборачивается ко мне. В ее взгляде тревога.

— Мне просто не нравится, что мы едва начали, а уже вынуждены жертвовать собой, понимаешь? Скажи, как это исправить.

— Никак… — она качает головой. — Но при этом ты дал мне… — она снова замолкает, и ее электрически-голубые глаза вместе с расширяющейся улыбкой сбивают меня с ног, зажигая весь мой чертов мир.

Ох уж эта женщина.

— Истон, прошлая ночь была лучшей ночью в моей жизни.

— В моей тоже, — я глажу ее по щеке. — И их будет еще много. Так что не позволяй случайным мыслям всё это у нас отнять, ладно? Не дай чувству вины всё испортить. Пиши мне. Говори со мной. Пусть это будет твоим первым обещанием мне.

Она кивает, когда я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Скажи это.

— Я обещаю, Истон.

— Хорошо. А я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы сохранить это между нами, пока ты не будешь готова поговорить с отцом.

— Спасибо, — шепчет она мне в губы.

— Иди. Пока я не сделал что-нибудь действительно глупое.

Тревога накрывает меня сотней возможных сценариев, в которых всё идет не так, но она гасит мой сумбур одним лишь поцелуем — мягким, полным нежности. Мы цепляемся друг за друга губами, почти отчаянно, и это успокаивает меня. Я растворяюсь в ее ласке, в ее потребности во мне, в обещаниях, которые мы еще толком не успели дать, и в признании, что уже вертится на кончике языка, пока наше время стремительно истекает.

С последним стуком Джоэла она отрывается от моих губ, выходит из машины и уверенно идет к самолету, поднимаясь на борт, не оглянувшись ни разу. Это больно. Но я знаю, почему она это делает. По той же причине я не лечу с ней и не укладываю ее спать.

Я принимаю эту боль и даже позволяю себе наслаждаться ею — тем смыслом, который она несет, и тем, что через нее говорит мое сердце.

Грудь сжимает так, что трудно дышать, пока я смотрю, как самолет выруливает на взлетную полосу. В голове вспыхивают обрывки последних сорока восьми часов, а наша связь продолжает гудеть во мне с силой цунами. Когда самолет поднимается в закат позднего лета, боль в груди разгорается еще сильнее, окончательно подтверждая ту глубинную правду, которая начала формироваться во мне еще несколько месяцев назад.

Истина в том, что наши души безупречно сошлись еще до того, как соединились тела. И теперь это уже невозможно отрицать и не повернуть вспять.

Глава 41

Истон

— Круто вышло, чувак, — Тэк хлопает меня по плечу, когда они с Сидом уходят со сцены в поисках еды. Саундчек затянулся дольше обычного — спасибо мне и моему упорству: я настоял, чтобы мы начали разбирать новый кавер, который решил довести до идеала уже после Далласа.

— Согласен. Увидимся вечером.

Сид молча кивает нам с Эл-Элом и исчезает, оставляя за собой облако дыма от вейпа. Судя по басу, ворчанию и жестам, это и есть его способ показать привязанность. Сид — закрытый парень. В этом мы с ним похожи.

В целом я давно разобрался со своими ребятами, со всеми их заскоками и привычками. Со всеми, кроме одного. Я перевожу взгляд на Эл-Эла: он устроился на скамье у моего пианино и что-то помечает на полях нот. Почувствовав мой взгляд, он прекращает писать и смотрит на меня в ответ.

С самого Далласа я держусь с ним на грани откровенной враждебности, и он должен понимать почему. В ответ он делает вид, будто ничего не замечает. Извинения, которые он давно должен был принести, теперь кажутся бессмысленными, но, когда он наконец решается заговорить, я чувствую, как от него исходит нерешительность.

— Слушай, дружище, я не знал…

— Да нихрена, — перебиваю я. — Давай я выражусь предельно ясно. Мне плевать, насколько ты талантлив и как сложно тебя будет заменить. Если ты еще хоть раз посмеешь так посмотреть на женщину, которая со мной, — или полезешь к ней, — ты вылетишь к черту.

— Ты, блядь, перегибаешь, — огрызается он. — Я уже был в процессе, когда она нас застукала.

— Тогда, может, не стоит устраивать отсос на публике.

— Это была твоя вечеринка, и рейтинг у нее был явно не PG[96]. Если память мне не изменяет, всё было ровно наоборот.

— И это делает меня ответственным за твое поведение? — я закатываю глаза и делаю шаг к нему. — Я и без того относился к тебе с сомнением, когда мы тебя брали. А после того, как ты себя повел, шансов изменить мое мнение у тебя просто не осталось.

— Она смотрела на меня, — защищается он.

— Она увидела то, что ее зацепило… шокировало. А ты увидел возможность, — рявкаю я. — Это поведение гребаного хищника. Я таких узнаю сразу, так что не строй из себя невинного.

— Всё не так, приятель.

— Я тебе, блядь, не приятель, — бросаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти со сцены, пока от злости не сорвало крышу.

— Верно, ты мне не приятель. Ты, блядь, избалованный мудак, — летит мне в спину. — Я бы даже вздохнул с облегчением, если бы ты выполнил свою угрозу и уволил меня. Хоть половину зарплаты получу и избавлюсь от твоей занудной задницы. Не вижу проблемы. Она всего лишь очередная гребаная цыпочка.

Красная пелена застилает мне глаза. Я разворачиваюсь и бью его правой прямо в челюсть, отбрасывая вместе со скамьей от пианино. Руки чешутся добить, но я делаю несколько глубоких вдохов, сдерживаясь, пока он скалится на меня снизу, а из разбитой губы течет кровь.

Вздохнув, я хватаю полотенце с крышки пианино и присаживаюсь на корточки, чтобы мы оказались на одном уровне, пока он продолжает сверлить меня взглядом. По его лицу скользит сомнение — будто он решает, врезать мне в ответ или нет. Я даю ему достаточно времени, чтобы он сделал выбор, а потом протягиваю полотенце.

— Ты это заслужил. Теперь между нами всё предельно ясно. А теперь давай без этого дерьма. Я наблюдателен не меньше твоего, Лейф, и ты прекрасно знаешь, что она — не просто очередная гребаная цыпочка. Кем бы она ни была или была — это не твое дело. Твое дело — приходить и играть на гитаре.

— Как скажешь, босс, — бросает он с откровенным пренебрежением, выхватывает полотенце и вытирает рот. — Мне вообще похер, что ты обо мне думаешь, потому что ты ни хрена не знаешь.

— Ну так, если я в тебе ошибаюсь, сделай одолжение, блядь, удиви меня.

Он сплевывает кровь в полотенце, швыряет его обратно мне и встает.

— Да плевать мне, в кого ты суешь свой хер.

— Просто держи свое мутное дерьмо при себе…

— Какого хрена тут происходит? — орет отец, быстро выходя на сцену, и я бросаю на Эл-Эла предупреждающий взгляд.

— Всего лишь недоразумение, — быстро отзывается он, не отрывая от меня глаз. — Похоже, я слегка оступился с особенной цыпочкой Истона, — заявляет он окровавленными зубами, окончательно подписывая себе приговор в моих глазах.

Блядь.

Я уже почти могу предсказать проблемы, которые он обязательно начнет создавать, и не только для меня лично. Сейчас я очень надеюсь, что группа запомнила от присутствия Натали только ее имя. Когда я забирал ее тогда, я вообще не думал о будущем, если честно. Потому что она убедила меня, что между нами ничего не будет.

О будущем я начал думать той ночью в Далласе — в тот момент, когда она уснула у меня на руках в гостиничном номере. Именно тогда мысли о том, что будет дальше, лишили меня сна.

— Какая еще «особенная цыпочка»? — спрашивает отец.

— Просто девушка, с которой я познакомился в туре, — вру я. — Всё закончилось в Далласе.

Задержавшийся взгляд Лейфа и зарождающаяся ухмылка говорят мне всё: он знает, что я вру. И только что получил рычаг. Слава богу, он понятия не имеет, кто такая Натали на самом деле и какой ущерб это могло бы нанести. Я припарковался в квартале от Austin Speak, прямо у кофейни, но у меня нет ни малейших сомнений, что Лейф слышал каждое ее слово в дороге и уловил, как она упомянула, что работает в медиа.

Этого уже достаточно. Паутина уже начинает плестись совсем не туда, куда мне нужно, а у нас за плечами еще даже недели нет.

Я ненавижу врать, особенно отцу, но ради нее, ее будущего, ее счастья и наших отношений я буду это делать. Пока что.

— Если всё закончилось, тогда в чём проблема?

— Серьезно, пап?

Уж отец-то должен понимать мое желание защищать любую женщину от ходячих чуваков — ЗППП вроде Эл-Эла. Одно лишь воспоминание о том, как ее завело, когда она видела, как ему делают минет, заставляет кровь стынуть в жилах. И дело не только в ревности — хотя ее тут хватает, — а в том, как он отреагировал на ее естественное любопытство. Я почти видел, как он облизывался, как волк, прикидывая, как она на него смотрит.

Я никогда в жизни так не хотел физически прикончить другого человека, как в тот момент, когда увидел его намерение попытаться затащить ее в это дерьмо. Даже с расстояния в десять футов я чувствовал его замысел.

Отмахнувшись от этих мыслей, я заставляю себя сосредоточиться на главном. Сейчас мой приоритет — безопасность Натали. Я — ее тайна. И, к сожалению, ей приходится быть моей. На ближайшие три месяца, максимум четыре, это возможно выдержать. Но, черт возьми, это будет тяжело, особенно с тем, как внимание медиа начинает разворачиваться в нашу сторону.

Губы Эл-Эла изгибаются в лукавой ухмылке, он явно считывает мою панику, несмотря на все попытки ее скрыть, и этим забивает еще один гвоздь в собственный гроб.

— Увидимся за кулисами, — бросает он отцу и самодовольно удаляется.

Отец провожает его взглядом, потом поворачивается ко мне, молча требуя объяснений.

— Он сделал к ней грязный ход, прекрасно зная, что она со мной.

— И ты решил врезать ему сейчас? Задним числом?

— Он это заслужил. Поэтому и не полез в ответ.

Я наклоняюсь, чтобы привести в порядок разложенные на пианино ноты, но отец перехватывает мою руку, выставляя на свет покрасневшие костяшки.

— Сегодня играть этим будет чертовски больно, — говорит он, тряся моим опухшим кулаком. — Эти гребаные штуки куда ценнее, чем драка из-за какой-то пустой дорожной интрижки.

Я вырываю руку.

— Может, ты в свое время и обращался с женщинами как к моющему средству для мытья посуды, но это не мой стиль.

— Какого хрена? — взрывается он. — Ты это мне говоришь? Я был верен твоей матери задолго до твоего появления и всё время, пока ты рос.

— Правда? — спрашиваю я, сам не понимая, к чему вообще веду.

Увидев, как в его глазах вспыхивает ярость, я тяжело выдыхаю.

— Прости, пап. Черт… прости.

Когда его злость рассеивается после моих извинений, я в который раз думаю, что его умение так легко отпускать — это суперсила, которой мне отчаянно не хватает. Но дело в ней. Я знаю, что дело в ней. И слово «интрижка», последнее, с чем я бы ее связал. Она под кожей. Она наполняет мои дни, пускает ток по венам. Я уже пропал.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — спрашивает он. — И только не ври мне.

— Я на взводе, — честно отвечаю я. — В голове слишком много всего.

— Тогда возьми выходной. Или два. Тебе не обязательно писать в дни отдыха. Найди, чем еще заняться.

— Я справлюсь. И с этим, и с туром. Сам, — огрызаюсь я.

— Ты сейчас срываешься на мне?!

— Нет, господи, — я провожу ноющей рукой по волосам. — Я только что, мать его, врезал человеку. Извини, если я еще не пришел в себя.

— Я знаю, что ты справляешься, Ист, и я в тебе не сомневаюсь, — говорит он спокойно. Его внимательный взгляд следует за мной, пока я отворачиваюсь, чтобы разобрать ноты.

— Так что ты от меня скрываешь?

На мгновение мне приходит в голову поговорить с ним начистоту. Мы с Натали ведь договорились со временем прощупать почву с родителями. Я уже открываю рот, но слова застревают, когда он ставит на место скамью от пианино, которую Эл-Эл опрокинул вместе с собой.

— Твой вспыльчивый характер, — рявкает он, глядя на меня так, что я чувствую себя на дюйм ниже ростом. — Ты должен взять себя под контроль. И быстро. Иначе со временем он тебе всё похерит. Большие вещи. Важные вещи. У меня характер такой же, но я никогда не позволял ему брать надо мной верх так, как он начинает брать над тобой.

— Это вопрос уважения, — отвечаю я. — У него нет уважения ни к себе, ни к кому-либо еще. Я говорил тебе, что у меня было дурное предчувствие насчет него. А я редко ошибаюсь.

— Он музыкант, которому нужны деньги, и который каждую ночь без сбоев прикрывает тебе спину на сцене, — отчитывает меня отец. — Оно правда стоит всей этой возни — лезть на него из-за случайной мимолетной интрижки? — Он качает головой. — И давай сразу проясним: никакие, мать их, деньги в мире не исправят того вреда, который может натворить дерьмовый характер.

— Он это заслужил, — объясняю я. — Ему отсасывали на вечеринке, и он пытался затащить ее в это дерьмо, зная, что она со мной. Она не из таких. Она чистая. Вот почему он и не полез в ответ.

Отец ни на секунду не задумывается и говорит:

— Тогда он это заслужил.

— Черт побери, спасибо, — выдыхаю я и расправляю листы бумаги в руках. — Я его терпеть не могу. Мы заменим его после тура, — киваю в сторону, куда ушел Эл-Эл.

— Ладно. Я поверю тебе на слово.

Проходит несколько долгих минут, пока я складываю свою сумку. Отец тяжело выдыхает и нарушает тишину:

— Я люблю его, сын. Люблю этого парня всем сердцем. Но, похоже, его ожесточенность начинает слишком сильно на тебя влиять.

Недоумение на мгновение ослепляет меня, а потом доходит.

— Бенджи?

— Он мне как сын, — говорит отец. — Но он чертовски озлоблен. И, к сожалению, его взгляд на мир немного, блядь, перекошен из-за всего, через что он прошел с Беном и Лекси. Он умный парень, тут не поспоришь. Возможно, даже умнее всех нас вместе взятых. Где-то глубоко внутри у него доброе сердце, но не обольщайся, яда сейчас в нем больше, чем крови.

— У него жестокое отторжение к нашему правительству и большие проблемы с обязательствами, — отвечаю я. — Но это его выбор. И, если что, у меня своя голова на плечах.

— Я знаю. Просто мне не нравится, куда он катится. Он начинает меня беспокоить. И я не хочу, чтобы ты принимал его слова за истину. Особенно сейчас.

— Стоп. Этот разговор вообще ни к чему. Мы близки, как братья, но я не разделяю все его взгляды.

— Ладно. — Отец кивает на мою руку. — Тебе бы лед приложить.

— Да, пожалуй.

— Тогда пошли, — говорит он. — А мне бы покурить, и я чертовски голоден.

Он тут же лезет в карман за сигаретами.

Закидываю сумку на плечо, и в кармане вибрирует телефон. Я почти уверен, что это Натали, но заставляю себя не искать предлог, чтобы ответить, и продолжаю разговор с отцом.

— Так что между ними на самом деле произошло?

Отец пожимает плечами.

— Лекси изменила Бену, а Бен не смог ее простить. Тогда я понимал его. У них всё было очень серьезно, и всё это вышло довольно жестко. Когда она попыталась жить дальше, он не смог простить и этого тоже. Ни один из них так и не сумел по-настоящему отпустить, и они годами метались туда-сюда. А в ночь, когда я женился на твоей матери, она от него забеременела.

— Я об этом не знал.

— Да. И заботился о ней во время беременности. Было очевидно, что у них есть шанс всё наладить, но этого так и не случилось. Я долго не мог понять, почему они так и не смогли собрать себя воедино, пока несколько лет назад до меня не дошло. Причина была и остается той же самой — группа.

— Лекси не смогла выдержать роль жены рок-звезды, — добавляю я, вспоминая тот же разговор с Натали в Сиэтле.

— Именно, — задумчиво кивает он. — При всей нашей близости с Беном я понял: ее измена что-то в нем сломала. Не в лучшую сторону. Как будто их медленный распад отравлял их обоих шаг за шагом.

— А как насчет тебя и мамы? — спрашиваю я.

Он хмурится, пока мы идем по закулисному коридору.

— В смысле — я и мама?

— Ты тогда вообще был готов к этим отношениям?

— Мы сошлись, когда я был на самом дне, — отвечает он без пафоса. — В голове тогда был полный хаос. Ты это знаешь.

— Знаю. Но у вас доходило до такого же дерьма, как у Бена с Лекси?

— У нас всё было шатко с самого начала. Из-за моих обстоятельств. Мне тогда просто нечего было ей предложить. — Он выдыхает. — Твоя тетя Пейдж была в ярости и не хотела, чтобы я вообще приближался к ее младшей сестре. Это был отдельный кошмар. И самое паршивое — тогда я с ней был согласен. Слава богу, твоя мама — нет.

— Мама тебе изменяла?

Он останавливается у выхода, сигарета замирает у него на губах.

— Что? Нет. Нельзя изменить тому, с кем ты не вместе. Мы расстались, меня подписали, я уехал в тур, а ей нужно было закончить учебу. Мы жили совершенно разными жизнями.

— То есть… она была с кем-то еще?

Он смотрит на меня так, будто я окончательно перешел границу.

— Ты сейчас всерьез спрашиваешь меня о сексуальной жизни своей матери?

— Мне просто… важно понять, — пожимаю плечами.

Он толкает дверь, выходит наружу, тут же закуривает и выпускает дым.

— Мы были в разлуке не пару дней, сын. Мы прожили без друг друга годы, прежде чем снова сошлись. Я не могу говорить за нее. Но для меня это был ад с самого начала. И становилось только хуже, потому что я знал: если мы протянем так еще немного, я потеряю ее окончательно.

— Чего-то ты всё-таки не договариваешь? — возвращаю ему его же вопрос, зная, что попал в точку.

— Ничего. Твоя мать сама написала нашу историю. — Он бросает на меня взгляд. — И она, между прочим, доступна на Amazon.

Тревожное чувство накрывает меня, когда я понимаю, что даже отец неохотно говорит о Нейте.

— Так как ты вернул ее?

— Так, как она это описала. Мы снова нашли друг друга в доме у озера. Всё произошло именно так.

— А ты бы простил ее, если бы она изменила?

Он гасит сигарету ботинком.

— Тогда я бы простил ей что угодно, — говорит он. — Абсолютно всё. И, скорее всего, простил бы и сейчас. Но я не всегда был на это способен. Она — причина, по которой я стал таким.

Когда мы подходим к внедорожнику, Джоэл выходит с водительской стороны и открывает заднюю дверь для отца. Тот раздраженно качает головой.

— Двадцать лет я говорю тебе перестать открывать мне двери. Можно было бы уже понять.

Джоэл ухмыляется.

— После двадцати двух лет, в течение которых вы платили мне зарплату, можно было бы понять, что я не умею делать что-то наполовину.

Отец переводит взгляд с Джоэла на меня.

— Я больше не плачу тебе зарплату, так что завязывай с этим дерьмом. — Он кивает в сторону машины. — По бургеру?

— Черт возьми, да. Умираю с голоду, — отвечает Джоэл, и мы все садимся в машину.

Отец пристегивается на переднем сиденье и бросает на меня взгляд, без слов приказывая сделать то же самое.

— Правда в том, — говорит он уже спокойнее, — что одни люди сходятся, другие — нет. Время всё расставит по местам. И поверь мне, оно всегда, блядь, это делает.

Черт. Вот он итог.

Иначе говоря, папин способ поставить точку в разговоре.

Джоэл смотрит на меня в зеркало заднего вида, заводя машину, пока отец проверяет телефон. Я киваю Джоэлу, давая понять, что всё в порядке. Но на самом деле — ни хрена не в порядке.

За последние двадцать минут я солгал отцу.

И что самое паршивое?

Он солгал мне тоже.

Глава 42

Натали

Как раз в тот момент, когда я останавливаюсь, в кармане вибрирует телефон. Тянусь за ним, на экране высчитывается входящий видео звонок по FaceTime. Смахнув пот со лба и понимая, что с внешним видом мне уже ничего не сделать, я принимаю вызов с заранее заготовленной улыбкой.

— Привет, красавчик. Очень вовремя, я как раз хочу тебя кое с кем познакомить.

Из-за солнечных бликов я плохо вижу Истона, поэтому опускаю телефон ниже.

— Перси, — говорю я с энтузиазмом, почти наваливаясь на него, чтобы поймать нужный ракурс, — это мой парень, Истон.

Истон, это еще один мужчина в моей жизни — Перси.

— Привет, дружище, — отзывается Истон. Его бархатный, низкий голос приятно гулко отзывается у меня внутри, заставляя сердце биться быстрее. — Наконец-то познакомились. Я много о тебе слышал. Только почему такая кислая мина?

Я поднимаю камеру и смотрю на него убийственным взглядом.

— Ха-ха. Очень смешно.

— Черт, ты потрясающе выглядишь.

— Тебе нужно срочно к окулисту, приятель. Я вся взмокшая и растрепанная.

— Ты была такой же и в прошлый раз, когда я тебя видел. И выглядела не менее красивой.

Я не могу сдержать улыбку, отмахиваясь от мухи у раскрасневшегося лица.

— На улице жарче, чем в заднице Сатаны, — говорю я, и он смеется в ответ. — Тебе повезло быть на севере, где лето не ощущается как трехмесячный приговор.

— Я бы куда охотнее был там, где ты. Так ты уже дома? У родителей?

— Ага, — я переворачиваю камеру и медленно показываю дом и участок вокруг. — Родители улетели в Чикаго на пару дней по делам Hearst Media, так что я сторожу дом, ради бассейна и возможности пожаловаться Перси на тебя.

— Вот как? — тянет Истон. — Есть жалобы, о которых мне стоит знать, Перси?

Я прикрываю телефон от солнца ладонью, и его красивое лицо заполняет экран.

— Ты слишком далеко, — говорю я с тоской, а потом шепчу уже интимнее: — Привет.

— Привет, — повторяет он. Черная кепка надета задом наперед, наушники в ушах.

— Ты в дороге?

Он переводит камеру на Джоэла.

— Сегодня езжу с этим парнем, чтобы иметь возможность нормально тебе позвонить. Передай Натали привет.

Джоэл оборачивается и машет рукой.

— Видишь, как он меня эксплуатирует, Нат?

— Вижу, — поддразниваю я. — Это возмутительно.

— Он тебя не слышит, — Истон указывает на наушники.

— Тогда скажи ему, что я бы с радостью прокатилась с ним в любой день.

— Ты сегодня со мной на свидании. Пусть ищет себе другую компанию.

— У нас свидание?

— Ага, — он ухмыляется и откидывает голову на подголовник. — Не против?

— Я вся твоя.

— Да, блядь, именно так, — заявляет он с собственнической ноткой. — А теперь покажи мне всё вокруг.

***

— А вот и моя единственная и неповторимая призовая ленточка, — говорю я, поднимая камеру к пробковой доске, всё еще висящей в шкафу моей детской комнаты.

— Моя маленькая фанатка лошадей, — усмехается Истон, когда я снова перевожу камеру на себя.

— Ты вообще ездил верхом? Ну… в смысле, стал бы?

— Да, почему бы и нет. Ради тебя попробую, — мягко отвечает он, и один только вид его делает со мной что-то совершенно неприличное.

— Но не жди, что увидишь меня на мотоцикле, — улыбаюсь я. — Зато ты можешь научить меня играть на каком-то инструменте.

— Неплохой компромисс. На каком именно хочешь научиться играть?

— Может, на барабанах?

— Решено. Первый урок дам тебе в Tahoe.

— Серьезно?

— Конечно.

— Ура!

Он тихо смеется.

— Тебя легко осчастливить.

— Тогда наберись терпения. Ритма у меня нет от слова совсем.

— С этим я не согласен, — парирует он. — Один чертовски крутой приват-танец ты точно умеешь исполнять.

Я прикусываю губу и качаю головой. Каждый день я читаю заголовки, восхваляющие гениальность Истона, называющие его музыкальным новатором. А каждую ночь, начиная с Далласа, я разговариваю с мужчиной, которого встретила в Сиэтле. С тем, кто взял меня за руку и помог разобраться в состоянии, в котором я тогда была.

Иногда сложно поверить, что это один и тот же человек. Как журналист, я наконец понимаю разницу между фантазией о жизни знаменитостей, в которую верят многие, и реальностью их повседневной жизни. Это понимание приходит только тогда, когда оказываешься за кулисами, там, где нет камер и громких заголовков.

Не то чтобы жизнь с частными джетами и яхтами была невозможна. Она вполне реальна. Просто для повседневности она непрактична. Режим Истона именно такой, каким он его описывал, далекий от показной роскоши. И при этом он совсем не скучный, как пытался уверить меня. Он внимательный, умный, проницательный. Мне нравится слушать, как он говорит обо всем на свете.

Мы спорим. Иногда по-настоящему не соглашаемся друг с другом. Но в конце каждого разговора просто смотрим друг на друга с тоской в глазах и в голосе, когда мы вынуждены оторваться от экрана телефона. С самого Далласа он пишет или звонит мне каждый день, без единого пропуска. Мы не раз засиживались за разговорами по телефону допоздна, и с каждой такой ночью я всё сильнее убеждаюсь в одном: я важна для него.

— Я никогда не видел фотографий твоей мамы, — замечает Истон, когда я закрываю шкаф, забитый под завязку детским хламом из прошлых лет. И всякой ерундой, которую мои сентиментальные родители так и не выбросили, даже превратив мою старую комнату в гостевую.

— Правда? Ну, это легко исправить, — отвечаю я.

Я выхожу из спальни и иду по длинному коридору. Между гостевыми комнатами вдоль стены тянется ряд фотографий в рамках. Я просматриваю их, пока не нахожу более-менее свежую, и переворачиваю камеру.

— Это моя мама, Эддисон Уорнер Херст Батлер, — улыбаюсь я.

— Ничего себе набор фамилий.

— Обычно она просто Батлер. Этот снимок сделали два года назад, на День благодарения.

На фото папа улыбается за ее спиной, обнимая ее сзади, а она держится за его руку и улыбается скорее ему, чем в камеру.

— Это один из моих любимых снимков.

— Она очень красивая, — говорит Истон. — Но ты больше похожа на отца.

— Она ему этого до сих пор не простила, — усмехаюсь я.

— Они выглядят счастливыми, — замечает он.

Я вздыхаю.

— Да. Так и есть, — соглашаюсь я и снова перевожу камеру на себя. — Это странно?

— Для меня — нет. Совсем нет. Но мне жаль, если для тебя — да.

— Это просто чувство вины.

— Мы не делаем ничего плохого, — настаивает он.

— Это ты так считаешь.

— Детка, давай не будем об этом сегодня, ладно?

— Хорошо. Прости, — отвечаю я и снова поворачиваю камеру к стене с фотографиями.

Я случайно задерживаюсь на одном снимке, который мне совсем не нравится, как вдруг из динамика телефона раздается шквал возмущенных возгласов, а у меня мгновенно краснеют уши.

— Ты не должен был это видеть.

— К черту. Верни камеру назад, — приказывает он.

Я качаю головой.

— Сейчас же.

Вздохнув, я снова переворачиваю камеру на фотографию, где я в топе от бикини и крошечных шортах стою у ограды пастбища перед Перси и держу поводья.

— Чуть левее, — снова командует он.

— Господи, какой же ты командир.

— Вот. Отлично.

— Что?! — я разворачиваю камеру и вижу уведомление о том, что ИК сделал скриншот.

— Извращенец, — фыркаю я. — Мне там едва семнадцать было.

Его красивое лицо расплывается в довольной ухмылке.

— Я сотру себе кожу сегодня, глядя на эту фотографию.

— Бесстыдник, — смеюсь я.

Мы болтали по телефону уже несколько часов. Большую часть времени он был в дороге и всё равно отказывался меня отпускать, даже когда заселялся в отель. Пока он распаковывал вещи, я готовила ужин. Пока он заказывал рум-сервис и звонил своему бизнес-менеджеру с гостиничного телефона, я принимала душ. Мне понравилась каждая минута. А то, что он ни при каких обстоятельствах не хотел заканчивать звонок, согревало меня изнутри, потому что это было самым близким к ощущению, что мы действительно вместе.

У Истона есть редкий дар превращать самые обычные дни в нечто особенное и наполнять смыслом даже самые рутинные вещи. И это ничуть не меняется. Даже по FaceTime.

— Твои родители живут во дворце, а ты в коробке из-под обуви, — усмехается он.

— А сколько квадратных метров у того дома, который ты называл тюрьмой?

— Я не это имел в виду. Я съеду, как только закончится тур. Я пытался найти жилье после того, как ты уехала из Сиэтла, но отец меня сдал, и мама взбесилась. Поверь, я и сам понимаю, что мне, черт возьми, давно пора жить отдельно. Но в свое оправдание скажу: я ночевал в студии, а не дома. И это не казалось неловким… до недавнего времени.

— Не смущайся. И даже не думай, что я не знаю, какой ты прагматичный.

— Ты сейчас назвала меня скупердяем?

— Ну… может, чуть-чуть, — улыбаюсь я, заходя в комнату.

— Я просто умею распоряжаться деньгами, — возражает он. — Это разные вещи.

— Пусть будет так. Тем более ты всё-таки раскошелился на частный самолет, — я откидываюсь на подушки, и его взгляд скользит вниз.

— Вообще-то я попросил об услуге, — признается он с неловкой улыбкой.

— Ах ты ж гад. А я думала, ты за это заплатил. Неплохая, значит, услуга.

— Хорошо, когда есть друзья.

Он на секунду отводит взгляд, и я понимаю, что он смотрит на часы на тумбочке.

— Уже поздно. Ты устала, детка?

— Немного. Но я не хочу заканчивать разговор.

Он приподнимает бровь.

— Я про звонок, — смеюсь я. — В смысле… не то чтобы я вообще этого хотела. Ну, ты понял.

— Вот он, твой талант к формулировкам. Слава богу, я свободно говорю на батлеровском[97].

Он смеется в голос, глядя на мою реакцию.

— Поцелуй меня в задницу, Краун.

— Господи, я бы всё отдал, чтобы сделать это. И кое-что еще.

У меня уже сводит щеки от того, как широко я улыбаюсь.

— Ну, хорошо. Ты прощен.

— Отлично. Надевай пижаму, — мягко приказывает он. — Я уложу тебя спать.

— Э-э… — я бросаю взгляд на спортивную сумку. — Мне и так нормально.

Его смешок наполняет комнату.

— Это что за заминка?

— Никакой заминки.

— У тебя шея уже краснеет, детка. И смысла лгать мне нет… — он делает паузу, и на его лице появляется самодовольная улыбка. — А, я понял. Знаю, в чем дело. Давай, надевай свою сексуальную шапочку, мисс Маффет.

— Вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь, — поддразнивает он. — Я знаю, что она там. Давай, показывай.

— Ладно, — вздыхаю я и подхожу к спортивной сумке.

Я ставлю телефон рядом, так что Истон видит только потолок.

— Но не уверена, что ты готов к пожару, который я сейчас устрою.

— О, я справлюсь.

— Да? Уверен, большой мальчик? — я улыбаюсь, заправляя последние пряди волос и быстро переодеваясь.

— Давай, Красавица.

Я возвращаюсь в кадр. Шапка и стеганый халат на кнопках мгновенно добавляют мне лет тридцать, и Истон разражается искренним, громким смехом.

— Серьезно? Детка, ты издеваешься?

— В доме иногда сквозняки, — заявляю я с самым невинным видом.

— И ты решила сделать бабушкин халат частью образа?

— Он удобный, — упрямо отвечаю я.

— Господи… — тянет он с мягкой улыбкой. — Я, черт возьми, по тебе скучаю.

— Это взаимно, мистер рок-звезда.

Он закатывает глаза и поднимается с кровати.

— Что дальше? Зеленая липкая маска для лица?

— Золотая. И не липкая. Но я не собираюсь терпеть больше ни секунды твоих комментариев. Женский уход за собой и так тот еще геморрой, и без твоего тестостерона в придачу. К тому же теперь твоя очередь. Давай, показывай пижаму.

Он исчезает из кадра, и от резкой смены гостиничных ракурсов у меня на секунду кружится голова. А потом я буквально цепенею: Истон заходит в ванную, и в зеркале отражается только он — загорелая кожа, перекатывающиеся мышцы и черные боксеры, сидящие на нем просто идеально.

Ну вот. Сама напросилась.

— Да пошел ты, Краун, — качаю я головой, не в силах отвести взгляд от этого зрелища.

— Что, не нравятся? — дразнит он и специально опускает телефон ниже.

— Я не говорила, что мне не нравится твоя «пижама». Но, чтобы сделать объективный вывод, мне точно нужно взглянуть еще раз.

Улыбаясь, он ставит телефон у раковины в ванной и выдавливает пасту на щетку, пока я устраиваю свой телефон рядом. Мы молча чистим зубы, и с его стороны слышно гудение электрической щетки. А потом наши рты одновременно заполняются пеной, и мы улыбаемся друг другу. В этот момент я решаюсь быстро сделать скриншот.

Увидев уведомление, он закатывает глаза и полощет рот, а я тут же оправдываюсь:

— У тебя свои представления о том, что стоит сохранять. У меня — свои.

Я выхожу из ванной, ставлю телефон на тумбочку и расстегиваю первую кнопку на халате. В это время он уже забирается в кровать в отеле и держит телефон так, что его лицо заполняет весь экран. Заметив, как я замираю, с пальцами на верхней кнопке у шеи, он приподнимает темную бровь.

— У тебя там что-то интересное?

— Ничего особенного, — пискляво отвечаю я.

— Это мне решать.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но без скриншотов.

— Всё, что под этим халатом, предназначено только для моих, черт возьми, глаз, — заявляет он твердо, а потом ухмыляется. — И только я знаю, насколько ты на самом деле грязная девчонка.

— Я вовсе не такая, — изображаю оскорбленную.

— «Сильнее, Истон. Сильнее!» — да ладно, кого ты пытаешься обмануть? — Он усмехается. — Ну же, моя грязная девочка, продолжай.

— Ты в курсе, что сегодня слишком часто мной командуешь?

— Прости. Мне просто ужасно хочется проверить, не спрятан ли там корсет.

— Всё. Шоу окончено.

— Детка, пожалуйста, — мягко просит он и тут же включает взгляд Кота в сапогах[98]. — Я буду паинькой.

— Господи, иногда ты бываешь тем еще манипулятором-засранцем.

— Зато работает. — Его губы изгибаются в нахальной ухмылке. — Давай, Красавица, прошло слишком много времени. — Его голос темнеет от желания. — Мне нужно увидеть то, что принадлежит мне.

Стараясь держать свой дурацкий чепчик вне кадра, я медленно расстегиваю халат. Под ним только черная майка и черные трусики, плотно сидящие на бедрах.

— Блядь, — стонет он. — Ты ведь специально, да?

— Это вообще-то не белье.

— Скажи это моему члену. Он сейчас плачет.

Шея мгновенно вспыхивает жаром, и я быстро ныряю под одеяло.

— Эй, нет-нет. Так не пойдет. Дразнилка.

Я хватаю телефон с тумбочки и подношу его к лицу, проверяя, чтобы чепчик всё еще оставалась за кадром. Истон чуть приподнимает подбородок, подталкивая меня дальше.

— Еще немного? Ради моего члена.

Я опускаю одеяло ниже, показывая вырез майки и грудь, выглядывающую над тканью.

— Уже лучше, — тянет он. — Но всё еще катастрофически мало.

Меня накрывает волнение, но жар в его голосе завораживает сильнее. Держа телефон одной рукой, я умудряюсь стянуть с себя трусики. Поднимаю их в кадр, давая ему рассмотреть, а потом бросаю рядом на кровать.

Его взгляд тут же темнеет, и он хрипло выдыхает:

— Еще.

— Истон, — пытаюсь возразить я, чувствуя, как кожа вспыхивает.

— Покажи мне, — требует он, откидываясь назад и устраиваясь спиной у изголовья кровати.

— Сначала ты, — дразню я.

В следующую секунду экран заполняет его рельефный торс и тонкая дорожка темных волос у пупка. Он опускает боксеры всего на дюйм, открывая блестящую головку члена.

— Еще, — шепчу я, чувствуя, как пересыхает во рту.

Он медленно стягивает белье ниже, полностью показывая длинный, толстый член, стоящий во всей своей готовности. Он обхватывает его ладонью, делает одно уверенное движение, а потом отводит камеру в сторону и кивает.

— Твоя очередь.

Не отрывая взгляда от его лица, я медленно опускаю майку, давая ему короткий, дразнящий ракурс на затвердевшие соски.

— Господи, — шепчет он. — Еще.

— Мы правда собираемся это сделать? — нервно хихикаю я.

— Ты когда-нибудь…? — спрашивает он, и в голосе слышится напряжение.

— Пыталась, — признаюсь я. — Но, если честно, это было настолько уныло, что я так и не кончила. Так что… и да, и нет.

— Обожаю мысль, что именно я буду первым, кто доведет тебя до оргазма.

— Я тоже, — тихо признаюсь я. — Ты уже стал для меня первым во многом, Истон.

Я поднимаю телефон ближе к лицу, сердце колотится.

Его голос сразу становится мягче.

— В чем, например?

Я качаю головой.

— Скажу, когда мы будем вместе.

— Правда? Решила меня помучить?

— Ага.

— Ладно, — усмехается он. — Я всё равно это из тебя вытяну. Спорим. А теперь позволь мне помочь тебе кончить.

— Хорошо, — говорю я, проводя зубами по губе.

Мы несколько секунд просто смотрим друг на друга. Напряжение между нами почти осязаемо, и я теряюсь в его взгляде. Уверенный, что он видит, как возбуждение отражается у меня на лице, он прикусывает губу и медленно отпускает ее.

— Я уже, блядь, чертовски тверд. Из-за тебя.

— О чем ты сейчас думаешь? — спрашиваю я.

— Обо всем, — выдыхает он, снова сжимая себя рукой.

— Истон… — выдыхаю я, когда он опускает камеру, открывая мне самый невероятный вид. — Мне сейчас так невыносимо хочется… — шепчу я, сама слыша нужду в собственном голосе.

— Позволишь мне увидеть тебя еще больше?

— Ладно. Но пообещай — никаких скриншотов.

— Никогда, блядь, — отвечает он. — Ты мокрая?

— Очень.

— Раздвинь ноги, — приказывает он. — Покажи мне.

Я подчиняюсь и тут же слышу его ответный стон. Горя и жаждая услышать его стоны еще, я опускаю камеру ниже, свободной рукой раздвигаю себя и провожу влагу вверх, к клитору.

— Господи… блядь, Красавица, — хрипло выдыхает он. — А теперь соси эти пальцы, — грубо приказывает он. — Так, как ты бы сосала мой член.

Я поднимаю камеру, медленно обвожу языком подушечки пальцев, пробуя себя на вкус, а затем втягиваю их в рот до самых костяшек.

— Введи их в себя. Медленно, — говорит он.

Я стону его имя, подчиняясь.

— Вот где я хочу быть прямо сейчас, черт возьми, — цедит он сквозь зубы, и в голосе слышится напряжение. — Твое лицо, — шепчет он. — Я больше не могу смотреть на то, что не могу попробовать. Мне нужно видеть только твое лицо.

Я поднимаю телефон, и меня накрывает огонь в его завораживающем взгляде. Его потемневшее от желания выражение приближает меня к разрядке еще сильнее.

— Поиграй с клитором.

Вся влажная, задыхаясь, я касаюсь своего чувствительного места и уже через несколько секунд оказываюсь на самом краю.

— Истон, — выдыхаю я. — Я уже…

Он начинает яростно двигаться рукой, а я откидываю голову на подушку и закрываю глаза.

— Смотри на меня, когда будешь кончать.

Оргазм проходит по мне мягкими волнами, и я выдыхаю его имя. Услышав его, он на мгновение закрывает глаза, а затем кончает, оставляя на своем прессе следы разрядки.

— Ну как? — спрашивает он, когда тяжелое дыхание постепенно утихает.

— Точно не уныло, — отвечаю я. — Но и этого катастрофически мало. Спасибо большое. Ты меня окончательно испортил.

— Это только начало, — уверяет он, направляясь обратно в ванную и смачивая тряпку, чтобы привести себя в порядок.

Наблюдать за этим так интимно, что за эти секунды я каким-то образом чувствую себя еще ближе к нему.

— Это была идеальная ночь. Идеальное свидание. Как вообще люди выдерживали отношения на расстоянии до FaceTime?

— Телефонные звонки. Письма, — отвечает он.

— И электронная почта, — добавляю я, за что тут же ловлю его предупреждающий взгляд. — Тогда это, должно быть, было куда сложнее.

— Рад, что нам, черт возьми, не приходится с этим заморачиваться.

Он снова устраивается в постели, подпирая голову ладонью. Его бицепс напрягается, а глаза светятся теплом и нежностью. Я запоминаю этот образ, будто выжигаю его в памяти.

— Поспи, Красавица. Завтра тебе писать статью. Для меня.

— Ты читаешь мои колонки?

— Каждый день. Как по расписанию. А почему бы и нет? Это твоя страсть, и ты должна знать, — он улыбается тепло, наполовину, — даже если я тебя поддразниваю, мне правда нравится, как ты рассказываешь истории.

На мгновение я теряю дар речи, сдерживая подступающие слезы.

— Это для меня очень много значит, Истон. Правда.

— Ты для меня много значишь. — Он делает паузу. — И я действительно люблю, как ты пишешь. Та история про двух братьев, которых разлучили на двадцать лет… она меня очень впечатлила. После нее я даже написал несколько строк.

— Правда? — спрашиваю я, и в груди всё разрывается от чувств. — Дашь мне прочитать?

— Конечно, — шепчет он.

— Восемь дней, — напоминаю я. — Если вдруг забыл.

— Я считаю. Я, блядь, считаю каждый день, — резко выдыхает он.

— Я тоже, — признаюсь я без утайки, чувствуя, как сердце распирает от эмоций.

— Ложись спать, — говорит он. — Я отключусь, когда ты заснешь.

— Хорошо, — отвечаю я.

Он гасит свет, и тени от телевизора начинают играть на его лице. Он переключает каналы, пока я устраиваюсь поудобнее. Проходит меньше минуты, и его взгляд снова находит мой.

— Спокойной ночи, Красавица, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, Чудовище, — дразню его, не отрывая от него взгляда, пока глаза сами не закрываются.

Утром я просыпаюсь и понимаю, что он так и не завершил звонок. Мне открывается идеальный вид на его лицо: он спит на боку, длинные черные ресницы лежат на четких скулах, губы чуть приоткрыты. Его грудь едва заметно поднимается и опускается, дыхание ровное, почти неподвижное.

Боль внутри усиливается, когда я окончательно просыпаюсь. Я смотрю на него гораздо дольше, чем это вообще можно считать нормальным, но остановиться не могу.

Я влюблена в него.

Глава 43

Натали

Два месяца спустя…

— Он родом из Коннектикута, так что мы с разных планет, — сообщает Рози, закидывая длинные, подтянутые ноги на стул напротив моего стола.

Причина ее внезапного визита сразу после того, как я включила свет в кабинете, проста: срочный отчет о новом папином сотруднике. Джонатан. Колумнист по финансовым советам. Именно он на днях занял пустующий кабинет по соседству с моим.

— Я успела нафантазировать лишнего, прежде чем сработал мой гей-радар. Сегодня утром проверила соцсети. Пришлось зарыться в его архивы, чтобы найти подтверждение. Он не скрывает, но и не афиширует ориентацию, что, между прочим, жестоко и вводит в заблуждение. Так что, — тянет она жалобно, — я возвращаюсь в Калифорнию с разбитым сердцем.

Я не сдерживаю смех.

— Рози, он работает здесь всего два дня.

— Вот именно. Мой гей-радар меня подвел, — вздыхает она.

— Он симпатичный, — говорю я, замечая объект ее последней влюбленности, когда тот выходит из папиного кабинета с кружкой кофе в руке. — Но выглядит довольно отстраненным.

— Обожаю отстраненных. Ну ладно, в море еще полно рыбы, да? — она отмахивается, и ее трагедия длится ровно столько, сколько нужно, чтобы достать пилочку из крошечной сумочки Fendi.

Рози медленно проводит пилочкой по безупречному маникюру и поднимает на меня изучающий, почти допрашивающий взгляд.

— А теперь к другим новостям. Ты просто обязана рассказать, из-за чего у тебя сейчас такой мечтательный вид. Потому что, детка, ты светишься.

Меня накрывает паника. Изо всех сил стараюсь выглядеть невозмутимо и пожимаю плечами.

— Я много тренируюсь. — Это правда.

Теперь у меня есть пресс.

Четыре кубика.

— Эта улыбка у тебя на лице появилась не из-за тренировок, а из-за того, для кого ты тренируешься.

— Ничего такого, — вру я с самым невинным видом, пока она прищуривается, явно не веря ни единому слову. — Я просто много бываю на свежем воздухе, ловлю солнечные лучи. Мне это пошло на пользу.

— Ну конечно. Это всё солнце заставляет тебя парить по редакции, будто ты живешь лучшие главы романа Джейн Остин, — фыркает она. — Нет. Здесь явно прячется какой-нибудь мистер Дарси, и ты же знаешь, я его унюхаю, если ты сама не сознаешься. Так что выкладывай. Кто он?

От ее внезапного интереса к моей личной жизни у меня сжимается горло, но я всё же заставляю себя говорить, пытаясь сбить ее со следа.

— Я правда стала отдыхать по выходным. Так что да, я много времени провожу на солнце.

Сын Рида и Стеллы Краун.

Я мысленно ставлю себе галочку за частичную правду и одновременно лихорадочно думаю, как бы вообще исчезнуть с ее радара.

— Натали, линия четыре, — голос Елены раздается по интеркому, прерывая допрос Рози.

Я с трудом сдерживаю облегчение. Когда я подкатываю кресло ближе к телефону, давая понять, что разговор окончен, Рози поднимается.

— Обед на следующей неделе, прежде чем я улечу домой? — спрашивает она.

— Договорились, — отвечаю я без малейшего намерения это осуществить.

Когда она подозрительно задерживается в дверях, я нарочито перетягиваю внимание на себя и тянусь к кнопке громкой связи.

— Я всё равно вытащу из тебя правду, прежде чем уеду, — предупреждает она, бросая на меня косой, хитрый взгляд, и, покачивая бедрами уходит в зал.

Индикатор звонка мигает. Я щелкаю мышью, прогоняя последнюю статью через проверку орфографии, и только потом нажимаю на кнопку.

— Натали Херст, — говорю я.

— Красавица, — хриплый, ленивый голос Истона разливается по кабинету. — Ты сломала мне член.

Я хватаю трубку, но она выскальзывает из рук и с глухим стуком падает прямо на клавиатуру. Выключив громкую связь, я лихорадочно оглядываю шумную редакцию, проверяя, не оказался ли кто-то поблизости.

— Ты вообще в своем уме, Ист… — в последний момент я осекаюсь и ныряю за монитор. — Ты должен звонить мне на мобильный, — шиплю вполголоса.

— Я звонил. Ты не ответила.

— Потому что у меня вообще-то есть работа, — отчитываю его, бросив взгляд на экран телефона. С облегчением замечаю, что имя и номер в определителе пусты. — Слава богу, твой номер скрыт.

— Всегда, — вздыхает он. — Но сейчас чрезвычайная ситуация.

Я выпрямляюсь в кресле и включаю профессиональный тон.

— Я слышала, что восточная медицина хорошо помогает в подобных ситуациях. Может, тебе стоит как следует им… заняться.

Я прикрываю микрофон ладонью и продолжаю уже шепотом:

— Я тебе задницу надеру. У меня была включена громкая связь. Слава богу, я была одна.

— Прости, — говорит он. В голосе ни капли раскаяния. Скорее откровенное веселье.

Я закатываю глаза.

— Да уж, слышно, как ты раскаиваешься.

— Потому что ты улыбаешься.

— С чего ты взял? — я ловлю свое отражение в темном экране монитора и вижу улыбку.

— Потому что я выучил тебя наизусть, красавица.

— Ладно, — вздыхаю я с наигранным раздражением, хотя в груди приятно щекочет. — Значит, ты звонил, чтобы обсудить состояние своего…

— Члена, да, — подхватывает он, нарочито будничным тоном, словно мы говорим о погоде.

— Сочувствую.

— Явно нет.

— Потому что теперь ты улыбаешься, — я щелкаю мышью, изображая занятость, и на секунду позволяю себе расслабиться.

— Не буду отрицать, — тихо, хрипло выдыхает он. — Я в последнее время часто этим занимаюсь.

— Судя по словам светской обозревательницы, которая вышла из моего кабинета за пару секунд до твоего объявления о проблеме, я страдаю тем же самым.

— Черт… будь с ней осторожна.

— Ну, ты сейчас точно не помогаешь. Она уже начала меня вынюхивать еще до твоего звонка, и поверь, я сделаю всё, чтобы держаться от нее подальше. Слава богу, на следующей неделе она улетает обратно в Калифорнию.

— Прости, — искренне шепчет он. — Просто… я сегодня за рулем и хотел поговорить с тобой, пока мы не выехали.

— Понятно.

— Ну и плюс моя проблема.

— Да, твоя чрезвычайная ситуация. Мм. Какие симптомы?

— Такое ощущение, будто он взбунтовался против меня и теперь даже не просыпается.

— А ты знаешь, когда это началось?

— Возможно, в тот момент, когда моя девушка сделала мне охренительный минет на балконе в Lake Tahoe.

В памяти мгновенно всплывает картинка, где я стою перед ним на коленях, обхватываю его ртом, а он сжимает мои волосы в кулаке, с огнем в глазах и шепотом похвалы, заставляя меня сжать бедра.

Lake Tahoe стал точкой, где наши отношения окончательно закрепились. В тот момент, когда Джоэл высадил меня у трехэтажного дворца, который Истон снял для нас на выходные, я сразу взялась за дело и зажгла в доме каждую свечу. А потом легла ждать его в постели, абсолютно голая.

Как только он переступил порог, мы больше не расставались, пока Джоэл снова не отвез меня в аэропорт. За эти два месяца мы успели украсть лишь несколько дней вместе, но то, что между нами развивается, уже превращается в самые интимные и серьезные отношения в моей жизни. Моя реальность сейчас куда прекраснее любого романа Джейн Остин, который я могу вспомнить.

— А может, это случилось в прошлые выходные, — продолжает он. — В том шале в Айдахо.

— Звучит серьезно, — бормочу я, когда перед глазами вспыхивает картина. Обнаженный Истон раскинулся в деревянной уличной купели, руки лежат на бортах, взгляд тлеющий. Я развязываю халат, на мне ничего, кроме улыбки, и делаю шаг к нему. В обе наши встречи дни уходили на блуждание по новым местам, а ночи и утра мы теряли друг в друге.

— Если говорить начистоту, — продолжает Истон, — мой член вообще стал другим с тех пор, как я встретил ее.

— Ммм. Похоже на серьезную проблему, — отвечаю я и бросаю взгляд в сторону папиного кабинета. Он полностью занят, и это немного расслабляет. — А кем ты представился моей секретарше?

— Мужчиной, которому отчаянно не хватает личного времени со своей девушкой.

Боль подкрадывается глубже, когда я начинаю с тоской думать о предстоящих выходных без него.

— Есть хоть какие-то ориентиры, когда это будет?

— Сейчас как раз занимаюсь этим. И, если честно, меня бесит, что мы добавили еще даты в тур.

— Мы это обсуждали. Я правда за тебя рада. Если честно, я этого ожидала.

— Но это значит, что нам придется еще дольше продолжать этот фарс.

— Это не фарс, — резко отвечаю я.

— Нет, не фарс, — слышно, как он выдыхает. — Я неудачно выразился.

— Ну, если тебе вдруг понадобятся слова, я к твоим услугам, — задумчиво тяну я. — Твой отец всё еще с тобой?

— Да, но после шоу в Salt Lake[99] мы свободны до конца выходных. Может, после концерта я прилечу к тебе?

— Ты бы правда так сделал?

— Ты серьезно? Прямо сейчас я бы, мать его, полетел в само солнце, лишь бы вернуться туда, где мы были в прошлые выходные. Мне физически плохо было уезжать от тебя из того шале.

— То есть, если я правильно тебя понимаю, на самом деле ты хочешь сказать, что ты полностью и безнадежно под каблуком?

— Не стоит начинать этот спор, красавица, — предупреждает он. — Проиграешь.

— А я хоть раз выигрывала с тобой спор?

Его смешок глухо прокатывается по линии.

— Нет. Но ты мастер его затевать. Маленькая зараза.

— Ну, я же рыжая, — хвастаюсь я. — Говорят, у нас нет души.

— Только потому, что я украл ее.

— Возможно, — вздыхаю я, позволяя ему услышать в голосе то, что есть на самом деле. Я влюблена. Именно так. И всё, что к этому прилагается. Захвачена, очарована, безнадежно увлечена.

С тех пор, как мы в Далласе решили держать наши отношения в секрете, это дается нелегко. Но стоит только сомнениям начать подкрадываться, как я прокручиваю в голове те красивые слова, что он тогда сказал, и снова убеждаюсь в правильности того, что мы вместе. За эти два месяца официальных отношений он сдержал каждое обещание, отдавая мне всё больше себя, без колебаний. И я отвечала ему тем же.

Он сделал меня своим приоритетом и ни разу не заставил меня сомневаться в его намерениях или в собственной ценности. Кажется, его единственная цель — чтобы мы были вместе, и чтобы я была счастлива. Проще говоря, он идеален.

Каждый день я ловлю себя на том, что изо всех сил сдерживаю слова, которые так отчаянно хочу произнести. Удерживать их внутри становится невыносимо, как и желание рассказать людям из моей обычной жизни, что я влюблена в самого невероятного мужчину из всех, кого встречала. Папу, разумеется, не считаем.

— Спасибо, — шепчу я.

— За то, что украл твою душу?

— Нет. За то, что… сделал всё вот таким.

— Каким?

— Легким, — говорю я. — И… счастливым.

— Ты точно уверена, что ты девочка — мастер слова?

— Заткнись, придурок, — смеюсь я над его очередным подколом.

— Ах да, возвращаясь к предмету, который сейчас у меня в руке, — мурлычет он.

— Забудь про «младенца». Ты такой беспомощный, — хихикаю я, поднимая взгляд и замечаю, что отец стоит в дверном проеме моего кабинета.

Сердце пропускает сразу несколько ударов. Он смотрит на меня с озадаченным выражением, засунув руки в карманы брюк, а потом беззвучно произносит: «Кто это?»

Я закатываю глаза, пытаясь скрыть всплеск паники, который накрывает меня с головой.

— Папа только что зашел ко мне в кабинет, — сообщаю я Истону, молясь, чтобы голос не дрогнул.

В ответ наступает гробовая тишина. Потом Истон едва слышно шепчет:

— Прости, — и обрывает звонок.

— Отлично, — говорю я уже в пустую трубку и кладу ее как раз в тот момент, когда папа делает шаг вперед и смотрит на экран с определителем номера.

— И кто же это делает всё «легким… счастливым» и при этом является придурком, младенцем и беспомощным?

— Думаю, куда более интересный вопрос, — отвечаю я, — почему ты стоишь у двери моего кабинета и подслушиваешь мои телефонные разговоры?

С десяток вариантов лжи всплывают, рассыпаются и тут же отступают, пока его брови сходятся в недоумении от того, что я просто не ответила. Обычно я бы ответила сразу и без колебаний.

Вот так это и начинается, Натали. Прекрати это сейчас же.

— А кто еще? Холли. Она была со мной на линии во время консультации по… женским делам и ляпнула что-то неуместное.

«Женские дела» в нашей семье это кодовое название всего, что связано с моей вагиной и менструальным циклом. Тема, которую мой отец обходит стороной с олимпийским усердием. Я качаю головой. — Ладно, неважно. Что случилось?

Папа морщится, ответ уже готов сорваться с губ, но в этот момент снова раздается сигнал интеркома.

— Натали, первая линия. Холли.

Спасибо тебе, Боже милосердный, за это совпадение. Я обязательно исправлюсь.

Я хватаю трубку, как спасательный круг.

— О, младенец, — произношу я тем же тоном, каким минуту назад говорила с Истоном, надеясь, что так моя ложь прозвучит убедительнее.

— Ну уж нет, так с твоей лучшей сучкой не здороваются, — тут же парирует Холли, пока я не свожу глаз с отца.

На ходу соображая и решив замести следы окончательно, я включаю громкую связь.

— Поздоровайся с папой. Он торчит у двери моего кабинета, потому что сегодня с утра слишком активно лезет в мою личную жизнь.

— Привет, дядя Нейт, — кричит Холли в трубку.

Хотя они не кровные родственники, папа видел, как Холли росла рядом со мной, и они очень близки.

Предупреждения Истона в Далласе звучат у меня в голове так отчетливо, словно колокол. Ситуация становится пугающе похожей на тот сценарий, о котором Истон предупреждал, и мне от этого становится не по себе.

— Привет, солнышко, — ласково говорит папа. — Мы с Эдди по тебе скучаем. Заезжай к нам на ужин в ближайшее время.

— Обязательно. Если бы твоя дочь не была такой чертовски…

— Цыц, — перебиваю я с притворной игривостью и тут же убираю ее с громкой связи, прежде чем она успевает меня сдать.

Я почти уверена, что вот-вот схлопочу инфаркт. Пот скользит по спине, паника накатывает всё сильнее, и я изо всех сил стараюсь ее скрыть.

— Позвони Эдди и договорись, — громко добавляет папа, явно рассчитывая, что Холли его услышит, несмотря на мои попытки их разъединить. Его ухмылка становится шире, когда он замечает, насколько я на взводе. — Я скажу ей ждать твоего звонка сегодня.

— Пап, — протягиваю я, чувствуя, как давление подскакивает до опасной отметки.

Он стучит костяшками по косяку двери, явно довольный тем, что как следует взъерошил мне нервы.

— Ладно, не буду мешать вам обсуждать… женские дела.

Холли успевает услышать его последние слова и тут же вопит мне в ухо:

— Какие еще женские дела?

— Ты заноза в заднице, — бросаю я ему вслед, пробуя почву.

Папа оборачивается. В его взгляде смешаны веселье и обожание.

— А ты свет моей жизни.

После этого он уходит, направляясь через редакционный зал к своему кабинету, а меня накрывает волна вины.

Господи.

Сердце колотится, спина мокрая от пота. Я перевожу внимание на Холли, мысленно прокручивая последние несколько секунд лжи, пока она требует ответа.

— Натали, какие еще женские дела?

— А, я записалась к твоему мастеру на восковую депиляцию.

— Поэтому я теперь младенец?

— Я имела в виду «гладкая, как младенец».

О. Боже. Мой.

В ответ наступает тишина, такую можно назвать только потрясенной. Я со всего размаха прижимаю трубку ко лбу.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я. — Стационарный телефон сегодня с утра глючит. Что случилось?

— Я очень надеюсь, что мне это показалось. Потому что ты как-то странно реагируешь на обычную восковую депиляцию и, если честно… это чертовски странно.

— Это была самая длинная первая половина рабочего дня за всю историю, Холли. Я даже кофе еще не выпила, а папа уже успел свести меня с ума.

Ложь.

Меня сводят с ума мои секреты.

Меня сводит с ума тайный роман с сыном бывшей невесты моего отца.

Меня сводит с ума то, что я влюблена в мужчину и до сих пор ему в этом не призналась.

Меня сводит с ума то, что я пересказываю все захватывающие подробности своей новой личной жизни… своей лошади.

Просто какое-то безумие.

То, что я вру всем самым близким людям — и делаю это так отвратительно легко, — делает ситуацию только хуже. Намного хуже.

— Я… я просто на взводе и завалена делами. Можно я тебе перезвоню?

— Ты серьезно? У меня что, нет даже пяти минут? Ты отменила Chuy’s[100]. — Ты никогда не пропускаешь Chuy’s, именно поэтому мы выбрали этот ресторан, ведь знали, что ты там точно появишься. Даже Дэймон уже начал чувствовать себя обделенным. Он думает, что нас с ним заменили.

— Он правда так сказал?

— Ага. Сказал, а потом тут же подцепил нашу официантку, — сухо добавляет она.

— Ту, с родинкой?

— Именно ее.

— Ну, она страшненькая.

— Ты ужасно врешь, — вздыхает Холли.

— Поверь, я в курсе. Прости, детка.

— Да ладно. Это просто Дэймон, он всегда такой. Казалось бы, я уже должна была к этому привыкнуть, да?

— Он идиот.

— Идиот, который теперь гадит там, где мы едим. Совсем не ОК.

— Еще бы, — соглашаюсь я. — Так что, если в его буррито из-за его похождений окажется что-нибудь лишнее, это целиком его проблема.

— Спасибо, что напомнила, почему я всё время тебя прощаю. Скучаю.

После ее слов я прихожу к одному простому и неприятному выводу.

Я стала той самой девушкой.

Та самая, которая забивает на друзей и семью из-за новых отношений. Отвратительная привычка, в которую я поклялась никогда больше не вляпываться после прошлого расставания. Хотя, если быть честной, большую часть ужинов с родителями я всё же не пропускаю. Может, это паранойя, но мне кажется, я не раз ловила на себе их затяжные взгляды, когда приезжала к ним. И каждый раз, выезжая с их подъездной дорожки, я ощущаю, как груз вины становится еще тяжелее. А после утреннего замечания Рози становится ясно: люди, которых я так старательно обманываю, начинают что-то подозревать.

И пусть всего несколько минут назад я отчитала Истона за эти слова, всё происходящее и правда начинает напоминать фарс.

— В эту среду я буду, — заявляю я, давая обещание, которое не собираюсь нарушать. — Вся «Маргарита» за мой счет, пока сможешь пить. Договорились?

— Договорились.

— Тогда сольем Дэймона и устроим девичник. Никого больше, только мы.

В висках начинает нарастать головная боль. Кровь яростно пульсирует, мысли мечутся и сталкиваются между собой. И хотя мне хочется успокоить Холли, я торопливо ищу повод свернуть разговор.

— Слушай, папа меня зовет. Я перезвоню тебе после обеда, ладно?

— Ладно, — отвечает она. Явное недоверие в ее голосе лишь укрепляет мой вывод: помимо того, что я паршивая дочь, я становлюсь еще и отвратительной подругой.

— Я правда перезвоню. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Следующие несколько минут я упираюсь ладонями в стол и практикую дыхательные техники, собирая по кусочкам остатки самообладания и здравого смысла. Переворачиваю телефон экраном вверх, готовясь как следует устроить Истону разнос за его беспечность. Но стоит мне прочитать сообщения, как злость быстро сходит на нет.

Откинувшись на спинку кресла, я перечитываю его сообщения, и сердце наполняется теплом. Он просто ведет себя как парень. Или, по крайней мере, старается. Между нами неожиданно легко выстроился ритм, даже несмотря на тайну и наш бешеный график. Эта неделя стала исключением из-за его концертов один за другим. Пока он скучает по мне, у меня буквально болит всё от желания быть рядом с ним.

Хотя я ни за что не променяла бы последние два месяца с Истоном ни на что другое, постоянное балансирование между всем этим начинает меня изматывать. Я бросаю взгляд в папин кабинет и чувствую укол из-за той намеренной дистанции, которую между нами выстроила. Мне не хватает откровенности с ним во всем, что касается моей жизни, в том числе отношений. Мне не хватает наших посиделок с пивом после работы, приглашений на ужин, от которых я в последнее время всё чаще отказываюсь.

На секунду я задумываюсь, а вдруг Истон прав. Может, я действительно придаю слишком большое значение прошлому наших родителей. Я никогда не боялась отца, как бы сильно ни облажалась. Возможно, решение куда проще, чем я себе представляю. Просто зайти к нему в кабинет, всё рассказать, извиниться и объяснить.

Быть с Истоном больше не ощущается как выбор, который причиняет боль. Это выбор, который делает меня счастливой. До головокружения счастливой. Последние восемь недель без сомнений стали лучшими в моей жизни, а папа всегда давал мне понять, что мое счастье для него превыше всего.

Решив признаться во всем как можно скорее, я начинаю набирать сообщение Истону, понимая, что слишком затянула с ответом. Особенно учитывая, что он уверен, что я злюсь на него.

Я набираю короткий ответ. Тот самый текст, который за последнюю неделю печатала уже с десяток раз.

И стираю эти три слова снова. Признаваться ему в чувствах по смс — не то, как я хочу это сделать. Но сейчас это единственный ответ, который мне по-настоящему хочется отправить. Вместо этого я выбираю предельную честность, которую он сделал для меня такой естественной за всё время, что мы вместе.

Я нажимаю «отправить» и сразу же начинаю печатать снова.

Я отправляю второе сообщение без тени сомнения и тут же переключаюсь на проверку статьи. Проходит десять минут без ответа, и я сникаю, напоминая себе, что он за рулем.

Сдержав обещание Холли, я перезваниваю ей во время обеда, почти через три часа, болтая так, будто у меня в животе не растет каменная глыба с каждой минутой его молчания.

Злясь на то, что вывалить весь этот эмоциональный поток мне можно разве что своему коню, я снова и снова перечитываю отправленные сообщения, переживая, не сказала ли я лишнего. Когда проходит пять часов без ответа, и я уверена, что он уже припарковал фургон в Salt Lake, меня накрывает паника. Я не написала ничего необычного для нас. Он куда больше говорил о своих чувствах ко мне, чем я до сих пор, и ни разу не дал повода думать, что для него это несерьезно. Если уж на то пошло, он задал этот ритм, а я без колебаний полетела вслед за ним, подхваченная той легкостью, с которой он щедро делится со мной своей любовью.

Мое беспокойство только растет. Я проверяю телефон весь остаток рабочего дня, пока офис постепенно не пустеет, потому что до самого вечера мои сообщения так и остаются без ответа.

Глава 44

Натали

С мрачным настроением я еду домой, изо всех сил пытаясь загнать растущую неуверенность поглубже. Он что, выключил телефон, чтобы избежать ссоры? Я тут же отбрасываю эту мысль, потому что это совсем не про Истона.

Я поддразнила его насчет того, что он «под каблуком», но он же должен понимать, что это была шутка. Я так же очарована им. Он сказал, что я не выиграю в этом споре, но неужели он мог бы специально не отвечать, чтобы доказать свою правоту?

— Прекрати, — одергиваю я себя, когда раздается сигнал ремня безопасности. Этот писк я теперь прочно связываю с вечным ворчанием моего парня. Тут же пристегиваюсь, сбавляю скорость на светофоре за цепочкой машин и машинально смотрю в окно.

Мой взгляд замирает на Emo’s, клубе в Остине, где «Мертвые Сержанты» часто играли в самом начале. Я хорошо помню это место, потому что именно здесь, в фильме, Стелла застала Рида поющим для нее. Картина тут же всплывает в голове во всех деталях. Актриса, игравшая Стеллу, рыдает у сцены, а Бен указывает Риду, что она здесь. Рид выскакивает из-за барабанов и сталкивается с ней. Для меня это самый запоминающийся момент всего фильма.

Значительная часть истории Рида и Стеллы связана с этими улицами, особенно с Шестой, по которой я сейчас еду. На мгновение я представляю юную Стеллу, бродящую по центру Остина, мечтающую сделать себе имя в журналистике и упорно работающую ради своего будущего. Образ Рида за барабанами, который так же отчаянно сражается за собственную мечту, мелькает следом, но тут сзади раздается резкий гудок.

Вырванная резким сигналом обратно в реальность, я нажимаю на газ, еще на мгновение задержав взгляд на знакомом клубе.

Мысли снова возвращаются к Истону, желудок скручивает всё сильнее, и на поверхность всплывает Лекси и ее прошлое с Беном. Та же самая неуверенность однажды заставила Лекси разрушить отношения с ним. Об этом Истон меня тоже предупреждал. И именно в этот момент решение складывается, само собой.

Я не буду вести себя так же. Неа. Если уж мне суждено быть девушкой рок-музыканта, придется просто стиснуть зубы и справляться.

Я не единственная, кто живет под нарастающим давлением, скрывая отношения и постоянно вру всем вокруг. Не только я пытаюсь балансировать между работой и личной жизнью. Истон проходит через то же самое, если не больше, учитывая, как стремительно на него обрушивается внимание. Возможно, совмещать наши отношения с туром становится для него слишком тяжело, и нам просто нужно это обсудить.

При этом Истон человек закрытый. Даже если бы нам не пришлось скрываться из-за родителей, и мы бы вышли в свет официально, он всё равно оберегал бы нашу личную жизнь. Жестко и принципиально.

Это факты.

Я убеждаю себя, что особенно уязвима сейчас потому, что вывалила часть своего сердца в сообщении.

Открыв дверь квартиры, я замираю на пороге. Сумка соскальзывает с плеча и падает на пол, пока я оглядываю пустое пространство. Решив наконец повзрослеть, ради собственного душевного равновесия я отправляю еще одно сообщение.

Нажимаю «отправить» и удивляюсь, когда вижу, как тут же начинают мигать точки ответа.

Не зная, как понимать этот лаконичный ответ, я пишу в ответ так, будто весь день не прошла через полосу эмоциональных испытаний.

В ту же секунду с другой стороны моей двери раздается стук, и я вскрикиваю от неожиданности. За дверью слышится смех Джоэла, а потом он говорит:

— Нам точно нужно перестать встречаться вот так, Натали.

Открыв дверь, я не могу сдержать улыбку и тут же заключаю его в объятия, чувствуя, как по телу разливается облегчение.

— Это у Истона такой пугающий тайминг или у тебя? — шучу я. — Вы двое как будто довели внезапные появления до совершенства.

— Пойдем, — говорит он, когда я отстраняюсь и смотрю на него сияющими глазами. — Тебе нужно собираться.

— Собираться? — переспрашиваю я, и настроение взлетает до небес, когда телефон в моей руке вибрирует.

— Вот тебе и доказательство, — говорю я, поднимая телефон так, чтобы Джоэл прочитал сообщение. — Это чистое колдовство.

Джоэл усмехается.

— Мы идеально слаженный механизм. Даже не пытайся нас разгадать.

Я прищуриваюсь.

— Мне вообще стоит знать, на скольких женщинах вы отрабатывали этот номер?

— Ты первая. Ну и как мы справляемся?

— Ну… так себе, — пожимаю плечами.

— Некогда болтать, самолет уже ждет, и нам еще придется пробиваться через пробки, — говорит он.

— С его стороны довольно самонадеянно думать, что он может дернуть меня по щелчку пальцев. — Даже мне самой смешно, сколько в этих словах чуши. — А если бы у меня были планы?

— Тогда мне пришлось бы тебя похитить, потому что мне было четко приказано, цитирую: «забрать его бездушную рыжую и доставить ее за сцену».

— Рида там нет? — спрашиваю я, с заметным воодушевлением.

— Неа, он уехал сегодня днем. — Джоэл хлопает в ладоши. — Всё, времени на объяснения больше нет. Истон хочет видеть тебя на концерте. Если поторопимся, успеем ко второй половине.

— Черт возьми, да! Двадцать минут? — спрашиваю я.

— Лучше уложиться в десять, — он тыкает большим пальцем в сторону лифта. — Я подожду вни…

— Даже не думай! Заходи сюда, — я утаскиваю его в свою студию, и он смеется, пока я мчусь к холодильнику, достаю банку колы и бутылку пива и, держа их в руках, показываю ему. — Пить хочешь?

— Колу, дорогая. Я за рулем, а твой парень мне яйца оторвет, если я сделаю хоть глоток алкоголя перед поездкой.

— Он слишком опекающий, — говорю я, чувствуя очередную волну облегчения.

— По отношению к тебе? О да, он, блядь, именно такой, — отвечает Джоэл.

Я протягиваю ему колу и приподнимаю бровь.

— Ты сейчас говоришь загадками?

— Немного, — он оглядывается. — Миленькое местечко, — задумчиво добавляет он, оценивая размеры квартиры, и открывает банку.

— Спасибо, — я хватаю пульт с пуфика и протягиваю ему. — Чувствуй себя как дома. У меня есть все спортивные каналы, какие только бывают. А я… — я киваю в сторону спальни.

— Всё нормально, иди, — отмахивается он, пока я убегаю собираться.

Глава 45

Натали

Джоэл мчится изо всех сил, пытаясь вывезти нас на трассу, но мы всё равно застреваем в пробке больше чем на час. Я нервничаю, Джоэл начинает паниковать. Но стоит нам подняться на борт и пристегнуться, как самолет тут же выруливает к взлетной полосе.

— Чей это самолет? — спрашиваю я, осматривая просторный салон. Этот частный джет выглядит куда роскошнее первого, который Истон для меня арендовал.

— Не знаю, — отвечает Джоэл, отводя взгляд.

— Врешь. Только скажи, что этот самолет не одолжили у какой-нибудь сисястой поп-звезды или кого-то в этом духе.

Джоэл усмехается.

— Пусть Истон сам тебе всё объяснит.

Я ищу хоть какую-то подсказку и не нахожу ничего.

— О, я прослежу, чтобы он это сделал.

— В этом я ни капли не сомневаюсь, — говорит Джоэл с противоположного сидения, утопая в кресле, и открывает шторку иллюминатора, когда мы выруливаем на взлетную полосу.

Дрожа от предвкушения, я закатываю рукава куртки Истона до предплечий и украдкой любуюсь тем, какой образ у меня получился на скорую руку. Я оставила верх достаточно распахнутым, чтобы оставить верх груди немного открытым, а остальное перетянула ремнем поверх крошечных черных шорт. Завершили образ черные шпильки, которые уже безжалостно убивают мои ноги, но, надеюсь, эта боль того стоит.

— Не могу дождаться, когда увижу, как он играет. Такое чувство, будто прошла целая вечность, а не два месяца.

— Вчера он поставил на колени весь стадион. Это было, блядь, невероятно.

— Я знаю, что уже писала тебе, но хочу еще раз сказать спасибо за видео. Я видела кое-что в сети, но это совсем другое. Ты снимаешь из-за сцены, так что ощущение, будто я там. — Я прижимаю ладонь к груди. — Для меня это правда много значит, Джоэл.

— Всегда пожалуйста, дорогая.

— Истон знает, что ты их снимаешь?

— Он пару раз ловил меня за этим, но, думаю, не догадывается, что я отправляю видео тебе. Скорее всего, считает, что это из серии «гордый папочка».

— А это так?

— О, черт возьми, да, — ухмыляется он. — Но я знаю, как его бесит, что тебя там нет.

— Хотела бы я быть рядом. Я бы ходила на каждый концерт.

— Он это знает, — Джоэл расстегивает пиджак, выглядя на все сто как телохранитель. — Знаешь, даже по тем немногим концертам, на которых ты была, видно, что его энергия меняется, когда ты рядом. Не пойми неправильно, он всё равно невероятен и выкладывается каждый вечер, но… это просто другое.

Через несколько секунд после разгона по взлетной полосе мы уже в воздухе.

— Тебе не обязательно говорить мне всё это, Джоэл, — улыбаюсь я. — Но, если захочешь продолжать, я не против.

— Мне платят за то, чтобы защищать его, и только, — отвечает он. — Но я бы тебе не соврал, Натали. Не в таких вещах.

— То есть в других ты мне всё-таки соврешь?

Он отвечает с улыбкой:

— Ты забываешь, что я видел тебя в ярости, так что… возможно.

Мы смеемся. Я смотрю в иллюминатор, пока самолет поднимается сквозь облака. Когда мы выходим над ними, янтарный свет наполняет окно и салон, и мы летим навстречу закату. Прокрутив в голове эмоциональный ад, через который прошла всего пару часов назад, я всё же решаюсь заговорить.

— Истон объяснял тебе, почему мы скрываем наши отношения?

Джоэл кивает.

— Он сказал мне, когда ты уехала из Сиэтла.

— Серьезно? Уже тогда?

Он снова кивает.

— Не верится, что это было всего четыре месяца назад. С тех пор столько всего произошло. Особенно у Истона.

— У вас обоих, — мягко поправляет он. — И это та еще история.

Я фыркаю.

— Истон и половины не знает, упрямый засранец. Но какую часть ты имеешь в виду?

— Их историю, твою, то, как ты оказалась в Сиэтле. Всё это довольно поразительно.

— Ты знаешь, что мы с Истоном родились с разницей всего в шесть дней?

Джоэл кивает.

— Это тоже сумасшедшее совпадение.

— А ты не решил, что я чокнутая, когда он рассказал тебе, зачем я приехала в Сиэтл?

— Нет. Я понял, что ты нормальный человек, с первой минуты. Мы все через что-то проходим, Натали. Нечего стыдиться.

— Ты видел фильм?

— Да, еще когда он только вышел. Мне понравился.

Я киваю и уже собираюсь оставить эту тему, но Джоэл вдруг продолжает:

— Истон говорит, ты не знаешь, почему Стелла и твой отец расстались. Что в письмах этого не было.

— Я перерыла их вдоль и поперек и не нашла ничего. Это единственное, что до сих пор не дает мне покоя в их истории. Я не понимаю, почему. В один день они были счастливы, планировали свадьбу, были помолвлены. А на следующий переписка просто оборвалась на несколько месяцев. В фильме вообще нет ни намека на существование моего отца, так что я не могу понять ни что произошло, ни когда именно. Папа и Стелла расстались за несколько месяцев до того, как Стелла и Рид снова сошлись. Ты случайно не знаешь, что там было?

— Хотел бы помочь, — качает головой Джоэл. — Мы с Ридом близки, но он не особо любит говорить о прошлом. По крайней мере, так подробно о своей истории со Стеллой.

— Мужчины, — закатываю глаза. — Почему вы не можете делиться всем подряд, как мы, девочки, и знать каждую грязную подробность?

— Иногда можем, — подмигивает он.

У меня тут же краснеет шея, потому что в голове всплывает Истон с его рассуждениями о теперь уже легендарном минете в Тахо. Джоэл замечает мою реакцию и поднимает ладони.

— О черт, Натали, нет, не в этом смысле. Он не разбрасывается интимными подробностями. В этом плане он держит тебя исключительно для себя.

— Фух. Слава богу. А то я уже думала, что мне понадобится парашют.

— Имей в виду. Если ты прыгаешь, то я обязан прыгать следом, — смеется он.

Мы замолкаем, и тишина между нами становится уютной, пока я провожу ладонью по мягкой, кожаной обивки кресла.

— Мне правда тяжело, — признаюсь я спустя пару минут, глядя на него. — Когда единственный, кому я могу всё рассказать, это, блядь, мой конь.

Мы несколько секунд молча смотрим друг на друга, а потом одновременно разражаемся смехом.

— Я знаю, знаю. Звучит нелепо, но он верный конь и отличный слушатель.

— Держись, милая. Всё наладится.

— Господи, надеюсь, ты прав, — я сглатываю, вспоминая утренний почти нервный срыв. — Джоэл, можно спросить твое мнение?

— Ты же знаешь, что можешь.

— Как ты думаешь, мы поступаем правильно, скрывая наши отношения от родителей?

— Если честно, ситуация у вас очень непростая. Вам обоим приходится лавировать. С одной стороны, это действительно выглядит как обман, но с другой, я прекрасно понимаю, почему вы решили пока действовать именно так.

— Сегодня утром я была в шаге от того, чтобы зайти к отцу в кабинет и во всем признаться.

— Что тебя остановило?

— То же самое, что останавливало с самого начала. Письма. И еще то, что я счастлива. Я просто струсила, — я снова сглатываю. — Как ты думаешь, наши родители поймут… ну, со временем?

Джоэл морщится, и я понимаю его ответ еще до того, как он его произносит.

— Я не знаю всей их истории, поэтому мне сложно сказать наверняка. Хотелось бы успокоить тебя, и я правда надеюсь, что ради вас обоих они поймут.

Я киваю.

— Прости. И прости, что вообще поставила тебя в такое положение.

— Эй, — резко говорит он, заставляя меня оторвать взгляд от пейзажа внизу. — Мне очень дороги и Истон, и ты. Для меня это уже давно не просто работа.

— Я знаю. Он любит тебя.

Он будто смотрит сквозь проплывающие за иллюминатором облака.

— Я бы с ума сошел, если бы с ним что-то случилось.

— Значит, всё-таки «гордый папочка»?

— Странное чувство, — говорит он, чуть откидываясь в кресле. — Я помню каждый момент его детства. И за все эти годы мне не раз приходилось одергивать себя, чтобы не лезть лишний раз, особенно когда рядом не было Рида и Стеллы… А сейчас? Сейчас я по-настоящему вижу в нем того мужчину, которым он стал. Того, кто должен сам принимать решения и сам совершать ошибки. Это не отцовская любовь. Скорее дяди. Очень близкого дяди.

— Понимаю. И мне это нравится.

— Иногда это давалось непросто, особенно раньше, — признается он. — Но, если честно, это уже давно не просто работа. Кровные или нет, мы семья. И даже когда контракт закончится, я точно знаю, что наши отношения на этом не закончатся. Я в этом даже не сомневаюсь. — Он тихо усмехается. — Черт, в доме Краунов у меня даже есть собственная спальня, и во время праздников я часто ею пользуюсь.

— Это круто.

Меня накрывает тихая тоска от мысли, что, возможно, мне никогда не будут рады в доме Краунов. Ни в каком качестве. Что родители Истона так и не примут меня. И наоборот. А еще страшнее то, что я вообще не могу представить, как мой отец принимает Истона.

Какое будущее нас ждет?

— Ты должна жить своей жизнью, Натали, — мягко говорит Джоэл, словно улавливая мою тревогу. — Нельзя строить важные решения, оглядываясь на чужие чувства. Это я могу сказать точно. То, что вы нашли друг в друге и что у вас есть сейчас, — редкость. Чертовски редкая вещь. И я могу это подтвердить, потому что видел всё своими глазами. Так что принимай это как есть и отпусти тревоги о том, что может случиться потом. Сейчас это вне твоего контроля.

— Спасибо, — говорю я. — Мне правда… очень нужно было это услышать.

Я оглядываю салон самолета.

— Наверное, за эти годы ты видел всякое.

— О да, еще как, — усмехается он, и взгляд у него слегка мутнеет. — Хотя Стелла и Рид были довольно спокойными. Но и у них бывали свои моменты. Стелла сама по себе была огонь, а когда просыпалась ее латиноамериканская натура, все предпочитали держаться подальше, — он смеется уже в полный голос. — У Рида характер тоже непростой, и чаще всего он его сдерживал. Но если свести этих двоих вместе в плохую ночь, турбулентность начиналась вовсе не в небе, а прямо в самолете.

— Даже представить не могу.

— За эти годы они устроили немало драм, — продолжает он. — Но почти всегда быстро мирились, а зачастую успевали помириться еще до того, как шасси касались земли. А вот Бен и Лекси — это уже совсем другая история. Лекси не позволяла Бену брать Бенджи в тур без нее, так что времена были… веселые, — Джоэл широко раскрывает глаза и откидывает голову назад. — Представь себе целую рок-группу, их жен, детей и всё то окружение, в котором эти группы варятся, — он недовольно фыркает. — Цирк, самый настоящий.

Я морщусь.

— Настолько плохо?

— В основном это происходило, когда они ездили в тур с другой группой, которой было абсолютно плевать на малышей и младенцев, — он качает головой. — Скажем так: некоторым людям с раздутым эго и неограниченными деньгами не стоит давать ту свободу, которая к этому прилагается. Неважно, насколько они талантливы. Рядом с ними просто страшно находиться.

Он усмехается. — И с этим мне приходилось сталкиваться слишком часто. В том числе и на этом чертовом самолете.

— Это самолет «Сержантов», да? — спрашиваю я.

Джоэл пожимает плечами.

— Ну, он точно не принадлежит сисястой поп-принцессе.

— Тогда почему ты мне сразу не сказал… — у меня округляются глаза. — Черт, Джоэл, только не говори, что Истон угнал самолет «Сержантов», чтобы ты прилетел за мной.

Он улыбается.

— Не в первый раз. И даже не во второй.

— Господи, — я не могу сдержать улыбку. — А я-то думала, что, тайком вытащив папину Audi покататься, была настоящей бунтаркой.

— У Истона впечатляющий послужной список по части выносить Риду мозг, — хмыкает Джоэл.

— Похоже на то. Раз уж заговорили о динамике в группе… как вообще дела у ребят?

— Они «разрывают» каждый концерт. Без исключений.

— Я не про сцену. За кулисами. Истон говорил, что у них с Эл-Элом не клеится. Он считает, что тот что-то употребляет.

— С ним действительно что-то происходит. Не уверен, что это наркотики, но он явно борется с какими-то демонами. Пока он держит свое дерьмо подальше от тебя и Истона и делает свою работу, мне, по большому счету, плевать.

— Мне кажется, Эл-Эла просто неправильно понимают, — говорю я честно.

— Натали, — в его голосе звучит предупреждение, и оно меня резко отрезвляет. — Сделай нам обоим одолжение и не лезь в это.

— Всё настолько плохо?

— Пока Рид держит их обоих в узде, но после Далласа Истон стал куда менее терпелив к Эл-Элу.

— Правда? — тревога вспыхивает мгновенно. — Я отчасти в этом виновата. Я с ним поговорю.

Джоэл собирается возразить, но я поднимаю руку.

— Я ни словом не обмолвлюсь об этом разговоре и не сдам тебя, клянусь. Я как-нибудь аккуратно вплету это в разговор.

— Спасибо. Вот именно поэтому такие вещи и становятся рискованными, — говорит он.

— Я понимаю. Но ты можешь мне доверять, — обещаю я.

— Почему бы тебе просто не насладиться сегодняшним вечером и не дать им самим разобраться со своими тестостероновыми загонами.

— Наверное, так и сделаю. До сих пор не верится, что он отправил тебя за мной.

Пилот объявляет время полета до Солт-Лейк-Сити, и к нам подходит стюардесса с шампанским и апельсиновым соком. Я беру оба бокала с шампанским и, переполненная новым всплеском восторга, протягиваю один Джоэлу.

— Не мне одной сегодня хочется порадоваться.

Джоэл смотрит на бокал, а я не отступаю.

— Ну же, Джоэл. Всего один. Отпразднуй со мной.

— Ладно. Только один, — говорит он, принимая бокал и чокаясь со мной.

Глава 46

Натали

Когда самолет касается полосы в Солт-Лейк-Сити, легкий туман в голове, вызванный шампанским, оказывается, как нельзя кстати, потому что миссия Джоэла — доставить меня на концерт, мгновенно превращается в хаотичную гонку. Как выясняется, водитель уже ждет нас обоих. Стоит моему багажу перекочевать в тонированный черный внедорожник, и мы сразу же срываемся с места, мчась к площадке.

Большую часть дороги я привожу себя в порядок, пока Джоэл начинает серию телефонных звонков, коротко и жестко раздавая указания службе безопасности. Он настаивает на том, чтобы нас провели к сцене максимально незаметно, без лишнего внимания. Истон совсем не преувеличивал, когда говорил, что без Джоэла нам не обойтись. Последние два месяца он был для нас настоящим белым рыцарем: единственный водитель, который возил нас по укромным местам и каждый раз умудрялся доставить туда и обратно безопасно и без лишних глаз.

Сейчас Джоэл явно чувствует себя хозяином положения, четко выстраивая наше прибытие и сразу же проводя нас за кулисы. У меня есть несколько минут, чтобы подправить свой макияж на скорую руку, ведь из десяти минут, отведенных на сборы, три я провела в душе. К счастью, кудри выглядят вполне прилично. Я слегка освежаю их сухим шампунем, и они тут же оживают, благодаря маленькому чуду в бутылке.

Нервно отбивая ритм каблуками по полу внедорожника, я делаю последний пшик духов и краем глаза смотрю на Джоэла. Он улыбается, печатая сообщение.

— Не нервничай. Ты выглядишь потрясающе.

— Сама не понимаю, почему я так взволнована. Он видел меня в самом худшем виде.

— Как и ты его, — спокойно добавляет он. — Не забывай об этом.

Я киваю и сжимаю его руку, когда он смотрит на меня.

— Спасибо тебе, Джоэл. Правда. За всё. Я даже не знаю, как бы мы справлялись без тебя. Надеюсь, Истон дает тебе почувствовать, как ты ему важен. Потому что для меня ты точно важен.

— Дает. И ты тоже. Так что не за что, милая.

Не в силах удержаться, я снова достаю пудреницу и кончиками пальцев прохожусь по краям губ, убирая излишки матовой помады глубокого розового оттенка, на которой в итоге остановилась. Я почти ничего не успела собрать, и в этом суматошном возбуждении даже не представляю, что именно лежит в моем чемодане, но мне всё равно. В прошлые наши встречи одежда и так казалась чем-то необязательным, и я мысленно благодарю вселенную за то, что месячные закончились еще на прошлой неделе.

Сейчас в голове только он. Его губы и те эмоции, которые каждый раз скрываются в его поцелуях. Его вес, звук стонов, блаженство, накрывающее нас всякий раз, когда мы соединяемся. Разговоры в подушках, способные тянуться часами. Его взгляд сверху вниз и то мгновение, когда я уже знаю, что он скажет дальше. Всё сразу.

Живот сводит от неконтролируемого трепета, будто бабочки, вызванные одним лишь Истоном, сходят с ума внутри меня, пока мы мчимся навстречу моей собственной сверхновой рок-звезде. И только спустя целую вечность мы наконец заезжаем в подземный гараж концертного зала, прямо к лифту.

— Готова? — спрашивает Джоэл, а я смотрю на пятерых внушительных охранников, которые мгновенно окружают внедорожник.

Господи, Краун.

— Пошли, — говорю я, беру Джоэла за руку и выхожу из машины, стараясь не закатывать глаза, пока охрана смыкается вокруг нас.

Проходит всего несколько секунд, и мы уже выходим из служебного лифта, после чего охранники ведут нас по череде коридоров. Чем ближе мы подходим, тем громче становится вокруг, и вместе с этим во мне нарастает почти физическая потребность поскорее добраться до Истона. Если бы я знала, в какую сторону мы движемся, я бы уже бежала.

— Давно они начали? — спрашивает Джоэл одного из молчаливых охранников.

— Чуть больше часа, — отвечает тот и тут же рявкает на нескольких девушек, слоняющихся у двери гримерки. — Назад!

— Проклятье, — бурчу я с разочарованием.

Обычно сет Истона длится около часа двадцати. Когда мы резко сворачиваем направо в еще один коридор, на этот раз пустой, я мысленно проклинаю то, что пропустила концерт. Каблуки гулко отдаются эхом, пока я почти бегу вперед. И в этот момент звучит вступление гитары Эл-Эла — последняя песня одного из двух сетов, которые Истон чередует, — и зал взрывается оглушительным ревом.

— Пожалуйста, быстрее, — вырывается у меня, и я, не сдерживаясь, ускоряю шаг, чувствуя, как настроение падает от мысли, что я вот-вот пропущу весь концерт.

Джоэл крепче сжимает мою руку. Я всё-таки выдавливаю улыбку, когда он подмигивает мне в ответ, спокойно и ободряюще.

Даже понимая, что до биса осталась всего одна песня, я всё равно рада, что мы успели и увидим хотя бы часть.

Охрана останавливается и расступается перед нами у подножия лестницы. Джоэл ведет меня наверх за руку, и уже в следующую секунду тревожная реальность будто отступает, потому что в поле моего зрения появляется Истон.

Он уже на середине Brimstone — одной из моих любимых песен, которая совсем недавно взлетела на первое место в чартах Billboard, — и я впервые с момента посадки самолета делаю полный вдох. Я смотрю только на него. Истон сжигает сцену: голос рвет микрофон, пальцы выжимают аккорды, гитара воет. Футболка липнет к груди от пота, волосы темные и мокрые. Я уже совсем близко, но всё равно не могу успокоиться. Во мне вспыхивает почти животное желание просто рвануть к нему.

Проходит всего несколько секунд, и весь мир вокруг растворяется. Я сосредоточена только на Истоне и замечаю, как меняется его осанка в тот самый миг, когда он чувствует мое присутствие. Я не упускаю легкую улыбку, едва заметно тронувшую его губы, прежде чем он переводит взгляд на меня. Всё мое тело будто вспыхивает, когда он окидывает меня долгим, медленным взглядом, задерживаясь на куртке. И даже с моего места я вижу удовлетворение на его лице, когда улыбаюсь ему в ответ.

Оставаясь вне поля зрения первого ряда, я постепенно продвигаюсь к нему, пока он не разрывает наш зрительный контакт, склоняя голову и уходя в гитарное соло. Тэк вколачивает ритм в барабаны с такой силой, будто подчиняет их себе, а Эл-Эл и Сид раскачиваются рядом с Истоном, и песня разливается по переполненному залу грохочущей волной.

За два месяца после Далласа его аудитория выросла до поразительных масштабов, и в этом нет ничего удивительного. Но быть здесь и видеть это своими глазами — совсем другой уровень осознания. В ту же секунду, как песня заканчивается, свет гаснет, и зал, заполненный тысячами людей, взрывается криками восторга.

Я не позволяю себе раскиснуть из-за того, что пропустила концерт и успела лишь на бис Истона. Вместе со всеми я аплодирую, искренне и с энтузиазмом, когда свет снова загорается.

Я здесь. Истон здесь. И где-то совсем скоро я буду рядом с ним, наедине. От этой мысли моя улыбка становится шире, и когда Истон снова бросает взгляд в мою сторону, я беззвучно произношу:

— Прости.

Он мягко качает головой, а ответная улыбка выбивает из меня дыхание, пока я жадно ловлю каждый его штрих взглядом. На нем всё черное: джинсы, ботинки и кожаные браслеты на запястьях. Те самые, в которые я вцеплялась зубами в прошлый раз, оставив на коже следы, когда он брал меня жестко. Одного взгляда на них хватает, чтобы воспоминание вспыхнуло снова, и я невольно сжимаю бедра.

Истон тянется за бутылкой воды, делает несколько жадных глотков, пока зал захлестывает волна безумия. Он оборачивается к группе, и в его лице мелькает легкое недоумение, когда Тэк, Эл-Эл и Сид по очереди кивают ему, будто сами до конца не верят, что всё это происходит с ними на самом деле.

Очевидно, он наслаждается каждым мгновением, и они чувствуют то же самое. Какие бы разногласия ни были у него с Эл-Элом, сейчас они явно отложены в сторону ради этого момента. Истон неторопливо подходит к микрофону, привычная уверенность читается в каждом его движении, когда он сжимает стойку.

— Черт возьми. Спасибо вам, огромное, Солт-Лейк, — говорит он и жестом указывает на группу. — Поаплодируйте REVERB!

Ответ зала накрывает меня волной гордости. Я качаю головой, поражаясь тому пути, который они прошли, и той разнице между противоречивым мужчиной, с которым я познакомилась, и артистом, от уверенности которого захватывает сердце, стоящим всего в нескольких шагах от меня. Мое восхищение им только растет, когда он снова говорит в микрофон:

— Я знаю, у вас у всех полно дел и своя жизнь, — говорит он, — но мы тут подумали… у вас найдется время еще на одну песню?

Толпа отвечает так, что Истон широко улыбается, глядя на неё почти смущенно. Эмоции, только начинающие проступать на его лице, становятся еще заметнее на огромном экране за сценой. Камера переключается, и теперь мы видим зал его глазами. Я замираю, едва осознавая, что именно открывается ему с этой точки.

— Может, для начала создадим нужное настроение?

В ту же секунду зал погружается во тьму. Ожидание сгущается в воздухе, и проходит несколько мгновений, прежде чем шум постепенно стихает. А потом по залу разливается бархатный голос Истона:

— Здесь довольно темновато. Поможете мне, Солт-Лейк?

Погруженный во тьму зал отвечает оглушительным ревом, и экран больше не показывает публику. Не в силах сдержаться, я подхожу к краю сцены и выглядываю в зал. Вид тысяч огоньков от поднятых телефонов перехватывает дыхание — они продолжают загораться один за другим, сотнями сразу.

— Идеально. Спасибо, — говорит Истон.

В ту же секунду над ним загорается одинокий прожектор, и он уже сидит за роялем, лицом ко мне. Я мгновенно расцветаю от мысли, что сейчас он гораздо ближе, чем тогда, когда пел у микрофона. С моего места я вижу его отчетливо: линию челюсти, свет в глазах. Истон устраивается за инструментом, а мы все замираем в ожидании того, какую кавер-версию он для нас приготовил.

Как бы я ни старалась, Истон неизменно отказывается выдавать, какую именно песню он собирается исполнить на следующем концерте. Ни одна моя попытка подкупить его не срабатывала. Даже когда я пускала в ход особенно изобретательные, откровенные способы, результата это не приносило.

Устроившись поудобнее, Истон слегка наклоняется вперед и обращается к залу, лениво проводя пальцами по клавишам рояля.

— Сегодня я хочу попробовать кое-что новое, так что прошу, не судите строго.

В ответ по залу прокатывается еще один почти благоговейный гул, за который он награждает публику своей фирменной полуулыбкой. Легкий флирт, хотя на самом деле они и так уже у него в руках. В последний раз устраиваясь поудобнее, Истон откидывает мокрые волосы со лба, и мне открывается его безупречное лицо. Сегодня он кажется мне красивым как никогда. Моя сверхновая — звезда, сияющая особенно ярко там, где ему и место. Он счастлив, и это невозможно не заметить.

— Я позаимствовал эту песню у одного старого друга нашей семьи, — говорит он. — Он научил меня играть на пианино, так что, думаю, он не будет против.

Он принимает позу за инструментом, и зал постепенно стихает. Одинокий луч прожектора над ним становится чуть мягче. Истон склоняет голову, и где-то со сцены начинает звучать синтезированная, но при этом удивительно красивая мелодия. Через мгновение он вступает, но тут же сбивается.

— Черт… ну, возможно, он всё-таки будет против. Прости, Крис.

Его смущенный смешок вызывает волну поддерживающих и ободряющих возгласов, и я не могу сдержать улыбку.

Он нервничает.

Та оголенная уязвимость, с которой он сейчас выходит к миру — к миру, которого боится, — доводит меня до слез, когда он начинает снова. В этот почти волшебный момент, когда всё, что я к нему чувствую, вот-вот вырвется наружу, он уносит нас всех за собой самой красивой мелодией.

Вскоре Истон начинает петь первые строки о потерянности, о внутренней борьбе, и именно в этот миг поднимает взгляд на меня. За несколько сбившихся вдохов я проживаю заново нашу первую встречу в баре и тот момент в саду, когда он протянул мне руку, предлагая пойти с ним. Слезы уже мерцают в моих глазах, и я смотрю на него, пока наша история продолжает раскрываться в выбранной им песне.

В этих строках Истон поет о состоянии мира, о наших различиях, о том чувстве принадлежности, которого мы все ищем… и о том, как иногда находим его во взгляде другого человека.

И именно тогда до меня доходит, что он поет мне. Серенадой. Для меня. И эта песня — про нас. Я проживаю всё заново, и в груди становится почти физически больно. Проходит еще несколько тактов, несколько строк, от которых замирает сердце, и группа постепенно вступает, рассредоточенная вокруг него в кромешной темноте.

Истон поднимает голос, уводя его куда-то выше, за грань реальности. Каждая строка бьет точно в меня, в самую глубину, и я больше не сдерживаю слез. Сердце колотится всё быстрее, грудь вздымается, и в памяти всплывают его слова из Сиэтла.

Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо сейчас. Прямо здесь. Только ты и я в гребаном внедорожнике, едущем в никуда. Пообещай, что запомнишь.

— Здесь только мы, — шепчу я, не отводя от него взгляда, зачарованная тем, как он захватывает меня целиком. Медленно и неумолимо тянет к себе, несмотря на расстояние между нами. Сейчас я не чувствую его вовсе. И за всю свою жизнь я не испытывала ничего подобного. Этой близости. Этого ощущения — когда ты принадлежишь кому-то настолько полностью.

Это невозможно купить.

Невозможно разлить по бутылкам.

Невозможно повторить, скопировать или подделать.

Быть рядом с Истоном в любом формате — всё равно что пытаться удержать падающую звезду. Где-то глубоко внутри я знаю: если не проживу это время с ним до конца, если не впитаю каждую секунду, я однажды буду жалеть, глядя, как он горит всё ярче. И пусть кажется невозможным, что он вообще когда-нибудь погаснет, я точно знаю одно — я хочу гореть вместе с ним так долго, как это вообще возможно.

Нет сравнения этому чувству. И, наверное, именно в этом и есть смысл жизни. Любовь — это принадлежность, это цель, это само определение того, что значит жить.

Он продолжает петь о том, какое влияние я на него оказываю, и его голос ласкает меня целиком, с головы до ног покрывая мурашками и навсегда выжигая себя в моем сердце. С каждым плавным движением его языка — оружия, против которого не существует никакой защиты, — удар становится всё глубже, и меня накрывает эйфория, не поддающаяся описанию.

Окруженная тысячами людей, я всё равно остаюсь в его плену, окончательно и бесповоротно осознавая: я безнадежно, отчаянно и до боли, черт возьми, влюблена в Эллиота Истона Крауна.

Пусть сейчас он и рок-звезда, для меня прежде всего он был мужчиной с мягкой, бережной душой. Тем, кто сумел дотянуться до меня и разглядеть скрытые истины, которые я прятала, а затем заставил меня признать важные части самой себя и то, чего я на самом деле хочу. Мужчиной, рядом с которым я почувствовала себя значимой в момент, когда сомневалась в своем пути и во всем, что, как мне казалось, знала о жизни. Мужчиной, который позволил мне стать этой женщиной, одновременно подсадив меня на новые желания. Желания, которые он сам во мне пробудил и создал, прежде чем подарить ту самую любовь, о которой я мечтала. Любовь, которую надеялась однажды испытать.

Становясь ею, мы оба пали — без защиты, обнаженные и уязвимые, единственным возможным способом. И, пожалуй, самое сильное во всем этом то, что он помог выстроить наш любовный сюжет именно таким, каким его рисовало мое сердце.

Это не имеет никакого отношения к другим людям, несмотря на то, как всё началось.

Эта история любви — наша. И только наша.

Все эти истины обрушиваются на меня за считаные секунды, пока он виртуозно играет опьяняющую, романтичную мелодию — словно симфонию, сотканную из самых прекрасных нот. Взгляд Истона по-прежнему прикован ко мне, и он без усилий берет каждую из них, пока его пальцы скользят по клавишам.

По мере того как песня набирает силу, на сцене один за другим вспыхивают прожекторы, высвечивая из темноты группы музыкантов. Последними появляются скрипачи, и они вступают, наполняя зал живым, дрожащим звучанием.

Он всё это спланировал. Каждую секунду. Для меня.

Стоя внутри ожившей мечты и плывя на той любви, которую к нему чувствую, я ловлю его взгляд. Наши взгляды сцеплены, и в эти самые красивые минуты моей жизни всё между нами читается без слов.

Музыка достигает кульминации, и по мне пробегает электрическая дрожь. Истон наклоняется ближе к микрофону, его взгляд становится глубже, напряженнее, а признание звучит предельно ясно.

— Я люблю тебя.

Рев толпы заглушает мой судорожный вдох. Я хватаюсь за грудь, глаза мгновенно наполняются слезами. Не желая упустить ни секунды, я поспешно вытираю их, пока сердце мечется и колотится внутри. Та женщина, которой я была до этого мгновения, больше не существует. Где-то глубоко внутри я понимаю, что никогда уже ею не стану — женщиной, не знающей, что значит такая любовь. Все прежние представления о том, какой она должна быть, меркнут и теряют значение, потому что его признание заставляет меня чувствовать себя бессмертной.

Мое решение приходит легко.

Я больше не собираюсь прятаться. Ни от кого. Я больше не собираюсь скрывать свою любовь к этому мужчине. Точка. В голове начинают разворачиваться бесконечные, прежде подавленные картины будущего, пока он продолжает отдавать себя мне, свою любовь, вплетая ее в самую красивую из любовных песен.

Он любит меня.

Он. Любит. Меня.

Словно прочитав мои мысли, Истон одаривает меня застенчивой улыбкой, и за его спиной экран заполняется покачивающимися огоньками зала. Сила нашей связи разливается по всему стадиону — по крайней мере, именно так это ощущается, — накрывая меня с головой, пока он допевает последние строки.

Ноты рояля еще висят в воздухе, когда скрипки взмывают вверх, и зал погружается во тьму.

В следующую секунду пространство взрывается восторженными криками. Сквозь темноту я различаю, как сдвигается с места скамья у рояля, подсвеченная небольшим ярким светом снизу. Мое лицо всё еще в слезах, я собираюсь с силами. Глаза продолжают наполняться влагой, кожа головы покалывает, когда он стремительно направляется ко мне.

Шесть футов… пять… четыре… три — и он появляется передо мной. Я бросаюсь к нему, и он легко ловит меня, целуя так, словно вокруг нет стадиона, ревущего от восторга. Но успокаивает он именно меня. Его теплые ладони нежно удерживают, стирают мои слезы, пока поцелуй становится глубже и настойчивее. В нем столько убежденности с обеих сторон, и с каждым уверенным движением языка он словно вплавляет нас друг в друга всё сильнее.

Эти драгоценные, судьбоносные секунды существуют только для нас.

Натали и Истон.

Он прерывает поцелуй, когда загорается свет, и сразу же начинает уводить меня в сторону, туда, где безопасно.

— Н-нет, — говорю я, выдергивая руку. — Нет. Хватит прятаться.

Он смотрит на меня сверху вниз, взвешивая мои слова.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — всхлипываю я. — Я л-люблю тебя, Истон. Вс-еем, что во мне есть. Больше никаких тайн. Ни от кого.

Ликование вспыхивает на его лице, когда он снова притягивает меня к себе и целует. Этот поцелуй еще сильнее предыдущего. Я вцепляюсь в него, чтобы не подогнулись колени, пока он углубляет его, а наши руки скользят друг по другу с почти благоговейной нежностью. Вокруг нас начинает двигаться размытое пятно из тел, но мы продолжаем прижиматься друг к другу, не отпуская, пока наши языки находят друг друга, а между нами текут безмолвные обещания. Мы скрепляем себя этим поцелуем до тех пор, пока нас не прерывают.

Мы улыбаемся друг другу, носы почти касаются, и я наконец произношу:

— И подумать только… я п-паниковала из-за того, что ты не ответил мне на сообщение, — бормочу я.

— Я не собирался тянуть еще хоть один гребаный день, не сказав тебе этого, — он прижимает слова прямо к моим губам.

— Господи… я не могу поверить, что ты сделал это… Вот так.

— Спокойно… и счастливо? — дразнит он, повторяя мои слова, сказанные утром.

Боже, это правда было сегодня утром?

— Это ты. Только ты заставляешь меня так з-заикаться и теряться, — выдавливаю я, запинаясь. — Между прочим, я в-вполне властная женщина во всех остальных аспектах своей чертовой ж-жизни. — Я всхлипываю, тщетно пытаясь взять себя в руки. — Н-надеюсь, ты д-доволен. Я… я сл-сломлена. Ты м-меня сломал!

— Справедливо, — читаю я по его губам, потому что шум вокруг становится всё громче.

— Ч-что, ч-черт возьми, мне т-теперь д-делать? — всхлипываю я и качаю головой, пока он аккуратно стирает потекшую тушь под моими глазами.

Он обхватывает мое лицо ладонями, пристально вглядываясь в меня.

— Выходи за меня.

Глава 47

Натали

— Ч-что? — вырывается у меня, когда Истон вдруг заговаривает, но не со мной.

— На сегодня всё, — резко бросает он подошедшему работнику сцены, не сводя с меня напряженного взгляда. — Уйди, пожалуйста, — добавляет он уже жестче.

В его лице нет ни намека на блеф, пока он смотрит на меня, одновременно оценивая мою реакцию на свое предложение. Работник поспешно исчезает. Я всё еще ошарашенно смотрю на Истона снизу вверх, когда он зовет Джоэла. Краем зрения я улавливаю его приближение, но взгляд по-прежнему прикован к Истону.

— Пожалуйста, найди нам машину. Мы сразу за тобой.

— Уже ищу, — отвечает Джоэл.

А Истон всё так же держит меня в плену своего взгляда, будто ищет в моих глазах ответ.

— Выходи за меня, — повторяет он. — Давай сделаем это. Давай построим жизнь вместе.

Он медленно поднимает мою левую руку и прижимается нежным поцелуем к пустому безымянному пальцу.

— Выходи за меня, потому что мы из тех редких, счастливых людей, которым удалось найти друг друга — то, что многим так и не удается. Было бы почти преступлением этого не сделать. Ради нас обоих. Выходи за меня, Красавица. Прямо сейчас. Выходи за меня сегодня.

— Да, — шепчу я в ответ.

Единственное слово, которое звучит ясно и в голове, и в сердце.

— Да.

Истон обрывает мое третье «да» еще одним поцелуем, меняющим всё, но слишком быстро его заканчивает, сжимает мою руку и тянет меня со сцены вниз по ступеням. А потом мы уже бежим по коридорам, намеренно игнорируя всех и всё, что могло бы помешать нашему поспешному бегству. Я вижу только эйфоричную улыбку Истона, пока мы мчимся к гаражу. Я улыбаюсь ему в ответ — растрепанная, с пылающей кожей, и мне всё равно.

Прижавшись к нему боком, я не отрываю от него взгляда, пока мы молча спускаемся в лифте. Охрана смыкается вокруг нас, и нас быстро проводят к черному внедорожнику. Стоит двери захлопнуться, как Истон выругивается и обращается к Джоэлу, который уже сидит за рулем.

— Джоэл, нам нужна приватность. Прямо сейчас. Ты можешь это устроить?

Тот бросает взгляд назад и без труда считывает ситуацию.

— Понял.

Джоэл выходит из машины, и через несколько минут мы уже пересаживаемся из внедорожника в лимузин. Когда поднимается тонированное стекло, Истон обращается к нему с еще одной просьбой:

— Включи нам что-нибудь. Что угодно.

— Будет сделано, — невозмутимо отвечает Джоэл, прежде чем перегородка окончательно поднимается.

Мягкая, мелодичная музыка наполняет салон лимузина, и я поворачиваюсь к Истону.

— Ч-что ты… — начинаю я, но Истон обрывает меня, целуя с дикой, необузданной жадностью. Его загрубевшие пальцы ныряют под мою куртку, и ладонь накрывает обнаженную грудь.

— Господи, ты пытаешься меня убить? — бросает он.

Любой мой ответ он тут же глушит, снова прижимаясь губами к моим и вплетая язык в поцелуй. Руки блуждают, рты слиты воедино, и мы теряемся друг в друге, пока он не отстраняется, прижимаясь лбом к моему.

— Черт, детка, — бормочет он. — Мне всё равно мало.

Он тянет меня к себе, усаживая верхом, затем вытягивает ремень безопасности и пристегивает нас вместе, пока я тихо смеюсь ему в губы. Но очень скоро от этого смеха не остается и следа, когда он спускает куртку с моих плеч. Мои затвердевшие соски скользят по его футболке, и я стону, прося большего, прямо ему в рот. Не в силах справиться с желанием почувствовать его, я умудряюсь слегка откинуться назад, насколько позволяет ремень, и расстегиваю его джинсы. Забираясь под боксеры, сжимаю его твердый, налитый член и провожу каплей влаги по набухшей головке.

— Видишь? Не сломан. Просто он мой, — говорю я и уверенно сжимаю его, подтверждая свои слова, пока он осыпает поцелуями мою шею.

— Согласен. Черт, как же я по тебе скучал, — глухо отзывается он, подтягивая куртку, стянутую у меня на талии. — Мне нравится твой стиль.

— Я надеялась, что так и будет.

— Я люблю тебя, — выдыхает он. — Так приятно это говорить.

— Я тоже тебя люблю, Истон. Так чертовски сильно. Я неделями сдерживалась, чтобы не сказать это, — признаюсь я, а потом игриво упрекаю его: — Ты немного напугал меня сегодня, когда не ответил на сообщение.

— У меня была работа, — отвечает он между поцелуями. — Я хотел, чтобы всё было идеально.

— Так и было, но ты сам себе всё усложнил и задал слишком высокую планку.

— Да? — ухмыляется он, вытаскивая мою руку из его штанов и просовывая свою под мои шорты, дразня пальцами по моей мокрой чувствительной плоти. — Дай мне десять минут с этой идеальной киской, и я подниму планку еще выше. Спорим.

— Бессовестный, — хрипло выдыхаю я, голос пропитан желанием, которое вспыхивает еще сильнее, когда он жадно припадает к моему соску. Задыхаясь, я смотрю, как он ласкает меня, ловя ритм его пальцев и запуская свои в его влажные от пота волосы. — Пожалуйста, Истон, пожалуйста… мне нужно почувствовать тебя.

Я подаюсь к нему, трусь о него, но он отстраняется и качает головой.

— Я не могу любить тебя так, как мне нужно, в этом гребаном лимузине, — стонет он с досадой, убирая руку. — Я хочу уложить тебя где-нибудь в мягком и… в белом, — настаивает он, глядя на меня взглядом, полным любви. Я тут же запечатлеваю этот момент в памяти.

— Пожалуйста, — жалобно шепчу я, но он снова мягко качает головой. Его взгляд скользит по мне, сверкая, пока он переплетает мои блуждающие пальцы со своими.

— Нет, детка. Нет. В следующий раз, когда я кончу в тебя, ты будешь моей женой.

Он снова целует меня — так нежно, что эмоции берут верх, и от переполняющего счастья по щеке скатывается слеза, пока он продолжает подпитывать мою эйфорию. Мы целуемся, руки бережно исследуют друг друга, пока в салоне не вспыхивает предупреждающий свет.

Истон отрывается от моих губ и смотрит на мою грудь.

— Как бы мне ни хотелось этого делать… — тихо говорит он и напоследок нежно целует каждый сосок, прежде чем натянуть куртку обратно.

Под его внимательным, изучающим взглядом я сдаюсь и просовываю руки в рукава, пока он аккуратно возвращает куртку на место, снова прикрывая меня.

— Это было жестоко, — протестую я, отстегивая ремень безопасности и соскальзывая с его колен.

Поправив его куртку на себе, я подтягиваю ремень, а он тем временем пытается справиться со своей взбунтовавшейся эрекцией и запихнуть ее обратно в джинсы. Я не могу сдержать улыбку, наблюдая, как он безуспешно пытается скрыть свой стояк и замечает мою улыбку.

— Тебе смешно?

— Думаю, это справедливо. Я серьезно. Ты полностью меня испортил своим грандиозным жестом. И не только сегодня — навсегда, — я резко выдыхаю. — Надеюсь, ты доволен.

Его улыбка становится шире, когда он всё-таки побеждает в борьбе с джинсами, а затем берет мою руку и начинает целовать кончики пальцев.

— Перестань улыбаться, засранец. Это уже не исправить.

— Вот и отлично.

Я хватаю его за волосы и слегка тяну.

— Надеюсь, ты это всерьез.

— Я собираюсь посвятить тебе всю свою жизнь. Этого достаточно?

— Мы правда это делаем?

В его голосе звучит решимость.

— Блядь. Да! Может, безрассудно и глупо. Зато глупо счастливо.

— Полностью согласна.

Не в силах удержаться, я снова забираюсь к нему на колени и начинаю осыпать его поцелуями.

— Ты, — поцелуй, — сказал, — поцелуй, — всем, — поцелуй, — что любишь меня, — поцелуй. — Всему миру.

— Подожди, детка, — смеется он, слегка покачивая меня на коленях.

— Нет, мы ведем себя вполне прилично, — парирую я, продолжая его целовать, пока он тихо смеется.

— Замри, Красавица. Всего на секунду, — задумчиво говорит он, удерживая меня. Я поворачиваюсь и вижу в его пальцах любимое черное кольцо со звездой — то самое, что он носил на мизинце.

Я смотрю на него, а он берет мою левую руку и надевает кольцо. Оно садится идеально. Глаза тут же наполняются влагой, и я снова смотрю на него.

— Просто до тех пор, пока мы не выберем что-нибудь другое.

— Мне всё равно, — вырывается у меня. На радостях я визжу от счастья и тут же продолжаю свое наступление, вырывая у него еще один смешок. — Я люблю тебя, — шепчу я, осыпая поцелуями его челюсть, шею, ложбинку у горла.

Он обвивает меня руками и втягивает в медленный, исследующий поцелуй, который почти сразу разжигает нас обоих. Я тяжело дышу ему в губы, трусь о него и наконец выпаливаю свое требование:

— Трахни меня, — шепчу я. — Трахни меня прямо сейчас, а потом займись со мной любовью.

— И то и другое — позже. Господи, Красавица, нам нужно остановиться. Мы уже подъезжаем к отелю, — говорит он, и я стону, когда он бережно подхватывает меня за бедра и усаживает обратно на сиденье.

Он проводит большим пальцем по губе, окидывая взглядом мою вздымающуюся грудь и румянец на коже.

— Обещаю, ожидание того стоит.

— Боже, Истон, будто мне нужно что-то еще, кроме того, что ты уже сделал.

— Дальше будет только лучше, — уверяет он, пока мы приводим себя в порядок и подъезжаем к отелю.

Как только лимузин останавливается, задняя дверь открывается, и нас приветствует парковщик. За его спиной я успеваю заметить раздвижные стеклянные двери, когда Истон уже тянется к ручке.

— Пока нет, дружище, спасибо.

Он поворачивается ко мне, палец замирает над кнопкой перегородки.

— Сегодня вечером?

— Да, — я снова и снова киваю. — Да.

Джоэл появляется в поле зрения и смотрит на нас обоих в зеркало заднего вида. У меня мгновенно вспыхивает шея, когда Истон говорит:

— Джоэл, планы меняются. Просто забери наши вещи и оформи выезд из отеля. Мы возвращаемся на джет.

— Да? — Джоэл оборачивается, ухмыляясь, переводя взгляд с одного на другого. — И куда это мы направляемся?

— Ты мне скажи, шафер, — заявляет Истон, проводя большим пальцем по моему пальцу с кольцом и приподнимая мою руку, чтобы тот как следует разглядел ее.

Глаза Джоэла округляются, улыбка становится еще шире.

— Значит, Вегас.

Истон хмурится, услышав пункт назначения, затем смотрит на меня — за его взглядом явно выстраивается новый план.

— Знаешь, что, дружище? — говорит он. — У меня есть идея получше.

***

Я обменялась клятвами со своей сверхновой — звездой, — пока остальные звезды, будто зависшие над нами, становились свидетелями: завистливо мерцали и гасли, уступая рассвету. Истон надел на мой палец такое же черное титановое обручальное кольцо в тот самый миг, когда солнце показалось из-за горизонта.

Пусть наша церемония была простой, а традиционные слова клятв уже произносились до нас бессчетное количество раз, она всё равно была единственной в своем роде. Нашей.

Пока Джоэл оформлял всё необходимое и собирал багаж, Истон наспех искал информацию в интернете, держась от меня на расстоянии вытянутой руки и скрывая экран телефона. К тому моменту, когда мы добрались до ожидавшего нас самолета, он уже окончательно утвердил план, поделившись им только с Джоэлом. Мы приземлились на частной взлетной полосе в Аризоне чуть позже часа ночи. Следующие несколько головокружительных часов прошли в моих бесконечных вопросах, на которые никто не отвечал, пока Джоэл и Истон занимались подготовкой нашего побега. Мое терпение окупилось в ту секунду, когда Истон вывел меня из салона еще одного внедорожника.

Его идея заключалась в том, чтобы пожениться под мерцающим небом, вдали от неоновых огней, в куда более уединенном уголке пустыни.

Список гостей был коротким — Джоэл, местный регистратор и пастор, которого Истон сумел вытащить из постели, щедро оплатив значительную часть его ипотеки.

Его взгляд, искренность в голосе и наша свадьба под звездами, перешедшая в рассвет, легко затмили всё, что я когда-либо могла себе представить.

Всё сложилось.

Это были мы.

Это было идеально.

Всё окончательно стало ясно мне в одной песне — той самой, которую я попросила включить Джоэла по дороге к курорту. В песне, под которую Истон сделал мне предложение. Теперь она навсегда в плейлисте моего сердца — рядом с другими песнями, связанными с нашими важными моментами.

Мы были слишком взволнованы, чтобы спать, и всё происходящее ощущалось почти нереальным. Так мы и оказались на пороге того, что иначе как раем для молодоженов не назовешь.

Истон перенес меня через порог. Наша частная двухэтажная вилла в адобском стиле казалась словно сотканной из грез. Сразу было понятно, что Джоэл снова всё организовал на высшем уровне: роскошная мебель, лучшее постельное белье, камин, джакузи, открытая гидромассажная ванна и окна с захватывающими видами. Впрочем, в тот миг, когда мы остались наедине, это уже не имело никакого значения.

Не прошло и пары минут после того, как за нами закрылась дверь, как Истон уложил меня на мягкую белую постель и принялся целовать каждый дюйм моей кожи, прежде чем мы скрепили наш брак самым невероятным образом. Обручальные кольца звонко касались матраса рядом с моей головой, а глаза моего мужа, полные любви, не отпускали мой взгляд. Мы быстро потеряли счет времени, растворяясь друг в друге до полного изнеможения.

Ранний утренний свет медленно заливал наш маленький кусочек пустынного рая, и лишь тогда мы окончательно выдохлись и уснули. После душа я почти не помню, как вернулась в постель, прежде чем Истон приглушил солнечный свет, и я провалилась в глубокий, блаженный сон.

Глядя на черное титановое кольцо на своем пальце, я согреваюсь воспоминанием о том, как проснулась от его поцелуя. Он коснулся губами моего безымянного пальца с кольцом, а затем, войдя в меня, прошептал:

— Добрый день, миссис Краун.

Бросив взгляд на Истона, я позволяю себе прочувствовать, что значит мое кольцо, и не нахожу в себе ни капли сожаления. Густые волосы треплет ветер, солнцезащитные очки скрывают глаза от пустынного солнца, и Истон уверенно ведет машину по извилистой дороге, обе руки на руле. Мой взгляд задерживается на более широком черном кольце на его левой руке, и я мысленно щипаю себя, чтобы поверить в реальность происходящего. Хотя мне хотелось остаться в постели для продолжения медового безумия, Истон настоял на том, чтобы провезти меня по пейзажу, который он выбрал для нашего медового месяца. Отводя взгляд от мужа, я с восхищением разглядываю горы, словно вымазанные терракотой, и скопления камней того же оттенка, из которых складывается ландшафт Седоны[101].

Осознавая, что сегодня я проснулась его женой, я не могу сдержать слез радости, проводя большим пальцем по своему безымянному — теперь уже с кольцом.

— Это так красиво, Истон.

И жарко.

Но это совсем другая жара, не техасское пекло. Кондиционер в салоне работает на полную, и от этого становится вполне терпимо. Здесь есть ощущение покоя, от которого я буквально таю, расслабляясь в сиденье. Атмосфера совсем не похожа ни на что из того, что я знала раньше. В этой части пустыни ощущение такое, будто живешь под водой: всё спокойно, медленно, приглушенно. Внешний мир остается где-то в стороне, его шум стихает и теряет значение, и весь хаос остальной жизни сюда просто не доходит.

— Это сон, — говорю я, сквозь музыку.

Истон не отвечает. Он лишь поднимает мою левую руку — уже, наверное, в десятый раз с того момента, как мы проснулись, — и снова прижимается губами к моему безымянному пальцу. То удовольствие, которое он получает от этого жеста, ясно читается у него на лице. Затем Истон переключает радио, выбирая другую песню. Вчера вечером, еще перед тем как подняться на борт джета, мы отключили телефоны и с тех пор сделали всё возможное, чтобы оставаться незаметными и не привлекать внимания.

Мы открываем верх машины только тогда, когда оказываемся далеко в пути, на узкой двухполосной дороге. Нереальность окружающего пейзажа лишь усиливает туманное ощущение последних часов — всего того, что привело нас к этому моменту. Меньше суток назад я стояла, прислонившись к двери своей квартиры, и сомневалась, есть ли мне место в жизни Истона.

Теперь, поглаживая кольцо на пальце, я решаю: это место подходит идеально. Черт возьми, просто идеально.

Чувствуя полное спокойствие — и от окружающего пространства, и от своего места рядом с мужчиной, который сидит рядом со мной, — я еще сильнее ценю его за то, что он не захотел, чтобы я всё это пропустила, даже при том, что у нас было священное право просто быть голыми отшельниками. И всё же я заставляю себя смотреть на захватывающий пейзаж, а не на него рядом со мной.

Space Song тихо льется по салону, пока Истон молча ведет машину. Повернувшись к нему, я понимаю, почему он не ответил: он где-то далеко, в своем музыкальном мире, куда мне сейчас не дотянуться. Я молча жду, пока он вернется ко мне, зная, что всё волшебство, происходящее у него в голове, заслуживает того внимания, которое он ему отдает. Через несколько минут он всё же заговаривает.

— Прости, ты что-то сказала, Красавица?

Я сжимаю его руку и целую костяшки пальцев.

— Ничего важного.

— А что это было?

— Я сказала, что это сон и что мне здесь нравится. А потом заметила, что ты ушел в себя.

— В каком смысле?

— Ну ты знаешь. Когда внезапно улетаешь в музыкальную кому.

Он усмехается.

— Прости.

— И не думай. Я ни за что не стану этому мешать.

— Вот как? — он одаривает меня полуулыбкой.

— Честно? Мне жутко интересно, что там у тебя происходит. Куда ты улетаешь?

— Играюсь с мелодией, которая очень на тебя похожа.

— Ты когда-нибудь сыграешь ее для меня?

— Конечно, — отвечает он так, будто это само собой разумеется. — И я постараюсь быть внимательнее к своим космическим путешествиям. Особенно теперь.

— Нет! — выкрикиваю я, и он вздрагивает, крепче сжимая руль.

— Красавица. Я люблю тебя, правда, но, пожалуйста, давай без криков, черт возьми, когда мы едем по узкой, извилистой дороге посреди гор.

Я морщусь.

— Прости. Я не хотела тебя напугать. Просто… если ты улетаешь туда, оставайся там. Я приду за тобой, когда это будет действительно важно.

— Это не совсем та привычка, которую я хочу сохранять, когда мы вместе.

— Да к черту это, — отрезаю я. — Это твой процесс, Истон. Я ни за что не стану мешать твоему творческому потоку. — Я откидываю голову назад и ловлю идеальную панораму: красные горы и бирюзовое небо. — Боже, Истон, ты создаешь самую красивую музыку. Мне не терпится услышать, что у тебя получится дальше. И не только мне, — добавляю я с гордостью, разглядывая свое кольцо. — На следующий концерт, на который я приду, я буду стоять у сцены как твоя жена.

Истон сдвигает очки на голову и замедляется на прямом участке дороги. Его взгляд задерживается на моем профиле, прежде чем он снова смотрит вперед.

— Что? — спрашиваю я, когда он совсем сбавляет скорость, останавливается и паркуется на специально отведенной обочине рядом с высокими хвойными деревьями. — Почему мы остановились? — Я оглядываюсь по сторонам в поисках хоть какого-то ориентира. — Мы будем фотографироваться?

Не говоря ни слова, он закрывает крышу и запирает нас внутри, убавляя музыку. Прохладный воздух омывает кожу. Я смотрю на него и приподнимаю бровь.

— Милостивый государь, мы не можем делать… что бы вы там сейчас ни задумали. И я почти уверена, что в этом плане предусмотрен арест. Это государственный парк.

С сосредоточенным выражением лица он тянется ко мне и нежно проводит ладонью по моей щеке. Его черты расслаблены, взгляд становится мягче.

— Что? — улыбаюсь я. — Что такое?

— Ты знаешь, как мой отец называет мою мать?

— Граната.

— Да. Это его ласковое прозвище для нее. Потому что именно такой он увидел ее, когда они встретились. Настоящий взрыв.

— Ты хочешь сказать…

— О, черт возьми, да. Именно это. Для меня ты именно такая. Ворвалась в мою жизнь в дюжине несочетающихся свитеров, злая из-за того, что тебя как следует не любили, не целовали и не трахали.

— Я такого не говорила.

— Тебе и не нужно было, — тихо отвечает он.

— Ты остановил машину, чтобы сказать мне, что я кошмар?

— Да, но это еще не всё, так что заткнись, Красавица. — Он прижимает большой палец к моим губам, а я смотрю на него убийственным взглядом, и он усмехается.

— Я всегда задавался вопросом, почему никогда не отдавал себя кому-то полностью и почему мне было комфортнее в одиночестве. Иногда это меня тревожило. Казалось, будто мне не хватает какой-то базовой человеческой потребности… — он делает паузу, — пока я не встретил тебя.

Его признание повисает между нами, и мои глаза наполняются слезами.

— Я никогда не делил по-настоящему спокойную тишину ни с кем, кроме родителей. До тебя. Я никогда не чувствовал себя настолько увиденным, понятым и принятым, как рядом с тобой.

Он сглатывает, и его губы изгибаются в ироничной улыбке.

— Кто бы мог подумать, что я найду столько покоя в себе самом рядом с тобой — с техасским огненным шаром, полной противоречий, замаскировавшейся под журналистку.

— Черт тебя побери, — бурчу я, когда слезы всё-таки побеждают.

— Если оглянуться назад, — продолжает он, — думаю, я знал, что ты где-то есть, и просто ждал.

Он крепко целует меня и отстраняется.

— Моя жена, — в его голосе звучит изумление. — Ты меня нашла.

— Истон, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце сжимается до боли. — Тебе правда нужно прекратить. Я еще как-то смирилась с тем, что ты красивый, умный, талантливый, самоотверженный и чертовски хорош в постели, но добавлять к этому безнадежного романтика — это уже слишком.

Он усмехается и легко касается губами моих.

— Детка, ты даже не представляешь, как это чертовски приятно — знать, что ты любишь меня так же, как я люблю тебя.

— И как же мы любим друг друга? — спрашиваю я.

— Целиком. Без условий. И окончательно.

— Господи, — всхлипываю я, перелезая через консоль. — Ты просто обязан был сыграть по-крупному, да? Ладно.

Я устраиваюсь рядом с ним в этом крошечном пространстве, решив рискнуть и возможным арестом.

Он того стоит.

Глава 48

Натали

На вершине одного из горных хребтов, через которые мы только что проехали, мы останавливаемся. Выходим из машины, разминаем ноги и идем к смотровой площадке за невысокой кирпичной оградой, примерно по пояс.

— Ого… Истон. Вау, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Жаль, у нас нет камеры.

— У меня есть телефон, — предлагает он и тянется к карману.

— Никаких телефонов, — сразу отвечаю я.

Мы на мгновение настороженно смотрим друг на друга. Потом он тихо выдыхает:

— К черту.

В итоге он включает телефон. Через пару секунд его лицо расплывается в улыбке, и он поворачивает экран ко мне.

— Связи нет.

— Слава богу, — с облегчением выдыхаю я. Нас пронесло: пуля в этой рулетке не выстрелила.

Он оставляет телефон включенным ровно настолько, чтобы сделать селфи. В кадре — наши одинаковые улыбки; за ними он умудряется захватить сплошную полосу древесных крон внизу, в долине, и немного окружающих скал. Потом делает еще несколько снимков панорамы, выключает телефон и берет меня за руку.

По дороге обратно к машине я останавливаюсь у группы ремесленных столиков, мимо которых мы прошли ранее. Подхожу к первому и осторожно задерживаюсь, разглядывая женщину за прилавком, ищу в ее лице хоть малейший намек на узнавание рок-звезды, стоящего рядом. Она приветливо улыбается, и в ее ответном взгляде нет ничего настораживающего, когда я снимаю с боковой стойки белый ловец снов.

— Какая красота, — говорю я и, обернувшись, поднимаю его, показывая Истону, который рассматривает соседний столик. — Милый, берем?

Истон тут же кивает и в ответ поднимает барабан ручной работы размером с тарелку; сверху на нем свисают темные деревянные палочки.

— И это тоже тебе. Для следующего урока.

— Да, пожалуйста.

Довольный, он достает кошелек и расплачивается с каждым продавцом — обеими пожилыми женщинами индейского происхождения.

Я подхожу к нему, обнимаю за талию и прижимаюсь губами к мягкому хлопку его футболки, вдыхая знакомый запах.

— Я тебе потом верну, — шепчу я. — Думала, мы просто прокатимся, поэтому оставила сумку на вилле.

В этот момент одна из женщин за прилавком подает голос:

— Вы в медовом месяце?

— Да, — отвечаем мы одновременно, слишком радостно и с явным желанием поделиться этим с любым, кто спросит.

Когда покупки упакованы, мы идем дальше вдоль столиков, выбирая новые сокровища. В итоге у каждого из нас появляется по серебряному кольцу из ложки с бирюзовым камнем. За следующим столом я нахожу вырезанную вручную деревянную рождественскую игрушку: внутри — крошечный ловец снов. Я сразу понимаю, что должна взять ее тоже.

К моменту, когда мы уходим, руки Истона уже заняты пакетами с местными, единственными в своем роде вещами, каждая куплена у другого мастера. Когда мы возвращаемся к парковке, нам машут вслед, тепло прощаются и поздравляют. Это ощущение не отпускает до самого кабриолета. Я вдыхаю этот день полной грудью, а Истон убирает наши пакеты в багажник.

Улыбаясь, я смотрю на него, но ответной улыбки не получаю.

— Что?

— Вернешь мне? — Истон смотрит на меня через салон кабриолета. Я рада, что на нем очки, и мне не видно его выражения целиком.

— Я пока не знаю, как у нас будет с деньгами. И вообще, я могу сама покупать себе всякую фигню, — пожимаю плечами. Его челюсть дергается. — Ладно, — сдаюсь я, забираясь на пассажирское сиденье и пристегиваясь еще до того, как он успевает мне это сказать. — Пусть будет так. Считай это моим свадебным подарком.

Я поворачиваюсь к нему, пока он садится за руль.

— А вот твой нам еще предстоит придумать. И он должен быть хорошим. Особенным. Единственным в своем роде.

Знаменитые последние слова.

***

Свадебный подарок Истона оказался подарком, который мне было немного труднее вынести, в буквальном смысле.

— Осторожно, детка, — сквозь зубы выдыхает Истон; по напряжению в его голосе слышно, как он старается войти медленно. Я тихо всхлипываю от дискомфорта.

За последние несколько часов мы прошли путь от эмоциональной, наполненной чувствами близости до откровенно грязного, экспериментального секса. Я отдала ему свое тело так же безоговорочно, как доверие, сердце и будущее — поэтому сейчас стою на четвереньках, на мягком полотенце, которое он расстелил на большом пуфе в нашей ванной, сплошь уставленной зеркалами.

Истон возвышается позади меня, ослепительно обнаженный. Наши взгляды встречаются в отражении; в поле зрения — его сводящий с ума член, когда он продвигается еще на дюйм. Увидев, как я морщусь, он отстраняется.

— Не останавливайся, — протестую я.

— Не думаю, что смог бы, даже если бы захотел, — бормочет он и проводит ладонями по моим ягодицам.

Затем он крепко берет меня за бедра, притягивает к себе и наклоняется, проводя языком по моей обнаженной плоти. Между бедер у меня еще чувствуется влажное послевкусие последнего оргазма; Истон ласкает меня сзади, собирая эту влагу пальцами, а потом вводит один из них туда, где раньше никто не был.

В ту секунду, когда я призналась, что никогда не заходила за эту сексуальную границу, я увидела, как в его глазах вспыхнули фейерверки, и сразу поняла, что будет входить в мой свадебный подарок. Прежде чем он успел это озвучить, я вырвалась из его объятий и пустилась бежать по вилле, а он бросился в погоню, пока я визжала, как банши.

Он поймал меня и наказал — долгими, бесконечными минутами проводя языком между моих бедер. В ответ я сдалась, поднимая белый флаг всё выше с каждым оргазмом.

С тех пор как мы вернулись на виллу, его выносливость ни разу не дала сбой. Его член твердел каждые несколько минут, и я наслаждалась каждой, в самом буквальном смысле, чертовой секундой.

Сейчас он стоит позади меня — мужчина, которым я безнадежно и окончательно одержима. Его темно-оливковая кожа, подсвеченная солнцем, покрыта легкой испариной; взгляд тяжелеет, веки опускаются, пока он осторожно исследует меня.

— Лучше? — тихо спрашивает он, добавляя еще один палец и медленно двигая ими внутри, пока движения не становятся легче.

Мои глаза наполовину закрываются, губы приоткрываются, когда чуждое ощущение неожиданно становится приятным. Хищное желание в его затуманенном взгляде подстегивает меня, пока я смотрю на наше отражение, пьяная от похоти. В зеркале вспыхивает нефритово-янтарный огонь, когда он снова занимает исходную позицию.

За последние несколько часов он методично присваивал себе каждый сексуальный «первый раз», который я ему назвала; этот — его последняя граница.

— Подайся навстречу, детка, — хрипло приказывает он, и я повинуюсь, когда он входит.

Боль вспыхивает внутри так резко, что ноги на секунду слабеют.

— Смотри на меня, Красавица, — приказывает он. — Смотри, как я беру твою задницу.

Я смотрю и впитываю удовольствие на его лице, не желая лишать его этого, как, впрочем, и чего бы то ни было еще. Его пресс блестит от пота, взгляд с каждой секундой темнеет. Он удерживает мой взгляд, сжимает мои бедра и продвигается глубже, окончательно присваивая меня себе. Даже когда он шепчет слова поддержки, я почти физически ощущаю слово «моя» в его глазах.

— Почти, — сквозь зубы выдыхает он. — Черт, ты такая чертовски узкая.

— Истон, — всхлипываю я; дрожь в голосе выдает меня с головой. — Сделай это. Сейчас. Пожалуйста, — умоляю я, когда дискомфорт становится почти невыносимым.

Он входит полностью, и я выгибаюсь, на мгновение ослепленная болью, пока он бормочет:

— Господи Иисусе…

Его взгляд лихорадочно мечется по моему лицу.

— Ты в порядке?

— Ни хрена, — хриплю я, — но не останавливайся.

— Точно?

— Истон, — снова срывается у меня, боль перекрывает любые приятные ощущения.

Он направляет мою руку между ног, затем перехватывает один палец и проводит им вдоль клитора. Результат ошеломляет и удовольствие вспыхивает мгновенно.

— Вот здесь, — говорит он. — Твоя сладкая точка.

Очевидно.

— Не останавливайся, — приказывает он, и я киваю, упираясь одной рукой, а другой лаская себя. Боль немного отступает, когда он наклоняется и скользит языком по моей спине, дразня. — Так чертовски сладко. Готова?

— Нет, — задыхаюсь я.

— Тебе нужно расслабиться.

Я прищуриваюсь.

— Хочешь на минутку поменяться позами, муж, чтобы я прочитала тебе ту же лекцию? Уверена, в инструкции об этом ни слова не было.

Он смеется.

— Детка, мы можем остановиться, — тяжело дыша, говорит он. Но удовольствие от его едва заметных движений быстро стирает весь юмор. — Давай остановимся, — шепчет он, обхватывая ладонью мою спину, пока я протестую.

— Даже не думай! Мы это делаем. Просто… сделай так, чтобы было лучше.

Лицо у него напряженное, ноздри раздуваются — я знаю, он сдерживается, пока медленно выходит и снова входит. Когда ему удается сделать еще несколько движений, не вызывая у меня ответного всхлипа, я понемногу расслабляюсь. И в ту же секунду его толчки становятся увереннее, он находит ритм, и похоть буквально сочится из него, пока он смотрит, как я ласкаю себя.

— Лучше? — сквозь зубы выдыхает он, проводя ладонью по моим ягодицам.

— Д-да-а-а, — шиплю я, еще немного расслабляясь, когда чуждое ощущение начинает накрывать меня уже куда более приятной волной.

Он ускоряется, не сводя с меня глаз, отслеживая каждое движение; его губы размыкается.

— П-п-п-приятно? — спрашиваю я, начиная подстраиваться под медленно нарастающий ритм вместе с ним. Самое тяжелое уже позади.

— Охуенно приятно, детка, я так тебя люблю, — хрипло выдыхает он, голос бархатный. — Ты чертовски красивая. Мне тебя мало.

— Тогда возьми еще, — приказываю я и подаюсь назад, встречая его толчки.

Это движение еще сильнее разжигает возбуждение, его голод растет, взгляд вспыхивает огнем мгновенно.

— Черт, Натали… не надо… я сейчас, блядь, взорвусь.

Но я продолжаю и в ответ вырываю у него стон, какого раньше никогда не слышала. Он подстегивает меня; я начинаю ласкать себя быстрее и с каждым толчком всё сильнее подаюсь назад, навстречу ему.

Он замедляет наш темп ровно настолько, чтобы ввести внутрь толстые пальцы и провести ими вдоль моих стенок. Ощущения накрывают меня мгновенно, будто он одновременно нажимает все мои кнопки. Еще несколько точных движений, и тело отзывается мощной разрядкой.

Удовольствие разрывает меня, как цунами. Я запрокидываю голову и кричу его имя. Он срывается на поток ругательств, кусает губу, сжимает мои бедра и начинает вбиваться в меня, продлевая мой оргазм, прежде чем сам не выдерживает и с хрипом выкрикивает:

— Блядь! Блядь!

Я продолжаю дрожать, сходя с ума от разрядки, пока поток между моих ног заливает бедра. Истон валится вперед вместе со мной.

Удовольствие постепенно сходит на нет, и дискомфорт снова дает о себе знать, когда он осторожно выходит из меня, мягко обводя пальцами мою задницу, прежде чем рухнуть на спину на пуфе. Он смотрит на меня, грудь ходит ходуном, и тянет меня к себе, укладывая верхнюю часть моего тела на себя, целуя так, словно я воздух, без которого он не может дышать.

Отстранившись, он дарит мне дьявольскую улыбку.

— Это было охрененно, детка.

Я киваю, незаметно проводя рукой по бедру и чувствуя обильную влагу, прежде чем осторожно вытереть ладонь о полотенце подо мной.

— Включишь душ? — прошу я.

Истон кивает, целует меня в губы и, поворачиваясь, дарит мне потрясающий вид на свою голую задницу.

Последние тридцать часов стали самыми счастливыми в моей жизни. Особенно последние несколько. Чувствуя себя грязной и одновременно опьяненной блаженством, этим нескончаемым подъемом, который, кажется, подпитывает нас обоих, я украдкой вытираюсь между ног, пока он настраивает температуру воды. Не в силах перестать думать о том, что только что произошло, я всё-таки спрашиваю:

— Откуда ты знаешь все эти места на моем теле?

Он бросает на меня ухмылку через плечо, пока из душа поднимается пар, а темные волосы падают ему на лоб. Я делаю мысленный снимок.

— Я сделал это своей целью. А теперь это моя работа.

— Печально, но о некоторых из этих мест я и сама не знала, — говорю я и слегка кусаю его за плечо.

Мы и раньше были смелыми, но наш медовый месяц стал самым грязным приключением в нашей жизни.

Так и должно быть.

Как и Истон, я отказываюсь позволить, чему бы то ни было — людям, обстоятельствам или даже мыслям — отнять у нас счастье первого дня брака. С тех пор как мы договорились выключить телефоны еще до приезда сюда, мы просто не замечаем катастрофу, которая ждет нас за дверью. Но чем дольше мы откладываем этот разговор и прячемся в нашем коконе, тем сильнее нарастает тревога. У этого спокойствия есть срок, и, увы, он истекает уже завтра. Мне нужен хоть какой-то план, чтобы чувствовать себя в безопасности. И всё же я не хочу поднимать эту тему прямо сейчас. Я хочу растянуть каждую секунду этого момента, на который мы имеем право, как молодожены.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, заходя в душ и притягивая меня под струи воды.

Тело ватное, как желе. Всё, на что меня хватает, — кивнуть, уступая накатившей усталости. Пара секунд под водой, и в голове снова прокручивается наш последний эпизод. Я отворачиваюсь, пока он вполголоса осыпает комплиментами свою «грязную маленькую жену».

Когда он замечает румянец, оттеняющий послевкусие моего удовольствия, его лицо сразу становится серьезным. Он приподнимает мой подбородок.

— Это было слишком?

— Да, Истон. Слишком. У тебя не член. У тебя в штанах амазонская водяная змея.

— Серьезно? — спрашивает он, сдерживая улыбку ровно секунду, прежде чем она всё-таки прорывается.

Я выдавливаю на один из роскошных спонжей, которые ощущаются на коже как ангельские крылья, немного мыла с ароматом жасмина и закатываю глаза.

— Было больно, но великолепно, и ты это прекрасно знаешь, так что перестань так ухмыляться.

Я медлю, прежде чем провести губкой по его груди, и тревожно бросаю взгляд на полотенце. Слишком поздно: он хмурит брови и прослеживает мой взгляд, мгновенно улавливая заминку. Этот мужчина не врал, когда сказал, что выучил меня наизусть. Он слишком наблюдательный и скрыть от него что-то почти невозможно. И это одновременно благословение и проклятие.

— Что? Тебе больнее, чем ты показываешь?

— Нет… не в этом дело.

— Ну тогда, — он ныряет под воду и выпускает мощную струю воды мне на грудь. — Выкладывай.

— Очень мило.

— Натали, — предупреждает он, — что такое?

— У меня был секс до тебя, — начинаю я. — И неплохой секс.

— Да ну, блядь, серьезно? — стонет он. — С этого ты решила начать?

— Дай договорить. У меня было несколько партнеров.

Его ноздри раздуваются, челюсть дергается.

— Тут нечего ревновать.

— Это мне решать.

Я закатываю глаза.

— Я не могу с тобой разговаривать, когда ты включаешь пещерного мужика.

— Тогда, может, пропустишь историю про свое сексуальное прошлое и перейдешь к сути?

— Забудь, — отмахиваюсь я, разворачиваясь и ныряя под струи воды.

Он тут же разворачивает меня обратно, прижимает к стене душа и упирается ладонями в плитку по обе стороны от моей головы. Проводит носом вдоль моего.

— Прости. Я посажу ревнивого мудака на поводок. Говори, что ты хотела сказать, Красавица.

— Ну… по моему опыту, я никогда… — я опускаю взгляд ниже пояса, потом резко поднимаю глаза. — Ну, ты понял…

Он хмурится в замешательстве, а потом на его губах медленно начинает расползаться улыбка.

— Ты имеешь в виду…

— Даже не смей это произносить! — я зажимаю ему рот ладонью, но он полностью меня игнорирует; ответ глухо упирается мне в руку.

— Женская…. эяку…ляция.

— Я сказала — не произноси! — повторяю я, пока он смеется и убирает мою ладонь.

— Порносленг — сквиртинг, — он снова заливается смехом, а я раздраженно качаю головой.

— Это отвратительно.

— В тот момент так не казалось, — задумчиво бросает он, явно наслаждаясь моим смущением.

— Просто забудь. Этого разговора не было, — окончательно краснея, я пытаюсь вырваться из его пристального плена, но он подается вперед, удерживая меня на месте. — Это нечестно, — бурчу я, не в силах сдвинуться. — У тебя и мышц больше, и рост, и… сантиметры.

Его губы расплываются в еще более широкой ухмылке.

— Ты сама напросилась. И, должен признать, мое эго очень благодарно за такой подарок.

— Ты идиот.

— Ай, — смеется он. — Это что, наша первая супружеская ссора?

— Ты ведешь себя отвратительно, а я… ладно, неважно.

Когда он замечает мое разочарование, улыбка на его лице меркнет.

— Прости, детка. Не позволяй этому тебя пугать. У некоторых женщин так бывает при очень сильном оргазме, и в этом нет ничего постыдного. Честно? Я считаю это чертовски горячим и уже не могу дождаться, когда сделаю это снова, — говорит он, прижимая меня к стене, пока я смотрю куда угодно, только не на него.

— Я не разделяю твоего восторга, — сухо отвечаю я.

— Но разделяла, — дразнит он. — И еще как. Ты пела оперу.