Реверс

Глава 61

Истон

Пять месяцев спустя…

Потертые черные ботинки откинуты и скрещены на одном из столов в гримерке. Отец ловко перекатывает палочки между пальцами, затем постукивает ими по бедрам. Его беспокойная энергия ощущается даже с другого конца комнаты — он смотрит в никуда, сквозь размытые, отточенные до автоматизма движения рук. Я не сомневаюсь, что в голове у него сейчас звучит музыка, недоступная никому, кроме него. Я и сам часто ловлю себя на том же — отбиваю ритм, идеально попадая в такт воображаемому треку.

Он слишком крутой профессионал, чтобы нервничать, но напряжение всё равно витает вокруг него. Мама ходит из угла в угол с телефоном в руке, и в какой-то момент ее взгляд поднимается и останавливается на нем — на том, как он раскачивается на месте. Почувствовав ее внимание, отец замирает и смотрит на нее, уголок рта приподнимается в полуулыбке.

— Что-то хочешь сказать, Граната?

— Я так тобой горжусь, — говорит она, и голос дрожит от чувств. В их взглядах — десятилетия, прожитые вместе.

Отец чуть приподнимает подбородок, подзывая ее. Мама сразу подходит. Когда она оказывается рядом, он опускает ноги и усаживает ее к себе на колени. Они перекидываются несколькими тихими фразами, после чего он обхватывает ее лицо ладонями и мягко целует в губы.

Я отвожу взгляд, давая им уединение, на которое им, очевидно, плевать, и замечаю Рая. Он разговаривает с дочерью, прислонившейся к стене. Риан — его единственный ребенок, рожденный в первом браке с ее матерью, Энджел. Их развод стал первым из трех неудачных браков Рая.

Риан улыбается отцу, активно жестикулируя, подчеркивая свои слова. Он смотрит на нее с теплотой и гордостью, явно не улавливая ни единого слова.

Мои мысли уносятся к Натали. К тем моментам, когда я просто смотрел на нее, пока она что-то рассказывала после наших оргазмов. Я был слишком вымотан для разговоров и целовал ее, заставляя замолчать, пока она не засыпала.

Проклятье, как же мне этого не хватает.

Я не сказал ни слова своей жене с ночи гала-вечера, с той самой ночи, когда получил письмо. Я дал себе обещание не выходить на связь первым после всего, что произошло, и не собираюсь нарушать его в ближайшее время. Когда наше молчаливое противостояние перевалило за Новый год, это лишь подтвердило то, что я и так чувствовал. Моя жена оставила меня болтаться в темноте в одиночку, прежде чем уйти совсем.

Теперь для нас существует только одна реальность. Даже в ней она остается моей женой. Я цепляюсь за этот факт, хотя он едва утешает.

Снова перевожу взгляд на Риан и замечаю, какой сногсшибательной она стала. У Бенджи просто сорвет крышу, когда увидит ее. Хотя дальше взглядов дело всё равно не зайдет. Он, как обычно, просто выжжет ее образ в памяти. Когда-то она отвечала ему взаимностью, но он сам ушел, сознательно закрыв эту дверь. С тех пор они почти не разговаривали. Он даже не дал себе времени полюбить ее.

Может, в этом он и правда оказался умнее. Хотя, если честно, в делах сердечных он всё равно остается самым большим гребаным лицемером на свете. Факт остается фактом. Когда речь заходит о Риан, невозможно отрицать, какое место она занимает в его жизни.

Адам устроился на диване неподалеку. Он перебирает струны отключенного баса и одновременно разговаривает с женой, Люсией. Самой мягкой и щедрой женщиной на планете. Адам женился последним из «Сержантов», если не считать Бена, и с этим выбором ему повезло не только самому, но и всем нам. У Люсии есть редкий дар чувствовать всё, что происходит с группой, и в личном, и в рабочем плане. Она всегда настороже и защищает нас яростно и безоговорочно.

Бен сидит в одиночестве, в кресле через стол от отца. Его «нарядила» Лекси. Винтажный вельвет, подтяжки застегнуты и свободно свисают по бокам. Он методично закатывает рукава льняной рубашки, скорее всего строго следуя ее инструкциям. Потом начинает теребить воротник и снова и снова бросает тревожные взгляды на дверь.

Верная своей амбициозной натуре и безупречной репутации, тетя Лекси в последний момент взяла заказ на стайлинг для клиентки высокого уровня и давней подруги семьи. Милы, жены голливудской легенды Лукаса Уокера. Работа появилась внезапно из-за неожиданного мероприятия перед премьерой. Сразу после этого Лекси и Бенджи встретились в Лос-Анджелесе, чтобы вместе лететь сюда, но их рейс задержали. По тому, как Бен дергается и не находит себе места, ясно, что по времени они и так идут впритык, а для него это особенно тяжело.

За эти годы и при определенных обстоятельствах я не раз видел, какую роль присутствие Лекси играло в его выступлениях. Ее отсутствие, особенно когда он остро его ощущал, рождало самые надрывные, безбашенные концерты. Для Бена их бурные отношения словно топливо. Источник энергии. Сейчас в этом смысле я его понимаю.

Мы рок-н-ролльная семья. Мы прошли через всё и до сих пор проживаем жизнь бок о бок, несмотря на долгую паузу «Сержантов» в записи и гастролях. Праздники, дни рождения, победы на «Грэмми» и другие церемонии, отпуска и, увы, похорон. Мы были там. Вместе. Не по крови, так по сути мы семья во всех смыслах этого слова. А значит, союз Бенджи и Риан был бы слегка запретным и, вполне предсказуемо, катастрофичным. Почти таким же табу, как, скажем… без памяти влюбиться в дочь бывшего жениха своей матери и сбежать с ней.

Даже испытывая гордость за то, что сегодня мы отмечаем еще одну важную веху, я всё равно ловлю себя на мыслях о том, какой будет моя семья через пять или десять лет. И еще сильнее о том, какой она могла бы быть, если бы Натали приняла свое место за этим столом.

Она так и не успела с ними познакомиться.

Внимание Бена резко возвращается к двери гримерки, когда она распахивается. Внутрь стремительно заходит озадаченная тетя Лекси, а следом за ней Бенджи. Он делает шаг в комнату и почти незаметно начинает оглядываться по сторонам.

— Слава Богу, иди сюда, — выпаливает Бен. Облегчение мгновенно вытесняет тревогу с его лица, когда он притягивает Бенджи к себе и обнимает. В тот момент, когда взгляд Бена поверх плеча Бенджи встречается со взглядом Лекси, я чувствую это сразу.

Сегодня в нем нет той обиды, которая раньше была так заметна. Уже какое-то время. Раньше он всегда отводил глаза первым, намеренно отвергая ее и обрывая связь. Его излюбленное наказание, проверенное годами.

Похоже, теперь он перестал ее наказывать. Их взгляды задерживаются друг на друге, пока мама не притягивает Лекси в объятия. Они обнимаются так, словно не виделись годами, а не всего несколько дней. Впрочем, в их состоянии это легко понять.

Если быть честным, именно у них за плечами больше всего общего. Их дружба и связь стали отправной точкой для всей нашей семьи. Вместе они превратились в ее опору. Это ощущение только усиливается, когда по комнате разливается явное, почти осязаемое облегчение.

Мы все здесь.

Кроме одной Краун.

Место для нее я всё еще держу. Скорее всего, напрасно.

Отогнав эту мысль, я снова сосредотачиваюсь на нашем воссоединении. Улыбка Бена чуть заметно становится шире, когда Лекси выходит из маминых объятий и оказывается в его. Сразу видно, как сильно он в ней нуждается. И так же ясно, как сильно ей важно быть нужной именно ему.

Бенджи застывает в шаге от родителей. Его глаза находят Риан. Она ловит его взгляд, едва заметно машет рукой и тут же возвращается к разговору с Раем.

Ауч.

Явно задетый, Бенджи быстро берет себя в руки, затем замечает меня, подходит и с тяжелым вздохом плюхается справа.

— Ну как перелет? — поддеваю я, ухмыляясь.

— Очень смешно, брат, — бурчит он, пока я продолжаю смотреть на его родителей. Бенджи прослеживает мой взгляд.

— Никогда не пытайся их понять. Их слепота друг к другу просто за гранью.

— Согласен. Игнорировать то, что ты чувствуешь к человеку, — это идиотизм.

В ответ я получаю холодный, убийственный взгляд.

— Ты лицемер, и ты это знаешь, — дожимаю я.

— Господи, чувак. Я только приехал, — ворчит он, но взгляд всё равно ускользает к Риан. Она медленно подходит к двери гримерки. Его плечи поднимаются и напрягаются. Я знаю, он изо всех сил борется с желанием пойти за ней.

— Она перестала тебя ждать, Бенджи, — говорю я. — Уже давно.

Он пожимает плечами.

— Ну, когда придет время, я пожму руку ее жениху, потанцую с ней на свадьбе и буду баловать ее детей.

— Это полная чушь, — отвечаю я, потому что знаю. Он на такое не способен.

— Я сделал выбор, который уже не отменить, — признается он после паузы. — Так что это единственный способ остаться в ее жизни. К тому же я для нее уже испорчен. Она — фантазия. И если я к ней прикоснусь, — добавляет он, и голос становится хриплым, а взгляд снова скользит к ней, — я разрушу ее для нас обоих. А фантазия, как ни крути, всегда лучше реальности.

— Это какое-то озлобленное дерьмо, да еще и пережеванное сто раз.

— Правда? — он поворачивается ко мне с беспощадным взглядом. — Ты сам не так давно упал лицом на бетон. Ну и как тебе живется с этим?

— Пошел ты, — цежу я. — Ты прав. Она заслуживает лучшего, потому что ты гребаный яд.

— А ты им насквозь пропитан, — огрызается он, бросая взгляд на родителей, уже увлеченный разговором. — Ты до сих пор не понял, Ист? Ничего больше не свято. Одни слова. Пустые слова, обесцененные поступками.

Действия, Натали, действия. Садись в самолет.

Смысл его слов бьет слишком точно. Я поднимаюсь, собираясь оставить его в этом отравленном состоянии, но он хватает меня за руку и тянет обратно.

— Извини, чувак. Это всего лишь мое восприятие. Не обязательно принимать его как истину.

— И не обязательно дальше это слушать. В твоей голове сейчас явно не то место, где мне хочется находиться.

— Прости. — Он ерошит мне волосы. Я тут же отталкиваю его руку, но он игнорирует мою явную неприязнь и всё равно спрашивает: — Серьезно. Как ты?

— Сейчас вообще не до теплых, мать их, чувств, — отрезаю я, пока принесенная им темная туча продолжает висеть над нами.

— Ты с ней разговаривал?

— Нет. И стараюсь об этом не думать.

Он тяжело вздыхает и встает.

— Пойду возьму пива. Тебе взять что-нибудь?

— Мне ничего, спасибо, — отвечаю ровным тоном, хотя его присутствие начинает раздражать.

— Я захватил набор. Может, потом устроим тату-терапию?

— Да… возможно.

Взгляд отца мечется между мной и Бенджи, прежде чем он решительно направляется ко мне.

— Пойдем. Мне нужно покурить. — Он смотрит вслед удаляющемуся Бенджи. — Пройдемся.

Понимая, что в нем сейчас слишком много нерастраченной энергии, я поднимаюсь. Он бросает команде, что мы скоро вернемся. Выйдя из гримерки, мы идем к парковке. Сделав несколько шагов, я скольжу взглядом по его фигуре. Его стиль, пусть и слегка облагороженный Лекси, всё равно остается верен корням и привычному сценическому образу. Весь в черном. Надо признать, она сделала для него всё как надо.

— Нервничаешь?

— Не особо. Скорее уже готов. Убивает именно ожидание. Лучше этого уже почти не бывает, — он ухмыляется. — Хороший прощальный жест, да?

— Прощальный? — я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Это всё?

Он кивает.

— Решили сегодня утром. Дождались, пока все соберутся, чтобы сообщить вам. Бен, Рай и Адам сейчас говорят остальным. Прощальный тур был бы чистой формальностью, а никому из нас этого не хочется.

— Серьезно? — в горле встает ком, я отвожу взгляд, опустошенный мыслью о том, что его музыкальная карьера закончится всего через несколько часов. Теперь понятно, почему мама сегодня такая растроганная.

— Мы перестали ездить в туры много лет назад, Ист. Всё кончено.

— Господи, — хрипло выдыхаю я, чувствуя, как щиплет глаза. Опустив взгляд, делаю шаг вперед, чтобы продолжить путь, но отец останавливает меня, сжимая руку.

— Посмотри на меня, сын.

Я поднимаю на него взгляд и вижу собственные глаза, смотрящие в ответ. В них спокойствие и умиротворение. То, чего мне сейчас отчаянно не хватает.

— Я готов, Истон, — он пожимает плечами. — Не каждому выпадает чудо иметь сына с таким талантом, чтобы тот смог создать собственное музыкальное наследие, — говорит он с гордостью. — В этом мне повезло. Я бы предпочел просто отойти в сторону и смотреть, как ты оставляешь свой след. И я чертовски горжусь тем, что тоже приложил к этому руку. Пусть и совсем немного.

— Это было не немного. Совсем нет.

— Ой, — усмехается он. — Ты уже во многом обходишь меня.

Я качаю головой, не веря своим ушам.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что всё, что я делаю, не связано с тобой и с мамой.

Грудь сжимает, когда он кладет ладонь мне на плечо.

— Я лишь о том, что, если на этом всё, я в порядке. Так что и ты будь.

— Черт, — хрипло отвечаю я, пытаясь прийти в себя. — Если ты спокоен, то и я справлюсь. Просто дай мне минуту, чтобы это переварить.

Он кивает, и мы снова продолжаем идти. Сделав несколько шагов, он смотрит на меня.

— Эти пару месяцев были тяжелыми.

— Да, — отвечаю я, глядя вперед.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет. Не сегодня.

— Ты вообще ни разу об этом не говорил, сын. С тех пор как я отрывал тебя от пола в том гостиничном номере.

— Потому что говорить не о чем. Я там, где я есть. И я с этим справляюсь.

— Просто знай, ты для меня на первом месте. — Последние слова он произносит тихо, с примесью вины. Тем самым тоном, который я слышал от него уже пару раз после нашей размолвки.

Утром после того, как мама буквально и фигурально влепила мне пощечину, возвращая здравый смысл, мы с отцом снова сошлись так, будто и не было разрыва. Когда на следующее утро в Новом Орлеане он открыл дверь их гостиничного номера, мне не понадобилось ни слова. Он просто притянул меня к себе. Я выдавил из себя извинения, и на этом наш конфликт закончился. С тех пор мы неразлучны. Я всё же съехал в однокомнатную квартиру, которую использую как гостиничный номер и, как мама и предсказывала, как склад. Я до сих пор не уверен, отдам ли кому-нибудь второй ключ.

— Я и так знаю, что я на первом месте. Мне не нужно, чтобы ты это говорил, — отвечаю я уверенно, стараясь держать фокус на семье, несмотря на глухое, тянущее чувство в животе. Судя по тому, как меня сегодня поддевают и разглядывают, оно заметно всем. — У нас всё хорошо, пап. Я знаю, что ты рядом. Всегда.

— Для меня это главное, — говорит он, голос тяжелеет.

Понимая, что нужно сменить тон, я слегка толкаю его плечом и улыбаюсь.

— Знаешь, ты становишься сентиментальным стариком.

— Ну и хрен с ним, — усмехается он в ответ, хлопая себя по карманам джинсов в поисках сигарет.

Настроение внутри продолжает метаться, когда мы сворачиваем за угол. В этот момент отец резко останавливается и инстинктивно выставляет руку передо мной. И я поднимаю взгляд.

Глава 62

Натали

Туда и обратно, Натали.

— Не будь к себе так строга. Тут легко запутаться, — говорит мужчина, представившийся Дональдом, ловко разворачивая гольф-кар на очередном повороте.

Порывистый ветер хлещет по щекам ровно в тот момент, когда телефон вибрирует в ладони.

Прошло всего три недели с тех пор, как Тай подошел ко мне на ежегодной медиа-вечеринке моей матери в Далласе и так легко очаровал, что я дала ему свой номер. Он был одним из нескольких востребованных техасских знаменитостей, приглашенных на мероприятие. Почти две недели ушло у меня на то, чтобы начать воспринимать его ухаживания всерьез, несмотря на его безумный график. После долгих раздумий я всё же согласилась на ужин. Ужин, о котором папарацци узнали уже через пятнадцать минут после того, как мы сели за столик в ресторане.

Они преследовали нас весь вечер, лишив любой возможности сохранить хотя бы намек на уединение. Хуже всего было то, как медиа превратили наше первое, еще очень неопределенное свидание в какую-то стремительную сказочную историю любви. Правда в том, что я почти его не знаю. Хотя, если быть честной, если уж мне приходится пытаться двигаться дальше, как, судя по всему, делает мой муж, Тай — далеко не худший вариант.

Он не только чертовски хорош собой, но и уверенно занимает место среди самых легендарных квотербеков в НФЛ. К тому же он бизнесмен, своего рода предприниматель, у которого есть большие планы и за пределами футбольной карьеры. Его обезоруживающая харизма не оставила мне шанса просто взять и отмахнуться от него.

Когда я решила хотя бы допустить мысль о том, чтобы снова начать ходить на свидания, я бесконечно металась между разумом и сердцем, рассматривая Тая как возможный вариант. Причина была проста. Заголовки про Истона.

Самый громкий материал, разлетевшийся месяц назад, сопровождался фотографиями Истона с рок-богиней по имени Мисти Лонг, известная рок-исполнительница, с которой он записал еще не вышедшую песню. Представители Мисти отрицали, что между ними что-то есть, но снимки, которые удалось добыть папарацци, выглядели не менее компрометирующе, чем мои фотографии с Джонатаном. Те самые, что неделями мелькали повсюду после гала-вечера.

Больше всего меня преследует один случайный кадр. Они стоят вплотную друг к другу на пляже в Малибу, недалеко от ее дома. Он улыбается ей. Той самой улыбкой, которую у него так трудно заслужить. И от одного этого зрелища меня едва не разорвало изнутри.

Хотя Истон позволил медиа рисовать картину за него, я так и остаюсь в подвешенном состоянии, благодарная за то, что Тай взял инициативу на себя. Он достаточно напорист и решителен за нас двоих. Этот груз я позволяю ему нести, пока сама пытаюсь нащупать хоть какую-то ясность и выстроить новое видение своего будущего. Не того будущего, к которому по-прежнему тянется сердце и которое я день за днем пытаюсь мысленно разобрать по кирпичикам.

Мои родители, разумеется, в восторге от перспективы моего романа с игроком НФЛ. Особенно отец. В этом нет ничего удивительного. Для меня же всё происходящее ощущается словно вне тела. По сути, наш «роман» сводится к обрывочным сообщениям и редким ночным звонкам, потому что по-настоящему встречаться у нас пока не получалось. И за это я даже благодарна.

Ирония в том, что наше второе «свидание» выпало именно на день, когда Тай играет за свое второе кольцо Супербоула. Если они выиграют, это будет его первое чемпионство в составе Cowboys. Предыдущее он завоевал два года назад, когда играл за Tampa. За то короткое время, что мы успели узнать друг друга, пресса не давала нам ни секунды покоя. Они дежурили у дома моих родителей, у моей квартиры и у входа в Austin Speak. Сейчас давление стало еще сильнее. Меня буквально везут к Таю, и я знаю, что через несколько часов на меня могут быть устремлены сотни миллионов взглядов. И причин для этого будет больше чем одна.

— Почти приехали, — успокаивает Дональд. На его шее перепутались сразу три разных бейджа, а я тем временем поражаюсь собственной глупости. Я умудрилась заблудиться уже через несколько минут после того, как меня провели внутрь стадиона. Мысли метались, превращая простые указания в неразрешимую задачу, и где-то между ними начала подползать паника. Если быть честной, я никогда раньше не бывала внутри такого огромного, многомиллиардного спортивного комплекса. Этот ультрасовременный стадион, по которому меня сейчас ведут, — настоящий Голиаф по сравнению с «давидовским»[107] полем в Остине.

И даже мчась навстречу главному герою сегодняшнего дня при поддержке всех, кто есть в моей жизни, включая медиа, которые сразу после нашего похода к алтарю окрестили меня бросившей всё злодейкой, я ощущаю давящий груз ожиданий. Хотя в последнее время пресса, кажется, сменила тон и словно бы простила меня. Думаю, причина в слухах о том, что Истон якобы двинулся дальше со своей богиней. Эти спекуляции породили вопросы о его верности и о том, почему именно я подала на развод.

Всё это — полная чушь.

Следуя примеру Истона, я так же твердо придерживаюсь позиции «без комментариев». Уверена, он не изводил себя заголовками, рождавшимися по обе стороны, и оставался в неведении относительно всей той грязи, объектами которой мы оба стали. А вот мне по долгу службы приходится наблюдать, как в прессе разворачиваются наши будущие жизни. Реальные или выдуманные. Даже если я пытаюсь этого избегать, сейчас это уже невозможно. Его стремительный взлет сопоставим с любым культовым артистом в истории.

Чем ярче будет разгораться его звезда, а в этом нет сомнений, тем чаще имя Истона будут ставить в один ряд с такими фигурами, как Prince, Madonna и им подобными. Уже сейчас его постоянно сравнивают с Elvis. Медиа даже наградили его прозвищем «Новый Король», которое, я уверена, он ненавидит. Если вообще о нем знает. Его музыку крутят чаще, чем треки любого другого артиста. Как я и предполагала, мир очарован им и одновременно жаждет крови, особенно из-за его откровенного неприятия прессы. False Image за последние месяцы дважды получил Diamond Award[108], продав более двадцати миллионов копий, и продажи продолжают расти. Спрос на дополнительные концерты увеличивается, и группа готовится к европейскому туру, который стартует через шесть недель.

Я горжусь им. Но наблюдать за тем, как он возвращается к жизни, зная каждый его шаг и видя этот оглушительный успех, стало для меня настоящим адом. Не менее изматывающим, чем то, что переживал мой отец, освещая помолвку Стеллы и Рида, их свадьбу и рождение их единственного ребенка. Моего мужа.

Истон в последнее время не выходит у меня из головы. И по какой-то жестокой иронии судьбы именно сегодня, в самый неподходящий день, высшие силы решили вставить огромный лом в мою первую и единственную попытку двигаться дальше.

Хуже всего то, что юридически я всё еще замужем за Истоном Крауном. Мы разъехались почти шесть месяцев назад, но ни один из нас так и не подписал бумаги. Живой документ до сих пор лежит у нас обоих без движения.

Когда я открыла его во второй раз, то с облегчением выдохнула, не увидев его подписи. Чего я тогда не знала, так это того, что каждый раз, когда я открываю файл, Истон получает уведомление по электронной почте. И наоборот.

Знаю, это глупо, но я всё равно туда заглядываю, снова и снова. Проверяю. Боюсь пропустить письмо. Все мои надежды до недавнего времени держались на одном — на отсутствии его подписи.

Но когда заголовки про Истона и Мисти взорвали инфопространство, во мне закипела ревность. Новости, подхваченные всеми крупными изданиями, твердили, что они работают вместе в студии. А TMZ[109] добавили масла в огонь, сообщив, что затемненный внедорожник не покидал территорию ее особняка в Малибу уже несколько дней.

Через несколько секунд после того, как я узнала все эти подробности и вгляделась в фотографии, пытаясь считать язык тела Истона, подозрение и злость взяли верх. В тот день я открыла документ с твердым намерением подписать его. Быстро вывела свое имя и замерла, удерживая палец над кнопкой подтверждения. Но как бы сильно я ни злилась, довести дело до конца не смогла.

Как раз в тот момент, когда я стерла подпись, имя Истона загорелось в левой части экрана, показывая, что он онлайн. Между нами возникло немое виртуальное противостояние. Я знала, что он там. Что он видит меня. Что понимает, я прочла новости и теперь ждет, подпишу я или нет.

Я была уверена, что рано или поздно он уйдет. Но он оставался. С каждой минутой, что он не выходил из документа, по моей щеке скатывалась новая слеза. Прошло десять минут, затем двадцать. К часу я уже рыдала за рабочим столом, злясь на него и одновременно испытывая облегчение от того, что его подпись так и не появилась. Его присутствие говорило только об одном — он тоже этого не хотел.

Или же я просто заблуждающаяся бывшая, которой отчаянно хочется верить, что ему не всё равно больше, чем есть на самом деле. Пока детали того снимка разъедали меня изнутри, и я ломалась за офисным столом в Чикаго, искренность его слов, сказанных во время нашего медового месяца, ударила меня в грудь, словно кувалда.

«Мы ближе, чем вообще могут быть два человека».

Проживая эти слова до самого нутра и снова прокручивая тот момент, я закрыла документ, так и не подписав его. Отдала Истону эту победу. Сразу после этого я уставилась в телефон, молясь хоть о каком-нибудь сообщении от него. Но он так и не зазвонил. И я знала почему.

Пока он винит меня, я виню нас обоих. И своего отца. Его упорное решение оставить всё на моей стороне и хранить молчание лишь усиливает ощущение, что он считает меня единственной виновницей краха нашего брака. И за это я до сих пор в ярости. Он был настолько чертовски нетерпелив, что даже не дал нам времени разобраться с той ядерной бомбой, которую мы взорвали, сбежав и поженившись. Он отвел мне шесть недель, чтобы разобрать завалы, оставшиеся после этого, при том что именно моя жизнь оказалась под ними, прежде чем выкатить свой невозможный и несправедливый ультиматум.

Через пять часов после того, как тот заголовок разлетелся по всем лентам, Нейт Батлер стоял в дверях моего офиса в Чикаго. За месяцы моего отсутствия мы всё же изредка общались. В основном через маму, короткими сухими сообщениями и письмами. Но теперь стало мучительно очевидно, насколько сильно изменились наши отношения.

Вскоре после своего неожиданного появления отец увез меня в небольшой спортивный бар, уставленный экранами. Он часто заходил туда, бывая в Чикаго. Бар находился всего в нескольких кварталах от высотки Hearst.

Не допив и половины пива, я чувствовала, как тишина затягивается. Я посмотрела на отца и поймала себя на том, что он кажется мне большим чужаком, чем когда-либо за всю мою взрослую жизнь. Потягивая пиво, я дала ему возможность начать разговор. В конце концов он решился.

— Ненавижу, что не понимаю, о чем ты сейчас думаешь. И что это моя вина, — признается он, наконец начиная честный разговор.

— Я тоже.

— Скажи мне, что делать, Натали. Я не могу попытаться починить наши отношения, если ты продолжаешь отвечать уклончиво и остаешься в Чикаго.

— Я пытаюсь понять, чего хочу, — говорю я честно.

— Ты хочешь Speak, — тут же парирует он. — Или хотела. И мне кажется, я всё испортил. Нет, я знаю, что испортил, — он тяжело выдыхает, и усталость читается во всей его позе.

Чувство вины накатывает мгновенно, но я отталкиваю ее. Я давно объявила ее врагом собственного выживания.

— Правда в том, — продолжает отец, пока я не отрываю взгляда от стакана, — что больше всего на свете я всё еще хочу передать компанию тебе, Натали. Когда мы оба будем готовы.

Он произносит мое имя с заметным нажимом, требуя полного внимания. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд.

— Но не потому, что это какое-то право по рождению. Ты шла к этому большую часть своей жизни. Это кресло твое, если ты всё еще чувствуешь, что именно там твое место, Натали.

— Мне проще работать в Hearst, — отвечаю я. — Speak сейчас превратился бы в цирк, если я вернусь.

— Не обязательно. Основной наплыв уже сошел на нет. И сильно поредел, когда я нанял охрану.

— Господи, — я накрываю ладонью лоб. — Прости, что тебе пришлось до этого дойти.

Он отмахивается, словно отметая мои слова.

— Ты и сам знаешь, пап, они снова сбегутся к дверям, как только наш развод будет окончательно оформлен. Если и когда это случится.

По его лицу ясно, что это признание не приносит ему ни малейшего удовлетворения.

— Мне плевать на это. На медиа, — уточняет он, понимая, что жесткая граница всё еще на месте и я по-прежнему отказываюсь обсуждать свой статус с Истоном. Я всё еще защищаю мужа, даже если мои чувства к нему меняются изо дня в день.

— А вот сотрудникам будет не плевать. Это несправедливо по отношению к ним.

— Уже мыслишь как руководитель, — говорит он с откровенной гордостью. — Но, если им тяжело, пусть привыкают или ищут выход. Мы сами выбрали эту арену. — Он замирает, не донеся кружку до рта. — Но ты ведь не поэтому не хочешь возвращаться домой.

Я подтягиваю рукава плотного свитера и разворачиваюсь к нему полностью.

— Я всё еще в Чикаго, потому что поняла, что слишком долго позволяла людям в своей жизни, особенно мужчинам, которым я доверяла, влиять на меня и мои решения. Это изъян, который я не осознавала, но который отчаянно нужно было исправить. Хотя бы ради собственного рассудка. Я выстроила новые границы и не собираюсь от них отказываться.

— Я горжусь тобой. И я не пытаюсь заманить тебя обратно обещаниями должности, которую ты и так заслужила. Это твой выбор, хорошо?

Я опускаю подбородок и делаю еще один длинный глоток пива. Не удержавшись, всё же спрашиваю:

— Как ты вообще это выдержал?

Он мнет в пальцах бумажную салфетку и смотрит мне прямо в глаза.

— Иногда, Натали, какой бы настоящей ни казалась любовь, она всё равно может оказаться не той. И понимаешь ты это только после того, как потеряешь ее и дашь времени встать между чувствами и реальностью. Я получил эту перспективу после расставания со Стеллой. В моем случае время помогло. Но прошло очень, очень много времени.

Я качаю головой.

— Но у тебя ведь всё равно было столько злости.

— Да, и я собой не горжусь, — говорит он, глядя на салфетку, которую почти рвет на куски. — Но тогда это было куда больше связано с тобой. То, как я узнал, потом оказаться в одной комнате с Ридом и его сыном, понимать, что теперь у тебя их фамилия… всё это навалилось разом. Слишком много сразу. И всё же мне всегда будет стыдно за то, как я повел себя в тот день и после него. — В следующей фразе звучит чистое раскаяние. — Я попросил Брэда подготовить эти бумаги в свой самый худший час.

— Мне тоже всегда будет жаль. Особенно из-за того, как ты узнал, — отвечаю я. — Я никогда не думала, что всё зайдет так далеко.

Тишина затягивается, пока он снова не поднимает на меня взгляд.

— Ты всё еще хочешь знать?

Я молча киваю.

— Тогда честно, как перед Богом. Правда о моих отношениях со Стеллой в том, что уже потом я понял, как сильно сдерживал ее своими амбициями, связанными с газетой, и ожиданиями от собственного будущего. — Он откидывается на стуле, взгляд мутнеет от воспоминаний. — Она не раз пыталась поговорить со мной об этом, но я был эгоистом. Меня полностью устраивало, как всё есть. Иногда казалось, что она будто ждет, когда что-то начнется, когда наконец начнется ее жизнь, а я не мог понять, почему. Как бы сильно я ни хотел быть для нее тем самым мужчиной, я не подходил будущему, которое она для себя видела и к которому так упорно шла. Когда я понял, насколько ей важно именно это будущее и именно с тем человеком, я сразу разорвал помолвку.

— То есть ты сам с ней расстался?

— Да, — он тяжело вздыхает. — Но она меня любила, Натали. По-настоящему. Я до сих пор думаю, что она любила меня настолько, что всё-таки вышла бы за меня замуж. Если бы я не оборвал всё так резко, она, возможно, это сделала бы. Мы ведь были хорошей парой. Но часть этого выбора была бы продиктована верностью, и я, черт возьми, ненавидел это. Настолько, что после разрыва держался от нее на расстоянии месяцами. А до этого мы были вместе почти четыре года и половину этого времени жили вместе. Ад на земле, не иначе. Было тяжело. — Он делает глоток пива.

— Значит, ты не знал про Рида?

— Она сказала, что до меня ей уже было больно, но скрыла, насколько глубокими были ее отношения и чувства к Риду. Ночь, когда я узнал правду, стала одной из самых тяжелых в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила и как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу.

— Тогда она и ушла из газеты?

— Да. И это было жестко, — признается он. — Несмотря на то что Рид дал ей понять, что хочет вернуть ее, он держал дистанцию. Он уважал ее выбор остаться со мной, если именно этого она хотела. И я поступал так же. Эгоистично, но я позволил себе надеяться на наше воссоединение, когда она не побежала к нему. Хотя это всё равно никогда не было бы правильным. Потому что, как бы сильно мы ни любили друг друга, мы не подходили друг другу так, чтобы это могло длиться вечно. Поэтому я отпустил ее. А она начала новую жизнь. Без нас обоих. Ты читала письма.

Я киваю.

— Они снова нашли друг друга по какой-то безумной случайности. И дальше это уже их история, Натали. Не моя.

— Но заголовки, — шепчу я. — Как ты это пережил?

— Было больно, — честно отвечает он. — Но для меня это не стало новостью. Мы так долго были порознь, что я успел с этим смириться. Правда в том, что, если бы я остался со Стеллой, женился на ней, зная всё это, я был бы тем, кто соглашается на меньшее.

Я обдумываю его слова. Его правда переворачивает с ног на голову столько моих прежних представлений.

— Значит… потом, когда ты встретил маму…

— Я люблю твою мать, — резко перебивает он. — Люблю так, как ни одну другую женщину в своей жизни. Никакая другая любовь не сравнится с тем, что я чувствую к ней. Я влюбился в нее, потому что она красивая, сильная, независимая, смелая, до смешного умная, обожала футбол и ни секунды не терпела мою чушь. Если честно, она терроризировала меня с первого дня, клянусь богом.

Он улыбается, глядя на пену в своем пиве.

— Я женился на Эдди, потому что мы подошли друг другу так, как нужно для долгой жизни. Я уже знал, насколько это жизненно важно. А всё остальное в этой любви выросло из нашей общей истории и из того, что мы прожили вместе большую часть жизни. — Он поворачивается ко мне. — Поэтому я и не рассказывал тебе о своем прошлом со Стеллой. Честно говоря, это было прошлое, которое я перерос, живя будущим с женщиной, на которой мне было суждено жениться. И это было не твое гребаное дело.

— Я знаю. И мне жаль, — выдыхаю я резко. — Если уж быть честной, пап, я сознательно совершила все те преступления, в которых ты меня обвинял, когда мы вернулись из Аризоны.

Я делаю большой глоток пива, устраиваясь поудобнее и наконец решаясь объясниться.

— Всё началось с малого. Это было шокирующе, но вроде бы не смертельно. Я прочитала письмо, которое не должна была видеть. Но именно этот первый толчок заставил меня открыть второе письмо. Потом третье. А когда я поняла, что мой источник в этой любовной истории был тем самым раненым человеком и, скорее всего, не стал бы рассказывать всё целиком, я последовала твоему совету и поискала другой источник. Только сделала это неправильным способом.

Я смотрю на него прямо, позволяя признанию течь свободно.

— Меня это безумно захватило, потому что я никогда сама не испытывала ничего подобного.

В горле поднимается ком.

— Очень скоро, с помощью моего альтернативного источника, я поняла, что на самом деле испытывала зависть. Но, копаясь дальше, я настолько себя скомпрометировала, что стало ясно: это серьезно нас разрушит. И мне было страшно. Сначала решение казалось простым. Короткий путь до твоего кабинета. Ответ на один вопрос. Короткий разговор между нами, который мог бы рассеять всю эту тайну.

Я заставляю себя не отводить взгляд, несмотря на вину, и продолжаю:

— А потом всё перевернулось. И я оказалась в совершенно другом мире, о котором ты ничего не знал.

Мы несколько минут сидим в тишине, обдумывая взаимные признания, прежде чем я снова продолжаю:

— Теперь я застряла между этими мирами.

— Тебе не обязательно там оставаться, — хрипло говорит он. — Я могу выдержать многое. Но осознание того, что твое отсутствие — моя вина… Это самое большое сожаление в моей жизни как отца.

Он поворачивается ко мне, глаза блестят.

— Возвращайся домой. И если ты это сделаешь, Натали, я обещаю тебе, что больше никогда не буду злоупотреблять ни газетой, ни нашими отношениями так, как тогда.

Отец оставил меня в баре тем вечером, с открытым приглашением вернуться домой и обещанием дать мне пространство, чтобы жить своей жизнью. Тот разговор распахнул дверь для дальнейшего примирения. Уже на следующей неделе я прилетела обратно в Остин и оказалась в объятиях мамы. Мое будущее по-прежнему оставалось неопределенным, но я была настроена вернуть хотя бы подобие порядка.

Держа это решение в голове, сегодня утром я набросала простой план. Пожелать Таю удачной игры, спрятаться в глубине ложи владельцев подальше от камер и домыслов и остаться незамеченной.

Очередной резкий поворот вырывает меня из мыслей. Гольф-кар дергается, я вскрикиваю и хватаюсь за борт.

— Прости, — смеется Дональд.

Несмотря на возраст, он явно получает от происходящего огромное удовольствие. И так и должно быть. Сегодня день игры, а это, без преувеличения, главное спортивное событие в мире. Телефон снова вибрирует в ладони, и я открываю сообщение.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на его восторг. Несмотря на мои сомнения по поводу поездки, есть и плюс. Папу на его первом Супербоуле принимают как короля. Тай постарался на славу. Он организовал всё, от билетов на самолет до трансфера к стадиону. Как минимум, он заслуживает благодарности. Если Истон может провести три дня в доме рок-богини, то я вполне могу принять приглашение на Супербоул. Вопрос закрыт.

Да и отступать уже поздно. Меня уже полностью захватил этот день, так что остается просто прожить его.

— А вот и он, — радостно объявляет Дональд.

Тай появляется перед нами. Все его шесть футов четыре дюйма. Темно-каштановые волосы почти полностью скрыты бейсболкой чемпиона НФК. Из-под козырька на меня смотрят темно-синие глаза. Его ослепительно белая улыбка становится шире. Он стоит в полосатых игровых штанах, с накрахмаленным полотенцем, свисающим с пояса. Образ перед игрой дополняет худи чемпиона НФК.

Туда и обратно, Натали.

До начала игры остается меньше полутора часов. Из-за того, сколько времени ушло, чтобы добраться до него, у меня есть лишь несколько минут. Сказать короткое «привет», чтобы он успел собраться, зарядиться и размяться вместе с командой.

Дональд резко тормозит, и меня бросает вперед, как раз в тот момент, когда Тай направляется к нам, смеясь и одновременно отчитывая его:

— Полегче, друг. Это ценный груз.

Дональд слегка краснеет.

— Прости, Тай.

— Всё нормально. — Взгляд Тая скользит по мне, и в нем легко читается явное удовлетворение. Тем, как я выгляжу. Или тем, как он меня одел.

— Иди сюда, красотка.

Тай тянет меня с сиденья прямо к себе и смотрит сверху вниз своей улыбкой на миллион долларов.

— Ты в порядке?

— Я в порядке? — переспрашиваю я. Совсем нет. — Это тебе через минуту играть матч всей жизни, так что этот вопрос к тебе.

Он приподнимает бровь, и от этого жеста становится почти мальчишески обаятельным. В медиа он обычно сдержан, но, если его поддеть, в подаче появляется легкая дерзость. Мне это нравится в нем. И неудивительно почему. Наши разговоры всегда легкие и непринужденные.

Тай так и не решился заговорить о том, откуда знал меня на той вечеринке. Я заметила узнавание в его глазах за секунду до того, как он вспомнил, кто я. Мое лицо мелькало в медиа повсюду с тех пор, как всплыла новость о нашем побеге и свадьбе. Поэтому Тай обходит эту тему стороной. Ту самую, которую мы оба старательно избегаем.

— Я думал, что чувствую себя отлично, пока не увидел тебя. А теперь должен признать, что ощущаю себя чертовски везучим.

Его взгляд задерживается на моей джерси — подарке, который он прислал в Speak вместе с приглашением на Супербоул. Я решила пустить ее в дело. На мне самые узкие темные джинсы и убийственные каблуки. Розовую джерси я переделала под себя, завязав ткань узлом на спине, и теперь она подчеркивает бедра поверх облегающего белого лонгслива, который открывает полоску живота. Судя по взгляду Тая, он в восторге.

— Должен сказать, мне нравится, как мой номер смотрится на тебе, — с гордой ухмылкой говорит он.

— Соберись, сэр, — шутливо тяну я за козырек его кепки.

Он не отпускает меня, его голос становится двусмысленным:

— Черт. Я уже давно собран.

— Серьезно, — прошу я, немного отстраняясь, чтобы разглядеть его получше. — Ты правда в порядке?

— Как никогда, — уверенно отвечает он. — Отлично выспался.

— О? Это хорошо.

Один уголок его губ приподнимается.

— Межсезонье начинается завтра.

— Ты их порвешь, Тай! — кричит кто-то, проходя мимо. Я вздрагиваю. В этом оживленном коридоре мы с самого начала разговора не были одни. За кулисами кипит жизнь, все носятся на бешеной скорости. Тай чуть приподнимает подбородок, отвечая на поддержку, и снова переводит взгляд на меня. Я прижимаюсь к нему, будто инстинктивно ища защиты.

— Так на чем я остановился?

— На межсезонье, — напоминаю я, разглядывая его четкую линию челюсти без щетины, пока он бросает взгляд на цифровые часы на стене. В его глазах мелькает сожаление.

— Черт, мне пора. Но да, — его голос становится ниже и горячее. — После сезона. Нам стоит об этом поговорить…

— Если ты возьмешь еще одно кольцо, я подумаю.

— Отличная мотивация, — тихо произносит он, обхватывает ладонью затылок и наклоняется. На секунду замирает, прежде чем осторожно коснуться моих губ своими. Он отстраняется раньше, чем я успеваю осознать это ощущение. Проведя языком по нижней губе, он собирается что-то сказать, но слова так и не срываются. К нему подходят сразу с двух сторон. С одной — товарищ по команде, только что вышедший из двери за его спиной. С другой — сотрудник.

Тай смотрит на меня извиняющимся взглядом, а я даю ему тот самый выход, в котором сама уже отчаянно нуждаюсь.

— Иди. Иди и выиграй Супербоул.

После этих слов, я улыбаюсь ему и разворачиваюсь, готовая искать убежище в своем спасительном гольф-каре. Но вместо этого сталкиваюсь с одним из самых жестоких моментов в своей жизни.

Две пары ореховых глаз устремлены прямо на меня.

Истон стоит посреди бурлящего коридора. Рядом с ним Рид. Ладонь Рида лежит на животе Истона так, словно он защищает его от меня.

Глава 63

Натали

Моя улыбка исчезает в тот самый момент, когда мой муж, словно танк, врезается в меня на полной скорости. Я не понимаю, сколько проходит секунд, но мне катастрофически не хватает этого времени, прежде чем Истон отводит пылающий взгляд и продолжает идти. Рид делает то же самое, но его острый взгляд задерживается на мне еще на несколько мучительных мгновений. Оба Крауна проходят мимо, будто меня не существует. Я оборачиваюсь им вслед ровно в тот момент, когда Рид останавливается и представляется Таю. Истон, на вид совершенно невозмутимый, делает то же самое.

Вежливое рукопожатие Истона и Тая ощущается как плеск бензина на огонь, уже бушующий у меня в груди. Истон заходит так далеко, что желает Таю удачи, после чего уходит в противоположную от меня сторону. Взгляд Тая переходит ко мне, но я резко отворачиваюсь, проходя мимо гольф-кара и двигаясь вперед без всякого направления.

Пошла ты, жизнь.

Это был идиотский план. Я знала это с самого начала.

Каковы шансы начать флирт с квотербеком, вышедшим в финал НФК, всего за несколько недель до Супербоула?

Практически нулевые.

Но я понимала, что всё складывается против меня, еще тогда, когда он предложил второе свидание именно сегодня. Потому что сегодня «Мертвые сержанты» выступают в шоу перерыва Супербоула.

Несмотря на все попытки остаться незаметной, мой план, как и все последние, взорвался у меня прямо в руках.

Я бросила вызов судьбе. И она ответила с размахом.

Что снова возвращает меня к вопросу, который не дает мне покоя уже целую неделю.

На перекрестке улицы «Да пошла ты, жизнь» и проспекта «Полного опустошения» сидят Крауны и Батлеры. Семьи, над которыми вселенная смеется уже три десятилетия.

Но за что?

***

Ноги гудят, когда я поднимаю взгляд на электронные часы в коридоре. Они здесь, кажется, на каждом шагу. До начала игры пятнадцать минут, а я совсем не там, где должна быть. Мне нужно быть в ложе с отцом, и я точно знаю, что это он сейчас пишет, потому что телефон вибрирует в кармане джинсов. Его сообщение с вопросом, где я, заставляет ускорить шаг. А номер на джерси Тая будто прожигает мне спину, напоминая, что я веду себя совсем не как поддерживающая новая девушка.

Но я не его. И никогда ею не буду.

— Справа, мисс! — кричит кто-то, и мотор очередного гольф-кара с визгом проносится мимо, как раз после того, как я прижимаюсь к стене, пропуская его.

Чувствуя, как меня сковывают эмоции, и понимая, что я совершенно не готова надеть маску, которая понадобится, чтобы пережить остаток вечера, я закрываю глаза и делаю глубокий, выравнивающий вдох.

Еще до сегодняшнего дня мне дышалось немного легче. Я снова была дома. С семьей, с друзьями, за своим столом в редакции. По крайней мере, я вернулась к жизни, стала полезной, начала находить в себе силы и мотивацию вернуть хоть какое-то подобие прежнего будущего.

А теперь?

Я не вижу дальше текущей секунды.

Рев стадиона заставляет меня на мгновение остановиться. Я вытираю выступивший на лбу пот и продолжаю идти, высматривая ближайший туалет, чтобы хотя бы оценить, можно ли привести себя в приличный вид. Как только я замечаю дверь с соответствующей табличкой, сразу же узнаю силуэт Бенджи. Он стоит снаружи, спиной ко мне, напротив Истона, который сейчас стоит плечом к плечу с одной из самых красивых женщин, каких я когда-либо видела.

Она высокая. Фигура идеальный баланс между стройностью и аппетитными изгибами. Длинные, темные волосы густыми волнами спадают по спине. Мне требуется секунда, чтобы понять, что это не Мисти, и еще секунда, чтобы перестать об этом заботиться, пока я впитываю их близкую, уютную позу. В нескольких шагах от них я замираю, обдумывая следующий ход, понимая, что стоит мне принять решение, и мина неизбежно сработает.

Истон замечает меня поверх плеча Бенджи ровно в тот момент, когда тот тоже оборачивается и видит, как я застывшая стою в коридоре. Сердце грохочет. Я перевожу взгляд с Бенджи на девушку. Она, уловив мое присутствие, вопросительно приподнимает бровь в сторону Истона. Я лишена возможности услышать ее прощальный шепот. Она целует Истона в щеку, и он в ответ коротко кивает.

Вместо того чтобы отступить, я заставляю себя пройти эти восемь или около того футов до двери. Бенджи уводит девушку, даже не оглянувшись на меня.

Остановившись на пороге, там, где Истон прислонился к косяку, я поворачиваю голову.

И мина срабатывает.

Бум.

Даже если эта сцена лишь плод моего воображения, боль от нее — самая сильная из всех, что я испытывала за свои двадцать три года.

Его взгляд медленно скользит от моего влажного лба к пульсирующим, сдавленным в каблуках пальцам ног. Затем он разворачивается и уходит прочь.

— Ты даже слова мне не скажешь? — бросаю ему в спину.

Истон останавливается и резко оборачивается.

— Похоже, парень неплохой. Рад за тебя, красавица. Уверен, папочка одобряет.

— Иди к черту, — огрызаюсь я, и голос предательски дрожит.

Он доходит до Бенджи, который стоит у закрытой двери. Его взгляд мечется между нами, прежде чем он открывает дверь для Истона. На долю секунды я успеваю увидеть людей из лагеря Краунов, замечаю Бена и Лекси, и дверь захлопывается, оставляя Истона и Бенджи по ту сторону.

Я распахиваю дверь в туалет ладонями и подхожу к раковине, упираясь в нее руками. Разглядывая отражение, с удивлением понимаю, что в целом выгляжу собранной. Да, у линии роста волос появилась легкая пушистость, но локоны всё еще держат форму, макияж на месте. Магия команды стилистов. Подарок от мамы в знак поддержки и одновременно оправдание ее осознанного отсутствия. Она решила не приезжать, отказавшись пускать утечки прошлого моего отца в их настоящее. Решение, за которое я всегда буду ее уважать. Когда мы прощались, в ее лице не было ни тени тревоги.

Эддисон Батлер куда более сильная женщина, чем я. И, в отличие от меня, она уверена в своем браке.

На стадионе взрывается настоящий хаос, пока я смотрю на себя в зеркало, а телефон вибрирует в кармане.

Я быстро отвечаю ему и затем устраиваю себе короткую взбучку перед отражением.

— Соберись, Батлер, — говорю я вслух. Фамилия звучит напоминанием о том, что мой отец пережил нечто похожее. Его стойкость тогда подталкивает меня вперед, пока я мысленно готовлюсь к предстоящим часам, всё еще не оправившись от того, что уже произошло.

Дверь распахивается, когда я пропускаю пальцы через спутанные локоны, смирившись с тем, что сегодня придется доиграть этот фарс до конца, а вернувшись в Остин, зарыться в работу с головой. И именно в этот момент я ловлю в зеркале темное, опасное отражение Истона Крауна, стоящего за моей спиной. Сердце камнем летит вниз. Я не отвожу взгляда и готовлюсь к новому удару.

— «Иди к черту»? — повторяет он. Его бархатный тон сменяется смесью иронии и наигранного веселья.

— Справедливо. Я там с Аризоны. И ты, надо сказать, неплохо вымостил мне дорогу.

— А ты, смотрю, быстро пришла в себя, — бросает он. В голосе появляется едкость.

И тут я мысленно готовлюсь к войне, хотя так и не могу заставить себя полностью развернуться к нему. Внутри всё еще гремит эхо взрыва.

— Ну да. Зато у тебя есть убежище в Малибу, не так ли?

Ничего. Ни единой подсказки. Мой жадный взгляд впитывает его, отражение в зеркале словно мираж в пустыне. Он выглядит ровно тем мужчиной, которого я встретила и за которого вышла замуж, и в то же время другим. Острее. Жестче. Его присутствие стало угрожающим.

У меня нет пути к отступлению, и я встречаю последствия своего решения быть здесь лицом к лицу.

— Скажи, — вырывается у меня. Тон резче, чем я хотела. Острые края боли, с которой я живу с момента нашего распада, выталкивают слова наружу. Он хочет причинить мне боль. Это слишком очевидно. — Просто скажи.

Он никогда не был незрелым в наших ссорах. По-настоящему нет. Всё, что он делал, это позволял своим чувствам течь так, как они приходили. В этом он всегда был непреклонен. И сейчас он не станет вести себя иначе, чтобы пощадить меня. Но в его глазах нет и следа той уязвимости, в которую я влюбилась. Ни намека на мягкость. Только бескрайная ярость.

— Я не планировала, чтобы меня увидели. Я бы никогда не захотела омрачить этот важный вечер для тебя или твоей семьи. Я не хочу, чтобы мы продолжали ранить друг друга.

— Ну надо же, — парирует он. — Ты никогда особо не умела понимать, чего хочешь, и держаться своих решений. Впрочем, ты, как всегда. Говоришь одно, делаешь другое.

— Я никогда не меняла своего отношения к тебе. Я думаю о тебе. О нас. Постоянно.

— Нас больше не существует. Благодаря тебе, — говорит он и подходит ближе, вставая у меня за спиной. Его тепло невыносимо отсутствует. Он поднимает руку и медленно проводит пальцами по номеру на моей спине.

Сердце бьется о ребра, умоляя вырваться. Я сглатываю и в эти секунды позволяю себе любить его без остатка.

— Истон, я не могу так дальше. Если ты не хочешь говорить…

— Ты была временным кайфом. А теперь ты пятно. — Он прижимает ладонь к груди. — Вот кто ты для меня сейчас, Натали. Гребаное пятно.

Я разворачиваюсь и хватаю его за запястье, впиваясь в него взглядом.

— Ты не имеешь права забирать это обратно. Ничего из этого, — качаю головой. — Ты не можешь просто стереть наше прошлое по собственному желанию.

— Нет, нет, красавица, — он сжимает мои плечи и разворачивает меня обратно к зеркалу. — Это ты привела нас сюда. Вот наша реальность. Ты можешь говорить себе, что сегодня не можешь… перед тем как трахнешь своего супергероя.

Я фыркаю.

— А ты был верен?

— Я женатый мужчина, — бросает он с ядовитой холодностью.

Я вцепляюсь в край раковины, когда он делает шаг вперед, загоняя меня еще сильнее, накрывая своей яростью.

— Мы не обязаны ненавидеть друг друга, — прошу я.

Он склоняет голову.

— Это и правда было неизбежно, да? Просто я не понимал почему. А теперь понимаю. Теперь я вижу тебя.

С меня довольно. Я срываюсь:

— Ты проделал потрясающую работу, выставив меня злодейкой во всей этой истории, Истон. Но ты настолько чертовски эгоистичен и так упрямо валишь всё на меня, что никогда не признаешь свою часть вины, правда? Даже когда я умоляла тебя увидеть, как сильно мы раним всех. Даже после того, как ты уверял меня, что не заставишь меня выбирать, что мне не придется отказываться от карьеры, что мои отношения не пострадают…

— Значит, вот так ты оправдываешь развод со мной? Какая прекрасная мученица, — язвительно шепчет он.

— Знаешь, если бы ты просто ушел, это выглядело бы убедительнее. Или ты забыл, что я знаю тебя слишком хорошо? Я вижу всё, что ты не говоришь.

— Я всегда знал, во что ввязываюсь, красавица. Знал с самого начала, поэтому и боролся за тебя так яростно. А ты всё еще мечешься. Так же, как в день нашей первой встречи. Поэтому я избавлю тебя от иллюзий о твоем будущем, — шепчет он безжалостно.

— Может, сегодня ты трахнешь его в первый раз. И всё это время будешь думать обо мне. Ты улыбнешься, когда он выйдет из тебя, и пойдешь в ванную, чувствуя тошноту от того, что на пару минут поверила, будто сможешь это сделать. Будто сможешь сбежать от меня. Пока ты будешь смывать его сперму со своего тела, ты, возможно, сдашься и позволишь себе принять его представление о том, какими вы могли бы быть как пара. Потому что тебе нужно хоть что-то. Что угодно. Так что ты подыграешь, потому что выбора у тебя нет. Месяцы будут идти, а ты будешь тонуть в самообмане. Может, вы заведете щенка и будете позировать для камер, чтобы всё выглядело правдоподобно. Людям понравится ваша пара, значит, и тебе должно. В конце концов он встанет на одно колено, и ты скажешь «да», потому что почувствуешь себя обязанной. И подумаешь: «Почему бы и нет?» Ты ведь уже так далеко зашла. Ты спланируешь роскошную свадьбу и пригласишь всех, кто тебя знает, смотреть, как ты лжешь, произнося «я согласна», вспоминая первый раз, когда сказала это сердцем и действительно имела это, блядь, в виду. Только того мужа ты бросила. И не успеешь оглянуться, как начнешь рожать маленьких супергероев, чтобы заполнить пустоту. А потом будешь рыдать за рулем по дороге домой, понимая, что живешь не той жизнью, о которой мечтала. И самое страшное — ты не будешь гадать, почему внутри пусто. Ты будешь знать. Всегда знала.

Он разворачивает меня к себе и благоговейно обхватывает лицо ладонью, притягивая ближе.

— Видишь, красавица, теперь ты тоже отчасти злодейка. — Горячие слезы скользят по моим щекам, а он большим пальцем стирает одну из них почти успокаивающе. — Это мое пятно на тебе. Я у тебя под кожей. В крови, что течет по твоим венам. И мы оба знаем: злодейка не может быть с супергероем.

— А твое будущее? — хриплю я, и его нежное прикосновение только глубже вонзает нож мне в сердце.

— У меня внутри вся эта болезнь, и я собираюсь обратить ее себе на пользу, — тихо говорит он. — Похоже на отличное топливо для долгой, гребаной карьеры. По крайней мере, это у меня есть. Верно?

— Ну тогда, полагаю, мне жаль женщин, с которыми ты спишь.

— Не стоит. Ты знаешь, каким щедрым я умею быть.

Ладонь зудит от желания ударить его, когда я смотрю на него снизу вверх, а его взгляд словно хлещет меня затаенной злобой. Я поднимаю подбородок.

— Я тебя не бросала, Истон. Ты перестал меня слышать. Ты сдался.

— Ты дала мне для этого все основания.

Боль просачивается в его голос, когда он медленно проводит большим пальцем вдоль моей щеки.

— Понимаешь, ты перепутала клятвы, моя прекрасная жена. Ты должна была отречься от всех остальных ради меня. — Его голос ломается на этих словах, и я умираю от этого звука.

— Я была верна. — Я вцепляюсь в его футболку, обжигающая агония катится по лицу, пока его тепло окружает меня. — Истон, я…

— Ччч, спящая красавица, спи дальше, — шепчет он, полностью отметая каждое мое слово. Его большой палец опускается ниже и резко размазывает помаду по линии моей челюсти — откровенная попытка стереть поцелуй Тая. В этот момент в его глазах мелькает тысяча эмоций сразу. Последним движением пальца он наклоняется ко мне, и его поцелуй ощущается именно тем, чем он и должен быть. Поцелуем смерти.

С его губ срывается болезненный стон, когда он отпускает мою футболку и резко отстраняется от меня.

Я не открываю глаз. Голос ломается, когда я снова произношу правду:

— Я была верна.

Глава 64

Натали

Двенадцать — пятнадцать минут. Именно столько в среднем длится шоу в перерыве. Я отчаянно надеюсь, что «Сержанты» уложатся в первые двенадцать, учитывая, что Cowboys уходят с поля с преимуществом в четырнадцать очков.

Двенадцать минут ада. Вот что ждет нас с отцом, пока персонал стадиона внизу в спешке готовит сцену для шоу. Я благодарна «голландской храбрости», что разливается внутри и приносит легкое притупление эмоций, но к только что открытому пиву даже не притрагиваюсь. Я навеселе, но всё равно держу себя в руках. Сейчас для той боли, что проходит сквозь меня, не существует никакого облегчения.

Ты была временным кайфом.

Если бы Истон не уничтожил меня своей жестокой расправой в той уборной … если бы мы вообще не столкнулись сегодня, я была бы где-то недалеко от состояния «нормально». Но когда команды покидают поле и стадион начинает вибрировать от новой, нарастающей энергии, я понимаю: настоящее испытание этой ночи еще впереди. В этих изматывающих минутах.

Двенадцать — пятнадцать минут.

Пожалуйста, Боже, пусть это будет двенадцать. Потому что еще одна минута — и я могу не выдержать.

Мы с отцом сидим рядом, молча договорившись держаться, и то и дело обмениваемся взглядами, пока воздух вокруг наполняется ощущением исторического момента.

Пока команда стадиона начинает монтировать сцену, а трибуны взрываются предвкушающим ревом, отец молча берет меня за руку. Его поддержка не требует слов. Сейчас я переживаю уже не столько за себя. Я, кажется, потерянный случай. Больше всего меня волнует, каково ему.

Он здесь из-за меня. Ради меня. И я хочу быть для него такой же тихой опорой. Отец ловит мой взгляд, скользящий по его профилю, и сразу пытается погасить поднимающуюся во мне тревогу.

— Я в порядке, — уверяет он.

Я киваю, изо всех сил стараясь ему поверить и надеясь, что когда-нибудь его нынешнее спокойствие и расслабленность станут и для меня возможными.

— Мы можем уйти, если хочешь. Всё нормально.

— Возможно, нам стоило бы, — отвечаю я. — Но мы этого не сделаем. У нас ровно такое же право быть здесь, как и у всех остальных. Мы не люди второго сорта, пап.

Его ответ тонет в шуме, когда стадион погружается во тьму, и первые ноты Tyrant, одного из ранних хитов «Сержантов», заполняют пространство. Со стороны сцены в сторону открытой крыши взмывают искры света, и я устраиваюсь на месте, готовясь выдержать всё это.

Всего через несколько минут после того, как «Сержанты» выходят на сцену, рев толпы почти заглушает музыку. Волна энергии, которую они поднимают, заполняет собой каждый сантиметр пространства. Бен выкрикивает каждую строчку с безупречной точностью, остальная группа держится с ним в идеальном единстве. Наглядное подтверждение того, почему их считают легендой.

Не сбавляя темпа ни на секунду, они обрушивают на стадион ошеломляющую подборку своих главных хитов. Десятилетия общей истории. Наследие, выстроенное вместе. Они с легкостью превосходят ожидания всех присутствующих. Включая и мои.

Несмотря на все его заверения, каждые несколько минут я украдкой смотрю на лицо отца. Он не дрогнул ни разу. Как он и признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить боль их разрыва. И годы жизни с моей матерью, чтобы смыть привкус тех воспоминаний, что были связаны со Стеллой Эмерсон Краун. Даже не требуя признания своей роли в том, кем Стелла стала как журналист, отец смиренно и достойно отошел в сторону, не претендуя ни на что. Он любил ее достаточно сильно, чтобы хотеть для нее роста. Хотеть ее счастья.

Подробности более сложной истории женщины, благодаря которой легендарная группа, сейчас властвующая на сцене, вообще появилась на карте, знают лишь шестеро из нас.

Но прожили ее только трое.

Отец отпустил Стеллу, позволив ей дописать оставшиеся главы своей жизни с другим мужчиной. А взамен нашел ненаписанные главы с моей матерью, щедро осыпая нас обеих всей любовью, на которую был способен. И это лишь еще раз подтверждает, почему мой отец навсегда остается моим героем. Осознавая это, я смотрю на него с той безусловной любовью, что живет во мне.

И в этот момент я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение. AT&T Stadium погружается во тьму, и визг гитары Рая обрывает последнюю песню. Я поднимаю взгляд и вижу на джамботроне[110] Стеллу. Она стирает слезу и сжимает руку Лекси, лежащую у нее на плече. Через несколько секунд одиночный прожектор выхватывает из темноты Рида за ударной установкой.

А затем загорается второй свет. Он падает на рояль. И когда Истон занимает место за клавишами, вся та сила, которую мне удалось собрать, начинает покидать меня. Его неожиданное появление взрывает стадион — и слезы тут же подступают к глазам. Отец поднимает взгляд к экрану и видит, как Истон улыбается, пока восторг стадиона нарастает, доходя буквально до грозовой силы.

За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена вибрирует от электричества. Истон устраивается поудобнее, поправляет микрофон и, прежде чем начать, смотрит на отца с улыбкой. Рид улыбается ему в ответ. Его лицо заполняет джамботрон, пока он окидывает взглядом стадион с благоговением, позволяя себе короткую паузу. В его выражении — чистая признательность. Тем, кто кричит за группу. И за его сына.

— Спасибо, — говорит Рид в микрофон, зависший над его ударной установкой. — Тридцать лет назад… одна латиноамериканская граната ворвалась в мою жизнь и подарила мне семь минут. Поэтому я пообещал ей, что сделаю эти минуты лучшими.

Стадион взрывается. Камера на несколько секунд задерживается на всех четырех участниках «Сержантов». На лицах каждого — отражение прожитых лет и эмоций, пока они стоят на самой большой сцене в мире, погруженные в момент. Когда шум немного стихает, камера вновь возвращается к Риду.

— Она — причина, по которой мы сегодня здесь, — продолжает он. — Так что, думаю, будет справедливо, если последние семь минут мы отдадим ей.

Истон наклоняется к микрофону с улыбкой, его шепот едва слышен:

— Для тебя, мама.

Он начинает дразнить стадион, повторяя вступительные ноты песни Drive на клавишах рояля. Ответный рев публики вызывает у него одну из самых искренних улыбок. Значимость этой песни для фанатов и ожидаемый выход на бис никого не удивляют, учитывая любовь к фильму и его оглушительный успех.

Отец крепче сжимает мою руку. Я поворачиваюсь и вижу, как напряглись его плечи. Мое шепотом произнесенное имя отца тонет в гуле толпы, бушующей прямо под нами.

Почувствовав его напряжение, я лихорадочно перебираю в голове возможные причины этой внезапной перемены. Я тщательно прочесываю свою внутреннюю картотеку воспоминаний.

Уже после того, как «Сержанты» взлетели к славе, Стелла однажды забрела в Emo’s и застала Рида, играющего с группой в самом конце одного из их туров. Тогда они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань своим корням. Рид не знал, что Стелла стоит у самого края сцены и рыдает навзрыд, пока он выкрикивает эту песню в память о ней.

И пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца, сказанные в баре, возвращаются ко мне, впиваясь, как тысяча игл.

«Ночь, когда я узнал, была одной из самых болезненных в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила, как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу».

О. Боже. Мой.

Осознание обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я поворачиваюсь к отцу и понимаю: его нынешняя реакция — прямое эхо того судьбоносного момента между Стеллой и Ридом.

— Ты был там, — хрипло шепчу я. Глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. — Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому…

— Не отпускай, — так же хрипло отвечает он, сжимая мою руку сильнее. И в этот момент я понимаю: его заставляют заново проживать один из самых болезненных моментов его жизни.

— Никогда, — тихо говорю я, обхватывая его большую ладонь обеими руками. Извинения уже на кончике языка, но в этот миг голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь. Моя надежда пережить остаток этой ночи целой рассыпается в пыль.

Даже ошарашенная этим открытием, я неизбежно снова тянусь к мужчине, который так давно завладел моим сердцем. Слова песни начинают бить по мне один за другим. Истон продолжает играть эту призрачную мелодию, пока по стадиону вспыхивает неоновый фиолетовый свет. К нему присоединяются синтезаторы, камера приближается, выхватывая каждую черту его лица, пока он задает интимные, наполненные тоской вопросы.

Он медленно наращивает напряжение, и у меня в горле встает ком. Я не могу оторваться от его лица — от того, как он держит взгляд опущенным, пока тяжесть наших ошибок лишает меня сил. В эти секунды я окончательно убеждаюсь: музыка вне времени. Доказательство почти осязаемо. Годы растворяются, и мы с отцом оказываемся вместе избиты одной и той же мелодией, в первом ряду, с идеальным обзором, пока история мучительно повторяется.

Даже проклиная обстоятельства, несправедливость того, что мы сейчас чувствуем, и цену, которую за это платим, я нехотя узнаю себя в Стелле. В те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что навсегда его потеряла.

Жгучая правда прожигает меня еще сильнее в тот момент, когда Истон медленно поднимает голову и смотрит прямо в камеру. Прямо в меня.

Весь мир растворяется на заднем плане, пока моя сверхновая звезда поет песню любви своих родителей. Песню от одной родственной души к другой. Напряжение продолжает нарастать, Истон околдовывает нас всех, и ровно в этот момент вступают ударные Рида. Остальные участники «Сержантов» подхватывают мелодию на своих инструментах. Песня тяжелеет, становится плотной, почти взрывной, когда в ночное небо взмывают фейерверки. Рид взрывается за установкой, Бен вступает вместе с Истоном в припев. По спине пробегают мурашки, каждый волосок на теле встает дыбом от осознания того, что я становлюсь свидетелем музыкальной истории. И мужчина, ради которого я дышу, творит ее прямо сейчас.

Пронизанная душой мелодия и вокал Истона, переплетаясь с жестким, мощным звучанием «Сержантов», складываются в идеальное сплетение будущего и прошлого.

Фейерверки продолжают вспыхивать над головой, взмывая к самому куполу стадиона и окрашивая мир в фиолетово-синие вспышки. Ударные Рида пронзают ночь, а Рай выходит вперед и выводит песню к кульминации гитарным соло, которому нет равных. Он поднимает ее на новый уровень, а затем бережно возвращает обратно к мелодии.

Свет снова гаснет. Истон — в центре сцены, под одиночным прожектором. Он естественно берет всё в свои руки, мягко нажимая первые ноты и осторожно утягивая мелодию назад, к ее истоку. Он повторяет вступительные строки, и покачивание его голоса печально обвивает каждое слово, пока он выливает в них всю душу. И как только магия его голоса снова притягивает нас к себе, группа взрывается в последний раз, допевая финал припева. Камеры переходят на крупные планы каждого из «Сержантов» и Истона, когда они заканчивают песню на оглушительном пике. Затем свет гаснет.

Весь стадион уже на ногах. Я опускаю голову, пытаясь справиться с дыханием, и позволяю слезам наконец сорваться. Группа собирается у края сцены. Истон отступает назад и начинает аплодировать им, выражая признание, пока «Сержанты» выходят на свой последний поклон. На джамботроне по лицам каждого пробегают эмоции, а нескончаемые овации за их выступление пронзают небо.

Как только они покидают сцену, на стадионе вспыхивает свет. К куполу медленно поднимаются клубы дыма, а поле уже кипит движением и суетой.

Осознание того, что выступление не было намеренной попыткой ранить нас — и того, насколько сильно оно всё равно ранило, — окончательно меня ломает.

Ты — пятно.

И только когда я оборачиваюсь и вижу застывшую боль на лице отца, я позволяю части своей любви к Истону зачерстветь, стать едкой. Отвращенная тем, сколько боли принесла всем наша короткая история — и тем проклятием, что пришло вместе с ней, я восстаю против всего этого.

К черту любовь.

К черту судьбу.

К черту предназначение, время и хаотичные методы вселенной, которая свела нас лишь затем, чтобы разлучить почти тем же самым способом.

Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. Цена слишком высока.

И тут слова отца на мгновение оглушают меня.

— Иди к нему, — тихо говорит он, отпуская мою руку, которую я всё еще сжимаю. В его глазах редкое, непривычное поражение. Во взгляде — настойчивость. — Иди к нему, Натали.

Я резко качаю головой.

— Нет, папочка. Всё кончено, — срываюсь я. — Совсем кончено.

— Натали…

— Я уверена, — выношу приговор, наблюдая, как последние клубы дыма поднимаются над стадионом и растворяются в ночном небе, впуская внутрь еще больше горечи. Даже если это кажется неправильным, я позволяю яду проникнуть в меня. Потому что он ощущается куда легче, чем продолжать цепляться за надежду на будущее, для которого больше не существует спасения.

Ты — пятно.

— К черту Краунов, — выплевываю я, полная яда. — Всех до единого. Включая меня, — добавляю с горьким, самоироничным смешком, сдерживая жжение в глазах.

Больше никаких слез.

А однажды — и никакой боли.

— Натали, — взгляд отца требует моего, — ты правда этого хочешь?

— Неважно. Всё кончено. — С этим чувством завершенности я снова слышу в голове ядовитый шепот Истона.

Ты — пятно.

Я слегка толкаю отца локтем и достаю телефон.

— Поехали домой, сделаем маме сюрприз.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, папочка. Поехали домой.

Глава 65

Истон

Мама срывается с места и бежит к отцу на полной скорости ровно в тот момент, когда наш гольф-кар сворачивает обратно к гримерке. Я успеваю заметить, как его глаза краснеют, прежде чем он выходит и стремительно направляется к ней. Она влетает в его раскрытые объятия и осыпает поцелуями. По ее щекам текут слезы, когда он отрывает ее от пола и прижимает к себе, обхватив так, будто никому не отдаст. Их приглушенные голоса разносятся по коридору. Они утешают друг друга дрожащими словами и взглядами, пропитанными преданностью.

У меня самого жжет и щиплет в глазах от осознания, что карьера моего отца только что закончилась. Точку в ней ставит поцелуй женщины, которая когда-то дала ей старт и всю жизнь стояла рядом, наблюдая, как она разворачивается.

На миг передо мной возникает их образ — молодые, сталкивающиеся друг с другом точно так же, как тогда, много лет назад. И по жестокой иронии этот образ тут же сменяется Натали, обвившей меня руками.

Я была верна.

У меня был шанс на это.

На то, что есть у них.

С ней.

Теперь я могу сказать, что любил женщину каждой клеткой своего существа. Сердцем. Душой. И буду любить всегда. Я имею право это утверждать. Интересно, сколько людей вообще могут, так сказать.

Осознание этого — дара и его редкости — делает единственное желание сейчас почти невыносимым: перекрыть кислород. Остановить поток воздуха. Прекратить это постоянное напоминание, бьющееся в груди, потому что этот ритм больше не кажется естественным.

Эйфория от выступления перед такой аудиторией исчезает почти мгновенно. Я стою в стороне и смотрю, как вокруг меня люди обнимаются, празднуя с примесью грусти. Эмоции зашкаливают, и внутри меня что-то дребезжит, начинает рассыпаться под кожей. Впервые за очень долгое время я чувствую, как поднимается тьма, угрожая накрыть меня с головой.

Я была верна.

Мысль о том, что она может быть здесь сегодня, сама по себе подогревала мое ожидание. И понимание того, ради кого — оживило во мне остатки надежды. Но вся она испарилась в ту секунду, когда я увидел ее в его номере. Буквально обернутую в его гребаное имя. В его объятиях. Целующую его. Этот образ снова и снова всплывает перед глазами, подпитывая мысль о том, что, возможно, я отдал слишком много любви, слишком много себя — впустую.

Я должен купаться в одном из самых высоких моментов своей жизни. Но вместо этого внутри меня бушует раскаленный добела огонь именно тогда, когда мне нужно быть собранным. Быть здесь. В моменте, к которому мой отец шел почти всю свою жизнь.

Я знаю, что ты расстроен, но не сегодня. Этот вечер для него.

— Господи Иисусе, — выдыхаю я, сжимая грудь кулаком, наконец по-настоящему осознавая глубину ее мольбы в ту ночь, когда мы расстались. Ничто не смогло бы удержать меня от того, чтобы быть здесь сегодня ради моих родителей. Ничто.

Отец осторожно ставит маму на ноги. Ее сияющая улыбка озаряет коридор, прежде чем она оборачивается, ищет взглядом и находит меня, а затем устремляется прямо ко мне. Я из последних сил удерживаю улыбку, когда она подбегает и притягивает меня к себе. Внутри у меня всё начинает рушиться, пока она шепчет слова восторга.

— Нет слов, сынок. Таких слов просто не существует. Ты только что вошел в историю. Это был лучший сюрприз в моей жизни.

— Это была идея папы.

— Вы оба меня провели, — она отстраняется и обхватывает руками мое лицо. — Теперь в мире не найдется ни одной живой души, которая смогла бы отрицать твой талант. Готовься, сын. Этот поезд уже не остановить, — говорит она с абсолютной уверенностью.

— Спасибо, мам, — тихо отвечаю я, чувствуя, как способность сдерживать жжение в груди дает трещину. Каждая клетка в теле одна за другой вспыхивает, и последний «выстрел» Натали поджигает каждый из них.

Я была верна.

Моя жена должна была быть здесь. Она должна быть здесь сейчас — наконец полностью приняв фамилию, которую я ей дал, и заняв свое законное место рядом со мной.

Я не оставил ей ни единой причины прийти. Не после того, что я сказал. Я зашел слишком далеко. Даже когда она призналась, что ей плохо, что она несчастна, я обрушился на нее со всей злостью, которую чувствовал тогда. Которую чувствую до сих пор. Она отказалась от меня. От нас. Позволила вине перевесить то, что между нами было. Я поставил нас на первое место, а она принесла нас в жертву.

И из-за этого я позволил монстру взять верх и говорить за меня. Дал ей понять, что никогда не прощу ее. Сделал саму мысль о нашем будущем невозможной и захлопнул дверь. Я, вероятно, сам подтолкнул ее к решению идти дальше — будь то с тем чертовым квотербеком, которому я пожимал руку, или с кем-то еще.

Даже если часть моей злости оправдана, жжение в груди не становится слабее.

Я сказал ей, что она — гребаное пятно, потому что не мог видеть ничего, кроме еще свежего поцелуя другого мужчины на ее губах.

Так почему она вообще должна была быть здесь?

— Ублюдок, — хриплю я, пытаясь справиться с последствиями и не находя облегчения ни в одном из своих оправданий.

Я люблю ее. Оправдано это или нет — я люблю ее.

Отчаянно пытаясь заглушить это всепоглощающее, парализующее чувство утраты, я ищу хоть какое-то отвлечение и замечаю, как к нам подъезжает гольф-кар с Беном, Раем, Адамом и Люсией.

Появляется Бенджи и тут же втягивает меня в объятия, а за ним следует Лекси.

— Это было, блядь… просто невероятно, брат, — Бенджи хлопает меня по спине. В его голосе редкая для него, тяжелая эмоция, прежде чем Лекси притягивает меня к себе. Когда она отстраняется, по ее лицу тянутся дорожки слез смешанных с тушью.

В коридоре продолжается гул голосов. Все празднуют момент, обмениваются искренними словами и долгими объятиями.

— Я больше не рок-звезда.

Эти слова прорезают шум, как нож.

Воздух будто замирает. Все головы поворачиваются в сторону источника. Бен сидит в гольф-каре, его взгляд намертво прикован к Лекси. Мама отпускает ее и оборачивается к Бену, а он медленно выходит из машины. Глаза блестят, но взгляд сосредоточенный.

— Ты меня слышишь, Лекси? — хрипло говорит он. — Я больше не рок-звезда…

Мы все затаив дыхание ждем, пока Бен замирает. Он опускает голову, словно собирая слова, которые ждал всю жизнь. Когда он поднимает взгляд, эмоции переливаются через край.

— Теперь всё, кем я являюсь, — он сглатывает, — это тот парень, в которого ты влюбилась. И тот мужчина, от которого ты родила ребенка.

Губы Лекси приоткрываются от шока, когда они замирают друг напротив друга. Мы все невольно делаем шаг назад, а Бен выдыхает новое признание, каждое слово, как удар сердца.

— Тот мужчина, который любил тебя всем своим сердцем. Год за годом. Через каждое. Чертово. Испытание. Даже когда ты его ломала. Даже когда я умолял, чтобы это прекратилось, пытался заставить себя поверить, игнорировать. Мое сердце ни разу тебя не подвело. Оно ни разу не переставало любить. И не перестанет никогда. Думаю, пришло время позволить этому случиться. И тебе — позволить мне любить тебя так. Навсегда.

— Бен… — выдыхает Лекси. Глаза наполняются слезами.

Он стремительно сокращает расстояние и обхватывает ее лицо ладонями.

— Теперь есть только мы, детка. Ты и я. Это наше время, Лекси. Пора.

— Я тоже тебя люблю, — признается она, сжимая его запястья, пока он ищет ее взгляд. — Очень. Всегда любила.

Рядом со мной раздается сдавленный звук. Я поворачиваюсь и вижу Бенджи. Он стоит, полностью поглощенный происходящим между родителями. По его щеке медленно катится слеза, руки сжаты в кулаки, будто он держит в себе весь этот момент, чтобы не разорваться.

Бен продолжает смотреть на Лекси с открытой, ничем не прикрытой нежностью, словно мир вокруг перестал существовать. Он мягкими движениями стирает большими пальцами каждую ее слезу.

— Поедешь со мной домой?

Сияя от счастья, Лекси отвечает, не сдерживаясь:

— Да. Да. Да, — и Бен крепко целует ее.

Рядом со мной я чувствую, как в Бенджи что-то ломается, будто кувалдой пробили его непробиваемую стену убеждений. Его недоверчивый взгляд следит за каждым их движением. Бен оборачивается к нему, говорит, что они скоро вернутся. Бенджи едва заметно кивает, и они исчезают в коридоре, прижавшись друг к другу бок о бок.

Рай и Адам отходят следом, но, уже отдаляясь, оборачиваются к нам с ошарашенными лицами. Верный себе, Адам всё-таки подает голос, перекидывая большой палец через плечо:

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что это сейчас реально произошло… и грибы еще не подействовали.

Все разражаются громким смехом. Все, кроме Бенджи и меня.

Не в силах выдержать еще хоть секунду, я направляюсь в гримерку, чтобы побыть один. Риан проходит мимо меня в сторону Бенджи. На ее лице тревога. Я закрываю дверь и на мгновение замираю в полном раздрае, после чего тянусь прямиком к темной бутылке. Срываю крышку и опрокидываю в себя пару глотков, благодарный за украденные минуты одиночества и попытку хоть как-то собрать себя в кучу.

Картины будущего без жены мелькают перед глазами, и я снова поднимаю бутылку, пытаясь размыть их нахер.

Не проходит много времени, как алкоголь начинает разливаться по крови. Я слышу щелчок двери гримерки и чувствую его присутствие за спиной, пока роюсь в своей спортивной сумке и заговариваю, не оборачиваясь:

— Мне нужна минута. Я хочу побыть один, Джи.

— Она не подавала на развод, Истон. Я говорил тебе это еще несколько месяцев назад.

Его слова подливают бензина в огонь, который начинает пожирать меня целиком.

— И я сказал тебе, что уже знал об этом, — рычу я, делая еще глоток Jack Daniel’s.

— Откуда?

— Потому что я знаю свою жену, — отвечаю я.

— Что произошло в уборной? — спрашивает он, обходя диван, чтобы разглядеть меня. — Что ты ей сказал?

— Я только что пережил пик карьеры, до которого добираются единицы, — цежу я, стягивая с себя футболку и вытирая пот. — Так что отъебись.

— Прошли месяцы, а ты всё еще страдаешь. Я говорил тебе не идти к ней в таком состоянии. Что ты натворил, Истон?

— Я сделал то, что сделал бы любой мужчина, увидев, как его жена целует другого, — отвечаю я. — Я повел себя отвратительно.

— Господи, — он проводит руками по волосам. — Ты уничтожаешь себя.

— А тебе-то какое, блядь, дело? — я натягиваю другую футболку, по-прежнему не выпуская бутылку из руки. — Я думал, ты, наоборот, будешь рад.

Я бросаю на него взгляд и впервые вижу в его глазах редкую, настоящую панику.

— Что, Бенджи?! Что?!

— В ту ночь после гала я сказал тебе, что отшил ее и велел оставить тебя в покое.

Бутылка уже почти у рта, я хмурюсь.

— Ну да, ты мне говорил. И?

— Я был жесток. Она звонила мне за помощью, а я был в дерьмовом состоянии. Я сказал ей определиться. И если это не ты — если она не может выбрать тебя сразу, в тот же момент, если она не может быть тем, что тебе нужно, тем, чего ты заслуживаешь, — пусть перестанет отвечать на твои звонки. Пусть отпустит тебя.

— Именно, Джи. И где она? — я склоняю голову набок. — Красавица, ты тут? — фыркаю я, поднимая бутылку.

Бенджи вырывает бутылку у меня из руки и демонстративно швыряет ее к нашим ногам. Бутылка разлетается, и мое временное спасение растекается между нами. Я сверлю его взглядом.

— Я в двух секундах от того, чтобы вмазать тебе еще раз. Как тогда, когда ты впервые во всем признался.

— Сколько это дало пользы, — огрызается он. — Слушай меня, мать твою. Я был с ней настолько жесток, что, возможно, сам подтолкнул ее к тому, чтобы всё закончить с тобой.

— Не приписывай себе столько заслуг, мудак. У нее есть собственная голова на плечах и зубы куда острее твоих. — Я усмехаюсь криво. — Явное доказательство: она пришла сюда на гребаное свидание. Так что ты тут ни при чем. С этой правдой труднее всего смириться.

— Мы закончили. Вот что произошло в уборной. Твой отец только что завершил карьеру. Иди будь рядом с ним.

— Ему я сейчас не нужен, — резко отвечает Бенджи.

Каждая клетка в моем теле ноет, когда я наконец позволяю себе признать, сколько любви металось между нами в той уборной. Даже под яростью. Даже когда она всё перекрывала. Она никуда не делась. Всё такая же мощная — это притяжение, эта потребность, эта проклятая боль, от которой перехватывает дыхание.

Я была верна.

— Она, скорее всего, всё еще здесь, — пытается он снова.

— Это не имеет значения, — я качаю головой. Потому что я только что испачкал нечто прекрасное, а она отступила и беспомощно смотрела, как я это делаю. — Я ясно сказал тебе держаться подальше от моей личной жизни. Эту часть разговора я отлично помню.

— Послушай меня, чувак. Просто соберись. Она здесь. Ты еще можешь ее догнать, пока всё не зашло дальше.

— И что именно я должен сделать? — я смотрю на него в упор, выплевывая каждое слово. — Поклясться в любви и верности? Я сделал это, когда на ней женился. Стать тем мужем, который ей нужен? Она скрывала от меня себя и свои проблемы. Умолять ее увидеть, что мы теряем, если продолжим так? Это я тоже уже делал.

Я прожигаю его взглядом, выплескивая весь яд, что во мне кипит.

— Что это вообще за херня? Потому что твои родители наконец-то пришли к согласию после десятилетий войны, ты теперь фанат любви? Мне не нужна такая, блядь, судьба. Именно поэтому мы и закончили. Нет, спасибо.

— Ты видел то же, что и я, — не отступает он. — Притормози, пожалуйста, Ист. Посмотри трезво на то, что ты делаешь. Это всё, о чем я прошу.

Паника накрывает меня, и как бы я ни сопротивлялся ей, осознание всё равно пробивается сквозь. Если у меня вообще был хоть призрачный шанс вернуть вторую половину своей души, я только что уничтожил его. Ревностью. Жестокостью. Я сам толкнул ее в объятия другого мужчины. И я слишком ясно понимаю, что даже если это не произойдет сегодня, однажды это всё равно случится. А это — самый изощренный вид ада.

— Я был невыносимо жесток, — шепчу я, сломленный этим признанием.

— Мне правда жаль, брат, — говорит он. — Но, если есть хоть шанс всё исправить, ты должен попытаться.

— Да? — криво усмехаюсь я. — Тогда как насчет того, чтобы я последовал твоему совету, когда ты сам начнешь ему следовать?

Он раздраженно качает головой, и в этот момент в комнату заходит Джоэл. Очевидно, оставив места, которые мы выделили для его семьи, чтобы поздравить меня. Улыбка на его лице заметно меркнет, когда он считывает напряжение в воздухе. Бенджи коротко кивает ему, а я достаю телефон из сумки. Экран забит уведомлениями. Одно из них мгновенно превращает кипящую кровь в лед в венах.

Я поднимаю взгляд на Бенджи, прежде чем открыть его, и без тени сомнений знаю, что увижу.

— Неважно, кто подал первым, — говорю я, поднимая телефон так, чтобы Бенджи видел экран. — Она только что подписала бумаги.

Снова смотрю на экран. И когда замечаю подпись свидетеля, выведенную рукой Нейта, позволяю тьме окончательно поглотить меня.

Глава 66

Истон

Бредя по вечеринке навеселе, с бутылкой в руке, с саднящим горлом, несмотря на накатывающее онемение, я замечаю на себе несколько пар женских глаз. Меня совершенно не тянет даже краем ноги заходить на эту территорию, поэтому я опускаю голову и направляюсь к своему номеру. По пути вижу Тэка и Сида, стоящих вместе в окружении восхищенной публики, и салютую им на ходу. Для всех это ночь, которую будут помнить долго. К сожалению, я изо всех сил пытался утопить в алкоголе каждую ее минуту.

Отдав охране у коридора четкие указания, что мне нужно уединение, я с силой захлопываю за собой дверь номера и тяжело выдыхаю.

Испытывая облегчение от того, что сумел пережить хотя бы часть этого празднования, не затмив его своим личным дерьмом, я направляюсь к балкону. Выйдя наружу, вижу Эл-Эла, прислонившегося к перилам с банкой колы в руке. Выбор напитка выглядит смешно, потому что я ни секунды не сомневаюсь: его настоящий наркотик уже бурлит у него в крови. Он поворачивается ко мне, и это лишь подтверждает мои мысли. Он в своем обычном состоянии — дрожащий, с липкой кожей, отчаянно нуждающийся в душе.

— Какого хрена ты делаешь в моем номере? — бормочу я заплетающимся языком.

— Просто любуюсь видом, — в его словах сочится снисходительность, пока он медленно скользит взглядом по мне сверху вниз. — Сразу двумя.

— Ага, нравится? — я тычу пальцем в себя, в свое пьяное состояние. — Ну так насмотрись, мудак. Я тут ненадолго… и кстати, ты следующий катастрофический просчет, который я вычеркну из своего будущего.

— Ну-ну, не надо так заводиться, Истон, — тянет он. — Ты просто не умеешь ценить хорошее, когда оно у тебя есть.

— Правда? — я слегка спотыкаюсь, бутылка с глухим звоном ударяется о столик. — А ты, значит, такой подарок?

Он настороженно качает головой, допивает колу и вытирает рот, будто этот жест отнял у него последние силы.

— Нет, приятель, я плохой парень. — Он ухмыляется. — Но… иногда мои пакости умеют приносить плоды. По сути, я тот, кого тебе стоило бы благодарить. — Он вздыхает. — Хотя сомневаюсь, что сейчас ты это так увидишь.

Я делаю еще глоток виски.

— Ну-ка, давай. За что, по-твоему, я должен тебя благодарить?

— За то, что дал толчок твоей карьере. За то, что ты встретил свою жену. Я знал, что тот звонок — рискованный ход. Но ведь нельзя потерять то, чего у тебя нет, верно? — Он на мгновение пригвождает меня ледяным взглядом. — Кто бы мог подумать, что это действительно сработает и заставит тебя вытащить голову из собственной задницы.

— Какого… — я роняю бутылку, шагаю к нему и хватаю за рубашку.

Он смеется мне прямо в лицо и качает головой.

— Полегче, юный Король, — огрызается он. — Ты ведь полный идиот, ты в курсе?

— Твое мнение не значит нихрена. Ни для меня, ни для кого-либо еще, — цежу я. — Но давай, просвети.

— И что дальше, Истон? — он ухмыляется. — Размажешь меня по полу? И как, хорошо у тебя это получается?

Я нахожу в себе силу, о существовании которой даже не подозревал, и отпускаю его.

Усмехнувшись, он поправляет рубашку.

— Как я и говорил, именно я слил инфу Рози. Рози, а не Натали. Потому что у нее был выход на национальный новостной эфир. Я всё время удивлялся, почему этот материал так и не вышел. Но, по иронии, уже через неделю твой отец вызвал нас к себе.

Я пялюсь на него, пока он хватается за перила, так сильно, что костяшки белеют.

— Мне понадобилась секунда, чтобы понять, почему ты вдруг решился на этот шаг, — улыбается он, и его взгляд мутнеет. — Всё потому, что другой журналист подхватил мой след. Вот этого я не ожидал.

— Зачем? — спрашиваю я, ощущая себя вне собственного тела и изо всех сил сдерживаясь.

— А зачем еще, приятель? — пожимает он плечами. — Ради игры. Всегда ради шанса поиграть. Ты так бездарно проебывал подарки, которые тебе достались. Месяцами держал нас в подвешенном состоянии, не давая понять, есть ли у нас будущее. Любой музыкант на свете убил бы за такой талант, а ты его просирал. Так что я сделал то, что должен был, чтобы заставить тебя расчехлиться. — Он окидывает меня взглядом, полным презрения. — Посмотри на себя теперь. Настоящая рок-звезда.

— Ты уволен нахуй.

— Не удивлен, — огрызается он. — И благодарности тоже не ждал, — снова вздыхает так, будто ему скучно. — Не то чтобы я на нее рассчитывал.

— Господи, да я должен тебя прикончить, — шиплю я. — Ты слил наши отношения?

— Нет, — тянет он. — При всем том, что я тот еще ублюдок, я этого не сделал. Потому что я бы убил за то, чтобы хоть одна женщина смотрела на меня так, как она смотрела на тебя. Но ты и это умудрился просрать, да?

— Ты отвратителен.

— А ты не улавливаешь суть. Твоя жизнь сейчас — это воплощенные мечты тысяч музыкантов. А ты сливаешь ее на бессмысленные эмоции. Не на те, что имеют значение. Злость — это не про сердце. Ожесточение — тоже. А гордость? Да брось, она просто раздражает. Ты раздражаешь. И ты всё потеряешь, если продолжишь цепляться не за то. Концерты, женщины — ты губишь всё это. Ты обязан всем тем, кто мечтает стать рок-звездой и отдал бы что угодно за твои возможности, не выкидывать их из-за глупости. И начать можешь с того, чтобы пойти и вернуть свою цыпочку.

— Она только что развелась со мной, идиот.

— Вот потому-то у тебя всё и идет под откос, — издевается он, будто ответ очевиден. — Потому что ты живешь одним сердцем.

На грани срыва, я отворачиваюсь, прислушиваясь к предупреждению отца. Я уже дорого заплатил за свою ярость, и, если врежу Эл-Элу во второй раз, он может оттяпать кусок моего состояния или, что хуже, стоить мне карьеры. Возможно, в этом и есть его цель.

— Тогда зачем ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что моя мечта уже сыграла. И, если честно, я разочарован. Наверное, потому что у меня больше нет ни прежнего драйва, ни энергии.

— Просто уходи, — шепчу я, чувствуя, как желание навалять ему разливается по венам. — Пожалуйста, чувак. Просто, блядь, свали.

— У меня есть всего одна просьба, прежде чем ты решишь, стоит ли меня разукрасить, приятель.

— Да пошел ты, — выплевываю я, стоя к нему спиной и одновременно пишу Джоэлу, чтобы он пришел за ним, прежде чем я сорвусь и наломаю дров.

— Вызови медиков.

Слова Эл-Эла доходят до меня в тот момент, когда я оборачиваюсь. Его лицо пустеет, взгляд стекленеет, и он падает. Лицом вниз. Без движения. Прямо к моим ногам.

— Кто-нибудь, помогите! — ору я, но музыка заглушает мой голос. Я набираю 911 и переворачиваю Эл-Эла. Из носа и рта льется кровь. Несколько зубов выбиты, вероятно из-за того, как он рухнул всем весом.

Я уже на линии с оператором, срывающимся голосом диктую наше местоположение, когда на балкон врываются Джоэл и отец. Я переключаю звонок на громкую связь. Джоэл проверяет дыхание Эл-Эла, отец ругается, отчаянно пытаясь привести его в чувство. Когда оператор спрашивает о возможной причине, я смотрю на отца.

— Пап, я не знаю, что случилось. Секунду назад он нес свою обычную херню, а потом рухнул на пол. Я не трогал его, клянусь.

— Он не под кайфом, — мрачно говорит отец, качая головой.

— Да он не мог просто так, ни с того ни с сего, вырубиться, блядь! — кричу я в панике.

— У него диабет второго типа с тяжелой инсулинорезистентностью, — сообщает отец оператору.

Я ошарашенно смотрю на него, пока они с Джоэлом пытаются реанимировать Эл-Эла. Я не понимаю, сколько проходит времени. Не могу отвести взгляд от его неподвижного тела, пока на балкон не врываются двое парамедиков.

***

Сидя у кровати Эл-Эла в больнице, я смотрю в потолок, на крошечные отверстия в плитках, и меня оглушает мысль о том, что его эгоистичное решение — решение, которое он замаскировал верой в мой талант, приправленной собственной завистью, — стало одной из причин всего, что произошло за этот последний год.

Нереально.

Если он очнется, я его убью.

И в то же время… должен ли я сказать ему спасибо?

Скорее всего, до этого не дойдет. Этот безумный ублюдок пошел ва-банк с моей жизнью, чтобы реализовать мечты, которые так и не смог осуществить сам.

Но если бы Эл-Эл не сделал тот звонок, Натали всё равно нашла бы эти письма. История Рози стала для нее поводом приехать в Сиэтл. Ко мне. Зная Натали, она, возможно, приехала бы и без этого.

Тот слив был единственным решением, которое действительно зависело от Эл-Эла. Всё, что случилось потом, целиком и полностью стало следствием моих решений. И решений Натали.

Так существует ли судьба?

Вселенная начинает казаться тесной, когда я прокручиваю в голове этот эффект домино. Я задаюсь вопросом, знал ли Эл-Эл вообще, что его звонок в редакцию в Остине, несет в себе такую историю для моей матери…

Или это было всего лишь совпадение.

Он чертовски наблюдательный, так что, вполне возможно, он действительно всё проверил. Может, именно поэтому и сделал тот звонок, потому что знал историю моей матери и ее прошлое в газете. Это ведь общеизвестно: именно там она начинала карьеру.

— Какого хрена, мужик? — бормочу я, глядя на Эл-Эла с пластикового стула у его койки, пока мониторы рядом ровно пищат.

Сид и Тэк продержались столько, сколько смогли. Пожалели о переборе на вечеринке и в итоге уехали в отель отсыпаться. Почему-то, когда мы приехали, я соврал персоналу больницы, сказав, что я ближайший родственник Эл-Эла. Как ни странно, в экстренных контактах у него значился отец, так что моя ложь выглядела достаточно правдоподобной. Хотя было очевидно, что они прекрасно понимают, кто мы такие.

Мы с отцом так и не успели поговорить о его гребаном умолчании насчет состояния моего лид-гитариста. Всё это время он был занят тем, чтобы замять ситуацию для прессы и уладить вопросы с отелем, пока врачи стабилизировали Эл-Эла. Я обхватываю шею ладонью. Похмелье и усталость наваливаются одновременно, а мысль о том, как давно отец знал о болезни Эл-Эла, начинает раздражать всё сильнее.

Будто почувствовав мою потребность в ответах, отец появляется рядом. Не отрывая взгляда от Эл-Эла, он первым нарушает тишину:

— Тебе стоит вернуться в отель. Принять душ, поесть. Поспать.

— Пап, почему ты мне не сказал?

Он тяжело вздыхает.

— Ты правда хочешь сейчас об этом поговорить, сын?

— Учитывая то, в чем этот ублюдок только что признался, — да.

— Он не хотел никакого особого отношения. И он знал, что его время ограничено. Что болезнь не позволит ему играть с группой постоянно. И мне было жаль его.

— Кто, черт возьми, вообще этот парень?

— Ребенок, который вырос в нищете, с хреновыми родителями, которые им пренебрегали, и шатался по жизни полностью сломанный, пока не нашел гитару. Вот его краткая версия. И это еще не самое худшее.

— А что самое худшее?

— Спроси у него сам, когда он очнется.

— Пап, мы не врем друг другу. По крайней мере, я так думал. По крайней мере, больше не врем.

— Прости, сын. Правда. Это единственное, что я от тебя скрывал. И делал это по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что рано или поздно придется всё рассказать, и, скорее всего, именно так. — Он сухо усмехается. — Я надеялся, что вы сблизитесь, и он сам тебе всё скажет.

Пауза.

— Не сработало.

— Эгоистичным, в смысле?

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Постарайся не обижаться, но ты жуткий перфекционист. И мне ненавистно это признавать, но я думаю, что его состояние повлияло бы на твое решение. Ты бы отказался от тура с отличным гитаристом, а он, в свою очередь, лишился бы шанса осуществить свою мечту. Это был его последний шанс. — Он резко выдыхает. — Я был на его месте. Был таким же отчаянным. И я увидел это сразу.

Лицо отца мрачнеет. Так происходит всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, задолго до того, как они с мамой поженились.

— Он хотел этого сильнее всех. Гораздо сильнее, чем любой другой, кто приходил на прослушивание. И он талантливее половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если тебя это злит, но я хотел, чтобы у него получилось.

— Ты сейчас сильно усложняешь мне задачу продолжать злиться, — говорю я, поднимая на него взгляд.

Отец не отвечает. Его глаза не отрываются от Эл-Эла. Я наблюдаю за ним и вижу только сочувствие, исходящее от него волнами. Замечаю, как с его руки свисает моя сумка. Отец будто спохватывается, что завис, и протягивает ее мне.

— Я принес кое-что. На случай, если ты решишь остаться. Там еще и перекусить найдешь.

Я беру сумку.

— Спасибо. Они обещали принести раскладушку. Хотя я вообще не понимаю, зачем остаюсь. Я сегодня чуть не выкинул его с балкона.

— Родственные души не всегда ладят. Чаще наоборот — лбами сталкиваются, — говорит он. — За годы я это понял. Постарайся понять, сын: карты, которые ему выпали, были жестокими. Он, может, и оказался скользким мудаком, но по какой-то причине у него была своя роль в нашей жизни.

— Ты правда веришь во всю эту космическую чушь про 11:11, пап?

— Блядь, да. Я не раз пытался отмахнуться от этого логикой. И даже когда мне это удавалось, всё равно оставалось ощущение, что за одной причиной скрывается другая. Я перестал пытаться это объяснить много лет назад.

— Понимаю, о чем ты. Еще десять минут назад не понял бы. Но поверь, меня сейчас трясет.

Он качает головой, взгляд настороженный.

— Факты есть факты. А то, что происходило с нами за эти годы — особенно в нашей семье, — большинство назвали бы цепочкой совпадений. Я же называю это маленькими чудесами. — Он резко выдыхает. — Я вымотан. Я поеду в отель. Напиши, когда он очнется.

— А если не очнется? — спрашиваю я. Между нами повисает долгая, тяжелая пауза.

— Тогда это будет трагедия, — отвечает он, бросив взгляд на Эл-Эла и отводя глаза.

— Я не ненавижу его. И, если честно, я уже почти не злюсь. Но не понимаю почему, — признаюсь я.

— На аппаратах жизнеобеспечения он выглядит довольно безобидно. И, возможно, потому, что ты наконец увидел за всей его херней человека, который страдает. — Он смотрит на меня. — И потому что я вырастил хорошего мужчину.

Я сглатываю и снова смотрю на Эл-Эла.

— Что, блядь, нам теперь делать с туром? Я не хочу оставлять его в больнице. Не думаю, что вообще смог бы выйти на сцену, если он… вот так. Здесь.

— Всему свое время, — говорит отец. — До тура еще есть время. Мы во всем разберемся.

— Да? — мне удается выдавить улыбку. — Ты что, вернешься из отставки?

— Да ни за что, — смеется он. — И вообще-то я барабанщик.

— Лучший из ныне живущих, — добавляю я.

Он хлопает меня по плечу на прощание.

— Люблю тебя.

— Я тебя тоже, — отвечаю я, и он оставляет меня в палате с Эл-Элом, который сейчас дышит только благодаря аппарату.

Я открываю сумку и достаю зубную пасту и щетку, чистую футболку и дорожный кусок папиного мыла Irish Spring. Не могу сдержать улыбку, увидев его, и направляюсь в крошечную ванную в палате, чтобы принять душ. Сегодняшняя ночь определенно пошла совсем не по тому сценарию, которого я ожидал.

Отвлеченный всем, что произошло за последние четыре часа, я уже выдавливаю пасту на щетку и только тогда понимаю, что по старой привычке поставил телефон у раковины. Так, как делал раньше. Месяцами.

Разница лишь в одном.

По ту сторону экрана — тьма.

Внутри меня обрушивается раздирающая боль, когда я снова и снова прокручиваю в голове каждую деталь последних часов.

Она подписала.

Измученный и уязвимый до костей, я снова и снова возвращаюсь мыслями туда, где они застряли весь последний год. Я устраиваюсь на только что доставленной кровати, поставленной рядом с койкой Эл-Эла. Она оказывается куда удобнее, чем я ожидал. Благодарный за удобство, я сажусь, поправляю подушки и подтягиваю сумку к себе на колени.

Проглотив Тайленол и запив его водой, которую оставил отец, я снова смотрю на Эл-Эла. По словам специалиста, он всё еще далек от стабильного состояния. Прогноз остается неопределенным. Но одна лишь кома говорит сама за себя.

Эл-Эл пренебрегал своей болезнью ради того, чтобы играть в рок-звезду. Чтобы не выпадать из ритма группы и этого образа жизни. Он хотел этого настолько сильно, что поставил на кон собственную жизнь — и затаил на меня злобу за то, что я, по его мнению, не вытянул ситуацию. Он был на грани весь этот тур.

Меня накрывает вина за то, как легко я навесил на него ярлык и отмахнулся. Я записал его в разряд условно функционирующих наркоманов. А всё это время его тело просто предавало его. Даже если его неправильные поступки и заслуживали определенной реакции с моей стороны, именно его зависть — желание быть на моем месте, с моими возможностями и преимуществами — сделала нас врагами. Он хочет того, что есть у меня. Моего здоровья. Моей карьеры. Моего присутствия на сцене. И любви достойной женщины.

После расставания с Натали я начинаю понимать, хотя бы отчасти, что он был прав. Я медленно разрушаюсь изнутри. И чем дольше это продолжается, тем ближе я становлюсь тем музыкантом, которым поклялся никогда не быть.

Этому конец.

Сегодня же.

Я не могу позволить, чтобы еще хоть мгновение моей жизни ускользнуло сквозь пальцы, как бы ни болело сердце. Пусть сейчас я сломан, я бы всё равно прошел через это снова. Ради того, чтобы снова почувствовать то, что чувствовал, когда у меня было время любить ее. Как бы катастрофически всё ни заканчивалось, я знаю наверняка: я сделал бы это снова. Без колебаний.

Проводя руками по волосам, я нащупываю пакет с едой, который положил отец, и задеваю край рукописи, лежащей там уже несколько месяцев. Бросив взгляд на Эл-Эла, я откладываю сэндвич и переворачиваю пластиковую обложку.

Листая первые, еще черновые страницы, я вижу, как из-под сценария в мой бок соскальзывает небольшой конверт, адресованный моей матери. Я открываю его и сразу узнаю почерк отца.

С болью в груди я переворачиваю страницу.

Глава 67

Натали

— Ну это просто, блядь, унизительно, — признаюсь я, возвращая отцу планшет, пока он смотрит на меня через стол с тревогой. — Хотя надо признать, заголовок довольно остроумный. Неплохая игра слов.

В его глазах вспыхивает ярость, которую он изо всех сил старается сдержать.

— Хочешь взять выходной?

— Черта с два. Я не собираюсь прятаться из-за этого.

Индикаторы на телефонной консоли начинают загораться всё агрессивнее. Без сомнений, для газеты это очередной кошмар. Я снова это сделала — превратила Austin Speak в мишень для медиа. Отец, вероятно, уже нанял ту же охрану, что и несколько месяцев назад, после конца моего прошлого катастрофического романа. Я морщусь, когда все линии загораются красным.

— Черт, пап, прости.

— Всё утихнет, — уверяет он, отмахиваясь. — Через день-два появится что-то новое и все об этом забудут.

— Я больше никогда не буду встречаться с публичными людьми. Честное скаутское, — ухмыляюсь я и шутливо отдаю честь.

Его лицо остается непроницаемым. Чистая «родительская тревога».

— Поверь мне, мистер Батлер, это куда больнее бьет по тебе, чем по мне. Извини за сезонные абонементы.

— Натали, — он вздыхает.

— Пааап, — тяну я.

Мне неловко? Да.

Уязвлено ли мое самолюбие? Еще как.

Тай оказался скорее супер-бабником, чем супергероем. И, как выяснилось, нам даже не понадобился тест на отцовство, чтобы поставить точку. Оказывается, за время нашего короткого «романа» — того самого, который медиа растянули куда дольше, чем он существовал на самом деле, — Тай успел зачать ребенка. Ирония в том, что причина нашего разрыва стала новостью для меня ровно в тот же момент, что и для всего остального мира.

К сожалению, или к счастью, мое будущее пошло совсем не по тому сценарию, который так живописно нарисовал Истон.

Никакого щенка.

Никакого кольца.

Никакой будничной семейной рутины, пропитанной внутренним самоуничижением.

Вот тебе и ответочка, рок-звезда.

Стараясь не зацикливаться на других «пророчествах» Истона, я всё же тихо смеюсь. Отец смотрит на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова.

— Просто еще одна унизительная медиа-закладка в моей жалкой череде отношений с мужчинами. Класс.

Отец морщится от моей откровенности.

— Да ладно, папочка, мы же пресса. Это даже иронично.

Он закипает, и на мгновение мне становится страшно за Тая, если им вдруг еще раз доведется столкнуться.

— Даже не думай звонить своим знакомым, чтобы размазать его, молодой человек, — поддразниваю я. — Это дурной тон.

Он сжимает губы.

Попала. Виновен.

— Нет-нет, папочка, — наставляю я его с притворной строгостью. — Тебе запрещено наказывать моих бывших свернутой газетой.

У Нейта Батлера слишком много принципов, чтобы воплотить хоть один из десятка сценариев мести, которые сейчас явно крутятся у него в голове. И это лишь заставляет меня улыбнуться.

Он складывает руки на груди, в его осанке сквозит усталость. Я изо всех сил стараюсь его успокоить. После Супербоула мы стали гораздо ближе к тем отношениям, что были раньше — в эпоху, которую я теперь называю Д.И.К. — До Истона Крауна.

— Если тебя это хоть немного утешит, я решила сделать перерыв в свиданиях. На какое-то время.

В ответ — лишь печальный, голубой взгляд.

— Тяжелая аудитория, — усмехаюсь я. — Пап, со мной правда всё в порядке. Даже больше, чем в порядке. Тай был попыткой двигаться дальше. Чемпион Супербоула или нет, неважно.

— Он тебе нравился.

— Нравился. В пределах того, что я о нем знала. Но любви там никогда не было. Думаю, он это понимал. Наверное, поэтому и смылся или «нырнул» в кого-то еще.

Отец морщится от моей прямоты, и я делаю то же самое.

— Прости, перебор.

— Не вини себя за чужие хреновые решения.

— И не собираюсь. Поверь.

— Ладно. Но если передумаешь, просто уезжай. Через час здание, скорее всего, будет в осаде.

— Благослови, Техас, — говорю я.

В Остине папарацци не такие навязчивые, как в других городах. Хотя в наше время, если ты хоть немного узнаваем, каждый второй уже считает себя репортером. Нам еще повезло, что люди по-прежнему ориентируются на официальные новости, несмотря на целую армию сомнительных «журналистов».

К сожалению, быть бывшей Истона Крауна, а теперь еще и Тая — значит быть узнаваемой. И, увы, в самом паршивом смысле.

Так или иначе, я не сомневаюсь, что все, кто сейчас поблизости, уже мчатся к Speak.

— Если станет слишком, я свалю. Обещаю.

Похоже, его это устраивает. Отец встает и направляется к двери моего кабинета. Мой «роман» с Таем попадал в заголовки все пять недель, которые мы якобы «встречались», и это ничуть не укрепило мою веру в какую-то сказочную перспективу. Истон приложил руку к тому, чтобы окончательно отравить эту иллюзию в день Супербоула. А Тай и наша «реальность» как пары, которой по сути не существовало, поставили в этом окончательную точку.

Искры были, но до настоящего огня так и не дошло. А что такое настоящий огонь, я уже знала. И даже если я его потеряла, соглашаться на меньшее я не собираюсь. Я также отказываюсь верить, что мои шансы когда-нибудь снова его обрести так ничтожны, как утверждает мой бывший. Достаточно взглянуть на моего отца: он отпраздновал двадцать четвертую годовщину брака уже после того, как потерял женщину, которую считал любовью всей своей жизни.

Даже если большая часть меня верит Истону, я всё равно собираюсь стоять на своем и не терять надежду. Потому что альтернатива… к черту ее. Я слишком молода, чтобы считать себя проклятой и думать, что в любви для меня уже всё кончено.

Я не собираюсь подпитывать идиотскую уверенность Истона в том, что у меня нет ни малейшей надежды на настоящее будущее с кем-то. И я больше не ведусь на концепцию «единственного и неповторимого» — как бы правдоподобно она ни ощущалась временами, и особенно в такие дни, как сегодня.

К черту Истона Крауна и ту болезненную ясность, которую мне принесла любовь к нему.

К черту мужчин вообще, за исключением одного. Того единственного, на кого я почти всегда могла положиться.

Отец задерживается в дверях моего кабинета, пока я изо всех сил стараюсь снять с него бремя тревожного родителя.

— Пожалуйста, передай маме, что со мной всё просто отлично, и исчезай, о великий медиакороль, — отмахиваюсь я. — У этой принцессы дедлайн. Найди кого-нибудь другого, кого можно опекать и доставать.

Отец задерживается еще на секунду, когда на интеркоме загорается вызов. Я хватаю трубку, как спасательный круг, готовая говорить с кем угодно, лишь бы выпроводить чрезмерно опекающего стража из моего кабинета.

— Первая линия…

— Уже беру, — бросаю я, прижимая трубку к уху и продолжая жестами выгонять отца. Когда он наконец выходит из зоны слышимости, я нажимаю кнопку, уже приготовив на языке «без комментариев». — Это Натали Херст.

— Красавица…

Ошеломленная, я фокусируюсь на цветах на заставке и заставляю лицо принять нейтральное выражение.

— Ты в порядке? — В его голосе нет ни капли сарказма, но это ничуть не смягчает моего раздражения.

— Насчет щенка? Всё нормально. Я вообще не особо люблю животных. Забавный факт, которого ты не знал о своей бывшей жене.

— Черт, я не это имел в виду, — хрипло отвечает он. Голос шершавый, будто он только что проснулся.

— Ну, в чем-то ты оказался прав, — говорю я сухо. — Так что можешь себя поздравить.

— Натали… прости меня.

— Я уже простила тебя. И сделала это ради себя. Что-нибудь еще?

— Я в Остине.

— Да? Ну, поздравляю. Загляни в Sam’s на Двенадцатой, там отличное барбекю.

— Я могу тебя увидеть?

— Нет, спасибо. Я с трудом пережила нашу последнюю встречу.

Сердце колотится. Я наклоняю голову и начинаю печатать бессмысленный набор букв, лишь бы выглядеть занятой, чувствуя, как на меня давят эти колючие голубые глаза из глубины памяти.

Только не снова. Нет. Нет. Нет.

Ты — пятно.

После Супербоула Истон неделями не сходил с заголовков. Его продажи взлетели вместе с ненасытной жаждой публики к его фотографиям и любой личной информации. Выступление в перерыве словно швырнуло его в стратосферу — продажи выросли в четыре раза, а все двенадцать его синглов одновременно оказались в чарте Billboard, заняв места с первого по двенадцатое.

Лично же он исчез. Ни одного нового снимка.

Успех Истона стал нескончаемой темой медиа, а выступление «Сержантов» многие назвали одним из десяти лучших шоу в перерыве Супербоула за всю историю НФК.

И всё же сам Истон будто исчез. Без интервью. Без публичных появлений. Без объяснений.

— Позволь мне приехать к тебе, — говорит он. — Я хочу извиниться лично.

— Нет! — выпаливаю я, и сразу несколько голов поворачиваются в мою сторону.

— Нет, — повторяю уже тише. — Это плохая идея, и ты это знаешь. Послушай меня… с тобой всё хорошо. Даже больше, чем хорошо. И со мной тоже всё будет хорошо. Мне нужно, чтобы ты это уважал. Я рада за тебя, правда. Я принимаю твои извинения прямо сейчас, но, пожалуйста, больше мне не звони. Больше нечего обсуждать. Желаю тебе всего хорошего.

Кладу трубку и смотрю на телефон — ровно в тот момент, когда линия тут же загорается новым входящим вызовом. До меня начинает доходить вся тяжесть того, что я только что сделала, и я изо всех сил стараюсь не дать этой боли прожечь меня насквозь.

Он не звонил.

Тебе показалось.

Линии продолжают взрываться, счетчик сообщений растет — без сомнений, Холли и Дэймон пытаются до меня достучаться. Я отправляю им общее сообщение, чтобы успокоить, и они тут же начинают эмоциональный допрос в рамках экстренной проверки моего психического состояния.

— Проклятье, — бормочу я, опуская голову. Папа прав. Мне нужно хотя бы на несколько дней выйти из этого цирка, пока буря хоть немного не утихнет. Я хватаю ноутбук и иду через зал редакции. Взгляды сотрудников тянутся за мной, а я заставляю сердце сбавить темп.

Он не звонил.

Тебе показалось.

Его нет в Остине.

Я останавливаюсь у дверного проема отцовского кабинета и стучу. Он тут же ставит звонок на удержание, откидывается в кожаном кресле и сжимает антистресс в руке.

— Что случилось? — его взгляд падает на мой ноутбук.

— Ты был прав. Я уезжаю. Поработаю из дома пару дней. Прости, папочка.

— Посмотри на меня, — говорит он, и я поднимаю глаза. — Я выгляжу расстроенным? Не переживай.

Я чувствую его раздражение за меня по напряженной позе, но в глазах только любовь.

— Спасибо. Я тебя люблю.

— И я тебя. Возвращайся домой, если захочешь.

— Может, позже прокачусь на Перси. Я напишу.

С этими словами я торопливо направляюсь к черному выходу из здания. В ту же секунду, как я выхожу наружу, меня ослепляет техасское солнце, а где-то в квартале от меня кто-то выкрикивает мое имя. Голос незнакомый.

Они уже здесь.

— Дерьмо.

Роясь в сумке, сжимая в ладони электрошокер, я огибаю здание и на секунду замираю, заметив нескольких человек, собравшихся у главного входа. Развернувшись, я срываюсь с места, но они успевают увидеть, как я бегу в сторону кофейни, где с утра оставила машину, предусмотрительно готовясь к худшему.

Стоит мне свернуть за угол, как черный внедорожник перегораживает мне путь в переулке. В ту же секунду меня замечают еще несколько фотографов. Я поднимаю ноутбук, прикрывая лицо, ожидая вспышек камер.

— Без комментариев до конца моей гребаной жизни!

— Думаешь, для меня это сработает? — отвечает насмешливый голос, за которым следует тихий смешок.

Я опускаю ноутбук и встречаюсь взглядом с нефритовыми глазами, которые преследуют меня наяву каждый раз, когда я позволяю себе ослабить защиту.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — рявкаю я, замечая Джоэла за рулем. Он ухмыляется, явно не менее развеселенный происходящим. — Я же сказала, что не хочу тебя видеть!

— Черт, красавица, ты сегодня злющая, — гладкий голос Истона скользит по коже, и я стряхиваю озноб, прекрасно понимая, что дело вовсе не в прохладной весенней погоде.

— Тебе лучше сесть, — спокойно говорит Истон, а я оглядываюсь и вижу, как папарацци стремительно сокращают расстояние. Осталось меньше квартала.

— Проклятье! — выдыхаю я, распахивая дверь. Джоэл поднимает стекла, и я успеваю буквально ввалиться внутрь, как раз в тот момент, когда нас окружают.

— Просто чудесно! — я снова закрываю лицо ноутбуком, когда нас накрывает шквал вспышек. Джоэл жмет на клаксон и резко давит на газ, выигрывая нам пространство, прежде чем вырваться из переулка задним ходом.

— Рад тебя видеть, Нат, — весело бросает он, явно получая удовольствие от происходящего, и уже через секунду переводит внедорожник в движение, унося нас прочь от толпы, бегущей следом.

Я еще долго смотрю в заднее стекло, осыпая всех проклятиями, пока Джоэл лавирует в потоке, нарушая, кажется, все существующие правила дорожного движения.

Переведя взгляд на Истона, я на мгновение замираю. Он улыбается. Его зеленые глаза блестят, пока он разглядывает меня, словно впитывая каждую деталь. Я закрываю глаза и откидываю голову на подголовник, а его смешок заполняет салон.

— Это совсем не смешно, — цежу я.

— Смотря с какой стороны посмотреть, — пожимает он плечами.

Я вжимаюсь в мягкое, почти маслянистое сиденье, прижимая к груди ноутбук и сумку. Кожаная мини-юбка задирается на бедрах. Почему я вообще надела кожаную мини, каблуки и тонкий свитер с V-образным вырезом, подчеркивающим грудь, в холодный весенний день? Потому что я решила послать четкий сигнал: я не собираюсь прятаться из-за образа обманутой женщины и не буду играть мученицу, одеваясь как монашка. Да, наряд на грани офисной допустимости, но я не собиралась попадать под прицел кровожадных медиа в худшем виде в день, когда они сговорились выставить меня жертвой. Слава богу, папа заранее узнал о готовящейся публикации еще прошлой ночью, и мы успели подготовиться.

Я ни секунды не сомневаюсь: после сегодняшнего дня я стану женщиной, печально известной тем, что не смогла удержать ни рок-звезду, ни одного из величайших спортсменов мира.

То внимание к деталям, с которым я подошла к своему внешнему виду, слишком очевидно — я чувствую, как взгляд Истона буквально прожигает мне кожу. Я нарочно отвожу глаза, пока здания центра проносятся мимо размытыми пятнами.

Через несколько секунд молчания Истон наклоняется ближе и мягко разжимает мои побелевшие пальцы, отнимая ноутбук и кладя его на сиденье между нами.

Игнорируя его попытку привлечь внимание, я обращаюсь к водителю:

— Джоэл, пожалуйста, отвези меня домой.

— Они будут там ждать, — напоминает Истон.

— Я справлюсь. И я сказала, что не хочу тебя видеть.

— Ты села в машину и с тех пор почти на меня не смотришь, — спокойно отвечает он. — В этом смысле ты в безопасности.

— Рада, что тебя это так развлекает, но в спасении я сегодня не нуждаюсь.

— Ты, впрочем, никогда особо в нем и не нуждалась, верно?

— Я бы так далеко не заходила. Когда мы познакомились, я была чертовски близка к самообману.

— У тебя были грандиозные мечты о настоящей любви.

— Ага, — бросаю я. — Мы оба видим, чем это закончилось.

Тишина.

— Джоэл, — тихо окликает Истон.

Через минуту Джоэл съезжает к оживленному торговому центру и выходит из внедорожника. Я молча сижу, ожидая. Но долго ждать не приходится.

— Ты можешь и дальше кормить меня чушью. А можешь наконец поговорить со мной по-настоящему. В любом случае я вижу то, что ты не говоришь, красавица.

Не смотри на своего прекрасного бывшего мужа, Натали. Не смотри.

— Это называется самосохранение, — огрызаюсь я. — Тебе бы тоже не помешало как-нибудь попробовать. Хотя сомневаюсь, что измученный художник, живущий внутри тебя, позволит это сделать ради долгой и успешной карьеры.

— Я знаю, что реально.

— Да, ты уже говорил, — отвечаю я и всё же поворачиваюсь. Его взгляд темнеет. — Перестань так на меня смотреть.

— Как именно?

— Как будто я — ответ, — цежу я с горькой усмешкой. — Очевидно же, что это не так.

— Правда?

— Нет. Я, блядь, пятно. Помнишь?

Тишина тянется, пока я наконец не решаюсь украдкой взглянуть на него. Истон смотрит в окно. На языке вертится слишком много вопросов, но я не могу их задать. Поэтому выбираю дипломатичный путь.

— Эл-Эл… он в порядке? Я читала, что он идет на поправку, но как он сейчас?

— С ним всё будет нормально, но он был на грани, — отвечает Истон. — К его полному и абсолютному неудовольствию, на всё время нашего зарубежного тура он будет под жестким медицинским контролем. А дальше будем смотреть по ситуации.

— Вы… наладили отношения?

— Да, — Истон кивает. — В нем куда больше, чем я сначала думал. Хотя, с другой стороны, он всё равно остается Эл-Элом, — его грудь едва заметно вздрагивает от беззвучного смешка.

— Я знала, что дело не в наркотиках, — с облегчением говорю я.

— Он хотел эту мечту, — тихо произносит Истон. — Настолько сильно, что рискнул ради нее жизнью.

В голове вспыхивает еще десяток вопросов, но я не могу их задать. Не могу, потому что знаю: если начну, мне захочется копать глубже. В этом мужчине нет ничего, чего бы мне не хотелось знать.

Знаю ли я его всё еще?

Что-то внутри пытается проснуться и подсказывает, что да. И, вероятно, я всё еще один из самых близких ему людей.

Хочу ли я по-прежнему его знать?

Шесть недель назад прежняя версия меня ухватилась бы за любой шанс остаться в его жизни. Но наш последний разговор сломал во мне что-то, прежде всего надежду. Наши отношения стали казаться ядовитыми в тот момент, когда он оставил меня в той уборной.

И всё же, несмотря на всю его притягательность и то, что со мной делает одно лишь его присутствие, я чувствую себя сильнее. Даже если мое сердце всё еще разрывается от боли.

— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает он, не поворачиваясь ко мне.

Я вздыхаю.

— О том, что я слишком, черт побери, молода, чтобы чувствовать такую усталость, — бросаю взгляд на смарт-часы. — В восемь двадцать семь утра. Истон, что ты вообще делаешь в Остине?

— Мы к этому вернемся.

Он поворачивается и читает вопрос у меня на лице.

— Да, красавица, я был здесь еще до того, как узнал, что твой парень тебе изменил.

Я киваю.

— Значит, ты меня похищаешь?

— Ты правда хочешь поехать домой и залипнуть в интернете, читая очередную чушь?

— Нет. Но проводить время с тобой может быть не менее катастрофично.

— Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, Натали.

— Слава богу за маленькие милости, — бормочу я едва слышно.

Он тянется к моей руке, но я резко качаю головой, отказываясь от прикосновения.

— Пожалуйста, не надо.

Его плечи опускаются, когда он убирает руку.

— Хорошо. Одна из причин, по которой я здесь, в том, что я хотел извиниться лично. Я не имел в виду то, что сказал о твоем будущем. Мне тогда нужно было немного повзрослеть. Да и сейчас нужно. Но я говорил не всерьез те слова. Ты слишком чертовски умна, чтобы соглашаться на меньшее, чем заслуживаешь. И ты этого не сделала.

— Таким был и мой отец, — уточняю я. — Если бы я поняла это раньше, прежде чем пуститься в бессмысленную погоню, тогда мы…

— Этого бы никогда не случилось, — заканчивает он за меня. Больно и ему, и мне. — И я это знаю.

— Знаешь, что?

— Мы к этому вернемся, — снова обещает он.

Я решаю говорить честно.

— Последние шесть недель я собирала себя по кускам, Истон. И часть этого процесса — простить тебя. Я всё еще разбираюсь с собой.

— Но ты не разобралась, — тихо говорит он. — Не до конца.

— Я не слышала от тебя ни слова с тех пор, как развелась с тобой. И, если честно, не ожидала услышать вообще. Что вообще не так с вами, Краунами? Это из-за фамилии? Батлеры — чтобы служить Краунам? Поэтому вы считаете, что можете врываться в нашу жизнь, брать от нас всё, что нужно, а потом разрывать нас на части и снова исчезать?

Он проводит руками по волосам.

— Ты правда думаешь, что именно это я сейчас делаю?

— Я думаю… что помню каждую секунду того, что чувствовала с момента нашей встречи. И все дни, недели, месяцы до последней нашей встречи и после нее. Так что нет, я правда не верю, что ты делаешь это намеренно. Но я больше не собираюсь позволять сердцу управлять головой. С этим я, блядь, закончила. Мы были идиотами, — шепчу я, стараясь удержать голос ровным. — Ты ведь это понимаешь? Оба. Мы сбежали и поженились спустя всего несколько месяцев и всерьез думали, что станем каким-то редким исключением.

Я прикусываю губу, не произнося вслух то, во что тогда верила.

— У меня всё то же сердце, что и тогда, красавица, — тихо говорит он. — Оно бьется всё так же, черт возьми. Ты всё еще злишься, так что перестань себе врать.

— Почему ты так думаешь? Потому что я пытаюсь включить здравый смысл? — огрызаюсь я. — То, чего ты никогда не удосуживался попытаться понять.

Он опирается лицом о спинку сиденья, и его взгляд медленно скользит по мне, охватывая целиком.

— Дай мне слова.

— Какие слова?

— Путь к ней, — мягко говорит он. — Что угодно. Хоть что-нибудь, чтобы вернуться к ней. Укажи направление. Потому что мне нужно поговорить с ней сегодня.

Я встречаю его искренний взгляд нахмуренным, пока до меня наконец не доходит, о чем он просит. Он хочет ту женщину, которая была с ним открыта. Которая не пряталась за болью. Ту, что доверяла ему и отдала свое сердце. Женщину, на которой он женился. Ту версию, которую он называл «Красавицей» не из-за внешности, а из-за притяжения к ее оголенной, уязвимой сути — той, которую он сумел в ней раскрыть. Ту самую, которую он оставил в руинах своими прощальными словами в той уборной.

— Истон…

— Черт, — выдыхает он. — Ладно, Натали. Просто скажи, куда ты хочешь поехать. Куда угодно.

Он стучит в окно, и уже через несколько секунд мы едем по улицам Остина.

Понимая, что сейчас веду себя неразумно и по-детски, я всё же допускаю мысль выслушать его. Я всматриваюсь в его лицо. Возможно, это наш шанс хоть как-то исправить то, что мы исказили и испачкали. Или, по крайней мере, разойтись по-человечески. В голове вспыхивают обрывки моей жизни в Остине — места, где мне было спокойно, где я чувствовала себя в безопасности, где, возможно, мы смогли бы примириться со всем, что между нами произошло.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я озвучиваю направление Джоэлу:

— Выезжай на тридцать пятую, на юг.

***

— Посреди гребаного нигде, — задумчиво тянет Истон, пока я иду через безжизненное пастбище к группе дубов. Утреннее солнце слегка припекает, и я оборачиваюсь к нему с объяснением.

— Эта земля принадлежит лучшему другу моего отца, Маркусу, отцу Дэймона. Здесь прошло мое детство. — Я окидываю взглядом поле и вздыхаю. — Я не была тут много лет. Тогда всё казалось куда больше. Признаю, магия этого места немного выветрилась.

Истон подходит ближе и осматривает просторное пастбище, а потом я чувствую его взгляд на своем профиле — долгий, внимательный.

— Так не пойдет.

Он резко разворачивается и идет к внедорожнику, перебрасывается парой слов с Джоэлом. Меньше чем через минуту внедорожник уносится прочь, оставляя нас одних в поле, покрытом утренним инеем.

— Ты что творишь?

Истон уверенно направляется ко мне.

— Доверяешь мне?

— К сожалению… может быть, чуть-чуть.

— Хорошо, — говорит он и идет дальше вглубь поля, к паре сросшихся дубов. Я следую за ним, и каблуки утопают в земле.

— Черт, это была плохая идея, — ворчу я, разглядывая испачканный каблук. — Они вообще-то дорогие…

В одно мгновение Истон подхватывает меня на руки, как жену в медовый месяц. Вдыхая его одурманивающий запах, я бросаю на него убийственный взгляд, одновременно вынужденная обвить его шею ради равновесия. Его довольную улыбку я, разумеется, не упускаю.

— Ты испортишь мне это место, — бурчу я.

— Не специально, — отвечает он, проглатывая остаток улыбки, пока несет меня к деревьям. Добравшись до выбранной им точки, он аккуратно ставит меня на ноги на буро-зеленую траву. Прохладный ветерок мгновенно сковывает меня, а следом нас обоих накрывает запах коровьего дерьма. Мы встречаемся взглядами, когда эта вонь окончательно добивает момент, и разражаемся смехом.

— Ну да, — смеется он. — Теперь понятно, почему ты считала это место волшебным.

— Заткнись.

— Просто признай, из нас двоих ты куда более дерьмовый гид.

— Да хоть так. Меня загнали в угол, пришлось импровизировать, и вот что получилось. Пожалуйста. Можешь хоть сейчас вызвать Джоэла обратно, — отмахиваюсь я и сажусь на холодную траву, глядя в безоблачное раннее небо.

— Неа, — он крутит между пальцами сорванную травинку, усаживаясь рядом. — Это идеальное место.

— Ладно, я здесь, и я мерзну. Выкладывай.

— Сейчас, — говорит он. — Просто поговори со мной немного.

— Зачем?

— Потому что ты единственная, с кем мне вообще хочется разговаривать. И я всё это просрал. Так что, пожалуйста, Натали, потерпи меня немного.

Он на мгновение всматривается мне в глаза, и я киваю. Через десять минут ни к чему не обязывающей болтовни подъезжает Джоэл и открывает багажник внедорожника.

— Что происходит?

Истон встает.

— Посиди здесь.

Через пару минут он возвращается ко мне, нагруженный по уши. На одном запястье болтается пакет, в руках пенопластовый холодильник, сверху которого уложены плотные сложенные пледы, а поверх них — перевязанная рукопись. Я поднимаюсь и помогаю расстелить один плед, в другой закутываюсь сама, пока он выкладывает пакет со снеками и термос с кофе. Открыв холодильник, я обнаруживаю внутри соки, воду и пиво.

— Серьезно, Джоэл — просто волшебник, — говорю я, доставая бутылку воды.

— Да, это точно, — соглашается Истон. — Не странно, что мой лучший друг на двадцать лет старше меня?

— Нет. Совсем нет. А что, кто-то тебе это сказал?

— Да. Но ты же знаешь, мне плевать на чужое мнение, — он смотрит на меня с нажимом, и я читаю между строк.

Кроме твоего.

Я отмахиваюсь от нового холода, пробежавшего по спине, и перевожу взгляд на рукопись.

— Пора говорить начистоту, Истон.

— После нашего разрыва мне было так тяжело, — начинает он. — Это никогда не ощущалось правильным. Ни разу. Я не мог понять, почему самое красивое и умное существо, которое когда-либо появлялось в моей жизни, оказалось не для меня… — он качает головой и сглатывает.

Пожалуйста, Боже, будь милостив.

— Я немного сорвался, потом просто всё игнорировал. Но в итоге понял, что обязан разобраться, иначе покоя мне не будет. История с Эл-Элом окончательно меня добила. И именно в ту ночь я осознал, что ответ на всё, что меня мучило, уже несколько месяцев лежит у меня в сумке.

Он переворачивает обложку рукописи.

— Я видела фильм.

Он качает головой.

— Это книга, которую написала моя мама. Вся история. Целиком.

Я беру ее в руки, ощущая вес.

— Про моего отца?

— Да. Там всё. Абсолютно всё.

— Откуда она у тебя?

— Мама дала мне ее, когда мы все были по разные стороны баррикад. До ночи гала-вечера. До нашего разрыва. Но я был слишком зол на них обоих, чтобы вообще ее открыть.

Впервые с того момента, как Истон подъехал, меня по-настоящему прошибает страх.

— Истон… — я вздрагиваю, плотнее закутываясь в плед. — Я не знаю, смогу ли я туда вернуться. Я не понимаю, зачем.

— Если у тебя осталась ко мне хоть капля доверия, — шепчет он, — используй ее сейчас. Хорошо?

Я прикусываю губу и смотрю на него, пока страх наконец не вырывается наружу.

— Я не понимаю, как это…

— Красавица, — тихо говорит он.

И в эту секунду наши взгляды встречаются, и всё пространство между нами исчезает.

Мы просто два обнаженных сердца, которые безошибочно узнают друг друга. Мне не было так хорошо с тех пор, как мы расстались во время медового месяца. Медленно выдыхая, я киваю и переворачиваю первую страницу.

Глава 68

Натали

Лежа на мягком пледе посреди полной глуши, я потягиваю темное пиво и продолжаю читать. Утро незаметно перетекло в день, и по мере того как история разворачивалась, я сменила кофе на что-то покрепче, чтобы сгладить острые углы откровенного, обнаженного рассказа Стеллы о любви сразу к двум мужчинам. К нашим отцам.

Время от времени я поднимаю взгляд на Истона. Он лежит рядом, опершись на бок. Джинсы, ярко-красные высокие кеды и плотный худи — тот самый, пропитанный его запахом. Он предлагал его мне не раз, и я каждый раз отказывалась. В наушниках, он устроился рядом так, будто у него впереди целая вечность. И не раз я ловила, как его взгляд скользит по открытым участкам моей кожи. Я лишаю себя того всплеска эмоций, который это вызывает, и снова ухожу в чтение.

Перелистывая страницу, я чувствую, как к щекам приливает жар: Стелла впервые тайком пробирается в квартиру Рида. В горле пересыхает, пульс ускоряется.

— Она краснеет, — слышу я и поднимаю глаза. Истон ухмыляется.

— Ты это читал?

— Всё, — тихо отвечает он. — Но, думаю, скоро ты начнешь пролистывать.

— Это ощущается…

— Слишком личным? — подхватывает он. — Да, сначала и мне так казалось. Но это история, которой она хотела поделиться с миром. Читай дальше, — мягко настаивает он и переворачивается на спину. Худи приподнимается, открывая часть татуировки на боку.

Я игнорирую желание задержать на нем взгляд и возвращаюсь к странице. Читаю дальше и постепенно теряюсь в тексте.

Спустя несколько часов я сижу, опершись рукописью на бедра, и слезы без остановки текут по щекам. Я читаю, как Стелла со слезами прощается с моим отцом, глядя ему в глаза с другой стороны сцены на музыкальном фестивале. Снова и снова сглатываю, а Истон осторожно стирает слезу с моего лица подушечкой пальца. Я впитываю в себя подлинный финал их истории и одновременно поражаюсь тому, каким невероятным человеком был и остается мой отец. И тому, как по-настоящему Стелла его любила.

Строки расплываются, но я всё же добираюсь до последних страниц. Теперь контекст их финальных писем становится кристально ясным.

Оглушенная прочитанным, я кладу рукопись на плед и смотрю в небо, которое стремительно темнеет. Мы лежим так несколько минут в тишине, пока я перевариваю всё, что только что прожила. Внутри — вихрь чувств. Я поворачиваю голову и встречаю взгляд Истона, устремленный на меня.

— Скажи что-нибудь, — шепчет он.

— Теперь становится понятно, почему мы родились почти одновременно, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Мои родители были в медовом месяце, а твоя мама… заново подтверждала свои отношения. — Я качаю головой. — Всё это так безумно. Наши истории такие разные и такие похожие одновременно. Это как… я просто не знаю, что со всем этим делать.

Я судорожно втягиваю воздух. Сердце обнажено, эмоции берут верх, и я позволяю словам вырваться наружу.

— Мой папа на Супербоуле пытался. Правда пытался. В целом он держался, но та песня заставила его снова прожить ту ночь — и всё. Уже не имело значения, сколько лет прошло. Он это чувствовал. Смотреть, как он через это проходит снова… это был ад. Я так злилась на твою маму, на тебя, на наши обстоятельства, на то, во что всё это превратилось. Именно эта злость и позволила мне…

— …подписать бумаги, — заканчивает он за меня. — Я больше не могу его винить, Натали. Правда не могу. — Истон резко выдыхает. — Я был настолько глуп, что верил, будто время что-то решает. Но любовь для многих похожа на музыку тем, что она…

— …вне времени, — заканчиваю я за него. — Именно так я чувствовала их письма. Будто всё происходило прямо у меня на глазах, пока я читала. — Слеза снова срывается, я качаю головой. — Я даже не знаю, что сказать. Я просто…

— Тебе не нужно мне это объяснять, — мягко говорит он. — Но я был чертовски слеп к тому, как много ты видела. Всегда был. Ты видела, как это разрушает твоего отца и наши семьи, а я был слишком поглощен тем, что чувствовал к тебе, чтобы заметить: во многом ты была права. И мне правда жаль за это.

— Да. Но я тоже вижу. Я вижу, как сильно она его любила. Я… я…

— Ясность. Понимание. Раскаяние, — мягко заканчивает он за меня. — Именно поэтому я здесь. Я хотел, чтобы это было у тебя. Чтобы ты смогла увидеть всё ясно — так, как тебе было нужно и как ты заслуживала. Если, конечно, ты всё еще этого хотела. Ты заплатила за это слишком высокую цену. Мы оба. Черт возьми, мне это тоже было необходимо, и я нашел все ответы там. — Он садится рядом. — Я пытался его ненавидеть, но чем дальше читал, тем яснее понимал, кто такой Нейт. И ненависть просто растворилась. Где-то глубоко внутри я знал: если прочитаю, больше не смогу винить его.

— Боже… через что мы их заставили пройти, — тихо говорю я. — Мне так жаль их.

— Здесь не было победителей, — отвечает он.

— Я пришла к этому выводу еще несколько месяцев назад.

Истон кивает.

— По крайней мере, теперь мы понимаем, почему они так отреагировали и почему с самого начала были категорически настроены держать нас подальше друг от друга.

— Это странно, но… я больше не злюсь.

— Я тоже, — тихо говорит он, поднимая взгляд к небу, которое медленно окрашивается в фиолетовый.

— Мне просто… больно, — я прижимаю обе ладони к ноющей груди. — Господи, как же это больно.

— Есть еще кое-что, — говорит он и достает из кармана конверт. — Но это я должен забрать с собой.

Я раскрываю его и вижу письмо, адресованное Стелле. Слезы снова подступают, пока я читаю письмо Рида к ней в день их свадьбы. Заканчиваю, выдыхая на грани рыдания.

— Господи… это так красиво. Спасибо, что поделился этим со мной.

— Наверное, не стоило этого делать. И, думаю, мама даже не поняла, что оставила его там. Но мы уже так далеко зашли… и это еще не всё.

— Эм… Истон, посмотри на меня, — я обвожу рукой свои горящие от слез щеки. — Ты правда думаешь, что я сейчас в состоянии выдержать что-то еще?

— Не в этом смысле, — он кивает на лист. — Посмотри в самый низ.

Я поднимаю бумагу, и даже в сгущающихся сумерках успеваю разглядеть логотип.

— The Edgewater, — выдыхаю я, ошеломленная. — Это просто… вау.

— Интересно, какой это был номер, — задумчиво говорит он. — Интересно, помнит ли папа.

— Уверена, что помнит. Но, пожалуйста, не говори мне, — я морщусь. — У меня ощущение, что меня это окончательно добьет.

— Но ведь это круто, да?

Я прикусываю губу, чтобы скрыть дрожь, и киваю.

— Мы ведь слишком многого хотели, правда? — я вытираю глаза рукавом свитера. — С самого начала были обречены.

— Я вижу это иначе, — тихо отвечает он. — Мой вывод сейчас очень похож на вывод моего отца, — он выдыхает. — У меня появилось уважение к Нейту Батлеру. Тяжелое, с обидами, но настоящее. Такое, которого у меня никогда не могло быть раньше.

— Он хороший человек.

— Да. Я бы хотел… черт… — Истон выдыхает. — Как бы я это ни ненавидел признавать, у них у всех было полное право на первую реакцию. Когда они пытались это пережить…

— Но всё остальное мы угробили сами, — заканчиваю я за него.

Он молча кивает.

— Спасибо тебе, — говорю я, прижимая рукопись к груди. — Интересно, читал ли ее мой отец.

— Он это прожил, — отвечает Истон. — Но, думаю, нет. Мама говорила, что ее агент и юрист присылали ему оригинал, а он отказался иметь к этому какое-либо отношение.

— Правда? — я качаю головой, пока в сознании начинают крутиться десятки ответов на вопросы, которые мне никогда не приходило в голову задать. Между нами повисает тишина, пока я начинаю складывать фрагменты воедино.

— Тебе предстоит многое переварить, — мягко говорит Истон. — Это займет время, но ты справишься.

— Мой отец был настоящим крутым парнем, — улыбаюсь я, прижимая рукопись еще крепче.

— Мой был мудаком, — хмыкает он. — И тоже крутым.

— А как ты себя чувствуешь из-за того момента, где он… почти…

— Покончил с собой? — Истон качает головой, отряхивая джинсы. — Я никогда не думал, что он на такое способен. Но когда мне самому бывает по-настоящему хреново, я понимаю эти мысли… Если честно, мне до сих пор трудно представить его таким. Живущим на матрасе, голодающим, на голом, чертовом полу.

— Твоя мама спасла его, просто вымыв ему голову, — быстрая слеза срывается и падает, и он ловит ее большим пальцем, на мгновение словно завороженный этим жестом.

— Господи, Краун. Знаешь, ты всегда так со мной. В одну минуту я эмоционально устойчива и более-менее собрана, а в следующую — рядом с тобой — я уже в хлам.

— Такой красивый хлам, — парирует он.

Я оглядываюсь, замечая, как солнце окончательно скрывается.

— И чем ты вообще занимался весь день?

— Смотрел на свою прекрасную жену.

— Бывшую жену.

— Точно, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Пойдем, красавица. Я отвезу тебя домой.

Дорога до моей квартиры проходит в тишине. Я прокручиваю в голове всё, что только что прочитала, и то, что ощущалось скорее, как прожитое, чем как прочитанное. История любви наших родителей целиком и полностью. В груди вихрь эмоций, мысли несутся, отягощенные знанием, которое теперь есть у нас обоих.

Джоэл останавливает внедорожник в двух домах от моего и паркуется между машинами, чтобы нас не было видно. Когда он выходит, от Истона исходит странное напряжение. Он сидит рядом, глядя в окно со стороны пассажирского сиденья. Я не могу до конца его прочитать, разглядывая профиль, насколько это возможно в темном салоне внедорожника.

— Значит, теперь мы оба знаем, — произношу я очевидное, чувствуя, как мое восприятие меняется с каждой секундой. — Ты… не считаешь, что это была ошибка? Что мы были ошибкой?

— Никогда. И никогда, блядь, не буду так считать, — его слова бьют прямо в сердце. — Так что да, теперь мы оба знаем, — хрипло добавляет он. — Но знаешь, что забавно?

— Что?

— Их история никак не уменьшает значимость нашей. — Я замечаю, как он проводит языком по уголку губ, не отрывая взгляда от припаркованной рядом машины.

— Значит… мы теперь пытаемся простить друг друга? — спрашиваю я.

— Я хочу, — отвечает он. — Видишь ли, дело вот в чем. Я никогда не буду жалеть о нас, красавица, потому что… — он будто перебирает слова, выбирая каждое с осторожностью. — И я ненавижу это ощущение новизны, потому что понимаю: это уже Истон и Натали после апокалипсиса.

— Потому что?!

Он поворачивается ко мне. Глаза блестят.

— Я не могу вспомнить ни одного другого периода в своей жизни, когда был бы настолько по-настоящему счастлив.

По его щеке медленно скатывается слеза.

— А ты?

В горле разгорается жжение. Я захлебываюсь ответом, позволяя своим слезам свободно течь.

— Я тоже.

— Если это не знак чего-то чертовски настоящего, чего-то, за что стоит бороться, чего-то, что стоит сохранить, — тогда я вообще ни хрена не понимаю в этой жизни.

— Мы пытались, — всхлипываю я, слезы катятся по щекам. — Правда ведь?

— Мы справились, — говорит он, осторожно стирая одну из них. — Мы правда справились, когда не пускали в это никого другого.

— Пока не разорвали друг друга, — тихо отвечаю я. — Мы… — я качаю головой. — Мы очень сильно ранили друг друга.

— Прости меня, — шепчет он. — Я по-прежнему думаю о тебе только хорошее. По-прежнему считаю тебя самым прекрасным существом, которое я когда-либо видел. Я никогда не буду жалеть о нас.

— Господи, Истон, — выдыхаю я, — ты можешь хоть раз быть менее настоящим? Хоть один раз?

— Ты же знаешь, я, черт возьми, не умею, — отвечает он, неровно вдыхая.

— И что теперь с твоим будущим? — спрашиваю я ровно в тот момент, когда Джоэл стучит по капоту, а Истон чуть отстраняется.

— Нью-Йорк, — говорит он. — Мы открываем тур в Madison Square Garden[111] через пять часов.

— Точно, — киваю я. — Европейский тур. Это же невероятно. Ты рад?

Он слегка наклоняет голову в ответ.

Воздух в салоне становится густым от эмоций, и я выпаливаю свою правду:

— Истон, я не хочу тебя не знать. Ты стал моим лучшим другом. Я так по этому скучаю, даже если отбросить всё остальное. Может, мы хотя бы попробуем быть тем, чем раньше не смогли? Я не хочу тебя не знать, — повторяю я. — Это слишком тяжело. Я скучаю по тебе.

Он молчит, пока я беру его за руку. Тогда он поворачивается ко мне.

— Может… когда-нибудь, — говорю я тише, — когда это не будет ощущаться… как вход в седьмой круг ада?

Он опускает взгляд на наши сцепленные руки. Мне кажется, он не ответит, но всё же слышу его — голос сорванный, неровный:

— Да. Может быть.

Джоэл снова стучит по капоту, предупреждая.

— Мне пора. Самолет, — выдыхает Истон.

— Но это… сейчас… это ведь не прощание, да? — пульс ускоряется, накрывает паника.

— Для меня — нет. Но мне правда нужно ехать, — повторяет он.

— Мы еще поговорим? — спрашиваю я, уже не сдерживая слез. Я собираю сумку и ноутбук, прижимаю их к себе, словно якорь.

Он смотрит на меня, и в его взгляде боль.

— Если тебе когда-нибудь… понадоблюсь я, — тихо говорит он, — я буду там же, где ты меня оставила. Хорошо?

Он снова отворачивается к окну, а у меня в груди поднимается гул, почти рев.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — И ты тоже.

Я замираю, держась за ручку двери.

— Истон?

— Да, красавица?

— Ты сейчас впервые солгал мне?

— Я… не знаю, — тихо отвечает он, когда Джоэл снова стучит по капоту. — Я не хочу, чтобы это было так.

— Ладно, — говорю я, открывая дверь. — Ладно, — повторяю шепотом. — Тогда я не буду прощаться. Удачного шоу сегодня вечером.

Он кивает. Я выхожу из внедорожника. Джоэл смотрит на меня, мгновенно считывая выражение лица, и притягивает к себе. Ноутбук вжимается между нашими телами, когда мы обнимаемся.

— Пожалуйста, присмотри за ним, Джоэл.

— Я стараюсь, — говорит он и целует меня в висок.

— Я тебя люблю, — всхлипываю я. — Ты ведь знаешь?

— И я тебя, милая. Я всегда рядом.

— Я тоже.

Рыдание вырывается прежде, чем я резко выскальзываю из его теплых объятий, разворачиваюсь и срываюсь с места, бегом направляясь к своей квартире.

***

Стоя тем вечером на балконе в куртке Истона, с плюшевым мишкой из Edgewater в руках, я стою, отдаваясь ветру, и стираю из сознания городской шум внизу. Я снова и снова прокручиваю историю любви наших родителей, наконец подставляя последние фрагменты пазла, который мучил меня с тех пор, как год назад я начала свои поиски.

И вдруг, словно шепот на ветру, настойчивый и тихий, ко мне приходят слова Стеллы:

«Подними глаза».

Я поднимаю голову. Наклоняясь вперед, почти упираясь в ограждение балкона, я пытаюсь разглядеть хоть одну звезду и не нахожу ни одной. Только мутное сияние большого города подо мной.

Я утыкаюсь носом в ворот куртки Истона и отмечаю отсутствие запаха, который когда-то был таким отчетливым, таким родным. Он ведь только что был рядом. Его тепло было на расстоянии вытянутой руки. Но я не позволила себе приблизиться, не позволила снова привыкнуть к нему. Я бы этого не пережила.

Единственное, о чем я жалею сейчас — обо всем несказанном. О стольких вещах, которые хотела ему сказать, зная, что, возможно, мы больше никогда не будем говорить так — без защиты, по-настоящему близко. Сожаление накрывает меня с головой, пока я не решаю, что, раз уж так, стоит хотя бы часть этого выплеснуть в сообщении. Открыть окно, даже если дверь кажется наглухо закрытой.

Я уже собираюсь набрать текст, когда приходит видео от Джоэла. Я открываю его и замираю.

На экране Истон. Он замер за роялем на сцене. Над ним одинокий луч прожектора.

Джоэл прислал мне сегодняшний бис.

Сердце срывается с места, я нажимаю play, и Истон начинает играть вступление The Dance — старой любимой песни моего отца, которую я, как ни странно, знаю наизусть. Но уже в первые такты я понимаю: Истон играет ее совсем иначе, не так, как я привыкла слышать.

Когда слова срываются с его губ, он поет о найденной и потерянной любви. О благодарности за неведение — за то, что когда-то не знал, какой ценой она обойдется. Музыка резко меняется, становится мрачной, тяжелой. Истон уходит в надрыв, срываясь на крик под жесткие, давящие риффы гитары Эл-Эла.

Всё мое тело вспыхивает, каждый волосок встает дыбом от осознания: он поет о нашем конце.

Каждое слово прожигает меня до самого нутра, пока он виртуозно ведет мелодию по клавишам, затем откидывает голову и кричит — распадаясь прямо на сцене. Я вижу и чувствую всё: горечь и ярость в его позе, агонию в лице, потерю нас.

Из меня вырываются истерические рыдания, пока Истон безжалостно проживает на сцене самые поворотные моменты моей жизни. Он ведет песню к захватывающему дух крещендо… а затем остается один. Только он и рояль. Последние ноты звучат отчетливо и чисто, прежде чем он шепотом произносит финальную строку в микрофон и с грохотом захлопывает крышку рояля.

Смысл этого жеста ускользнуть от меня не может.

Я смотрю на экран, не в силах оторваться, как сцена гаснет и видео обрывается. В этот же момент сверху высвечивается уведомление о новом письме.

Письме, которое я даже не думала искать — не говоря уже о том, чтобы открыть — с ночи Супербоула. Письме, о котором я не вспоминала, слишком погруженная в собственную боль, чтобы заметить: оно так и не было отправлено.

Открыв документ, я в реальном времени вижу, как Истон подписывает наши документы о разводе. Я упираюсь в тонкие перила балкона, и вся надежда, которую я всё это время бережно носила в себе, рассыпается в пепел и начинает уноситься прочь. От того, кем я была еще несколько минут назад, остаются лишь обрывки.

Я снова поднимаю взгляд к беззвездному ночному небу, уже зная, что не найду там утешения, как и нигде больше.

Моя сверхновая звезда только что пронеслась мимо меня.

Глава 69

Натали

Семь месяцев спустя…

— Вот. Это. Жизнь! — восклицает Холли, выуживая из сумки тюбик солнцезащитного крема, стоящей между нашими шезлонгами в пляжной кабане[112]. — Вот это реально жить жизнь, — радостно добавляет она, устраиваясь поудобнее в кресле, пока я смотрю на спокойную, тропическую воду и людей, резвящихся в прибое.

— Не могу не согласиться, — отвечаю я, заставляя себя улыбнуться еще раз и откидываясь в роскошном кресле. И всё же внутри не отпускает глухое, тянущее чувство. То самое, что грызет меня с тех пор, как мы прилетели сюда два дня назад.

Холли поворачивается ко мне, сияя, и собирает свои длинные каштановые волосы в небрежный пучок.

— Слушай, твой отец — просто огонь. Мало того, что он передает тебе ключи от королевства, так еще и отправляет тебя в Мексикацию[113] отпраздновать! Серьезно, ты сорвала джекпот в родительской лотерее.

Я смотрю на нее, приподняв бровь, и она тут же уходит от намека.

— Ну… если не считать того самого его поступка. Но идеальных родителей не бывает, — она начинает щедро намазывать кремом свою чувствительную кожу. — Зато как он это компенсировал, а, дядя Нейт?

Я почти всю жизнь надрывалась, чтобы заслужить его кресло, но ей я этого не говорю. Просто киваю в ответ. За последние семь месяцев я сама верстала каждый номер, почти без помощи. И когда в понедельник я вошла в редакцию, весь коллектив уже ждал меня: мама стояла рядом с папой, с бокалом шампанского, над общим залом висел плакат с поздравлением, а я пребывала в полном, оглушающем неверии.

Главный редактор — это теперь я.

Я не ожидала, что это произойдет так скоро. Но это ощущается заслуженным, логичным и ни в коей мере не преждевременным событием. Я просто не ожидала почувствовать то, что почувствовала. А именно — намного меньше, чем рассчитывала.

Передавая мне ключ, папа выдвинул всего пару условий. Первое — он остается работать на полставки, пока не будет готов уйти окончательно. Я не просто сразу согласилась, но и почувствовала легкое облегчение.

Тревога отпустила еще сильнее на следующий день, когда он, как по часам, появился со своим вторым условием: я обязана взять пятидневный отпуск, который он уже забронировал для меня, Холли и Дэймона в этом маленьком раю.

Как выяснилось, папа строит планы и для себя. И как только я вернусь в Остин, он увезет маму в Грецию на давно заслуженную передышку.

Всего этого я ожидала. Когда-нибудь. В будущем.

Просто будущее оказалось настоящим.

А вот чего я не ожидала, так это резкой остановки сознания, которое до этого мчалось на бешеной скорости. Тогда мои слезы радости были искренними, пусть и немного натянутыми. Ощущение достижения — настоящим.

А будущее — это сейчас.

Я живу в нем. И вместо ожидаемого восторга оно втянуло меня в состояние, к которому я была совершенно не готова, даже достигнув такой желанной вершины.

Последние два дня и две ночи я бездумно смотрю на океан. Снова и снова в голове всплывают лицо и выражение, вместе со словами, которые должны были соответствовать моим чувствам в тот день.

«Я не могу вспомнить ни одного другого момента в своей жизни, когда был бы так безмятежно счастлив… а ты?»

Холли снова вклинивается, а я прячу глаза, слишком выдающие меня, поправляя солнцезащитные очки.

— Серьезно, без претензий, Нат, но…

— Ага, вот оно, — бурчу я, потягивая коктейль через трубочку.

— Я просто к тому, что мы здесь уже два дня и обе ночи ложимся спать до полуночи. Не помешало бы немного встряхнуться, может, взять по хорошей большой…

— Маргарите? — подхватываю я. — Согласна.

Я протягиваю ей свой замороженный коктейль, мини-бутылочка перевернутой «Короны»[114] звякает о край бокала. — Угощайся.

— Ну да, — говорит она и делает длинный глоток. — Оооо, черт, это слишком вкусно.

— Настолько вкусно, чтобы ты наконец замолчала? Это тебе не Кабо[115]. Веди себя как леди и найди себе джентльмена.

— Я всего лишь прошу тебя побыть моей «напарницей» сегодня вечером. Мы же даже не выходили «на охоту» вместе, — ее красивые черты преувеличенно кривятся, и она кладет руку мне на предплечье для пущей драмы. — Девочка, да мы не делали этого со времен колледжа!

— Если тебе нужен одноразовый флирт, для этого есть приложения. Но будь уверена: здесь тебя никто нормальный не «подцепит», и Дэймон тоже этого не допустит. К тому же, в прошлый раз, когда я была твоей напарницей, всё закончилось тем, что я напилась и оказалась брошенной в гостиной какого-то айтишника, пока ты орала через стены, изображая оргазмы. Так что — твердое «нет».

— Ты никогда не дашь мне это забыть, да? Мужчинам такое нравится.

— Не если это фальшь. И не стоит поощрять тех, кто не справляется. Это несправедливо по отношению к женщинам. Особенно так, Господи. Ты звучала нелепо.

— Заткнись, — отмахивается она и делает щедрый глоток из моей маргариты ровно в тот момент, когда из океана выходит Дэймон.

Он выглядит сногсшибательно в светло-голубых плавках: мокрая кожа цвета мокко блестит на солнце позднего дня, когда он уверенно идет по песку. Я позволяю себе рассмотреть его без стеснения, потому что есть просто красивые мужчины — а есть Дэймон, он в своей собственной лиге.

Он это прекрасно знает. Его «радар» включается, когда вокруг начинают оборачиваться головы. Выглядя человеком, способным вскружить голову любой русалке поблизости, он ненавязчиво переводит внимание на женщину в едва существующем бикини. Она поднимает взгляд, прикусывая губу, а он отвечает своей фирменной, ослепительной улыбкой — и она попалась. Я почти вижу, как в ее глазах загораются сердечки, когда она провожает его взглядом, а он проходит мимо, излучая уверенность на полную.

— И с каких это пор ты у нас эксперт по оргазмам? — поддевает Холли, стоя спиной к представлению, которое устраивает Дэймон.

Уже в пределах слышимости Дэймон приподнимает бровь. Мгновенно придумав план, он прячется за плотными шторами нашей кабаны. Я забираю у Холли свою маргариту и делаю глоток, чтобы скрыть улыбку.

— Я знаю, как звучит настоящий оргазм, и знаю, как звучит фальшивый. Мужчина, который умеет делать всё как надо, тоже чувствует разницу. Так что поубавь энтузиазм и заставь его заслужить это. — Дэймон едва заметно приподнимает подбородок, словно подбадривая меня продолжать, и я решаю поддразнить Холли. — Если хочешь перестать притворяться, почему бы тебе не замутить с Дэймоном?

— Ты что, издеваешься? Господи, нет.

Дэймон хмурится ей в спину, пока она достает из сумки лак и с неудовольствием разглядывает скол на ногте.

— Почему нет? Между вами годами витает что-то куда дальше обычного флирта. — Дэймон скрещивает руки на рельефной груди и, похоже, получает искреннее удовольствие от разговора. И, увы, Холли не единственная, кого я сейчас пытаюсь подманить.

— У Дэймона «химия» со всеми, — возражает она. — Я не особенная. И вообще, это бы всё испортило.

Я наблюдаю, как Дэймон стоит и ждет, по его виду считываю легкое раздражение.

— Значит, ты об этом думала?

Холли бросает на меня испепеляющий взгляд и быстро оглядывается через плечо, не замечая Дэймона, который уже полностью скрыт за занавеской.

— Я имею в виду в последнее время, — добавляю я, подстраховываясь.

— И ты не уловила этого за сотню с лишним разговоров, которые мы с тобой вели за все эти годы?

В этот момент Дэймон снова появляется в поле зрения. Он замирает, поднимая на меня глаза, и его выражение меняется на откровенный шок.

Вот так, друг. Пора тебе узнать правду.

— У меня было больше настоящих оргазмов в одиночку, с его именем на губах, чем с любым другим мужчиной, — признается она.

Упс. Она меня сейчас прибьет.

Понимая, что разговор стремительно уходит куда-то совсем не туда, куда я рассчитывала, Дэймон мгновенно оживляется. Его ухмылку ни с чем не спутаешь, пока я отчаянно пытаюсь свернуть тему.

— Расскажи-ка мне про последнего парня.

Взгляд Дэймона впивается в меня. Я судорожно машу ему, чтобы он держался подальше от кабаны, пока Холли начинает подправлять лак на ногтях. Он упрямо кивает, явно намеренный добиться ответов. В его глазах вызов. Я сужаю свои и он тут же сужает в ответ.

Красивый ублюдок.

Мы с Дэймоном продолжаем наш немой спор, пока Холли, ничего не замечая, проводит кисточкой лака по ногтю. Я приподнимаю солнцезащитные очки, объявляя ему телепатическую войну.

Убирайся, Дэймон. Ты переходишь границу!

Мне плевать.

Она мне этого никогда не простит!

Он приподнимает подбородок, беззвучно подталкивая.

Спроси ее о чем-нибудь другом.

Это уже зашло слишком далеко!

Резкий кивок.

Спроси.

— Я, черт возьми, так сильно его люблю, — признается Холли, и у меня сжимается грудь. — Он единственный мужчина, кроме наших отцов, которого я по-настоящему уважаю в этом мире. А это редкость. И он единственный, с кем я абсолютно честна во всём, кроме своих чувств к нему. Даже если бы он был «за», я не могу поставить под удар нашу дружбу длиной в жизнь ради легкого оргазма.

— Это если он вообще на это способен, — поддеваю я, и его медовые глаза вспыхивают.

— Тоже верно. Господи, а если он не способен? Если я рискну нами и зря, потому что он ужасен в постели?

Оскорбленная перемена в осанке Дэймона и ответный взгляд заставляют меня сжать губы.

— Кошмар. И еще одна причина держаться от него подальше. К тому же, даже если бы он что-то ко мне чувствовал — а он явно не чувствует… — она задумывается. — Я вообще-то всегда его любила. И, кажется, была в него влюблена дольше, чем не была. Но в последнее время я всё чаще думаю, что, возможно, пора отпустить эту мечту.

Она снова делает паузу, вдавливая кисточку лака обратно в открытый флакон, и поднимает на меня взгляд.

— Нат, я не думаю, что он способен на верность. Он так и не вышел из фазы вечного трахальщика, а мы, между прочим, не молодеем.

Я приподнимаю бровь, замечая, как выражение лица Дэймона снова меняется. На этот раз — тревога.

— Но ты всё еще в него влюблена?

— Полгода назад — да. А сейчас? Уже не уверена.

Его реакцию я читаю мгновенно. Паника.

— Давай, пожалуйста, сменим тему, — просит она. — Я не хочу заходить на эту территорию, если мне придется наблюдать, как он цепляет каждую симпатичную бониту-сеньориту, которая будет попадаться ему на глаза, ближайшие три дня. Мне нужно перестать думать об этом.

Она резко встает, и Дэймон тут же отскакивает, снова прячась от ее взгляда.

— Пойду возьму еще одну маргариту.

Холли оглядывается, а мое сердце пускается вскачь.

— Где он вообще? Днем мы должны быть вместе.

— Уже почти закат, но я уверена, он где-то здесь поблизости.

— Вот именно. Он, наверное, уже успел подцепить кого-то, — фыркает она. — Ну как его вообще можно воспринимать всерьез? Я принесу ему выпить, на всякий случай. Сейчас вернусь.

Она уверенно направляется к бару, а я шепотом, почти сквозь зубы, выкрикиваю:

— Тащи свою задницу сюда!

Дэймон делает шаг вперед и проводит ладонью по лицу, опустив взгляд.

— Какого хрена ты это сделал?

Он вздыхает.

— Мы так не делаем. Мы не режем своих и не стоим рядом, наблюдая, как они истекают кровью. Ты только что поставил меня в худшее из возможных положений. Если я ей не скажу, она меня возненавидит.

— Не говори ей, — умоляет он. — Я, блядь, прошу тебя, Нат.

— Ты сам этого захотел, — огрызаюсь я.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня, — требую я, — и будь со мной честен.

Он опускает подбородок, в глазах мелькают эмоции, прежде чем он снова поднимает взгляд. Дэймон никогда от меня не прятался. Никогда. Он из тех редких мужчин, которые не умеют этого делать. Но сейчас я чувствую, как он пытается.

— Она прекрасно знает, кто ты такой, и знает о тебе всё. Между вами всегда что-то было. Годами. Она готова к чему-то настоящему. И если ты к этому не готов, ты не подходишь к ней близко. Ни на шаг. Я наблюдала, как вы двое кружите вокруг своих настоящих чувств с подросткового возраста. И, если честно, я почти передумала звать тебя в эту поездку, потому что начинаю за нее бояться.

— Какого хрена, Нат?

— Я люблю тебя, Дэймон, — я сглатываю, чувствуя, как за меня говорит лицемерка, пытающаяся уберечь друзей от той же участи. — Но ты безрассуден. И если ты думаешь, что сможешь утолить свое любопытство по отношению к ней и выйти из этого целым, ты, черт возьми, глубоко ошибаешься.

— Я это знаю. Как думаешь, почему я туда до сих пор не полез?

— Тогда тебе лучше определиться. И как можно быстрее, — говорю я жестко. — Если она значит для тебя хотя бы половину того, что, как мне кажется, значит, ты даже не представляешь, насколько больно будет ее потерять.

Мой голос становится сухим, почти меловым. В каждом слове яд.

— Ты не оправишься. Так что будь, блядь, уверен, что она не та женщина, с которой ты видишь свое будущее.

Я тяжело выдыхаю.

— Потому что, если нет… — я запинаюсь, пытаясь подобрать слова получше, понимая, что неверное решение способно разорвать нас троих.

— Если нет, то что?

— Если ты не готов дать ей всё, чего она заслуживает. Всё, а не ту фальшивую витрину, сквозь которую мы обе прекрасно видим. Ту самую, с помощью которой ты переспал с половиной Остина. Тогда не лезь к ней.

— Мне нужно подумать…

— Тогда ты не готов, — взрываюсь я. — У тебя было пол жизни, чтобы решить. А мы — семья, так что готовься к тому, о чем можешь пожалеть.

Перед глазами вспыхивает образ Истона, растиражированный по заголовкам: кофе в одной руке, новая девушка — в другой. Та самая рука, которая раньше тянулась ко мне. Боль прожигает насквозь, пока я говорю вслух то, что знаю.

— Потому что эта боль… ее невозможно описать.

— Натали…

— Дэймон, любить — значит любить всем существом. И жертвовать. Если ты не способен на это — не входи. Точка.

— Я просто… — он зажмуривает глаза, лицо искажено болью.

— Ты любишь ее.

— Всегда любил, — говорит он. — Всегда. Я понял это, когда нам было по четырнадцать.

— Ты влюблен в нее сейчас?

— Я стараюсь не быть.

— Значит, ты можешь жить без нее?

— Черта с два, но…

— Ты сможешь смотреть, как она смотрит на другого мужчину, будто он весь ее мир? Сможешь смотреть, как она обещает свою жизнь другому, выходя за него замуж?

— Господи, Нат, — выдыхает он. — Что, блядь, сейчас происходит?

— Расплата за слишком много лет отрицания, — я делаю еще один длинный глоток, и слова даются всё легче. — Ты подозревал это годами. Ты хотел знать — и теперь знаешь. Если ты не способен нажать на курок… тогда закопай это оружие так глубоко, чтобы никогда больше его не найти.

— Нат, — он пододвигается ближе и похлопывает меня по колену, а проклятая текила заставляет мой голос дрожать.

— Послушай, Дэймон. Ты можешь думать, что я проецирую на тебя свое дерьмо и, возможно, так и есть. Но мне с этим решением жить каждый день, — я крепко сжимаю его челюсть. — Я слишком сильно тебя люблю, чтобы не предупредить. Даже если это звучит жестко.

— Эй, нужна помощь! — зовет Холли, подходя к нам с руками, полными маргарит, которые она едва удерживает. — У нас тут солдат на грани падения.

— Еще бы, — ухмыляюсь я, когда Дэймон бросает на меня убийственный взгляд и вскакивает, чтобы помочь ей.

Холли поднимает на него глаза и улыбается всем своим существом, и я буквально чувствую, как это попадает в Дэймона.

— Ты где пропадал? — спрашивает она. — Тренировался в зачатии?

— Смешно, — бурчит он, и по тону ясно, что внутри у него сейчас война.

Она хмурится.

— Что случилось? Песок в трусы попал? Ты выглядишь… — она наклоняет голову, — как будто у тебя запор.

Господи, Холли.

Я хлопаю себя по лбу, пока он смотрит на нее так, будто она — смысл всей его жизни, а она почти что предлагает ему слабительное.

Девушка может сделать лишь столько, сколько может.

Холли заходит в кабану, небрежно сбрасывая накидку, и взгляд Дэймона скользит по ее телу в бикини — жадно, тоскливо и при этом до предела растерянно. В этот момент я понимаю: я до него достучалась.

Я беру свежую маргариту и решаю еще немного подлить масла в огонь.

— Хорошие новости, Холли. Дэймон сказал, что сегодня будет твоим «напарником».

Глаза Дэймона медленно и мучительно «душат» меня у нее за спиной, пока она устраивается в кресле.

— Правда? — она переводит взгляд на него, и он кивает. Очень, очень неубедительно. Холли хмурится и сжимает его руку. — Ты точно в порядке?

— Да, просто вымотался от… плавания.

— От плавания? — смеется она. — Ну ты, должно быть, правда устал. Ладно, если ты сегодня не в форме, — она кивает в мою сторону, — я уломаю святую сестру Натали Батлер.

Она переводит внимание на меня, бросая прямо в огонь:

— А ты, Нат, сколько уже без «движухи»?

— Я в порядке, — вмешивается Дэймон. — Мне просто нужно маленько вздремнуть.

Время подумать.

— Я пойду, — он кивает большим пальцем себе за плечо, — вздремну.

И добавляет с самой неловкой подачей, какую только можно себе представить:

— Я… хочу… — он качает головой, — остаться. И это… — он кивает на ее напиток. — Ммм, выглядит вкусно. Я подремлю, а ты… ты просто напиши мне, когда будешь готова.

— Боже мой, Натали! — у Холли отвисает челюсть, и она с силой колотит меня по руке, в голосе паника. — У него солнечный удар!

— Нет! — рычит Дэймон, и мы обе подпрыгиваем. — Я в порядке, детка, смотри. — Он растягивает самую жуткую улыбку на свете. — Клянусь.

Из меня вырывается истерический смешок, но почти сразу его глушит сочувствие. Дэймон редко позволяет себе так низко опускать защиту. И почти никогда не теряет контроль. А сейчас он заметно пошатнулся и это видно невооруженным глазом.

Я была такой же рядом с Истоном?

Думали ли мы с Истоном, что так хорошо скрываем свое притяжение и привязанность?

Джоэл это видел. И он совсем не скрывал, что видел. Если задуматься, я легко вспоминаю, как он десятки раз переводил взгляд с одного из нас на другого — наверняка не раз удерживаясь от желания просто столкнуть нас лбами.

Возможно, чтобы по-настоящему распознать любовь, которая крадет душу, ее нужно сначала найти. А чтобы понять, что она стоит любой цены — потерять.

Я всё еще жду окончательный счет.

Но, похоже, это тот самый «подарок», который продолжает преподносить себя снова и снова.

— Может, сначала поужинаем? — предлагает Холли, переводя взгляд с одного на другого.

— Я сегодня заказываю еду в номер, — говорю я, игнорируя умоляющий взгляд Дэймона. Он сам открыл этот ящик. Ему и разбираться. — Я почти уверена, что к ужину у меня будет жуткое похмелье.

— Ну разве пить днем, не лучший признак отпуска? — радостно вставляет Холли.

Когда напряжение сгущается, она сжимает руку Дэймона и легко целует его в костяшки пальцев.

— Поспи здесь. Я тебя не видела уже недели три. Ты слишком много работаешь. Я буду говорить тихо.

Он улыбается ей с искренним обожанием.

— Это невозможно.

— Тебе нравится мой рот, — поддразнивает она.

— Да, нравится, — отвечает он и быстро целует ее в висок.

— Люблю тебя, — легко говорит она.

— И я тебя люблю, — мягко отвечает он, задерживая на ней взгляд. Потом они оба поворачиваются ко мне. — Люблю тебя, — добавляет он уже как бы между прочим.

— Люблю тебя, — отвечаю я тоном, который скорее означает: давай, дружище, возьми паузу, подумай. — Напиши мне, если что.

— Зачем? У него же есть я, — гордо заявляет она.

Дэймон уже собирается уйти, а я раздумываю, не признаться ли во всем, когда Холли вдруг наклоняется ко мне.

— Ты думаешь, он нас слышал? — шепотом спрашивает она, широко раскрыв глаза. Дэймон снова замирает за пределами кабаны. Он зашел слишком далеко, а значит, и я тоже.

— А это было бы так уж плохо?

— Абсолютно, — паникует она. — Господи, а если слышал?

— Не знаю, милая. Может, и слышал.

— Я бы умерла. Всё, Иисусе, включаем режим тотального отрицания.

— Ты и так в нем не первый год, — замечаю я.

— Я в отпуске. В Мексику не ездят, чтобы, черт возьми, разбивать себе сердце.

— Он, скорее всего, ничего не слышал. Я бы заметила.

Мяч на твоей стороне, Дэймон. Пожалуйста, не урони его.

— Слава богу, — выдыхает Холли.

Во мне всё кричит, чтобы она обратила внимание, чтобы увидела: ее жизнь вот-вот радикально изменится. Дэймон наконец уходит, а я снова опускаю солнцезащитные очки. Радость за нее незаметно превращается в зависть, глаза наполняются влагой.

На прошлой неделе со мной всё было нормально. Ну… почти нормально. И неделей раньше. И еще неделей раньше. Примерно месяц назад я начала понемногу свыкаться с жизнью после развода с любовью всей моей жизни.

Прошли месяцы. Если быть честной, больше года скорби с того блаженного времени в Седоне. Я горевала в три раза дольше, чем мне довелось его любить.

Еще на прошлой неделе я просто жила дальше, держалась на плаву, зарывалась в чужие истории, чужие жизни, заголовки. А теперь я в отпуске мечты с лучшими друзьями, сразу после карьерного достижения, к которому шла всю свою взрослую жизнь.

И вдруг меня накрывает осознание.

Будущее, за которое я так отчаянно боролась, пугающе похоже на компромисс. И если это правда, то у меня будто не остается цели — кроме как вернуться к своему столу и работе. Но, наверное, этого должно быть достаточно. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу влюбиться.

Должно быть достаточно.

Я всё так же люблю быть журналистом. Это факт. Я люблю писать. Люблю быть редактором. Люблю работать с отцом.

Это не изменилось.

— Ты притихла, — говорит Холли, когда я прижимаю полотенце к лицу.

На тебя просто нахлынул сентиментальный момент. Из-за того, что ты только что увидела. Это их время, соберись, солдат.

— Я просто отдыхаю, — отвечаю я. — Жарко.

— Ты правда попросила Дэймона быть моим «напарником»? Серьезно?

Я смотрю на лучшую подругу, и в голове вспыхивают годы их общей истории.

Макс Саттон, разбивший ей сердце, когда ей было шестнадцать. Дэймон, появившийся тогда, когда я утешала ее, с пиццей и ее любимыми капкейками из местной пекарни.

Дэймон, несущий ее через наше пастбище, когда она повредила колено, неудачно соскочив с Перси. Потухший взгляд Дэймона, когда она призналась, что влюблена, на нашем первом курсе в ТУ. И тот же самый жест шесть месяцев спустя — снова пицца и вдвое больше капкейков, когда всё закончилось. Плохо. Холли, держащая Дэймона за руку на похоронах его бабушки. Не отпускающая ни на секунду, пока он горевал — открыто, сломленно, как никогда раньше.

— Холли, — тихо говорю я.

— Да, милая?

— Я тебя люблю, — говорю я с дрожащей улыбкой, пока в груди всё еще жжет. — Я так рада, что ты здесь.

— Ты шутишь? Я бы ни за что такое не пропустила. Все твои мечты сбылись. Я так тобой горжусь. Может, это и было вопросом времени, но мы все — включая дядю Нейта — знаем, что ты заслужила эту газету.

— Спасибо. Мне было важно это услышать.

— Милая, ты пахала ради этого. Ты всем покажешь, на что способна!

Мы чокаемся бокалами, и я заставляю себя вернуться в настоящий момент, вспоминая фразу, которую вроде как взяла себе за девиз: «Не ищи счастье там, где ты его потеряла».

Но я не потеряла свое счастье в Истоне Крауне. Я потеряла его в тот момент, когда потеряла Истона Крауна.

И всё же именно воспоминания о любви к нему не дают мне двигаться дальше. Иронично, но сейчас, сидя здесь и празднуя собственные достижения, я понимаю: мой прогресс сильно хромает, потому что внутри я так и не сдвинулась с места.

Потому что не могу.

Потому что я развелась с мужчиной, который любил меня с такой яростью и такой полнотой, что, возможно, сломала в нем ту часть, которая вообще была способна довериться настолько, чтобы полюбить снова. И если это правда, значит, я оказала медвежью услугу женщинам, которые будут любить его в будущем. Потому что я сомневаюсь, что он когда-нибудь еще сможет открыться так же глубоко.

К сожалению, я тоже — вряд ли.

Хотя, если уж говорить об Истоне… он не из тех, кто соглашается на меньшее.

Даже когда наша судьба, кажется, уже решена, я обязана научиться жить здесь и сейчас. И в каждом последующем «сейчас». Смотреть вокруг, считать свои благословения и быть благодарной. Я сама проложила этот путь. Это моя жизнь и моя реальность, и я намерена ее прожить.

Текила мягко скользит по горлу, и я решаю заменить свой прежний девиз всеми остальными, которые всплывают в голове под постоянным жжением в груди.

Carpe diem. Лови момент, Натали.

Сегодня — первый день всей оставшейся жизни, Натали.

Ты сама себе капитан, Натали!

Глава 70

Натали

Я пьяна. И не в том милом, хихикающем и еще как-то допустимом виде. Я уже почти в хлам — и, судя по тому, как на меня смотрит совершенно не впечатленный бармен Джерри, еще и в шаге от того, чтобы меня отсюда вывели.

Да плевать, что там знает Джерри. Я и так уже сижу в мексиканской тюрьме, пусть и пятизвездочной.

Сколько бы мотивационных фраз с наклеек на бамперах я сегодня ни повторяла, битву я проиграла. Поэтому и нырнула с головой в дорогую текилу, в которой плаваю с тех пор, как Холли ушла из нашей кабаны готовиться к вечернему выходу.

Все мысли о моей победе — о том, что я стала главным редактором Speak, — меркнут, когда прошлое и настоящее сталкиваются лоб в лоб. И настоящее, если честно, сильно уступает. Всё снова приводит меня к одному и тому же безжалостному выводу: будущее — это сейчас.

После долгих месяцев, когда я зарывалась в работу, прятала голову в песок и маскировала бушующую боль карьерой, она всё равно вылезла наружу. Раскаяние делает свое черное дело, и зудящее желание снова спрятаться за плотным графиком заставляет меня искать ранние рейсы домой.

Нельзя жить только ради работы, Натали.

И всё же именно воспоминания о заголовках с именем Истона удерживают меня на этом барном стуле у бассейна, рядом с лобби курорта.

По крайней мере, в Мексике я в безопасности от бесконечных обновлений о новой пассии самого многообещающего рок-музыканта на планете. Здесь мне не нужно делать вид, что их не существует, проталкиваться сквозь день, притворяясь, будто я не впитывала каждую строчку, как и все его восторженные фанаты. Потому что теперь я именно это и есть: зритель. Фанатка. Его прошлое и, возможно, для него самого всё еще пятно.

Хотя, строго говоря, я была его первой фанаткой и первой женой. И этот титул больше никто у меня не отнимет, даже если он когда-нибудь решит заменить меня.

Мысль незрелая. Но всё равно справедливая. И, в каком-то смысле, маленькая победа.

— А-ХА! — выкрикиваю я, и Джерри вздрагивает, едва не роняя бокал, но всё-таки удерживает его. — Вот это да, Джерри, — бормочу я, крутя яркий зонтик от коктейля между сжатыми пальцами. — Кажется, я только что увидела светлую сторону. Похоже, дела у меня идут в гору.

Он смотрит на меня мертвым взглядом, продолжая вытирать бокал.

— Поздравляю.

— Спасибо, — бормочу я, посасывая лед из опустевшей маргариты и пытаясь выжать из него еще каплю текилы.

Минус того, что я не улетела домой первым же рейсом? Смотреть, как мои лучшие друзья влюбляются именно тогда, когда это больнее всего наблюдать.

— У меня так много поводов для благодарности. Правда, много, — повторяю я и себе, и Джерри. Он в ответ выразительно кивает на нетронутую комплиментарную тарелку закуски, явно предлагая мне наконец поесть.

Ирония в том, что, как бы усердно я ни пыталась считать свои благословения, мне сейчас абсолютно плевать на будущее, которое ждет меня в Остине. Не после того, как спокойные мексиканские воды и сеньор Текила врезали мне доброй дозой витамина «правда».

Я знала, чего от меня ждут. И я сделала шаг вперед. Взяла под контроль эмоции, себя и свою жизнь и позволила этому стать топливом. Я поступила так, как умею лучше всего: разложила боль по ящикам, поставила новые цели и добилась их. В комплекте — едва заметный, но рельефный пресс.

Эти цели достигнуты.

А теперь… впереди, по всей видимости, меня ждет все тоже самое. И это сбивает с ног.

— Джеееерри, — тяну его имя, совершенно очевидно выпрашивая еще каплю притупляющего зелья.

— Нет, — отрезает он, даже не глядя в мою сторону. От былого гостеприимства не осталось и следа.

— Ладно, — я оседаю на барный стул и закрываю глаза, вслушиваясь в звуки вокруг. Бульканье фонтана в бассейне неподалеку и чуть дальше мягкий, отчетливый плеск волн океана. Этот ритм убаюкивает меня и уносит в место, где дышится легче.

— Я, Эллиот Истон Краун… беру тебя, Натали Рене Батлер… в законные жены… — произносит он с благоговением. На линии его ресниц дрожит отблеск слез, когда он принимает кольцо из рук Джоэла и снова поворачивается ко мне. Его тепло накрывает меня целиком, когда он надевает обещание на мой палец.

— Любовь терпелива, — произношу я. — Любовь милосердна.

— Любовь не превозносится, — тихо отвечает он, — и не настаивает на своем.

— Любовь не ищет выгоды для себя, — говорю я, и голос дрожит от переполняющего чувства, когда я надеваю кольцо ему на палец.

— И не вспыхивает от раздражения, — добавляет он, сжимая мои пальцы. Я чувствую скрытый смысл этих слов. Второе обещание.

— Любовь не хранит счет обидам, — продолжаю я, когда очередь снова за мной.

И в тот самый миг, когда нас объявляют мужем и женой, он шепчет мое имя с благоговением:

— Натали…

— Ха! — восклицаю я, услышав едва различимый шепот своего имени. Отголосок самого незабываемого момента моей жизни, произнесенный тем самым бархатным голосом, который продолжает меня преследовать.

Джерри косится на меня, приподнимая брови почти до линии роста волос, давая понять, больше выпивки мне не светит. Почувствовав, как меня накрывает от этого шепота, я на секунду задумываюсь, как вообще умудрилась так четко его услышать, а потом начинаю хихикать, щурясь на пустой бокал от маргариты. Очевидно, мне нужно держаться подальше от текилы… и, пожалуй, от Джерри, до конца моей «мексикации».

Когда я ощущаю покалывание чужого присутствия за спиной, мой барный стул начинает тихо дребезжать, и я замечаю, что оба глаза Джерри по-прежнему прикованы ко мне. А тем временем тот самый шелковистый голос снова произносит мое имя.

— Джерри, подыграй мне, ладно? — прошу я, стараясь выпрямиться на стуле настолько, насколько это вообще возможно. Волоски на затылке встают дыбом с пугающей скоростью. — Просто ради прикола. Это текила… или за мной правда кто-то стоит? Типа… — я поднимаю руку заметно выше головы, — высокий… подозрительно красивый… и очень мрачный рок-звезда?

— Меня зовут Джерод, — отвечает он. — И да.

— Да — это «да, это текила»?

— Да — это «да, за тобой стоит рок-звезда».

Разворачиваясь на барном стуле, я сталкиваюсь взглядом с широко распахнутыми ореховыми глазами и тону в них так же легко, как в тот самый первый раз, много лет назад. Истон Краун смотрит на меня в ответ, не менее шокированный.

Глубокий загар, пляжные шорты, облегающая футболка с V-образным вырезом. Очки-вейфейреры[116] покоятся на густых черных волосах, которые теперь спускаются почти до плеч.

С нашей последней встречи он словно окончательно вошел в свою физическую форму, выглядит сильным, собранным, опасно притягательным.

Он выглядит невероятно подтянутым и стоит передо мной во всей полноте того настоящего рок-бога, которым стал.

В текильном тумане я тянусь и тычу пальцем ему в грудь, пока он пялится на меня, явно так же сбитый с толку, как и я, прежде чем я наконец нахожу слова.

— Истон… — хриплю я, когда зрение начинает плыть, а радость накрывает внезапной волной. — Ты в… М-Мекс… ты правда здесь?

Я тянусь к нему, обхватываю ладонью его челюсть. От моего прикосновения его глаза закрываются, и прежде чем он успевает снова взглянуть на меня, с его губ срывается тихое ругательство.

— Господи, Натали. Ты, черт возьми, в хлам.

— Мексикация, — начинаю я «объяснять текилой». — Папа отправил меня сюда из-за газеты.

— Ты, блядь, шутишь? — резко бросает он, качая головой и одновременно освобождаясь от моего прикосновения.

— Нет. Ну… да. То есть он отдал мне газету и отправил сюда праздновать! Я тут уже па-па-пару дней… Хочешь м-маргариту? — я спотыкаюсь на словах. — Джерри делает их так хорошо, что у бассейна можно материализовать мечты.

— Джерод, — поправляет бармен у меня за спиной.

— Ты ей слегка перелил, дружище, — укоризненно бросает Истон бармену, пока я жадно впитываю его взгляд, а руки будто сами тянутся к нему, ложась на грудь.

— Я перестал наливать ей еще час назад, — объясняет Джерри. — Пытался заставить ее поесть или кому-нибудь позвонить. Даже предлагал отправить ее в номер, но она утверждает, что там обитает призрак принца Филиппа.

— Что за… — Истон хмурится. — Натали, ты, о чем вообще…

— Дэймон придет, — уверяю я видение, к которому продолжаю тянуться.

Взгляд Истона скользит вниз, и он делает шаг в сторону, уходя от моего прикосновения.

— Так ты здесь с Дэймоном?

— Да. Боже, да. Это прекрасно. Он так влюблен, — оживленно объясняю я. — Оба. И Холли тоже.

Истон наклоняет голову, оценивающе глядя на меня.

— Пойдем, я отведу тебя в номер.

— Ты… ты здесь… из-за меня? — с трудом формулирую я. — Ты… приехал… ко мне?

Он замирает на секунду, прежде чем покачать головой.

— Моя девушка сейчас заселяется, а я просто осматриваюсь. — Он чешет затылок, проводит пальцами по нижней губе и добавляет: — Хочешь с ней познакомиться?

Отрезвляющая молния бьет прямо в грудь, выжигая остатки надежды, и до меня наконец доходит, насколько я пьяна и насколько обманывала себя.

Передо мной не призрак.

Передо мной мой бывший муж.

Он здесь.

С другой женщиной.

С женщиной, которая знает, каково это — вложить ладонь в его протянутую руку.

Которая может чувствовать его тепло.

Которая, возможно, уже видела тот редкий взгляд в его глазах — тот самый, который я когда-то считала принадлежащим только мне. Другая женщина. Та, кому теперь доступна его близость. Та, кто узнает его так же интимно, как всего несколько минут назад узнавала я, пока меня накрывали мои сладкие воспоминания. Отрезвляющая молния снова зависает где-то внутри, не ударяя сразу. Как и вопрос Истона.

— Хочу ли я… — я кое-как поднимаюсь на дрожащих ногах и оказываюсь с Истоном лицом к лицу, почти касаясь его груди. Его ноздри слегка раздуваются, когда я тщетно пытаюсь не вдохнуть его запах. Он отступает на шаг, а я вслепую хватаюсь за стойку бара за спиной, чтобы удержать равновесие, прежде чем упрямо вскинуть подбородок. — Хочу ли я познакомиться с твоей девушкой? — выдавливаю я. — Нет, спасибо, Истон. Честно. Я бы предпочла медленно уйти ко дну гребаного океана.

Убедившись, что мой посыл прозвучал достаточно ясно, я решительно прохожу через патио-бар и направляюсь по дорожке к океану, твердо решив довести свое заявление до конца.

Глава 71

Истон

— Ты, блядь, издеваешься? — цежу я сквозь стиснутые зубы, наблюдая, как Натали, пошатываясь, бредет по длинному настилу, тянущемуся от патио к пляжу.

Бармен подает голос:

— Я так понимаю, случайная встреча вышла неудачной?

Ошеломленный, я вытаскиваю наличные и стучу ими о стойку.

— Неудачной, Джерод. Наливай в ряд. Самое лучшее.

Он тут же начинает разливать. Я опрокидываю два шота один за другим. Бросив на стойку еще купюру, не отрываю взгляда от Натали, которая продолжает свой пьяный марш к воде. Я едва не влетел лбом в чертов тропический куст, когда увидел ее профиль. Та же реакция, что и те полдюжины раз, когда я выхватывал в толпе ее силуэт и принимал за нее другую. Но чем ближе подходишь, тем сильнее понимаешь: двойник всегда меркнет.

На этот раз — нет.

Нет. На этот раз всё иначе. Именно сейчас, когда у меня наконец появились силы, когда я впервые вижу возможность стать другим и понимаю, что жизнь может быть чем-то большим, чем просто истекать кровью на сцене, — именно в этот момент она появляется из ниоткуда.

— Джерод… подыграй мне, — я снова заливаю в горло жидкий огонь, не сводя глаз с Натали, которая медленно, пошатываясь, продвигается к воде.

— Слушаю.

— Каковы, по-твоему, шансы поехать с новой девушкой в короткий отпуск в Мексику и наткнуться на бывшую жену, которая отдыхает в том же отеле?

Джерод сочувственно фыркает и наливает еще один шот.

— Настолько мизерные, что их, считай, не существует. Черт, дружище, — бурчит он, пододвигая ко мне полный бокал. — Этот за мой счет

— Ценю, но давай рассуждать, — я бросаю на стойку еще купюру, наблюдая, как Натали останавливается посреди песка, уже на полпути к океану. — Мексика — популярное место для отдыха.

— Согласен, — быстро кивает он.

— Этот курорт — один из самых рейтинговых.

— Тоже верно. Скорее всего, первым выскакивает в поиске.

— Так я и нашел его, — тут же отвечаю я, цепляясь за эту мысль как за спасательный круг.

— Это уже сильно сужает круг, — соглашается Джерод.

— Значит, мы уже близко? — спрашиваю я.

Он явно не выглядит убежденным, наливая еще один шот.

— Возможно.

Я сухо усмехаюсь, поднимая полный бокал.

— За унаследованное везение моей матери.

Он наливает себе, чокаемся, и мы оба выпиваем.

На секунду отрывая взгляд от Натали, я встречаю его насмешливо-заинтересованный взгляд, когда он приподнимает бутылку, предлагая налить еще. Я режу ладонью воздух, останавливая его. В голове кричит голос матери — про знаки, судьбу и прочую магическую ерунду, в которую я никогда не верил. По крайней мере, до тех пор, пока не встретил женщину, которая сейчас, спотыкаясь, идет по песку. Женщину, ворвавшуюся в мою жизнь так же потерянно, как и тогда. Женщину, за которой я отчаянно гонялся. Женщину, на которой женился, и которая в итоге завела меня на узкую тропу саморазрушения и преждевременного старения.

— Раз уж мы откровенничаем, — подает голос Джерод. — У меня тут, честно говоря, небольшой ступор. Я твой большой фанат.

— Спасибо, но сейчас меня интересует другое, — говорю я, не сводя глаз с Натали, пока внутри начинает подниматься тревога. Она направляется к темному, неосвещенному участку пляжа. — Ты человек чести? Потому что сейчас это единственное, что для меня имеет значение. И я готов сделать для тебя почти что угодно, если ты сохранишь то, что я тебе сказал, в тайне.

— Мы все подписали соглашение о неразглашении еще до твоего приезда, — отвечает он. — Клянусь тебе, я не скажу ни слова.

— Когда-нибудь скажешь, — говорю я, зная, что так и будет. — Рано или поздно. Но можешь сделать мне одолжение и подождать хотя бы до моего отъезда?

— Клянусь, дружище.

— Спасибо. Могу попросить еще об одном?

— О чем угодно.

— Можешь, пожалуйста, позвонить в мой номер и передать моей девушке, что я встречусь с ней в ресторане через час? — прошу я. — Потому что мне придется пойти и не дать своей бывшей жене утонуть.

— Хочешь, чтобы я именно так и сформулировал? — уточняет он.

— Нихрена, — огрызаюсь я. — Добавь побольше такта и вообще не упоминай бывшую жену. Это я объясню ей сам. Потом.

С этими словами я срываюсь с места и иду следом за Натали, которая направляется прямо к воде.

— Подожди, — окликает меня Джерри, останавливая. — Ресторан закрылся десять минут назад, но ты всё еще можешь заказать еду в номер.

Что-то внутри уже знает ответ. И всё же я заставляю себя взглянуть на крошечные цифровые часы рядом с кассой, всего дюйм высотой. Ровно в тот момент, когда минутная стрелка перескакивает вперед.

***

Я успеваю догнать Натали в тот самый момент, когда ее пальцы ног касаются воды. Кожа поцелована солнцем, несмотря на природную бледность, дикие локоны треплет ветер. Вдали мерцают огни курорта, но здесь нас накрывает темнота ночного неба. Над головой рассыпано покрывало звезд, луны не видно. И всё же я отчетливо вижу ее профиль, светло-голубое парео обрисовывает фигуру, ветер прижимает ткань к телу.

— Я не видела таких звезд со времен нашего медового месяца, — тихо шепчет она сквозь шум резкого ветра. — Эти будто еще дальше. Совсем недосягаемые.

Мама наверняка назвала бы эту встречу знаком судьбы. Но я решаю, что отметка времени, которую Стелла Краун считала космическим сигналом, для меня больше не имеет значения. С сегодняшнего вечера я переименовываю судьбу. Для меня она — ад.

Один только вид Натали на этом пляже вызывает во мне глухое, тлеющее раздражение, и в то же время сердце знакомо раздувается в груди. С каждой секундой накатывают воспоминания — и хорошие, и плохие. В основном хорошие. О ней. О нас. В горле пересыхает, алкоголь дает о себе знать, и я позволяю себе долгий, жадный глоток этого зрелища, прежде чем спрятать его внутри и оставить себе всего одну мысль.

Почему?

Почему жизнь так чертовски жестока, позволяя мне видеть ее вот так, если она не может быть моей?

Если я больше не могу быть ее.

Если нам не было суждено быть вместе так, как я когда-то отчаянно верил — до тошноты, до боли.

Почему, блядь?

— Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах, — произносит Натали с расстояния в несколько шагов, сама того не осознавая, отвечая на мой вопрос. — Я весь день разговариваю с собой цитатами с бамперов, мемами, слоганами и девизами. По-моему, для нынешнего момента самое то, не находишь? — она бросает на меня взгляд, глаза стеклянные. — Бог, наверное, сейчас ржет в голос.

— Ты же понимаешь, что я не смогу просто оставить тебя здесь. Да?

— Я не хочу портить тебе вечер, но и в номер идти не хочу. Пока нет. Я не… я не твоя ответственность, Истон.

— Я тебя здесь не оставлю, — говорю я твердо.

— Тогда я напишу Дэймону. — Она ощупывает платье, будто телефон вот-вот материализуется. — Телефона нет. Черт. И ключа от номера тоже.

Я достаю телефон, разблокирую его и протягиваю ей.

— Я не знаю его номер, — хмурится она. — Хотя знаю его всю жизнь. Это плохо?

— Кто вообще сейчас знает чужие номера? — мне удается выдавить подобие улыбки, хотя я не чувствую в себе ни капли веселья.

— 206-792-5959, — она произносит цифры, впиваясь в меня взглядом, прежде чем резко отвести глаза.

— Он не менялся, — говорю я. Потому что номер, который она только что назвала, — мой.

Так почему ты, черт возьми, ни разу им не воспользовалась?

Не лезь туда, Ист. Всё давно кончено.

— Зато мы изменились, — она улыбается мне. — Правда ведь? И, кстати… с днем рождения.

— Спасибо. И тебя тоже.

— Мы ведь уже почти взрослые, правда? — говорит она с печальной усмешкой. — Нам больше нельзя прикрываться возрастом, чтобы оправдывать глупости и безрассудство. Кажется, в двадцать четыре это уже не работает.

— Вот как?

Наши взгляды встречаются и замирают.

Проклятье.

— Истон, — она устало вздыхает. — Со мной всё в порядке. Правда. Мне не нужен Дэймон, чтобы добраться до номера. Пожалуйста… — она сглатывает, — иди. К ней.

— И что? Сделать вид, будто я не видел, как ты в хлам пьяная бродишь по пляжу в том же отеле?

— Именно так, — отвечает она, уверенно кивая.

— Я скажу ей.

— Так и должен, — говорит она, а я пытаюсь — и не могу — не запомнить, как она выглядит: в струящемся шелке, с загорелой кожей, босыми ногами, с аккуратно накрашенными ногтями на пальцах ног, которые омывает белая пена.

— Мы можем сменить отель, — предлагаю я.

Она скрещивает руки на груди, сжимает плечи и молчит.

— Это не проблема, — пробую снова.

— Я просто… — она улыбается, но улыбка далекая. — Прости, у меня сейчас такой… сиэтлский момент в Мексике. — Она отворачивается, глядя сквозь меня. — Во всех смыслах.

Чувствуя, как текила начинает разливаться по крови, я прикусываю язык и сдерживаюсь. Я не собираюсь уступать ей ни на дюйм. С тех пор как я дал ей это право, она только и делает, что колотит меня словами.

— Мои лучшие друзья вот-вот признаются друг другу в любви. Я не хочу им мешать.

— Холли и Дэймон?

— Да, — мечтательно вздыхает она. — Я же говорила, что они так… сильно любят друг друга. Думаю, сегодня я стала свидетелем самого начала их истории. Это было так красиво — просто наблюдать.

Ее речь становится чуть четче. Очевидно, она изо всех сил пытается протрезветь.

— Я растрогалась и напилась, вот почему начала думать о нас, — она тихо смеется. — Я всё еще пьяная и сентиментальная. И сегодня это никак не остановить. Так что, пожалуйста, избавь меня от еще большего унижения и просто вернись к ней.

— Пока нет.

— Ладно, — она вздыхает и смотрит прямо на меня. Ее голубые глаза снова вызывают то самое знакомое ощущение.

— Я думала, что придумала тебя. Что ты мне просто привиделся. Но ты правда здесь, да?

Я киваю.

— Мне нужна была пауза.

— Да… мне тоже, — тихо отвечает она. — Как выяснилось, я ненавижу паузы. Господи, Истон… просто дай мне минуту, окей?

Она наклоняется, зачерпывает ладонями воду и обливает босые ступни и руки, пытаясь прийти в себя.

Проводя рукой по волосам, я фыркаю от самой мысли, что она считает, будто всё это происходит только с ней.

— Ты ведь понимаешь, что ты здесь не одна? — говорю я. — Мне тоже, черт возьми, некомфортно.

— Правда? — недоверчиво спрашивает она. — Я бы сказала, что при твоих обстоятельствах у тебя явное преимущество.

— В каком смысле?

— В том, что я одна. А ты здесь… с Малибу.

Тлеющее раздражение внутри грозит вырваться наружу из-за ее обвинения, и я не могу удержать резкость в ответе:

— Она была для меня хорошим другом. И хоть я тебе ничего не должен объяснять, мы встретились на одном из ее концертов, когда я вернулся из Европы в прошлом месяце. Я не прикасался к ней, пока мы были женаты, и даже не хотел этого. Да, сейчас мы вместе, но это совсем недавно. И с учетом того, что я только что объехал полмира и оказался здесь просто чтобы выдохнуть, то, что ты сейчас стоишь передо мной в Мексике, — это, блядь, просто сносит мне крышу.

— А значит, ты всё равно не можешь меня поцеловать, трахнуть или любить, — надломано произносит она, и ее слова растворяются с ветром между нами. Она закрывает глаза.

Меня будто бьют под дых и всё же я быстро прихожу в себя.

Она пьяна. Это та самая Натали, которая появляется, когда она пьяна.

— Мы ведь были друзьями. Лучшими друзьями… Мы часами разговаривали каждую ночь. Мне так этого не хватает… Мне не хватает тебя.

— Натали, — начинаю я, но она резко поворачивает голову ко мне.

— Ты так же теряешься в ней, когда трахаешь ее, что забываешь обо всем на свете?

— Что ты делаешь? — хрипло шепчу я. Ее слова выжимают меня до суха, пока она делает шаг ко мне, почти прижимаясь.

— Я задаю тебе вопросы, Истон, — бросает она так, будто была готова к этому разговору. Ее фиалково-голубой взгляд рвет меня на части. — Скажи мне, Истон, — голос дрожит, когда она задает следующий, самый невыносимый вопрос. — Вы так же близки, как только могут быть два человека?

Душа обуглена, ярость быстро поднимается, и я прикусываю язык до боли.

Ее лицо искажается от боли, она сжимает платье.

— Потому что мы были. Мы были так близки.

Из нее вырывается болезненный звук, а я изо всех сил борюсь с собой, чтобы не сократить расстояние между нами. Я едва успеваю осмыслить ее последние слова, прежде чем она снова вонзает нож.

— Я знаю, как оказалась в Сиэтле, Истон. Но как, черт возьми, ты сейчас оказался в Мексике?

В ее голосе часть опустошения сменяется злостью, но не на меня. На эти гребаные обстоятельства, от которых мы никак не можем избавиться, снова и снова сталкиваясь друг с другом в любой возможной вселенной.

— Я так устала повторять их историю.

— Но это не наша история, — говорю я, твердо держась за ту же позицию, что и с того дня, как подписал бумаги.

— Нет, не наша, — легко соглашается она, вытирая слезы. — Совсем не наша. И то, как Стелла романтизировала эти встречи, — это, черт побери, жестоко. Неважно, сколько раз я надеялась, что такое случится. Но то, что я сейчас чувствую… Господи, — голос ломается. — Я бы отдала что угодно, лишь бы это прекратилось.

Ее слова ранят еще глубже. И я снова борюсь с собой. И снова побеждаю.

Она делает шаг ко мне, и ее аромат плывет по ветру — орхидеи с едва уловимой пряной нотой. Проходит минута, может, две. Я тону в ее образе, чувствуя, как моя слабость просыпается. Но я держу дистанцию, потому что знаю: даже глоток ее — для меня смертельно притягателен. Я отказываюсь снова идти этим путем. В одиночку.

— Ты — сверхновая звезда, — шепчет она. — Я подумала так в первый раз, когда ты спел для меня в Сиэтле. И это же чувствовала в ту ночь, когда мы заперлись в том отеле в Далласе — влюбляясь, занимаясь любовью. Я знала, что поймала нечто редкое, и говорила себе держаться за тебя изо всех сил. Говорила себе не отпускать уже тогда. Потому что знала: это будет невозможно. И я была права.

Она поднимает взгляд к небу, будто ищет другую звезду. Слеза медленно скользит по ее щеке.

— Ты должен знать… тебе нужно знать… ты был для меня таким же священным. Даже если я не доказала этого тогда, когда ты требовал.

Ее признания хлещут меня, как и ветер, а болты, удерживающие мое сердце под замком, угрожающе ослабевают.

Черта с два.

— Если бы ты не была пьяна, — сухо отвечаю я, не в силах скрыть яд в голосе, — это, возможно, значило бы для меня куда больше.

— Это правда, — ее фиалково-синие глаза прожигают меня насквозь. — Но слишком поздно, да?

— Что-то вроде того.

— Что-то вроде?

— Именно так, — я засовываю кулаки в карманы шорт.

— Тогда, пожалуй, мне стоит исчезнуть, — она прочищает горло, будто собираясь с силами. — Ты же знаешь, я следила за тем, как у тебя всё складывается, Истон. Конечно, следила. И я невероятно рада за тебя. Ты заслужил весь этот успех. Правда. За этим было потрясающе наблюдать.

— Спасибо. А ты получила свою газету, — говорю я.

Ее взгляд тускнеет, она кивает и на несколько секунд замолкает.

— Я заслужила ее, — говорит она без тени обиды, а потом окидывает меня взглядом с головы до ног. — Ладно, — она кивает, будто что-то для себя решив, и вытирает щеки ладонями. — К черту этот день и к черту Мексику, — смеется она, но в этом смехе столько боли, что я ясно вижу дорожки слез, когда она останавливается прямо передо мной. Слез куда больше, чем я думал.

— Натали… — снова начинаю я, не имея ни малейшего понятия, чем закончу.

Меня всё еще трясет от слов, которые я месяцами молил услышать и так и не услышал. Ничего даже близкого к тем искренним признаниям, которые она обрушивает на меня с того самого момента, как я здесь появился.

И что, блядь, вообще сейчас происходит?

Еще один перекресток, где она раздавит мне сердце и пойдет дальше?

Нахер.

Хватит, Истон. Всё кончено.

— Всё в порядке, Истон. Я исчезну, — говорит она.

— Тебе не обязательно это делать, — бросаю я, следуя за ней, пока она направляется к курорту. На ногах она выглядит уже более устойчивее.

— Еще как обязательно, — отвечает она и резко разворачивается, возвращаясь ко мне. Останавливается так близко, что между нами остаются считанные дюймы. — Но я не позволю себе упустить еще один шанс сказать то, что не сказала в ту ночь, когда ты со мной развелся.

— Не надо. Какой смысл? Мы уже это обсуждали.

— Мне жаль, что я не позвонила и не сдержала обещание попытаться остаться в жизни друг друга. Но для меня это всегда было бы ложью. Потому что это ощущается ровно как возвращение в ад. Может… — она тяжело выдыхает, — может, мне просто нужно привыкнуть к этому пеклу.

Я фыркаю.

— Невероятно. У тебя, оказывается, так много слов для человека, который выучил мой номер наизусть и ни разу им не воспользовался.

— Ты тоже не звонил, — резко парирует она. — Черт, прости. Я не хочу ссориться.

Она сжимает накидку и проходит мимо меня.

— Ну конечно, не хочешь. Значит, всё? На этом и закончим?

Она пожимает плечами, не оборачиваясь.

— Думаю, мы уже прошлись по пунктам: «Что, мать его, делает мой бывший в Мексике?», статус отношений, дежурные вежливости… — бросает она через плечо. — Что, кстати, удивительно, учитывая твою компанию.

— Ну, возможно, я наконец-то усвоил этот урок, — отвечаю я. — По крайней мере, когда дело касается тебя.

Она вскидывает руки.

— Я всего лишь пыталась поговорить с тобой честно, Истон.

— Нет, — отвечаю я. — Ты пытаешься по-пьяни вывалить свои сожаления. Прием, который я всегда отказывался тебе позволять.

— Ну конечно. Жесткая честность — лучшая политика.

— Да, блядь, лучшая, — бросаю ей вслед.

— С тобой я всё равно всегда крайняя, — доносится от нее. Она уже делает несколько шагов в сторону отеля.

Я одергиваю себя и останавливаюсь, окликая ее:

— Тебе больше не нужно бежать, красавица. За тобой никто не гонится.

Она резко оборачивается. В ее глазах блестит боль, когда она видит, что между нами приличное расстояние.

— Было приятно увидеть тебя, Натали. Поздравляю.

Ничего в боли, светящейся в ее взгляде, не похоже на победу. Ничего. И я, блядь, хотел бы, чтобы было иначе. Она тяжело вздыхает и снова поворачивается к отелю. По мере того как расстояние между нами растет, ее слова пытаются застрять у меня в голове, а я изо всех сил стараюсь оттолкнуть каждое из них.

Это всего лишь слова.

Когда она заходит в бар, Джерод поднимает оставленную ею сумку и машет ею в ее сторону. Не сбавляя шага, она забирает ее и идет дальше. И вместе с тем, как она исчезает в лобби, исчезают и мои надежды на то, что этот отпуск — как и прогресс, которого я добился за последние месяцы, — еще можно спасти.

Проклятье. Эта женщина.

— Еще шот? — спрашивает Джерод, когда я снова занимаю место у стойки, пытаясь заставить сердце подчиниться чертовой голове.

— Просто пиво.

Глава 72

Натали

Холли расхаживает передо мной, а я потягиваю «Кровавую Мэри», решив, что это максимум, на который я сейчас готова после текилы. В прошлый раз, когда я пила текилу, мой бывший муж объявился на моей «мексикации», а его прекрасная новая девушка ждала его — вероятно, голая — в гостиничном номере.

И под «в прошлый раз» я имею в виду… прошлую ночь.

Сегодня я проснулась в тотальном отрицании, молясь, чтобы всё это было сном, пока передо мной не появился Дэймон с набором вариантов. В одной руке — кофе, в другой — «Кровавая Мэри». Второй вариант оказался больше по душе.

— Каковы шансы, Нат? Как такое, блядь, возможно?! — возмущается Холли, а я тем временем мысленно выстраиваю план на ближайшие дни в раю.

— Расслабься. Я работаю над новым маршрутом. Сегодня — водка, завтра — ром. О! — восклицаю я. — Давай устроим день шнапса[117]!

— Это не смешно.

— Я это прекрасно понимаю. Пожалуйста, перестань ходить кругами. У меня от тебя уже голова кружится, — ною я и делаю внушительный глоток коктейля.

Холли опускается передо мной на колени и кладет ладони мне на прикрытые махровым халатом колени. По крайней мере, с гардеробом вопрос решен. Это станет моей формой на ближайшие три дня, которые я собираюсь пересидеть в номере отеля, методично возвращая себе трезвость, напиток за напитком. К счастью, с моей новой зарплатой я могу себе это позволить.

— Ты не можешь просто спрятаться здесь, — уговаривает Холли.

— Я докажу, что ты не права. Давай сменим тему. Можно поговорить о вчерашнем вечере? — умоляю я. — Пожалуйста. Что у вас было с Дэймоном?

— Ничего особенного. Тихий ужин, потом такие же тихие напитки. Его навыки «напарника» — ноль. Он в каком-то странном состоянии. Баров поблизости почти не было, так что, к сожалению, я час танцевала одна, пока не подцепила симпатягу на танцполе. И тут же появился главный обломщик и заявил, что я пьяна, и утащил меня обратно в номер. С ним что-то не так, и он не говорит, что. — Она умоляюще смотрит мне в глаза. — Ты знаешь, что с ним?

— Без понятия, — вру я.

— Ну что ж, либо он мне всё расскажет, либо мы поссоримся.

У меня есть чувство, что завтрак будет чертовски интересным. Я выуживаю свой «завтрак» — оливку с беконом — с блестящей желтой коктельной шпажки и начинаю ее жевать как раз в тот момент, когда она выхватывает у меня напиток.

— Немедленно одевайся. К бассейну. Сейчас же.

— Нет.

Игнорируя меня, она швыряет в мою сторону сверкающее изумрудное бикини.

— У тебя наконец есть шесть кубиков. Мир должен это увидеть.

— Нет.

Она хватает золотую цепочку с моего туалетного столика, уставленного аксессуарами, и бросает ее на кровать рядом с бикини, совершенно не подозревая, какую часть прошлого только что добавила к своим требованиям.

— Надень.

Я смотрю на цепочку, и в памяти всплывает четкий образ: Истон нежно проводит по ней пальцем, пока я медленно двигаюсь на нем. Его сочные красные губы приоткрыты, он смотрит на меня снизу вверх взглядом, полным любви. Он любил меня — уже тогда. И, оглядываясь назад, я думаю, что он полюбил меня еще до того, как я уехала из Сиэтла. Так же, как и я его.

— Натали, — настаивает Холли, — этот шанс нельзя упустить.

— Чтобы смотреть, как мой бывший муж резвится с новой девушкой на мексиканском пляже? Нет, спасибо. Мне и здесь неплохо.

— Господи, я редко так говорю, но сейчас ты меня разочаровываешь. Он женился на тебе. Женился, Натали. И если у тебя осталось хоть что-то, то это именно оно. А теперь достань свою гордость из шкафа с саможалостью, где ты отсиживаешься, и одевайся.

Когда я не сдвигаюсь с места, Холли встает в позу, скрестив руки.

— Ты всё еще его любишь. Это может быть твой последний шанс.

— Мой последний шанс был в тот день, когда он подписал бумаги о разводе.

— Что?

— Задним числом всё кажется чертовски очевидным, подруга, и я это ненавижу. Презираю, — говорю я, забирая обратно свой напиток. — Терпеть не могу. Отвращение. Неприятие. Сильная степень, — хихикаю я. — Видишь? Я вполне способна связно говорить. Истон всегда был причиной моего гребаного косноязычия.

— Вставай! — приказывает она, вырывая у меня стакан и направляясь к унитазу, где без колебаний выливает содержимое.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — бурчу я, хватая бикини и цепочку, после чего выталкиваю ее из ванной и захлопываю дверь прямо перед ее довольной улыбкой.

***

— Ты за это сгоришь в аду, — сквозь зубы бросаю я Холли, когда появляется Истон с Мисти под руку. На ней золотое бикини, и выглядит она, черт возьми, ослепительно.

Глаза Холли округляются, она отчаянно пытается взять эмоции под контроль и терпит поражение.

— Господи, это бикини такое безвкусное, — лжет она, не моргнув.

— Пожалуйста, не надо, — прошу я. — Я буду ненавидеть тебя еще больше за вранье.

Она пожимает плечами, в руке мимоза.

— Ну… она хотя бы не страшная.

Я опускаю солнцезащитные очки ровно настолько, чтобы Холли точно поняла мой взгляд-предупреждение.

Истон осматривает зону у бассейна, а Мисти тем временем расстилает полотенце на огромном шезлонге. Я чувствую это в ту же секунду, когда его взгляд находит меня, и тут же снова поднимаю очки.

Я выставила себя дурой прошлой ночью и уже смирилась с этим.

А вот он — нет. Он не ответил. И это — самая горькая пилюля из всех. Надпись на ней простая и беспощадная: он живет дальше.

— Он смотрит, — шепчет Холли.

— Заткнись. И не вздумай оборачиваться.

Как по божественному вмешательству, появляется Дэймон и загораживает мне обзор, усаживаясь на край моего шезлонга. Моя крошечная победа длится ровно до того момента, пока он не открывает рот.

— Ого… вижу, я как раз вовремя. Представление начинается.

— Заткнись, — огрызаюсь я. — Оба. Это вообще не смешно. Ни капли.

— Зато мы здесь, — пожимает плечами Дэймон. — А раз уж мы здесь, я позволил себе записать нас на небольшую экскурсию.

— Слава богу, — выдыхаю я. — Мне плевать, что это будет. Записывай нас на все гребаные экскурсии подряд.

— Даже не думай, — предупреждает Холли Дэймона. — И куда мы вообще едем?

Он ухмыляется с явным злорадством.

— Сюрприз.

— Но это же что-то туристическое, да? — Холли морщит нос. — Наверняка будет скучно.

— Ну и что, — спрашиваю я, — там хотя бы бар есть? Это мое единственное условие.

— Не переживай, — успокаивает Дэймон. — Тебя обеспечат всем необходимым, алкоголичка.

— Хэй, — раздается мягкое приветствие.

Мое тело вздрагивает, как по команде, когда Истон появляется из-за плеча Дэймона. Холли резко выпрямляется на шезлонге, Дэймон поднимает голову. Оба на секунду просто пялятся на него, совершенно очарованные, и я мысленно клянусь отречься от них обоих, как только мы снова окажемся на техасской земле.

— Не хотел мешать, — говорит Истон, — просто подошел проверить, как ты, и узнать, как твоя голова.

Он стоит перед нами, сияя под солнцем, которое только подчеркивает его безупречность. Пляжные шорты отчаянно держатся на узких бедрах и мощных мышцах. Я замечаю, как язык Холли начинает буквально вываливаться изо рта, и мы с Дэймоном одновременно открываем рот:

— Она отвратительно пьянеет… — начинает Дэймон.

— …зато голова всё еще на месте, — перебиваю я, натянуто улыбаясь и постукивая пальцем по виску.

— Ты в этом уверена? — усмехается Истон.

— Ну, сегодня только четверг, ветер дует, так что будем держать тебя в курсе, — поддевает Дэймон, а я из последних сил удерживаюсь от желания вцепиться в его безупречную кожу когтями.

Взгляд Истона задерживается на мне, прежде чем он опускает его и обращается к Дэймону.

— Истон, — представляется он, протягивая руку.

Дэймон принимает рукопожатие.

— Взаимно, — с энтузиазмом пожимает он руку Истона. — Приятно наконец познакомиться с бывшим мужем моей лучшей подруги, — шутит он, а я мысленно умоляю Бога даровать мне способность испепелять лицо Дэймона одним только убийственным взглядом.

— Мы бы познакомились куда раньше, если бы вы не… ну, знаете, — Холли тянет с явной горечью, — тайком познакомились, начали встречаться, — а потом сбежали, — и развелись, — заканчивает она и тут же меняет тон. — Я Холли, — она протягивает руку Истону.

Он принимает ее с широкой, искренней улыбкой. Узнавание в его взгляде ясно дает понять: они ему оба нравятся.

— О тебе я тоже много слышал, Холли, — говорит Истон, и зрачки Холли тут же превращаются в мультяшные сердечки. И я ее не виню. Он ослепителен и обезоруживающе обаятелен и легко влюбиться в этот блеск. Для меня он вообще — сплошное сияние.

— Ну, ты же знаешь нашу девочку, — смеется Дэймон, играя роль дипломата. — Либо по-крупному, либо никак.

— Никак — тоже отличный вариант, — бурчу я себе под нос среди обрывков общего разговора. — Просто блестящая идея.

Истон снова переводит внимание на меня. По его взгляду ясно, он всё услышал.

— Ну что, с тобой всё нормально?

— Вполне, спасибо, что проверил. Я просто была очень пьяна, — говорю я и приподнимаю солнцезащитные очки.

Его ответный взгляд тут же становится жестче, не позволяя мне уйти дальше и отшутиться, одним словом. Потому что он всё еще Истон. И он никогда не соглашается ни на что меньшее, чем жестокая честность. Его ноздри раздраженно раздуваются, и слова с нашего медового месяца снова отзываются во мне — так же, как отзывались бесконечные месяцы подряд.

«Никогда не прячься от меня. Мы так близки, как только могут быть два человека».

В ту же секунду мои легкие решают, что дыхание — необязательная функция. Очередная молния прожигает грудь. В отчаянии я цепляюсь за это ощущение, борясь с подступающими слезами, которые больше не в силах скрыть.

Я. Ненавижу. Мексику.

Я не смогла бы забыть ни одной минуты с ним, даже если бы захотела. Я почти уверена, что помню каждое наше слово. Мое проклятое сознание не способно отключить ни одно воспоминание о нем, даже после количества текилы, сопоставимого с моим собственным весом.

Холли и Дэймон болтают с Истоном, а он отвечает им легко и непринужденно. Когда Истон внезапно замирает посреди разговора, я тоже останавливаюсь. Прикрывая глаза ладонью, я вижу, на чем задержался его взгляд: на золотой цепочке у меня на талии. Его орехово-зеленые глаза вспыхивают и на несколько секунд впиваются в это сверкающее напоминание — секунды, крадущие душу, — а затем он резко отводит взгляд.

Всё еще обожженная этим взглядом, я тоже отвожу глаза. Мне кажется, из меня поднимается дым, невидимый для всех, кроме меня. Дэймон что-то говорит, но я перестаю его слышать. Мой взгляд скользит по ребрам Истона. Там стало больше татуировок, незнакомых мне, пока я не нахожу ту самую, единственную, знакомую.

Сердце раздувается, когда я мысленно веду взглядом по узору, легко различимому среди остальных. И в голове сама собой складывается краткая история нашей любви.

Когда-то Эллиот Истон Краун был моим.

Он был моим.

И мы были так близки, как только могут быть два человека.

— Прости, куда именно? — спрашивает Истон, снова вклиниваясь в разговор, когда неподалеку раздается всплеск воды в бассейне.

— Мы едем на одну из экскурсий, которые предлагает отель, — объясняет Дэймон. — Мне пришлось забронировать всё целиком, на шесть человек. Так что вы тоже можете к нам присоединиться, — добавляет он с едва заметной ухмылкой, которая кричит: «это карма, детка».

Вместо того чтобы выцарапать ему глаза, я разворачиваюсь на шезлонге и сую флакон солнцезащитного крема ему в руку.

— Намажь мне спину, ладно? Плечи уже горят.

— Мне нужно сначала уточнить у Мисти, — осторожно начинает Истон. — Но, думаю, мы…

— Мы что, милый? — раздается ее голос ровно в тот момент, когда я отворачиваюсь, выигрывая себе еще пару секунд перед неизбежным знакомством.

Дэймон наклоняется ближе и с нарочитым усердием начинает втирать крем мне в плечи. Пока он всё еще в пределах слышимости и Холли представляется Мисти, я ловлю момент, чтобы прошипеть свою угрозу:

— Насладись видом сегодня, Дэймон, как следует, — сквозь зубы цежу я. — Потому что он для тебя последний. Я тебя, блядь, убью.

То, как у него расширяются глаза, а затем он сглатывает, убеждает меня: угрозу он воспринял всерьез. И подкрепляю свои слова безумным взглядом.

Спасибо, что сам вызвался, лучший друг.

Я собираюсь выместить на тебе всё это дерьмо.

— Звучит… весело, — говорит Мисти с заметной ноткой сомнения в голосе.

Собравшись с духом, я оборачиваюсь и впервые по-настоящему вижу ту, кто меня заменил. Ослепительную, мокрую после бассейна замену, чьи руки покоятся на плече Истона. Я машинально отмечаю ее позу — естественную, интимную, прежде чем поднять взгляд к ее глазам.

— Привет, — говорю я и с удивлением для себя отмечаю, что в голосе нет ни капли злости и ни намека на ревность, которую чувствую.

— Привет, Натали. Приятно познакомиться.

— Взаимно, Мисти, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не замечать, что она сложена как супермодель и что лицо и волосы полностью соответствуют телу. Даже голос у нее красивый. Мне нельзя ее ненавидеть. И нельзя ненавидеть то, как и куда она положила руку. Мой голый безымянный палец — яркое напоминание об этом.

— Ладно… тогда поехали, — уступает Истон.

В его глазах читается извинение. И жалость. И именно это подталкивает меня вплотную к DEFCON 1[118].

Мы обещали друг другу попытаться остаться в жизни друг друга. Даже если лгали. Потому что оба знали, как это будет тяжело. И если у этого вообще есть шанс, то вот он. Именно так он и выглядит.

— Да, поехали, — пожимаю я плечами. — Почему бы и нет?

Взгляд Мисти мечется между мной и Истоном. Я замечаю тревожную складку между ее бровей и решаю заговорить, чтобы хоть немного сгладить момент.

— Приятно познакомиться, Мисти, — говорю я из вежливости. — Будет весело, — добавляю я, пока Холли и Дэймон резко переводят взгляды с одного на другого.

На губах Истона мелькает едва заметная улыбка, не теплая, но слишком знакомая. Та, что ясно говорит: он не верит мне ни на секунду.

Я списываю свою неожиданную смелость на остатки водки в крови, потому что прямо сейчас я сама себя поражаю. Истон опускает очки, зажав их между пальцами.

— Встретимся в лобби через два часа?

— Отлично.

Как только мы обмениваемся прощальными словами, Истон и Мисти уходят. Я откидываюсь на шезлонг и тут же чувствую, как взгляды Холли и Дэймона сходятся на мне. Первым нарушает тишину Дэймон.

— Нат…

— Послушайте меня, — перебиваю я. — Пожалуйста, просто послушайте, — умоляю я их обоих. — Он отшил меня прошлой ночью. Я попыталась, и он разрезал меня до самой кости. Я знаю, — голос дрожит, когда воспоминание о нашем разговоре и его ледяном равнодушии накрывает снова, прежде чем я пытаюсь запихнуть это в ящик, чтобы разобрать уже дома, в Техасе. — Я понимаю, что вы пытаетесь сделать. Но если вы правда хотите быть рядом со мной, — я опускаю солнцезащитные очки, — ничего не делайте. Никаких планов, никаких заговоров, никаких безумных «спасательных миссий лучших друзей», — последнее я адресую Дэймону. — Ладно?

Они синхронно кивают так, будто наблюдают, как фитиль всё ближе подбирается к бомбе.

— Я в порядке… кажется, — я делаю медленный, успокаивающий вдох. — Это странно, но прямо сейчас я правда в порядке. Я могу с этим справиться.

— Всё будет хорошо, — лжет Холли, и я чуть наклоняю голову.

— Она, конечно, огонь, Натали, — пытается утешить меня Дэймон, — но она — не ты.

— Ну да, — отвечаю я. — Зато я — не она.

Я на секунду позволяю себе надеяться, наблюдая, как он ведет ее за руку — за мою руку — обратно на другую сторону бассейна.

Глава 73

Натали

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит Дэймон. — Правда, Нат, — добавляет он уверенно, а затем поворачивается к Холли. — А ты — особенно.

— Да? И чем же я особенная? — Холли защипывает между пальцами струящуюся ткань своего сарафана и выглядит так, будто вот-вот сделает реверанс.

Это уже начинает выглядеть странно.

— Ты всегда была особенной, — говорит он и задерживается с поцелуем у ее виска. Она тут же переводит взгляд на меня, а когда он отворачивается в сторону лобби, я подмигиваю ей.

— Ты правда в порядке? — спрашивает она меня, когда Дэймон предлагает нам взять его под руку, и мы соглашаемся.

— С прошлого вечера у меня в голове полный сумбур, но да, я вроде бы прихожу в себя. Достаточно, чтобы быть вежливой.

Но, Дэймон, тебе всё равно конец.

— Ты вроде как держишься, — говорит Холли, явно не до конца убежденная, и кивает на мой сарафан. — И ты правда выглядишь невероятно.

— Спасибо. — Я опускаю взгляд на сарафан цвета пудрово-голубого неба. Мне нравится, как приталенный лиф подчеркивает талию, а дальше ткань мягко струится по бедрам. Но больше всего — разрезы: высокие, почти до верха бедер. Шелк заканчивается чуть выше ремешков сандалий, крест-накрест обвивающих икры.

— Если захочешь слиться, — предлагает Холли, — я за.

— Холли, — вздыхает Дэймон и останавливается посреди коридора, вынуждая нас всех замереть. Она отпускает его локоть и резко качает головой.

— Нет. Это неправильно. Всё это — неправильно. Ты облажался по-крупному. — Она с тревогой смотрит на меня. — Хотя откуда тебе знать, — обвиняюще переводит взгляд на Дэймона, — что чертовски больно быть влюбленной в кого-то и при этом вынужденной смотреть, как он крутит роман с другой.

— Еще как знаю, — огрызается он в защиту.

— Ага, конечно, — фыркает она. — Тогда ты должен прекрасно понимать, что ей не обязательно проводить вечер в компании своего потрясающего, всемирно известного бывшего мужа и его новой девушки. О чем ты вообще думал?

— Господи, — ругается Дэймон и виновато смотрит на нас обеих. — Прости, Нат. Это было глупо. Скажи слово, и мы прямо сейчас всё прекращаем.

В этот момент я думаю об отце и всей тяжести, которую ему самому пришлось вынести, и понимаю, что часть его силы живет и во мне.

— Я справлюсь. Может, они сами найдут повод уйти.

Иронично, но в лобби нас уже ждут Истон и Мисти. По выражению лица Истона, когда он здоровается с Холли и Дэймоном, я ожидаю, что вот-вот последует какой-нибудь предлог, чтобы всё отменить. Но к моему удивлению, его не следует.

Сумев избежать прямого зрительного контакта с Истоном и Мисти и при этом сохранить вежливый тон, мы всей компанией выходим из отеля к ожидающему внедорожнику. Внедорожнику, в котором ровно столько места, чтобы вместить нас всех.

Оказавшись в салоне, я перевожу внимание на Дэймона — точнее, на его руки, которые он явно не знает, куда деть, сидя рядом с Холли. Мои губы трогает улыбка: наш Казанова заметно нервничает. Он пойдет ва-банк.

— Ладно, Дэймон, пора признаваться. Куда мы едем? — спрашивает Холли.

— А куда еще? — отвечает он. — На текильную винокурню[119].

Я тут же тянусь к ручке двери. Смеясь, Дэймон втаскивает меня обратно на сиденье, а Холли наконец сдается и разражается смехом. Я метаю убийственные взгляды в них обоих ровно в тот момент, когда замечаю, как Истон сжимает губы, сдерживая собственный смешок.

— Худшие лучшие друзья на свете, — цежу я сквозь зубы, а Дэймон подмигивает.

— О нет… а что за история с текилой? — спрашивает Мисти, переводя взгляд с одного на другого и явно не представляя, что именно произошло прошлой ночью.

— Забавно, что ты спросила, — начинает Дэймон как раз в тот момент, когда из меня вырывается почти демоническая угроза.

— Скажешь еще хоть слово, Дэймон. Я тебя люблю, но ты ведешь себя как ребенок, и, если продолжишь в том же духе, я не постесняюсь устроить твое исчезновение. За границей столько необъяснимых вещей случается.

— Настолько всё плохо? — спрашивает Мисти, а Холли нервно хихикает, переводя взгляд между нами всеми.

— Чтобы уж совсем добить ситуацию, — объявляет Холли, раскрывая свою пляжную сумку размером с ручную кладь и вытаскивая бутылку текилы. Она решается взглянуть на меня, раздавая пластиковые стаканчики. — Прости, милая, — очаровательно морщится она, когда Дэймон берет бутылку и откручивает крышку, — это был единственный алкоголь в большом объеме, который нашелся в сувенирной лавке.

— Ничего страшного. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, верно? — бормочу я и протягиваю стакан, ошеломленная и вымотанная последними двадцатью четырьмя часами. Холли щедро наливает, а у меня в голове уже кружится полноценная мексиканская фиеста. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хочу, чтобы этот день наконец закончился.

С этой мыслью я невольно оглядываюсь, считывая выражения лиц всех, кто добровольно вписался в эту катастрофическую трату дня, и медленно выдыхаю тяжелый, неловкий воздух салона.

И тут меня накрывает маленькое озарение.

Ох, жизнь. Ты забавная, бесцеремонная и беспардонная сука.

Вот он — полный круг.

Посреди этого кошмара до меня доходит, как, должно быть, чувствовали себя наши родители, когда мы так же безрассудно обошлись с их прошлым, отмахнувшись от него, будто оно ничего не значило, пока мы эгоистично купались в собственном счастье. Хуже всего то, что в какой-то момент мы еще и ожидали, что они примут наше решение.

Даже если каждый из них в итоге нашел свое «долго и счастливо», я не могу представить, что когда-нибудь смогу спокойно смотреть, как Истон счастливо живет дальше с другой женщиной — так, как я заставляю себя делать сейчас.

Именно к этому мы бы их и принуждали — делать вид, натягивать улыбки, изо всех сил задвигая свое прошлое подальше, пока они поднимают бокалы за нас. В такой ад мы бы загоняли их на каждом празднике. И пусть наши истории и финалы — точнее, мой финал — совсем не такие, как у них, сама динамика та же. И, если честно, это чертовски отвратительно.

— Я поняла, — бросаю я с горькой иронией как раз в тот момент, когда все поднимают стаканчики для тоста.

— Поняла что, милая? — спрашивает Холли, и на меня устремляются любопытные взгляды.

— Всё, — выдавливаю я сквозь смех. — Но к черту всё. Viva la vida![120]

Я чокаюсь с каждым, глядя прямо в глаза, как меня учили, чтобы не накликать беду. Я делаю это намеренно, потому что еще одной мне просто не вынести. Сразу после тоста все опрокидывают жгучий напиток — все, кроме одного.

Мужчина с нефритовыми глазами.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как в его взгляде что-то темнеет. Лишь потом он медленно поднимает стакан и выпивает. Я отвожу глаза только тогда, когда Холли тянется за моим стаканом, чтобы долить. Я отказываюсь и вместо этого смотрю в окно — на проплывающий мимо пейзаж.

Оставшееся время, мой срок в Мексике я отсижу трезвой.

***

После прогулки мимо бесконечных гигантских бочек и нескольких часов, проведенных за изучением напитка, который я теперь искренне ненавижу, я поднимаю камеру и делаю панорамный снимок вокруг. Пока остальные явно достаточно «подпили» на дегустации, я съела столько тако, сколько, кажется, вешу сама.

Дэймон, щедрый засранец, каким он и является, в добавок ко всему заказал для нас пятерых романтический ужин на закате — финальный аккорд экскурсии.

Потому что израненным сердцам тоже нужно есть, верно?

Винокурня расположена на утесе и предлагает по-настоящему захватывающий вид для ужина. Терраса окружена такими же скалистыми выступами, а вдали открывается широкий обзор океана, над которым медленно опускается солнце. Наш круглый стол, освещенный свечами, стоит на аккуратно вымощенной площадке, вокруг ни души, одни пустые столики. Похоже, сегодня мы единственные, кто выбрал этот люксовый буфет и романтическую атмосферу.

Что, в общем-то, идеально сочетается с иронией, в которой мы все здесь тонем.

Атмосфера неожиданно спокойная: из колонок неподалеку тихо льется испанская гитарная музыка. Чрезмерно услужливый персонал продолжает каждые несколько минут менять блюда на буфете, будто обслуживает королевских особ. Я и сама ем как королева, заедая свои чувства и старательно избегая взгляда мужчины, сидящего напротив.

Пока я чувствую себя относительно защищенной в своем кресле, Дэймон служит нам живым буфером. Мисти, попыхивая вейпом, болтает с Холли у кирпичной стенки по пояс, ограждающей террасу. Я отключаюсь от разговора Истона с Дэймоном и просто молюсь, чтобы минуты этого приговора наконец истекли.

Уже почти уверенная, что переживу остаток вечера невредимой, я внезапно лишаюсь своей «зоны безопасности», когда Дэймон извиняется и встает, чтобы ответить на звонок. Он игнорирует мой умоляющий взгляд, поднимает палец, словно обещая «на минутку», и оставляет нас с Истоном вдвоем за столом.

Когда он уходит в сторону винокурни, чтобы поговорить наедине, я решаю, что Дэймон — олимпийский чемпион по предательству среди лучших друзей. Обязательно сообщу ему об обновлении его статуса при первой же возможности.

За сегодняшний день я уже пережила столько реальности, сколько способна выдержать, поэтому всё-таки поворачиваюсь к Истону и решаю заговорить, вместо того чтобы снова прятаться. Я ловлю его взгляд: он уже с любопытством смотрит на меня, пока солнце медленно опускается, окрашивая небо в оттенки розового и красного.

— Не так уж и ужасно, правда? — говорю я, делая еще один снимок. — Этот вид просто…

— Что «ты поняла»? — резко перебивает Истон, ледяным тоном.

— Прости? — переспрашиваю я, одновременно отправляя фотографию папе.

— Не притворяйся, — отрезает он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Убери телефон и скажи мне, что ты поняла, Натали?

Я замираю. Он откидывается на спинку стула, поза расслабленная, почти ленивая, но взгляд выдает всё остальное. Это не просто интерес, это обвинение.

— Ладно, — говорю я наконец. — Я понимаю, что мы, по сути, поставили наших родителей ровно в такую же ситуацию, в какую сейчас попали сами.

— Я, блядь, так и знал, — усмехается он.

— Знал, что?

— Что ты оправдываешь наш развод.

— Нет, — спокойно отвечаю я и делаю глоток воды. — Никогда.

— Правда? — он хмыкает. — А выглядит именно так. Новости для тебя, Натали: огромное количество людей нормально общаются с бывшими. Ради детей. Ради семейных событий. Ради жизни.

Он бросает салфетку на тарелку. Кожаный браслет на его запястье на секунду приковывает мой взгляд, и только потом я позволяю себе посмотреть на него целиком — то, чего избегала с самого начала вечера. Его волосы стали длиннее, гуще, и теперь ложатся чуть выше воротника темно-синей льняной рубашки.

— Я бы сказала, что у нас всё было иначе, — отвечаю я. — Но спорить с тобой не буду. В любом случае, смысла разбирать это сейчас нет. Мы ведь этот вопрос уже закрыли. Верно?

Он усмехается коротко и без тепла.

— Еще как. Спящая красавица.

— Эй, — пытаюсь я защититься. — Мне не менее некомфортно, чем тебе. Но нам не обязательно набрасываться друг на друга.

— Это всегда было твоей фишкой, да, Натали? — резко отвечает он. — Ставить чувства всех вокруг выше своих собственных.

— Не надо, — предупреждаю я тихо, но твердо. — Я просто пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем. Это иронично и, возможно, даже заслуженно, если уж на то пошло. Но тебе не обязательно вести себя как мудак.

— Ну да, — огрызается он, — может, текила просто вытаскивает из меня худшее. — Он хватает стакан и делает глоток. — А может, это ты.

— Истон, пожалуйста, сбавь обороты, — прошу я, стараясь говорить спокойно. — Мы скоро уходим.

Я тревожно оглядываюсь, наш разговор становится всё горячее, но, к счастью, пока остается незамеченным.

— Я улетаю через два дня. Но если ты уже решил, что так будет лучше, я могу уехать раньше.

— Может, так тебе и стоит сделать, — его слова, брошенные с хирургической точностью, врезаются прямо в грудь. — Да, Натали. Именно этого я и хочу.

В горле вспыхивает пожар — настоящий, без сигнализации и шансов на спасение — когда он наклоняется ближе.

— Ой, прости, это было больно?

— Адски, — честно отвечаю я. — Доволен?

— Вполне, — сухо бросает он.

— Ну что ж, — говорю я холодно, — если тебе нужно причинять боль, чтобы чувствовать себя лучше, значит, ты своего добился.

— Господи, — он раздраженно проводит рукой по волосам, его ореховые глаза впиваются в меня. — Ты вообще умеешь разговаривать с людьми, а не просто вываливать на них свои выводы?

— Тебе это во мне когда-то нравилось.

— Нет, — отрезает он. — Вот это я и не мог в тебе вынести. Ты видишь людей насквозь. У тебя безупречное чутье на всех, кто появляется в твоей жизни.

Но когда дело доходит до тебя самой, ты становишься чертовски слепой к тем же самым вещам, которые могли бы тебя спасти.

— Я в полном сознании, Истон. И вижу тебя насквозь. Мне не нужна ничья помощь, чтобы понимать, что для меня правильно.

— Нет, — резко отвечает он и повышает голос. — С тобой сейчас бессмысленно разговаривать. Пойдем, Мисти. Мы уходим.

— Пять минут, — беспечно отвечает она и тут же снова погружается в разговор с Холли.

Я не сдерживаю короткий смешок.

— Она, похоже, отлично тебя чувствует. Поздравляю.

— Не будь мелочной.

— Тогда не будь мудаком! — шепчу я почти криком, а потом одергиваю себя. — Слушай, мне жаль, если эта ситуация тебя задевает. Я не хочу, чтобы всё стало хуже.

— Конечно, тебе жаль. Не дай бог тебе хоть раз позволить себе быть эгоисткой и сказать то, что ты на самом деле чувствуешь.

— Я слишком хорошо знаю, какие ошибки совершила, Истон. Я хотела сказать тебе это прошлой ночью, но ты не захотел меня слушать.

Он допивает остаток из бокала и резко отодвигает стул, поднимаясь.

— Ты не хотел развода.

Его взгляд мгновенно впивается в меня.

— В тот день, когда ты пришел ко мне с книгой, ты хотел, чтобы я тебя остановила. Я не спросила, почему ты так и не подписал документы, потому что была слишком погружена в свою боль и злость, чтобы осознать, что мы всё еще женаты. Но ты это знал. Ты хотел, чтобы я тебя остановила. Хотел, чтобы я сказала тебе, что ты ошибаешься.

Он медленно опускается обратно на стул и закидывает локоть на спинку.

— И какой в этом смысл?

— В том, что я не сплю. Я не делаю вид, что мне всё равно, и не прячусь за неведением. А вот ты — да. И так было с того самого момента, как ты увидел меня прошлой ночью. Ты не хочешь слышать мою правду, и я знаю почему. Ты боишься ее. И поверь, чем больше мы это подтверждаем, тем страшнее становится и мне тоже.

Его ноздри раздраженно раздуваются, но я не останавливаюсь, чувствуя, как в груди поднимается дрожь от ясного понимания: другого шанса у меня может не быть.

— Я понимаю, почему ты так поступаешь. И я знаю, что в этом есть моя вина. И это больно до чертиков, — я сглатываю. — Я знаю, что мое извинение давно запоздало, но… — я пожимаю плечами. — Я просто взяла страницу из твоей собственной книги. Жесткой. Прямолинейной. Потому что, давай честно, ты всё еще ты, а я всё еще я. И сейчас ты ведешь себя как лицемер. Ты по-прежнему считаешь, что беспощадная честность — лучший способ решать любые вопросы, но мою честность слышать больше не хочешь. Скажи мне почему, Истон?

Его лицо каменеет.

— Ты была пьяна.

— Я не пила уже пять часов, — отвечаю я. — Так что давай проверим твою теорию, ладно?

Он внимательно изучает мое лицо, настороженный.

— Натали…

— Зови меня Красавицей, — резко обрываю я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Мне так больше нравится. Потому что именно с ней ты сейчас разговариваешь. Точнее — с той, которую ты отказываешься слушать.

Он неловко ерзает, а я, наконец, позволяю себе смириться с тем, что будет дальше.

— Вот тебе новость, Истон. Вопреки тому, во что ты веришь, грубая, беспощадная честность — не лучший способ вести себя в любой ситуации. И уж точно не самый смелый. Есть разница между тем, чтобы быть смелым — готовым встретить и выдержать боль или опасность — и тем, чтобы быть неуместным, то есть говорить то, что не подходит моменту и обстоятельствам.

Я вызывающе приподнимаю подбородок.

— И сейчас я стараюсь быть смелой, а не неуместной. Потому что неуместным было бы признаться, что я всё еще полностью, безусловно и окончательно люблю тебя, в то время как ты находишься в романтической поездке в Мексике со своей девушкой!

Ноздри Истона резко раздуваются, и я замечаю, как вокруг начинают оборачиваться головы. Избитое сердце подталкивает меня вперед, и я мысленно готовлюсь к удару.

— Ты хочешь правды? Хочешь беспощадной честности? Тогда вот она. Последние два дня я сижу на пляже и захлебываюсь одним осознанием: полюбив тебя, я впервые увидела свой самый большой страх, а потеряв — оказалась вынуждена в нем жить. И теперь любая жизнь без тебя ощущается как компромисс.

Меня накрывает страх от того, что я делаю, но я не могу остановиться. Истон смотрит на меня с каменным, беспощадным выражением лица. Раньше оно бы меня испугало. Но теперь — нет.

— Ты правда думаешь, я не знала, от чего отказываюсь, когда отпустила тебя? — говорю я. — Я была смелой, Истон. Смелой настолько, чтобы выдержать боль и осознание того, что я потеряла с тобой то единственное, что заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живой. Я каждый день живу с мыслью, что не должна была позволить тебе уехать той ночью, не сказав, что люблю тебя, что мне жаль и что я хотела бы поступить иначе. И я буду жалеть об этом завтра, послезавтра и каждый гребаный день до конца своей жизни — вот это и есть смелость.

Холли резко шепчет мое имя у меня за спиной и тянет меня за руку, но я вырываюсь. Две слезы срываются и катятся по щекам, а взгляд остается намертво прикованным к Истону.

— А вот что было бы неуместно, так это признаться, что я так и не переспала с тем квотербеком, потому что ты был последним мужчиной, который прикасался ко мне по-настоящему, и единственным, которого я когда-либо снова захочу… потому что, несмотря на всё, что произошло, я оставалась верной!

Глаза Истона расширяются. Я бью ладонью по столу и наклоняюсь вперед.

— Так что можешь продолжать делать вид, будто между нами больше ничего нет. Но ты и я оба знаем: любовь, которую мы чувствуем — которую всегда чувствовали, — никуда не делась. Как ты сам говорил, история наших родителей — не наша. Но в одном она всё-таки наша. Потому что, как и у них, наша любовь вне времени.

Мой голос ломается. Эта правда дается тяжелее всего.

— И, если ты хочешь, чтобы я замолчала, тебе придется заслужить это своим первым ложным словом в мой адрес. Скажи мне, что я во всем ошибаюсь!

Нестерпимо густое напряжение сгущается в воздухе. Тишина тянется так долго, что ее в конце концов прерывает приглушенный всхлип. Взгляд Истона не отпускает меня, пока Мисти, зажав ладонью рот, срывается к зданию.

— О, смотри, — я дергаю головой в ее сторону, и виноватые глаза Истона следуют за движением. — Еще одна жертва политики беспощадной честности Истона. Я только что ранила ее этим. Достаточно эгоистично для тебя?

Истон опускает глаза, ругательство срывается с губ, когда он проводит ладонью по лицу.

— Натали, ты устраиваешь сцену, — шипит рядом Дэймон, а я упираюсь ладонью в стол, чтобы не потерять равновесие.

— О, но он это заслужил, — хрипло отвечаю я с полной убежденностью, когда взгляд Истона снова врезается в меня. В нем тысяча эмоций, и я позволяю ему увидеть каждую трещину моей брони. — Он заслужил это, Дэймон, потому что заслуживает женщину, которая будет так же яростно защищать его и его сердце. Женщину, которая будет сражаться за него так же, как он сражался за нее.

Слезы на мгновение ослепляют меня, но я моргаю, смахивая их, и вижу, как Истон впитывает каждое слово, вырывающееся из меня без фильтров. Я захлебываюсь рыданием, прежде чем полностью теряю связь с происходящим вокруг.

— Прости меня, — выдавливаю я. — Прости, если я когда-либо давала тебе почувствовать, что ты для меня — что-то меньшее, чем моя сверхновая… И ты должен знать: единственное, что я когда-либо по-настоящему ненавидела в тебе, Эллиот Истон Краун, — это твою чертову фамилию.

— Хватит, Нат! — Дэймон обхватывает меня за талию, пытаясь утащить прочь.

Переполненная эмоциями, я разворачиваюсь и буквально рассыпаюсь в объятиях Дэймона. Он крепко подхватывает меня, прижимает к себе, и я утыкаюсь лицом ему в шею, рыдая, пока он уносит меня прочь. Уже через несколько секунд меня усаживают во недорожник, и Дэймон рявкает водителю, чтобы тот трогался.

Прижатая к нему, я даю волю всей своей боли, пока машина уносит нас прочь. А Дэймон снова и снова умоляет меня простить его.

Глава 74

Натали

Я сижу у самой кромки прибоя, закутавшись в куртку Истона, и смотрю, как фиолетовое небо темнеет, уступая место лунному свету. Луна поднимается выше и начинает серебрить воду. После той сцены, которую я устроила, меня тянуло просто сбежать, исчезнуть, но я лишь отошла в сторону, чтобы прийти в себя. Мне стыдно за случившееся, но, как ни странно, я почти не жалею. И отступать теперь не собираюсь.

Я не планировала, что всё выльется в такой разговор, но какая-то часть меня знала: еще утром я мысленно готовилась к бою. Знала, что, уезжая из Мексики, найду его. Что встану перед ним лицом к лицу и наконец скажу всё то, чего не сказала в ту ночь, когда он подписал бумаги о разводе.

Что бы ни произошло дальше, я больше не буду прятать свою боль, свои чувства и собственные потребности. Иногда это показное спокойствие и «сохраненное лицо» обходятся слишком дорого.

Я ненавижу ясность, которая приходит слишком поздно, но именно она показала мне мои самые большие ошибки по отношению к бывшему мужу.

Дело не в обещаниях, которые мы нарушили.

Дело в клятвах, которые мы оба не сумели сдержать. Терпение. Доброта. Понимание. Защита. Бережность. Все они неслучайно звучат в брачных церемониях снова и снова. Я не понимала, насколько они важны и как могли удержать нас вместе, пока мы не разбились окончательно.

Всё равно, сквозь тоску и разбитое сердце, чувствую облегчение. По крайней мере теперь он знает. Если он решит уйти, я заставлю себя смотреть ему вслед с тем спокойствием, которого у меня не было раньше, до того, как я вслух призналась ему в своих сожалениях. Если, конечно, он уже не сбежал сам.

Даже понимая, что отказ почти неизбежен, как и для Истона, я всё равно должна рискнуть. Настоящая любовь к другому человеку всегда связана с высокими ставками. Ты отдаешь ему свое сердце, доверяешь полностью, не зная, чем всё закончится. Именно этому меня и научила любовь к Истону. Но чтобы это было честно, я должна поставить на кон всё — так же, как он делал это ради меня снова и снова.

Решив довести всё до конца, я включаю телефон. В груди снова вспыхивает жгучая боль, когда я нажимаю «вызов». Он отвечает уже на втором гудке.

— Эй, — в его голосе слышна тревога, он улавливает мой всхлип. — Ты в порядке?

— Н-нет, — срываюсь я, голос ломается. — Нет, я не в порядке, — признаюсь я. — И уже очень давно.

— Ты можешь сказать мне всё, — мягко говорит он, и от этого слезы текут еще сильнее. Я запинаюсь, на секунду отводя телефон от уха, захлебываюсь новой волной боли, прежде чем собрать остатки сил и дыхания.

— Я рада, пап, — говорю я, — потому что хочу рассказать тебе о мужчине, в которого я влюбилась в Сиэтле.

Глава 75

Истон

Я смотрю, как Мисти садится в машину, и провожаю ее взглядом, пока машина не скрывается. И вместе с этим во мне поднимается резкая, до боли знакомая злость. Она только усиливается, когда я разворачиваюсь и быстрым шагом возвращаюсь в лобби.

Съедаемый чувством вины, взбешенный тем, во что превратилась моя жизнь, по горло сытый судьбой и тем хаосом, который она устроила мне и моей бывшей жене — женщине, решившей разобрать по винтикам мою только что выстроенную систему самосохранения, — я иду обратно в лобби курорта с одной-единственной целью. Подхожу к стойке регистрации и сквозь зубы формулирую просьбу:

— Пожалуйста, наберите номер Натали Батлер.

Мужчина за стойкой кликает мышью, находит ее в системе и набирает номер.

— Извините, мистер Краун, она не отвечает.

— Ну конечно не отвечает, — бурчу я. — Иначе всё было бы куда проще.

— Простите?

— Ничего, извините, — отвечаю я и провожу руками по волосам.

Сердце колотится от страха при мысли, что она уехала, так и не дав мне возможности поблагодарить ее за запоздалый подарок на день рождения. Не направляется ли она уже в аэропорт, на рейс в Техас?

Вполне в ее стиле. Вскружить голову, всё разрушить и исчезнуть.

Вскипев от злости, я прошу администратора позвонить ей еще раз и, пока он набирает номер, отмечаю про себя номер ее комнаты.

— Извините, мистер Краун, она всё еще…

— Всё в порядке, — отмахиваюсь я. — Спасибо.

Спустя несколько минут, с выступившим на лбу потом и бешено колотящимся сердцем, я уже колочу в дверь ее номера.

— Открой, черт возьми, дверь, Натали!

Ответа нет. Зато щелкает замок соседней двери, и в проеме появляются головы Холли и Дэймона, одна над другой. Они медленно поворачиваются ко мне, и глаза у обоих расширяются, когда они видят, в каком я состоянии.

— Где она? — рявкаю я.

Первой отвечает Холли:

— Эм… при всём уважении, Истон, я ни хрена тебе не скажу с таким взглядом, будто ты сейчас кого-то убьешь.

— Я бы никогда не причинил ей вред, — слышу собственный голос. — И вы оба это, мать вашу, знаете.

— А разве не причинил? — спрашивает Холли.

Я сжимаю кулаки по бокам и делаю шаг к ним. Оба тут же дергаются назад, прячась за дверью и оставляя лишь узкую щель, сквозь которую Дэймон бросает коротко:

— Ей сейчас очень плохо.

— Да неужели, — язвлю я, пытаясь взять себя в руки. — Я просто хочу с ней поговорить.

— С Мисти всё в порядке? — спрашивает Холли, и за дверью слышится какая-то возня.

— С моей новой бывшей? — почти ору я им. — Ну, сейчас она едет в другой отель, чтобы стереть из памяти любые следы моего существования, — практически срываюсь я, когда в проеме снова появляется голова Дэймона. — Скорее всего, в компании кого-нибудь, чертовски похожего на тебя.

Дэймон морщится.

— Черт, мужик, прости. Это на моей совести. Этот тур с текилой — моя ошибка.

— Ага, — бросаю я. — И что я тебе такого сделал?

— Хочешь верь, хочешь нет, но прямо сейчас ты мне уже прилично отплатил, — он широко раскрывает глаза.

Я хмурюсь.

— Что?

— Ничего, — вздыхает он. — Слушай. Я никогда не видел ее в таком состоянии, а я знаю ее с пеленок.

Меня накрывает паника. Перед глазами стоит ее лицо, искаженное болью.

— Просто скажи, где она.

— Я правда не знаю. Когда она вышла из внедорожника, она умоляла меня не идти за ней. Мы звонили ей раз десять, звонок сразу перебрасывает на голосовую почту. И геолокацию она тоже отключила.

— Ну конечно, — с досадой закрываю лицо ладонью.

— Я могу помочь тебе искать ее, — предлагает он.

— Я сам найду ее, — делаю шаг вперед. — Скажи хотя бы направление. Этот чертов курорт растянут на три мили.

— На восток, — быстро отвечает Дэймон.

— На восток? Ты издеваешься?

Он склоняет голову набок.

— К сожалению… нет?

— Просто… — резко выдыхаю, — если увидишь ее, скажи, что я ищу ее, ладно?

— Скажу.

Я отступаю на шаг от двери ровно в тот момент, когда она захлопывается. Не проходит и десяти секунд, как Холли окликает меня в спину, уже когда я нажимаю кнопку лифта.

— Истон Краун! — рявкает она так, что мне приходится обернуться.

Она тем временем завязывает вокруг себя простыню.

Ох.

Последние несколько неловких минут вдруг складываются в понятную картину, пока Холли считывает мое состояние: сбившееся дыхание, тревогу, которая накрывает с головой, и злость из-за исчезновения Натали, уверенно лидирующую среди всех чувств. Закутавшись в простыню, Холли расправляет плечи и выдвигает ультиматум:

— Хоть ты и рок-звезда, но если ты обидишь мою девочку, я надеру тебе зад!

— Вот так ему, детка, — доносится голос Дэймона из-за двери.

— Что-то я не вижу, чтобы ты ему это говорил, — огрызается она в сторону узкой щели.

— Это и так подразумевается, — бурчит он.

— В этом нет необходимости, — говорю я, пряча улыбку и давая понять, что разговор окончен. Разворачиваюсь и снова жму кнопку лифта.

— Просто… пожалуйста, Истон, — мягче говорит Холли мне в спину. — Она и так через многое прошла.

Я лишь киваю и захожу в лифт. Перед тем как двери закрываются, на мгновение встречаюсь с ее умоляющим взглядом.

Не прошло и суток, а бывшая жена уже гоняет меня по полной программе, пока моя бывшая девушка в буквальном смысле бежит в горы. Другого я и не должен был ожидать.

Та же женщина.

Тот же итог.

Продолжай злиться, Истон.

***

Но я не могу больше злиться. Паника берет верх и разрастается с каждой минутой бесплодных поисков по всему курорту. Я прочесываю его снова и снова — и ничего. Мышцы ноют, сердце колотится, в голове эхом звучат ее надрывные всхлипы. Я выхожу к пляжу и иду вдоль берега, но и там ни следа.

Страх сжимает горло. Я на секунду останавливаюсь, тяжело дышу, внутри всё скручивается от переживаний. Чтобы хоть как-то успокоиться, упираюсь руками в бедра.

Черт, красавица, где ты?

Пот струится по всему телу. Неподалёку я замечаю дюну и быстрым шагом направляюсь к ней. Когда поднимаюсь на вершину, ветер доносит до меня ее голос. Облегчение накрывает мгновенно, и вместе с ним обратно просачивается злость. Я теряю опору на другой стороне холма, почти срываюсь вниз, но в последний момент удерживаюсь и всё же приземляюсь на ноги.

Чувствуя себя обезумевшим, будто одержимым, с эмоциями на пределе, я раздраженно стряхиваю с себя песок и иду к ней. Она сидит спиной ко мне, прижимая телефон к уху.

— Н-нет, — всхлипывает она. — Я не в порядке. И уже очень давно.

Ссутулившись в моей куртке, она на миг встает перед глазами в свадебном платье. Я отмахиваюсь от этой сентиментальной мысли, готовый сорваться, но замираю, когда она говорит снова.

— Я рада, папа, потому что хочу рассказать тебе о мужчине, в которого я влюбилась в Сиэтле.

Ее признание, сказанное сквозь слезы, сжимает мне сердце, словно тисками. Я замираю на месте, ловя каждый звук, затаив дыхание в ожидании ответа Нейта. В эти короткие секунды я успеваю прошептать молитву, хотя бы ради нее, чтобы он наконец услышал ее. Но когда она начинает свой надрывный рассказ, я перестаю дышать вовсе.

— Он очень чуткий. Он легко читает людей и за несколько минут понимает, что они из себя представляют. Он говорит так же, как живет, — осознанно, с намерением, и для меня это завораживающе, потому что я никогда не встречала человека настолько смелого. Он умный, притягательный и… волшебный. И меня тянет к нему сильнее, чем к кому-либо в моей жизни. Он слушает, когда я говорю о том, что мне важно, будто это его любимое занятие, и относится ко мне так, словно я самое ценное, что у него есть, с абсолютным уважением и бережностью. Он яростно защищает тех, кого любит, и бывает вспыльчив. Но почти всегда его гнев направлен на тех, кто угрожает близким, сознательно делает вид, что ничего не понимает, или обращается с людьми несправедливо. Меня он никогда, никогда не обидит.

Она проводит рукавом моей куртки по лицу, и в этот момент мое сердце останавливается окончательно.

— Как и я, он очень близок со своими родителями и слегка суеверен, это от мамы. Он бессознательно перенял несколько ее привычек, хотя ни за что в этом не признается. И отца он тоже боготворит, — на этих словах ее голос болезненно срывается, и у меня в груди что-то откликается тем же. — Он безумно талантлив и может выучить песню за считаные минуты: ноты, текст — всё сразу. Но он никогда не назовет себя ни гением, ни вундеркиндом, он слишком скромный… Он знаменит и ненавидит это, но только потому, что он эмпат до самой сути и не хочет, чтобы его обожествляли или возлагали на него ответственность за чужие жизненные выборы.

Она на мгновение прикрывает рот ладонью, сдерживая рыдания, и продолжает:

— Он моя сверхновая, единственная звезда в моем небе, и, боже… как же он сияет. Каждый раз, когда я смотрю на него, внутри всё вспыхивает, и я — мотылек, летящий на его огонь. Но мне всё равно, если я сгорю, потому что… потому что я скорее сгорю с ним — в любой форме, чем буду безопасно существовать где-то без него.

Я провожу рукой по волосам и беспомощно отступаю, рассыпаясь на части от каждого ее слова.

Черт бы побрал эту женщину.

— Я люблю Истона Крауна, папа, — говорит она, — и я никогда не перестану его любить, и я… я д-думаю… — она опускает голову, ее всхлипы доносятся до меня и ломают окончательно, по кусочкам, так же как и ее следующее признание. — Я думаю, уже слишком поздно. Думаю… думаю, я потеряла его навсегда. Но я буду бороться изо всех сил, чтобы вернуть его. И если у меня получится… я поставлю его на первое место.

Вся моя злость испаряется без следа, а следом начинает рассыпаться и напряжение. Ее признания бьют под дых, как и то, что я всё еще к ней чувствую. Эмоции сжимают горло, пока слова, которые я никогда в жизни не думал услышать, продолжают срываться с ее губ.

— Я просто хотела сказать тебе, почему мне снова придется разбить тебе сердце, папа. Как бы ни была жестока эта ирония судьбы, Истон — тот мужчина, который наполняет мое сердце и душу. И для меня он всегда будет на первом месте.

Я снова мысленно возношу короткую молитву. Повисает тишина, прежде чем она продолжает снова:

— Я т-тоже т-тебя л-люблю… с-спасибо, папа. Я с-слишком р-расстроена, чтобы говорить дальше. Мне н-нужно идти, хорошо? Я п-позвоню тебе, когда у-с-спокоюсь.

Пауза. Шмыганье носом. Еще один приглушенный всхлип в рукав моей куртки.

— Л-ладно. П-пока, папа.

Она заканчивает разговор, опускает голову и закрывает лицо ладонями, рыдая.

Я уничтожен этим зрелищем и не выдерживаю ни секунды больше. Делаю шаг к ней, но в этот момент она резко расправляет плечи, поднимается, отряхивается и разворачивается. Опустив взгляд, она решительно идет обратно к курорту. Ко мне.

Ничто в жизни не радовало мой взгляд так, как то, что я вижу сейчас.

Сделав несколько шагов, она вдруг останавливается, будто чувствуя меня. Поднимает голову, ее глаза расширяются, когда она замечает меня стоящим перед ней. Плечи тут же опускаются, и она хрипло, с обреченностью, произносит мое имя, прежде чем снова закрыть лицо руками.

Глава 76

Натали

— Это кажется до боли знакомым, — хриплый голос Истона прорезает гул ветра у меня в ушах, пока я позволяю себе еще пару секунд прятать свое лицо в ладонях. Я поднимаю взгляд и вижу его в лунном свете: голова запрокинута, глаза блестят от непролитых слез.

Я замечаю, что он весь в поту. Песок облепил правый бок — джинсы и ботинки припорошены им, грудь тяжело вздымается, будто он только что пробежал марафон.

— Что происходит? Что случилось?

— Что случилось? — с хриплым неверием переспрашивает он. — Ты сейчас серьезно? — он смотрит на меня, явно не веря своим ушам. — Господи, я-то думал, что сегодня должен был стать главным номером, — глухо добавляет он, почти шепотом, — но ты определенно переплюнула меня.

— Истон, — я сглатываю, — я…

— Ты права. Ты всё та же ты, а я всё тот же я, — продолжает он, и слезы наконец срываются, скользя по его щекам. — И ты всё еще катастрофа… но тебе стоит знать… — его голос дрожит, — ты стала настоящим мастером в том, как отстаивать свою правду.

— А Мисти…

— О, ты донесла свою мысль до нее более чем доходчиво. И отправила ее восвояси. Буквально.

— Мне жаль, что я сделала это именно так… что причинила ей боль. Но, — я поднимаю подбородок, — Но я совсем не жалею о том, что сказала.

— О, я тебе верю, красавица, — его плечи опускаются, когда он делает шаг ко мне. — А теперь скажи, что ты собиралась сказать, когда искала меня.

Меня тянет к нему. Он стоит всего в нескольких шагах — дрожащий от эмоций, с неутихшей болью в глазах, со слезами на щеках.

— Мы нарушили много обещаний, потому что были молоды, безрассудны и наивны. Но, кажется, я поняла, где мы свернули не туда. По крайней мере, где ошиблась я, — я делаю ровный, собирающий вдох и продолжаю. — Любовь терпелива, Истон. Она обязана быть терпеливой. И нам обоим этого не хватало. Любовь добра. У нас этого было с избытком, но мы потеряли это по дороге. Нам обоим нужно было помнить об этом, мы… я, — я провожу рукавом его куртки по лицу. — Те обещания, которые мы давали, были важны. Но именно клятвы могли удержать нас вместе. Те клятвы, которым я должна была уделять больше внимания. Ты всегда умел защищать, но защита была нужна не только мне. И я не сдержала свою часть. За это мне будет жаль всегда.

Собрав последние силы, я продолжаю идти к нему.

— Я оставила тебя одного. Я не хотела… но так получилось. Я позволила их прошлому и собственному чувству вины разорвать нас. Я дала своим отношениям с отцом перевесить самую важную любовь в моей жизни — тебя. Я принимала твое терпение и твою любовь как должное, Истон, потому что верила тебе — всему, что ты говорил, тому, как ты видел нас и чувствовал нас. Я чувствовала и верила так же. Но я не берегла нас так, как должна была, в тот момент, когда ты нуждался во мне больше всего, потому что слишком боялась потерять свое будущее. А в итоге потеряла его всё равно — когда потеряла тебя… — голос ломается. — И я так по тебе скучаю. Я скучаю по нам. Больше всего на свете я жалею о том, что не извинилась за свои ошибки, когда у меня был шанс.

Я делаю шаг к нему. Он остается на месте.

— В браке мы или нет, я хочу вернуть себе право сдержать эти клятвы. Я хочу шанс быть тем партнером, которого ты заслуживаешь. Я х-хочу, ч-чтобы ты в-взял меня обратно.

Невольный всхлип прерывает меня, тело содрогается. Грудь Истона поднимается и опускается.

— Е-если т-ты сможешь найти в себе силы простить меня за эту ошибку. Если т-ты сможешь дать мне шанс…

— Ты вообще понимаешь, какая ты невероятная? — обрывает он, и я опускаю взгляд, сгорая от вины. — Посмотри на меня, красавица.

Оттенок приказа в его голосе разгоняет сердце до предела. Он наконец делает шаг вперед, берет мое лицо в ладони, внимательно вглядывается.

— Где ты, черт возьми, была всё это время?

— Прости, — я слизываю соль с губ. — Я заблудилась.

— Но я сказал тебе, где меня найти. Я сказал, что буду прямо здесь, там, где ты меня оставила, — напоминает он, пока я дрожу в его руках, а внутри просыпается надежда. — Еще не поздно, красавица, — тихо говорит он. — И с тобой никогда и не было бы поздно.

Он резко притягивает меня к себе, стирая всё расстояние между нами. Я обвиваю его руками, и из меня вырываются всхлипы облегчения, пока я жадно вдыхаю его запах. Я целую его от шеи к губам, и наши губы находят друг друга, спешно, жадно, пока мы теряемся в поцелуе. Дыхание всё еще сбивается, когда он проводит языком по моему, и из его груди вырывается болезненный стон, пока мы выдыхаем свое облегчение друг другу в губы. Мы не торопимся, тянем этот момент несколько блаженных минут, наша близость становится бальзамом для израненных душ.

Истон мягко отстраняется. В его глазах тревога, когда он торопливо, но бережно стирает мои слезы большими пальцами.

— Пожалуйста, не плачь больше, детка. Прости, что был таким ублюдком, — шепчет он. — Я позволил гребаному засранцу взять верх, но я вышвыриваю его к черту, потому что ненавижу видеть тебя такой.

Он ласково проводит костяшками пальцев по моему лицу, и я тянусь к его прикосновению.

— Значит… я была права… — тихо говорю я. — Ты не хотел развода в тот день.

Он качает головой.

— Господи, нет.

— Но ты подписал, — всхлипываю я.

— Ты меня не остановила, — хрипло говорит он, продолжая успокаивать меня мягкими движениями больших пальцев. — Как же я надеялся, что ты меня остановишь, Натали. Я не выдержал, когда ты предложила остаться друзьями. В тот момент мне показалось, что я потерял тебя навсегда. Я, блядь, разваливался на части, потому что понимал: мне нужно отпустить тебя, и ты можешь больше никогда не вернуться.

— Почему?

— Я был чертовски эгоистичен в своей боли. Мне было всё равно, кого еще это ранит. Я знал: если у нас есть хоть какой-то шанс, я должен позволить тебе самой прийти ко мне. Книга моей матери многое перевернула в моем восприятии. Из истории наших родителей для меня всё стало предельно ясно. После того как мы разбились, я поступил так, как поступил мой отец, — дал тебе время выбрать свой путь, будет ли в нем место для меня или нет. Так же, как он когда-то сделал для моей мамы. В первый раз я почти заставил тебя быть со мной.

— Это неправда. Я тоже этого хотела.

— Я знаю… но сделал всё неправильно. Я не слышал твоих постоянных предупреждений, потому что слишком сильно хотел, чтобы у нас получилось. Даже когда ты умоляла меня, я не слушал. Я тоже виноват, Натали. Это не только твоя вина.

— Значит, ты ждал меня?

— Сначала — да… пока это ожидание не стало для меня разрушительным. Я… это делало меня больным. И физически, и морально. Так что, скорее, я не ждал, а надеялся. В тот день в Остине, даже спустя шесть недель, мы всё еще были слишком уязвимы после всего, через что прошли. И после того, что мы устроили нашим родителям. Из-за того, что я сказал, из-за того, как причинил тебе боль, я понимал: я не могу просто взять и заставить нас снова быть вместе. Я просто не знал, сколько времени это займет или… — еще одна слеза срывается, и мне невыносимо видеть его боль, — …или случится ли это вообще. В Европе я всё время ловил себя на том, что вглядываюсь в толпу, надеясь увидеть тебя, что ты придешь ко мне сама. А когда я вернулся домой, я понял: я больше так не могу. И заставил себя попытаться идти дальше. Я с самого начала знал, что это бесполезно, но прошлой ночью, в ту же секунду, как тебя увидел… — он качает головой. — Ты права. Я ушел в глухое отрицание. Злился, потому что наконец сделал шаги, чтобы двигаться дальше, и тут вдруг — ты.

— Я не виню тебя, Истон. Правда, не виню. Ты прав. У меня был твой номер, но я им не воспользовалась. Но когда я ехала сюда — вообще-то задолго до того, как я сюда приехала, — я уже точно знала: я иду к тебе…

— Это еще не всё, — перебивает он. — Как бы эгоистично это ни звучало, — он резко выдыхает, — мне, кажется, было важно увидеть, что ты борешься за нас.

Я упираю руку в бедро.

— Ну и как? Я достаточно громко пошумела?

Он усмехается и отводит локоны с моих заплаканных щек.

— Думаю, пол-Мексики услышало, как ты скучаешь по моему члену.

— Еще бы, по такому члену, — шмыгаю я носом.

— Господи, как же я по тебе скучал, — шепчет он, не убирая ладонь с моего лица. — Ты правда ни с кем не была?

— Нет. Я не смогла. И мне всё равно, если ты не можешь сказать то же самое, — говорю я и тут же осекаюсь. — То есть мне не всё равно, очень даже, но я не позволю этому встать между нами. У тебя было полное право…

— Я люблю тебя, — шепчет он, и слеза скользит по его скуле. — Целиком. Без остатка. Навсегда, Натали. И в этом мире нет ни одной женщины, которая могла бы тебя заменить, красавица. Я был чертовым идиотом, пытаясь это сделать.

— Я никогда не отпущу тебя без боя, — обещаю я.

— Господи, — усмехается он, — после того, что ты сегодня устроила, тебе больше никогда не придется. На ближайшее будущее я абсолютно спокоен.

— Мне нужно было вернуть свою душу, — говорю я. Облегчение накрывает волной, когда я обнимаю его за талию. — И с этого момента и навсегда я держусь за мужчину, который изменил мою жизнь, обеими руками.

— Можно… — он сглатывает, тревога на мгновение отражается на его лице. — Можно спросить, что сказал Нейт перед тем, как повесил трубку?

— Сколько ты из этого слышал?

— Всё, — без тени сожаления отвечает он.

— Вау, — шмыгаю я носом. — Думаю, у тебя сейчас голова взорвется.

— Я так рад, что услышал. Я был дико зол на тебя за то, что ты ударила меня прямо в сердце и исчезла. Я шел, чтобы устроить тебе разнос, но после этого… Господи, детка, для меня это значило всё.

— Мне так ж…

— Больше никаких извинений, — перебивает он. — Клянусь Богом, красавица, я отпускаю всё это прямо сейчас. К чертям. И надеюсь, ты тоже. Я твой, — он утыкается лицом мне в шею, мягко подталкивая меня к ответу. — Пожалуйста, скажи, что он сказал.

Я широко улыбаюсь ему.

— Он сказал, что очень хочет познакомиться с мужчиной, в которого я влюбилась в Сиэтле.

Глава 77

Натали

— Я тебя больше никогда не отпущу, — бормочет Истон мне в губы, неся меня через бар мимо Джерри, который улыбается нам и коротко кивает. Истон проходит мимо лобби и направляется прямо к лифту.

Мы оба на взводе, уязвимые до предела, его сердце колотится о мое, пока я обвиваю его руками. Мы ждем целую вечность, пока этажи медленно сменяют друг друга.

— Это самый медленный лифт на свете, — стону я. — Можешь поставить меня, — целую его в шею.

— Нет, — рычит он, когда двери наконец распахиваются. — Ты никуда не денешься из моих рук.

Моя спина упирается в стенку лифта. Он прикладывает карту, выбирая свой этаж, и прижимает меня к себе, берет мое лицо в ладони. Его взгляд становится темным, сосредоточенным.

— Мне нужно быть внутри тебя, красавица. Прямо. Сейчас.

Тело отвечает мгновенно, сжимаясь от нетерпения, пока лифт начинает подниматься. Я вцепляюсь в него, а он шепчет новые обещания, его рука сжимает мое обнаженное бедро под подолом платья.

— С этого момента и, блядь, навсегда, — яростно выдыхает он, — мы живем нашей историей, а не их.

Теряясь в ощущениях, в его прикосновениях, в нем самом, я провожу языком по его шее и отвечаю:

— Договорились.

Облегчение отражается на его лице, когда я целую его вдоль линии челюсти, повторяя это слово между каждым поцелуем. Будто мои признания окончательно срывают последние остатки самоконтроля, он врывается ко мне в рот властным поцелуем, первым толкает язык мне навстречу, и я тут же ловлю его, обхватываю губами и втягиваю, пока он поднимает меня выше, вжимая в стенку лифта. В одно мгновение мы приходим в движение, и от его поцелуя у меня кружится голова. Расстояние и время между нами исчезают, двери лифта распахиваются, а я всё так же обвиваю его, вытаскивая телефон из кармана и пытаясь набрать короткое сообщение, не отрывая губ от его шеи.

Сбитая с толку ее ответом и неожиданно быстрым согласием, я хмурюсь, глядя на экран.

— Хм? Странно.

— Что?

— Холли меня так просто отпустила, без допросов. А где же «мама-медведица»?

— Не могу поверить, что ты, черт возьми, сейчас переписываешься, — рычит он, неся нас по коридору.

Я провожу языком по его шее, касаясь губами влажной кожи.

— Я расчищаю расписание для своего приоритета номер один.

Тяну его мочку уха губами и прикусываю.

— Ну, если так ставить вопрос, ладно. Но только быстрее, — приказывает он, в голосе слышится нетерпение.

— Быстрее? — смеюсь я, когда он врывается в дверь люкса, всё еще крепко удерживая меня на руках.

— Это от мамы, — признается он с ухмылкой, ставя меня на ноги. Его взгляд мгновенно темнеет от желания, прежде чем он прижимает меня бедрами к стене. Он начинает свою порочную атаку как раз в тот момент, когда я пытаюсь отправить последнее короткое сообщение.

— Мне просто нужно… — поцелуй. — Написать… — поцелуй. — Папе, — договариваю я, когда он стаскивает куртку с моих плеч и ведет поцелуем от углубления у ключиц к моим губам.

Я поднимаю руки, приспосабливаясь к нему, и пытаюсь печатать за его спиной.

Застонав от раздражения, он прижимает меня к стене еще сильнее, сжимает платье у моего бедра, собирая ткань в кулак, а другой рукой ныряет под пояс моих трусиков.

Схватив меня за голую задницу, он толкает мои бедра вперед, упираясь скрытой джинсами твердой длиной прямо между ног, сквозь тонкую ткань трусиков.

— Ах, — вырывается у меня, и я отправляю единственное сообщение, на которое способна, прежде чем выпустить телефон. Он с глухим стуком падает куда-то на пол под нами. Я провожу языком по его кадыку ровно в тот момент, когда он отводит мои трусики в сторону и резко вводит в меня толстые пальцы. Дрожа вокруг них, я вскрикиваю от удовольствия.

— Может, мне стоит тебя наказать, — произносит он угрозу, пропитанную похотью.

— Определенно… нет, — протестую я, когда он едва касаясь проводит пальцем по моему клитору, оставляя меня мучительно жаждущей.

— Ты была безумно красивой прошлой ночью, до боли, — выдыхает он. — Но сегодня в этом чертовом бикини ты добила меня намеренно. Когда я увидел цепочку у тебя на талии, у меня едва не случился сердечный приступ. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы угомонить стояк. Это было жестоко, детка.

— Прости.

— Не думаю, что ты сожалеешь, — дразнит он, ускоряя движения пальцев. Я слышу собственное возбуждение, его прикосновения доводят меня до самого края. — Господи… Истон, я сейчас кончу.

— Не без меня внутри тебя.

Он вынимает пальцы, и я хватаю его за запястье одной рукой, возвращая их на место, а другой крепко сжимаю его подбородок.

— Истон, я люблю тебя. И если ты захочешь наказать меня потом, я только за, но прошло слишком много времени, так что мне нужно, чтобы ты пропустил прелюдию и перешел, блядь, сразу к делу.

Короткая пауза и он разражается смехом. Я смотрю на него исподлобья.

— Пожалуйста, Истон, — жалобно выдыхаю я. — Мне нужен ты.

— Я с тобой, красавица, — тихо говорит он, опускаясь на колени и развязывая мои сандалии. Поднявшись, он тянет подол платья вверх через голову, оставляя меня лишь в белых стрингах.

Он прикусывает губу, отступает на шаг и медленно осматривает меня, пока я сжимаю пальцами его шею.

— Пуговицы. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился на пуговицах. Истон, соберись, — выдавливаю я сквозь зубы, когда клитор пульсирует, а тело пылает от желания.

— Ладно, красавица, ладно, — с усмешкой бормочет он, подхватывая меня на руки и осторожно ставя на ноги рядом с кроватью. Пока он скидывает ботинки, я бросаю взгляд на огромную, аккуратно заправленную кровать king-size. Я сглатываю укол ревности, который вызывает этот вид, и удерживаю вопрос, так и не задав его.

Истон выпрямляется и начинает расстегивать рубашку, но останавливается, заметив мою заминку.

— Нет, детка, черт возьми, нет. Я не мог, — искренне говорит он. — Особенно после того, как увидел тебя прошлой ночью. Я не мог, Натали. Тебе не о чем переживать.

С облегчением я киваю.

— Мы причинили ей боль, Истон.

— Мы ранили многих, — отвечает он, — но прямо сейчас есть только двое, о ком нам стоит думать. И они в этой комнате.

— Верно, — соглашаюсь я, на время отпуская чувство вины и обвивая руками его шею. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, красавица, — его глаза блестят, глядя на меня сверху вниз. — Черт возьми, так сильно. А теперь, — добавляет он, проводя ладонью по моему животу и ныряя под резинку трусиков, скользя пальцами внутрь, в то время как большой палец начинает медленно ласкать мой клитор, — насчет этих пуговиц.

Он целует меня и все посторонние мысли растворяются, как и остатки нашей одежды. Как только Истон чувствует, что я готова, он разворачивает меня и укладывает на живот, подтаскивая к краю кровати. Одной рукой сжимает мой затылок, другой поднимает мою ногу, укладывая согнутое колено на матрас. Его дыхание касается моего уха, и от его слов тело вспыхивает.

— Просто чтобы ты знала, — шепчет он, — я безумно, блядь, скучал по этой киске. Планирую отработать кучу сверхурочных.

И с этими словами он входит в меня до упора. Растянутая между болью и наслаждением, я выкрикиваю его имя, в то время как из его груди вырывается стон. Не теряя ни секунды, он меняет угол, входя еще глубже. Сжимая мою шею, он вбивает слова вместе с каждым толчком:

— Вся для меня.

— Навсегда, — задыхаюсь я, когда мы замираем, соединенные.

Он наклоняется и начинает двигаться во мне с выверенной точностью, каждый раз попадая именно туда. Совсем скоро меня накрывает дрожь — слова, пропитанные экстазом, бессвязные признания срываются с губ. Он выжимает из меня оргазм до последней судороги, пока я не обмякаю, шепча о любви.

Сдерживая собственную разрядку, он медленно переворачивает меня на спину. Желание полностью захватывает его лицо, когда он отводит бедра назад и так же медленно входит снова. Веки тяжелеют, пока он смотрит, как растягивает меня.

Завороженный, он не отрывает взгляда от места, где мы соединены, а затем его глаза прокладывают огненную дорожку по моему телу, находят мои и удерживают. Мы теряемся в этом взгляде и именно там мы перепрыгиваем через всё, что нас разделяло в прошлом году, через путь к этому моменту, такой болезненный, такой разрывающий сердце… Но всё это..

— Того стоило, — договаривает он, потому что думает о том же.

Мой лучший друг.

Мой любимый.

Мое навсегда.

***

Покрытый потом, Истон удерживает мою ногу, закинув ее себе на бедро и прижимая ладонью, пока вбивается в меня без остатка, меняя угол так, чтобы попадать именно туда, где мне нужно. Через секунды я уже напряжена и готова кончить.

— Отдайся мне, красавица, — выдыхает он, и мое тело тут же подчиняется: сердце грохочет в ушах, наслаждение пульсирует волнами. Он срывается на стон и кончает внутри меня, целуя так, что перехватывает дыхание.

Обессиленный, он падает на спину, притягивает меня к своей груди, и поворачивается к свету, просачивающемуся из-за штор. Его губы растягиваются в ухмылке.

— Что? — спрашиваю я.

— Рассвет или закат?

— Утро… точно утро.

На самом деле сейчас никто из нас не знает, сколько времени прошло. Мы не выходили из номера и не раздвигали плотные шторы, чтобы свериться с часами. Мы просто потратили это время целиком, восполняя утраченное, пока окончательно не потеряли ему счет.

В чем я уверена, так это в том, что мне не хочется возвращаться в привычный мир. И делить мужчину, которого я держу в заложниках, ровно так же, как и он меня, тоже не хочется.

Разница лишь в том, что теперь я не боюсь возвращения — ни капли. Я просто его откладываю. Истон ведет пальцами по моей коже, затем проводит по бледно-розовому шраму на моей груди.

— Что случилось?

Я приподнимаюсь и с тревогой смотрю на него, не желая нарушать спокойствие в его взгляде. Садясь, я подтягиваю подушку к себе на голые бедра.

— Если я расскажу, ты не должен сходить с ума и превращаться в… ну, в себя, — или использовать это потом, подпитывая свою паранойю.

— Слишком много условий, — его улыбка исчезает, а взгляд становится жестче. — Тебя кто-то обидел? Если да — все, блядь, правила отменяются.

Я качаю головой.

— Вот он, пещерный мужчина, за которого я вышла замуж.

— И за которого снова выйдешь в самое ближайшее время.

— Тогда просто скажи дату и время.

Он снова проводит подушечкой пальца по моему шраму.

— Ответь мне. Тебя кто-то обидел?

— Наоборот. Кто-то спас мне жизнь, — я ласкаю его лицо, и он хмурится. — Если точнее, это было чертово «динь-динь-динь» от моего Принца Филиппа.

— Детка, ты точно в порядке? — он внимательно вглядывается в меня. — Я тебя слишком жестко трахнул? Ты ударилась головой о спинку кровати?

И вот она — фирменная, чертовски сексуальная полуулыбка. Господи, как же я по тебе скучала.

— И кто, блядь, такой этот Принц Филипп? — рычит он. — Покойный муж английской королевы теперь тебя преследует?

— Нет, дурачок. Принц Филипп — это диснеевский принц, который поцеловал Спящую красавицу и разбудил ее, — не удержавшись, я наклоняюсь и целую его искривленные в ухмылке губы. — Это был ты, Истон. Ты спас меня своими вечными напоминаниями пристегиваться. Твоя бесконечная занудная мантра довела меня до того, что каждый раз, когда раздавался сигнал, я слышала только, как ты ворчишь, заставляя меня пристегнуть ремень.

Я беру его руку, кладу ладонью вверх на подушку у себя на коленях и веду пальцами по его коже.

— В тот день ты выиграл спор, который спас мне жизнь.

Все следы улыбки исчезают с его лица.

— Ты попала в аварию?

Я киваю.

— Моему Toyota Prius конец, но дорожный патрульный сказал, что и меня бы не стало, если бы я не была пристегнута. Лил сильный дождь, и я очень спешила.

— Куда?

— Вот это самое ужасное.

— Говори, Натали.

— Я торопилась в аэропорт, потому что снова исчерпала лимит по AmEx. Я летела в Стокгольм.

Он ошарашенно смотрит на меня.

— На мой последний концерт?

Я снова киваю.

— Детка… — он опускает голову, и в голосе одновременно боль и раздражение. — Почему, почему, черт возьми, ты мне не позвонила?

— Потому что это был мой черед для великого жеста. Господи, Истон. После всего, через что мы прошли, я хотела сделать для тебя то, что ты делал для меня каждый раз. Ты этого заслуживал. Я не знала, какой будет твоя реакция, но, когда наконец убедила себя просто взять и, черт возьми, сделать это — прилететь и поставить всё на кон, — я решила не ждать окончания тура. По дороге я попала в аварию, и она не дала мне добраться до тебя. А потом ты уже был дома и…

— …и встречался с Мисти, — заканчивает он. — Блядь.

— Больше всего я ненавижу именно эту часть, — шепчу я, обводя пальцем его губы. — Я уже потеряла слишком много времени и понимала это. Но я всегда, всегда шла к тебе. Ты должен знать, даже когда мы были порознь, ты всё равно всегда был со мной.

Его глаза блестят от эмоций.

— Ты во мне так глубоко, что это почти нереально.

Он сжимает мою руку и нежно целует тыльную сторону ладони.

— Я прекрасно понимаю, о чем ты. Ты как-то спросила меня, когда я понял, что люблю тебя. — Он берет мой палец и проводит им по петле на своей татуировке Чихули. — Эта петля — это ты. Буквально, образно и поэтично. Но еще безумнее то, что в этом есть и предсказуемость. Потому что, черт возьми, мы были безрассудными и наивными — и, по сути, мы и есть само безумие. И знаешь, что? Я выберу это безумие в любой день. Я буду проживать его с тобой снова и снова. По кругу.

— Ты меня заводишь своими умными формулировками, Краун.

— Так ты хочешь услышать ответ или нет?

— Конечно.

Он ухмыляется.

— Я всё еще не знаю.

— Серьезно? — бурчу я. — Это вообще не ответ.

— Зато я могу сказать, что это было где-то между тем моментом, когда ты ввалилась в бар, одетая буквально во весь свой чемодан, и моим решением изменить татуировку. Так что… когда я понял, что люблю тебя? В первые же дни. Но я точно знаю, когда понял, что хочу на тебе жениться, — он берет мою левую руку, и его взгляд темнеет. — Это было в Далласе, когда твой самолет отъехал от меня по взлетной полосе.

Он сжимает мои пальцы.

— Нам никогда не стоило разводиться.

Его выражение становится задумчивым. Он встает во всей своей нагой красе, подходит к комоду, достает кольцо — то самое, с которым сделал мне предложение на сцене, и возвращается в постель.

— Красавица… — тихо говорит он.

— Это тот вопрос, который тебе нужно задавать снова, Истон, — отвечаю я, когда он поднимает свои нефритовые глаза и надевает кольцо обратно мне на палец. Глаза наполняются слезами, я смотрю на него с благоговением. — Истон, я клянусь…

— Нет, детка. Больше никаких клятв, — говорит он, сжимая ладонью мой затылок.

Я хмурюсь.

— Ты думаешь, мы не способны их сдержать?

— Я думаю, мы потратили слишком много времени, переживая из-за них, вместо того чтобы просто быть, — мягко отвечает он. — Мы дадим новые клятвы в наш следующий свадебный день.

Я не могу сдержать улыбку.

— Значит… мы делаем это снова?

— Черт возьми, да. На этот раз свадьбу планируешь ты.

— Первая была идеальной, — вздыхаю я.

— Согласен, — самодовольно отвечает он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, но вдруг резко отстраняется. — И еще, просто чтобы ты, знала: в ту же секунду, как мы покинем Мексику, наша совместная жизнь начнется. Мне плевать, если все четверо наших родителей явятся с гребаным картелем в качестве подкрепления. Мы улетаем одним самолетом. Вместе.

— Меня это устраивает, мистер Краун, — говорю я, — но надеюсь, ты готов к месту назначения и к тому, что уже через пару шагов за порогом будешь весь в поту и с головой окунешься в аромат коровьего навоза.

— Серьезно? — он кривит губы при одной мысли об этом, и я смеюсь над его реакцией. Потом он пожимает плечами. Сначала целует мое кольцо, а затем без слов начинает говорить о своей любви губами. Мы уже почти теряемся друг в друге, когда на тумбочке вибрирует мой телефон, и мы одновременно поворачиваем головы.

Я смотрю на Истона. С того момента, как мы вошли в люкс, мы вообще не притрагивались к телефонам.

— Дай я проверю, Истон.

— Просто… подожди, — говорит он, проводя подушечкой пальца по моему шраму.

— Нам всё равно придется с ними разобраться, — говорю я и тянусь за телефоном. — Последнее сообщение, которое я отправила папе, — это эмодзи с сердечками в глазах и палец вверх. Учитывая, в каком состоянии я была во время звонка, это довольно дурацкий ход.

— Ладно, детка, — шепчет он и отпускает меня.

Я поворачиваюсь, беру телефон и вижу уведомление о пропущенном сообщении от отца.

— Это Нейт? — спрашивает он, лежа на спине и глядя в потолок. В голосе сквозит легкая тревога.

— Да. Но я же сказала тебе, что он сказал.

Истон кивает, но это явно несильно его успокаивает. Он поворачивается на бок, подпирает голову рукой, пока я открываю сообщение и пробегаю глазами текст.

— Что он пишет?

Улыбаясь во весь рот, я поворачиваюсь к нему и опускаю телефон так, чтобы он мог прочитать сам.

Это первый раз, когда мой отец заставляет Истона рассмеяться.