Рим. Аристократия и культура

Глава 1 «Цивилизация досуга» в римской культуре (от Цицерона до Плиния)

Характеризуя античную цивилизацию как «цивилизацию досуга», Э. Д. Фролов отмечает основные черты этого историко-культурного феномена. В социальном плане досуг-схоле выступает отличительной чертой полиса и предпочтительной формой жизни его граждан — людей, принадлежащих к свободному гражданскому обществу. Значение этой формы столь велико, что досуг часто определяется как цель существования не только конкретной личности, но и всего коллектива граждан (Arist. E. N., X, 7; Pol., VIII, 13, 8–9; 15; 19)[5]. Аристотель показывает тесную связь между наилучшим строем, счастьем для государства и занятиями граждан (Arist. Pol., VII, 8, 2), что придает теме схоле не только индивидуально-личностное, но и общественно-политическое содержание, когда досуг не только доставляет радость отдельному человеку, но и является обязательным для него, как члена гражданского коллектива[6].

В греческом мире схоле оказывается тесно связанным с интеллектуальной деятельностью людей прежде всего в гуманитарной области, а в более узком смысле досуг зачастую оказывается практически тождественным образованию, философским и ученым занятиям и литературному и художественному творчеству[7]. Продолжая тему греческой интеллигенции, чья деятельность во многом основывалась именно на философии схоле, Э. Д. Фролов отмечает еще два важнейших обстоятельства, без которых достижения греческой цивилизации были бы попросту невозможны. Первым из них является светский характер, открытость и демократизм греческого общества, вторым — глубоко уважительное отношение к различного рода интеллектуальной деятельности и образованию, будь то научные знания, литературное или художественное творчество, что создавало благоприятный общественный климат для развития интеллигентных профессий[8].

Исходя из этих принципов, мы намерены рассмотреть римскую цивилизацию. Разумеется, данная ограниченная объемом работа явно недостаточна для более или менее полного раскрытия темы, тем более что она связана со многими аспектами социальной истории и истории культуры, равно как и с историей римской литературы и биографиями ее представителей, а потому речь может идти только об обозначении общих тенденций развития.

Римское общество типологически близко к обществу античной Греции, а римская civitas является аналогом греческому полису. Это мнение не является единодушным мнением ученых, однако нам явно представляется убедительной точка зрения С. Л. Утчен-ко относительно того, что, как и полис, civitas являлась единством гражданской общины, города и государства, а вплоть до II века до н. э. она была государством с фактически городской формой управления[9]. Как и в греческом мире, в civitas существовали особые формы самоуправления и прежде всего — народное собрание, воплощающее демократические основы общества[10]. Конечно, ни один серьезный исследователь не может назвать Рим демократией, а римские коми-ции были существенно ограничены другими властями, сенатской и магистратской[11], и не выдерживают сравнения с афинской экклесией, однако и в греческом мире, помимо Афин, существовали всевозможные «аристократические», олигархические и квазидемократические сообщества, не дошедшие до афинского уровня[12].

О типологической близости греческого 15

и римского миров свидетельствует и параллелизм двух историй. В обоих случаях полисное общество возникает из «примитивной монархии», а борьба патрициев и плебеев в V–IV вв. до н. э. во многом параллельна греческой «архаической революции». Еще более определенными являются параллели между кризисом IV в. до н. э. в Греции и кризисом I в. до н. э. в Риме[13], а в качестве параллелей римскому принципату можно привести не только «младшую тиранию» и державы Ясона Ферского и Дионисия Сиракузского, но и эллинистические монархии.

С. Л. Утченко считает, что полис завещал человечеству три великие политические идеи: гражданства, демократии и республиканизма[14]. Все они были присущи как Греции, так и Риму. Идея гражданства была стержневой для жизни Рима, и вплоть до Союзнической войны она мало отличалась от гражданственности жизни греческих полисов. Идея демократии была выражена значительно слабее, но и отражалась как в политике государства, так и в правах гражданина. Она же находила выражение и в социально-бытовой сфере, когда идеология весьма успешно создавала иллюзию единства гражданского коллектива и возможности достичь высших должностей и вершины власти только благодаря личным достоинствам. К услугам желающих всегда находились примеры Фабриция Люсцина, Мания Курия Дентата или Катона Старшего. Мы не столь осведомлены о социально-бытовых аспектах римской жизни, но отмеченный Г. С. Кнабе феномен «скученности», «тесноты» и публичности римской городской жизни говорит сам за себя[15]. Бытовой демократизм римлян часто компенсировал недостаток демократизма политического[16].

В отношении «республиканизма» Рим как минимум шел наравне с греками, а когда это качество было востребовано европейской общественной мыслью XVIII–XX вв., римские персонажи отчасти оттеснили греческих. Несгибаемый «рыцарь республики» Катон, оратор и интеллектуал Цицерон и мужественный «тираноубийца» Брут — эти три человека и другие герои создавали идеальный образ «свободной республики», ностальгия по которому сохранялась до времен Тацита и Плиния. При этом забывалось, что республика конца II–I в. до н. э. была ареной трех гражданских войн, кровавых расправ над оппозицией и инакомыслящими, обществом невероятной коррупции и потрясавшего весь тогдашний мир демонстративного богатства олигархов, соседствующего с нищетой подавляющего большинства населения. Как назвал ее Т. Моммзен, эта республика была «республикой нищих и миллионеров»[17]. Тот же уклад сохранялся и при Империи, когда люди, жившие в Риме Цезаря и Августа и наслаждавшиеся благами «римского мира», питались идеями Катона и Цицерона. Отметим еще одно важное обстоятельство: и в том, и в другом обществе сохранялся исключительно высокий престиж образования, образованного человека и деятеля культуры. На греческом материале это хорошо показано Э. Д. Фроловым[18], что же касается Рима, то данные об образовании и образованности политической элиты свидетельствуют сами за себя. Из трактата Цицерона «Брут» видно, что практически все деятели II–I вв. до н. э. были хорошими ораторами, а высокий уровень риторического образования и профессионализма подразумевал высокий уровень эрудиции во всех областях гуманитарного знания. Эпоха «стихийного красноречия», когда человек мог полагаться лишь на знание предмета, природную способность говорить и практический опыт, фактически закончилась во время Гракхов (Cic. Brut., 21, 81–26, 99). Добавим к этому, что среди римской элиты было немало людей, углубленно изучающих право, философию, историю, грамматику, а позже и естественные науки, причем некоторые из них уже не были просто «образованными дилетантами», каковыми являлись многие римские нобили.

Базовые сходства не исключают различий. Отметим лишь некоторые из них. Исследователи подчеркивают «большую устойчивость сословных предрассудков, характерных для древнего землевладельческого и земледельческого общества»[19]. Как полагает К. В. Вержбицкий, в республиканском Риме «пространство личного, res private, было много уже, чем в современном мире, а многое, что теперь относится к сфере «личного», попадало в разряд политического, то есть подконтрольного государству»[20]. По мнению C. Л. Утченко, Риму, в отличие от Афин, была чужда идея полной демократии[21]. Впрочем, заметим, что и в греческом мире демократия не считалась ни единственно возможным, ни даже лучшим видом государственного устройства (напр. Plato. Resp., 555B-558C). Все эти рассуждения можно закончить превосходным замечанием С. Л. Утченко о возможности сопоставления участия рядового акционера в управлении крупной корпорацией[22]. Добавим, что, как и в крупной корпорации, пакет акций мог либо относительно равномерно распределяться между рядовыми акционерами, либо в основном находиться в руках более богатой части пайщиков, либо, как это было в Риме эпохи гражданских войн, почти целиком перейти в руки десятка крупных олигархов.

Специфика римского общества отразилась и на специфике римской интеллигенции. Представители творческой элиты Афин тоже были достаточно разнородны в социальном отношении: это были аристократы (Солон, Фукидид, Эсхил, Ксенофонт), богатые предприниматели (Демосфен, Лисий), как афинского, так и неафинского происхождения, выходцы из небогатых и незнатных семей (Аристофан, Сократ). Знаменитый круг Перикла включал в себя как афинян (Дамон, Лампон, Софокл, Фидий), так и приезжих (Геродот, Протагор, Гипподам и др.)[23].

Вероятно, было бы ошибкой утверждать, что между этими людьми не было социальных, региональных и прочих противоречий, но, так или иначе, все они представляли собой более или менее однородное целое.

Иная картина была в Риме, где определенно присутствовали как минимум две интеллигенции. Первая из них была интеллигенцией политической элиты, в которую входили нобили, сенаторы и богатые представители всаднического сословия (Цицерон, Цезарь, Варрон, Лукреций Кар, отчасти — Саллюстий и др.), для которых интеллектуальные занятия могли быть лишь неким отдыхом от их основной деятельности — политики. Именно в этой среде и могла возникнуть идея axoAq — otium, плодотворного творческого досуга, наполненного интеллектуальными штудиями. Вторая часть интеллигенции имела иной национальный, социальный и правовой статус. Обычно это были неримляне, греки (Панэтий, Полибий, Кратет и др.), эллинизированные италики (Невий, Энний и др.) и даже представители иных национальностей (Теренций Афр). Кем бы они ни были ранее, в новой сверхдержаве они стали иностранцами, вольноотпущенниками и даже рабами, которые, конечно, могли получить римское гражданство, но не имели шансов попасть в правящую элиту. Эти люди зависели материально и были вынуждены зарабатывать своим трудом или искать богатых спонсоров среди первой группы. В отличие от последних, это были профессионалы, для которых интеллектуальный труд стал источником существования.

Отношения двух интеллигенций были довольно сложными: первая явно стояла выше второй, которая, однако, не выдвигала особых требований и была готова обслуживать и обучать первую. Нижнюю часть среды, давшей Риму Невия, Плавта и Теренция, составляли многочисленные писцы, педагоги, врачи, риторы, библиотекари рабского, иностранного или плебейского происхождения. В силу общего пиетета к образованию, положение римских «крепостных актеров» было значительно лучше, чем, предположим, в России XVIII века, однако их социальная неполноценность не могла не ощущаться. Активно взаимодействуя друг с другом, две интеллигенции разделили между собой сферы культуры. Ораторское искусство, правоведение и историография стали преимущественной областью деятельности аристократической интеллигенции, тогда как поэзия, драматургия и «эстрадные» жанры стали достоянием людей более низкого происхождения.

Итак, цивилизация otium была присуща только римской политической элите. Характеристике этой цивилизации otium и будет посвящена последующая часть книги, а перед тем, как перейти к сути, попробуем рассмотреть греческое понятие σχολή. Римское otium имеет значение «свободного времени», «досуга», «бездействия», «праздности», «отдыха», «покоя» и «мира»[24]. При сравнении с греческим σχολή мы видим несколько отличий. Во-первых, у греческого термина нет четкого антонима, а слово άσχολία образовано от собственно σχολή и обозначает не только «работу», «занятие», но и «препятствие» и «задержку». Напротив, в римском словаре otium имеет четкий антоним negotium, обозначающий занятие или работу. Интересно, что если физический труд чаще всего называется словом labor, то negotium — это политическая и деловая активность, то есть то, что занимало элиту Рима. Во-вторых, хотя negotium может обозначать ученые занятия и даже их плоды, эти значения появляются в эпоху Цицерона явно под греческим влиянием, а само понятие гораздо меньше связано с образованием и учеными занятиями. Если «схоле» — это занятие, достойное свободного гражданина, которое может стать основным, то otium — это отдых человека, занятого политикой или деловой активностью.

Трудно сказать, когда началась цивилизация otium. До времени Цицерона у нас практически отсутствует информация о подобной деятельности, и нам приходится довольствоваться более или менее правдоподобными догадками. Хотя поэты могли применять слово otium к крестьянскому труду, это могло означать лишь элементарное прекращение работы. Вместе с тем земледелие и скотоводство сами по себе не допускают длительного досуга, и простой человек, крестьянин или горожанин, не мог себе позволить отдых от labores даже в старости. Тема трудностей состарившегося солдата часто встречается у Ливия (Liv., II, 23; III, 58, 7–8; 71; IV, 58, 13) и у Саллюстия (Sall. Cat., 16; 28; 59; сравн. Cic. Cat., II, 20). В последнем случае автор винит во всем неимоверные траты сулланских ветеранов, неумение копить деньги, но, наверное, немаловажным было и то, что трудности обострились в 60-е гг. до н. э., когда возраст солдат достиг 50–60 и более лет[25]. Римляне не считали otium безделием (ignavia) и противопоставляли его праздности городского люмпена и образу жизни маргинальных слоев верхушки типа окружения Катилины (Sall. Cat., 14; 16–17; 22–23). В своих инвективах против нобилитета Саллюстий осуждает не только честолюбие (ambitio), коррупцию, эгоизм и жестокость знати (nobilitas), но и ее любовь к роскоши, развращенность, безделье и праздность (licentia, luxus, lubido, luxuria, avaritia) (Sall. Cat., 12; 20; 52; lug. 31; 35; 41–43; 85, 20–21). Очевидно, что для всех этих категорий понятие otium неприменимо, и термин может быть использован только по отношению к той лучшей и наиболее просвещенной части аристократии, которая победила в Пунических войнах, вышла из гражданской войны и создала Римскую империю.

Спецификой римской аристократии был ее «государственный» характер. Она концентрировалась вокруг государственных органов, государственной власти и государственной службы. Состоящий примерно из 300 человек сенат (450–500 при Сулле и около 900 при Цезаре) реально управлялся примерно 25–30 сенаторами высшего ранга, консулярами и цензориями[26]. Согласно установившейся в науке дефиниции 27

М. Гельцера, именно членов этих семей и принято считать римской аристократией, нобилитетом[27]. Как и в любой аристократии мира, древность и происхождение рода, семейные связи, конкретный статус на данный момент, всевозможные клиентские отношения и богатство имели огромное значение для общего положения рода, однако главным критерием для последнего были занимаемые магистратуры и ранг в сенате.

Профессиональный политик в Риме был весьма занятым человеком. Во-первых, он должен был пройти ряд должностей и стать квестором, претором и консулом, а иногда еще и народным трибуном и цензором. Все эти должности были выборными, а потому предыдущий год, как правило, уходил на предвыборную кампанию. После претуры и консульства обычно следовали магистратуры в провинциях, пропретура и проконсульство, и таким образом путь от квестора до консула занимал минимум 10–12 лет. Это количество лет растет, если человек занимал консульство (равно как и любую другую магистратуру)[28] несколько раз. Во-первых, деятельность политика как магистрата сочеталась с деятельностью сенатора, каковым (при нормальных условиях) человек становился примерно в момент получения квестуры и оставался до самой смерти. После прохождения cursus (при Сулле консульский возраст составлял 43 года) человек входил в правящую элиту сената. Как показывает изучение политической истории I века до н. э., основной груз политических решений лежал на «молодых» консулярах, занимавших должность консула последние 10–15 лет[29].

Наконец, Рим много воевал, а войны занимали значительную часть времени римских политиков. До достижения квестуры молодой римлянин должен был два-три года, а часто и больше, служить в армии, позже он мог привлекаться в качестве легата или консультанта. Квинт Серторий почти непрерывно служил в армии с 105 по 90 г. до н. э., только в 90 г. до н. э. он получил квестуру, однако и потом его деятельность в основном была связана с военными должностями[30]. Сулла, став квестором в 107 г. до н. э., прослужил в качестве легата до 100 г. до н. э., а затем был легатом в Союзнической войне в 90–88 гг. до н. э., после чего он уже сохранял военную власть до самой смерти, будучи проконсулом и диктатором[31].

Помпей Магн имел особые военные полномочия в 83–81, 77–70 гг. до н. э., а затем уже в 67–62 и 54–48 гг. до н. э.[32] Наконец, большие войны типа Ганнибаловой (218–201 гг. до н. э.) или Союзнической (90–88 гг. до н. э.) требовали мобилизации всех способных офицеров и генералов. Добавим еще судебные процессы, зачастую с политической подоплекой, и можно представить, насколько насыщенной была жизнь римского политика.

Таким образом, реальный otium был возможен только в старости по окончании политической деятельности. Р Тальберт отмечает наличие «сенатской отставки» при принципате, наступавшей примерно в 60 лет[33], этот же возраст был временем окончания военной службы. Обычно принципат лишь узаконивал обычаи республики, и, можно сказать, что этот возраст существовал уже тогда. «Отставка» никоим образом не была обязательной. Кв. Фабий Максим Веррукоз, фактически возглавлявший римский сенат в войне с Ганнибалом, консул 233, 228, 215, 214 и 209 гг. до н. э., вероятно, дожил почти до 70 лет и оставался на своем посту до самой смерти. Марий умер в 70 лет и стал консулом в 7-й раз буквально за месяц до смерти. Помпей, Красс, Цицерон и Цезарь погибли примерно на 60-летнем рубеже, но их смерть была насильственной. Были и более значительные долгожители. Марк Порций Катон прожил 85 лет, стал персонажем трактата Цицерона «О старости» и до конца дней оставался действующим политиком; П. Сервилий Ватия Исаврийский, консул 79 г. до н. э., умер в 44 г. до н. э., дожив до 90-летнего возраста[34]; согласно Диону Кассию, консул 92 г. до н. э. М. Перперна Вентон дожил до 98 лет (Dio, XLI, 14). Можно сказать, что в республиканском Риме не было бывших политиков. Не стал им и Октавиан Август, попросивший отставку на последнем, 76-м году жизни, но так ее и не получивший (Suet. Aug., 97–98).

Итак, римляне, имевшие вкус к литературному творчеству, могли заняться им либо в старости, либо во время вынужденного досуга, вызванного перипетиями политической борьбы (примером может быть П. Рутилий Руф, жертва сфабрикованного в 92 г. до н. э. процесса, написавший свой труд в изгнании). До I века до н. э. такие ситуации были редки. Впрочем, превращение обычного отдыха в цивилизацию otium могло произойти лишь в особых условиях, которые возникли примерно на рубеже III–II вв. до н. э.

Первым условием стало создание Империи. Самнитские и Пиррова войны привели к покорению Италии и созданию Римско-Италийского союза, Пунические войны сделали Рим мировой державой с интересами во всех частях Средиземноморья (Испании, Греции, Македонии, Африке). Следующим этапом стали войны II века. К 40-30-м гг. II века Рим стал территориальной державой, владевшей большей частью Испании, Северной Африкой, Македонией, Грецией, западной частью Малой Азии. Завоевания продолжились в I веке — походы Помпея расширили восточные границы Империи до Евфрата, а завоевания Цезаря дали ей Галлию и безопасность на севере. Завершением этих войн стали войны Августа.

Превращение Рима из Италийского союза в огромную сверхдержаву повлекло за собой множество перемен. Рассматривать этот процесс в рамках данного очерка было бы просто нереально, и нас интересует лишь то, что привело к развитию культуры, образования и цивилизации otium. Появление провинций вызвало так называемую «экономику ограбления»[35]. Уже первые войны привели к небывалому притоку денег и других материальных ценностей (Liv., XXXIII, 37; XXXIV, 46; XXXVII, 59; Plut. Aem., 32–33), а примерно с 70-х гг. до н. э. начался переход к рабовладельческой экономике. Некоторое время завоевания приносили прибыль всему гражданскому коллективу Рима, однако наибольшую выгоду извлекала именно римская знать.

Рассказы о «честной бедности» римских аристократов, вероятно, стоит отнести к области исторической мифологии[36], однако фактом остается то, что и патрицианская знать V–IV вв. до н. э., и новая патрицианско-плебейская nobilitas IV–III вв. до н. э. была «нищей» по сравнению со своими потомками, жившими во II и особенно в I веке до н. э.

Уже в конце II века в Риме появляется могущественная земельная и денежная олигархия, сосредоточившая в своих руках большую часть национального богатства. После Суллы процесс вошел в последнюю стадию, когда несколько десятков аристократических семей почти полностью контролировали не только государственную власть, но и экономику сверхдержавы. У аристократии возникли те материальные ресурсы, которые могли не только освободить целые поколения нобилей от заботы о «хлебе насущном», но и обеспечить все их потребности, связанные с культурной жизнью и нарождающейся «индустрией развлечения».

Другим фактором были новые отношения с греческим миром и перемены в области идеологии и культуры. После Пирровой войны (282–272 гг. до н. э.) начинается новая эпоха, когда очаги греческой культуры попадают под власть Рима. Первыми стали полисы юга Италии. Пунические войны закрепили господство Рима в Сицилии, в 40-30-е гг. II века до н. э. под власть новой сверхдержавы попали Греция, Македония и Пер-гам, а I век до н. э. стал временем остатков эллинистического мира, империи Селевкидов (63 год до н. э.) и царства Птолемеев (30 г. до н. э.).

В новых греко-римских отношениях было немало темных сторон[37]: жестокие грабежи, опустошавшие целые области (Эпир в 168 г. до н. э.), разрушение греческих культурных центров (Сиракузы, Коринф), постоянный грабеж и вывоз предметов искусства, наглое и презрительное поведение римских завоевателей и ответная реакция греческих подданных. Тем не менее для многих из них римское завоевание было «наименьшим злом». При всех минусах их положения, греческим подданным и даже рабам было лучше, чем другим подданным и рабам Рима. Многие греческие города оставались civitates liberae, «свободными общинами», а в Риме появилось много греков, ораторов, философов и поэтов. Почти все педагоги, актеры, музыканты и врачи были греками, а греческие рабы и либерты играли видную роль в «рабской элите». Парадоксально, но язык покоренных греков становится вторым «аристократическим» языком римлян, а римские рабовладельцы, презирающие современных им «грекулов» впадают в грекоманию, вызывавшую смех у самих греков и негодование римских консерваторов. «Вторая интеллигенция» начинает создавать свою литературу — литературу Ливия Андроника, Гнея Невия, Квинта Энния, Теренция и Плавта.

Наконец, все эти процессы произвели переворот в мировоззрении римской элиты. Возникает тяга к греческому образованию и философии, римляне все больше учатся у греческих педагогов, а в римские традиционные ценности все больше входят греческие понятия. Видимо, именно в это время и зарождается философия otium. Полисные ценности уже не удовлетворяли римскую интеллектуальную элиту, которой надо было жить в новой реальности — реальности огромной сверхдержавы и начинающегося кризиса.

Наверное, первым кружком, начинавшим осмысливать новые реалии, стало окружение Сципиона Африканского Старшего. Пока что главной творческой силой остается «вторая интеллигенция» (с этим кругом были связаны Энний и Теренций Афр), тогда как римляне играют роль финансовых спонсоров, политических покровителей и… учеников, познающих «греческие науки». Несколько иной процесс происходит в кругах, не связанных со Сципионами. Первыми настоящими римскими писателями стали писавшие по-гречески старшие анналисты и написавший свои сочинения по-латыни Катон Старший. Для этих людей литературная деятельность имела один смысл — это продолжение политической деятельности и служение республике иными средствами. Все, что мы знаем о старших анналистах, свидетельствует о том, что они писали свои сочинения на склоне лет, когда политическая активность была невозможна или крайне затруднена. Что касается Катона, то именно так он сам формулирует свои цели. Считая, что главным учителем должен быть отец, Катон оставляет сыну своего рода практическую энциклопедию из трех частей, рассматривая вопросы сельского хозяйства, медицины и ораторского искусства. С такой же целью Катон писал и свой исторический труд (Cic. Brut., 23; De orat., II, 12; Liv., XLV, 25).

Итак, и литературная деятельность, и otium считались продолжением политической карьеры. Иной задачи, в общем, нет, и неудивительно, что сферой деятельности «первой интеллигенции» стали области знания, наиболее приближенные к политике, — ораторское искусство, правоведение и история. Жизнь Катона становится своего рода эталоном даже для тех людей, которые не разделяли его убеждений. Военная служба в молодости (Катон прошел всю Вторую Пуническую войну), блестящая политическая карьера и успешные консулат (195 г. до н. э.) и цензура (184 г. до н. э.), почти 30-летний период пребывания в высшем руководстве сената и, наконец, литературная деятельность и слава первого латинского прозаика — о такой жизни мог мечтать любой римлянин, что и показал Цицерон в диалоге «Катон, или О старости».

Новый поворот связан с периодом 40-х гг. II — 70-х гг. I века до н. э. На первый взгляд, время от Гракхов до Суллы, эпоха страшного политического кризиса, стоившая жизни сотням тысяч римлян, не могла не быть эпохой культурного упадка. Тем не менее это представление связано с нашим незнанием того периода, отчасти обусловленным состоянием источников. Отличием от прежнего времени было то, что развитие культуры проходит на фоне политического и идейного кризиса. Он изменил многое — общество стало более открытым, консервативный страх перед новым, свойственный Катону, стал исчезать. Вместе с тем римляне перестали подражать, а греческая культура стала не только копироваться, но и творчески перерабатываться. Возникает еще одно качество — в обществе появился несвойственный ему ранее надлом. Мировоззрение становится не только более рафинированным и тонким, но и более скептическим и критичным, а позже — пессимистичным и мрачным. Новыми кружками, в которые входили римские политики и литераторы и греческие интеллектуалы, были кружки Сципиона Эмилиана и Крассов-Сцевол. Примерный состав первого обозначен в диалоге Цицерона «О государстве» — это консул 149 г. до н. э. Маний Манилий, консул 136 г. до н. э. Л. Фурий Фил, Сп. Муммий и более молодые члены — будущий консул 129 г. до н. э. Кв. Элий Туберон, консул 122 г. до н. э. Г. Фанний и консул 108 г. до н. э. П. Рутилий Руф. Впрочем, центральное место занимали сам Сципион и его друг, Гай Лелий. По своей культурной ориентации это сообщество напоминало окружение Сципиона Старшего. Значительное место занимали представители «второй интеллигенции»: философ Панетий, историк Полибий, поэт Луцилий, историк Целий Антипатр. Впрочем, римляне уже не играют чисто подчиненной роли и в интеллектуальном плане. Исторические труды писали Г. Фанний. а позже — Рутилий Руф, тогда как Гай Лелий увлекался ораторским искусством, драматургией и историей и дружил с греческими интеллектуалами.

Несколько иным было другое сообщество. Круг Крассов-Сцевол был чисто римским. Впервые проявивший себя во время гракховских реформ, он основывался на двух родах. Муции Сцеволы были родом потомственных правоведов, что обусловило частое нахождение представителей этой семьи на посту великого понтифика: консул 133 г. до н. э. П. Муций Сцевола был понтификом в 130–115 гг. до н. э., в 89–82 гг. до н. э. понтификом был его сын Кв. Муций Сцевола, наконец, выдающимся правоведом был Кв. Муций Сцевола Авгур, консул 117 г. до н. э. и учитель Цицерона. Напротив, Крассы прославились как ораторы. Крупным оратором был консул 133 г. до н. э. Красс Муциан, однако главными представителями мастеров красноречия были консул 95 г. до н. э. Л. Лициний Красс и оратор М. Антоний. К этому кругу принадлежали молодые политики и реформаторы, обычно бывшие блестящими ораторами — М. Ливий Друз, П. Сульпиций Руф, Г. Аврелий Котта и консул 90 г. до н. э. Л. Юлий Цезарь и его брат, оратор Г. Юлий Цезарь Страбон.

Обе группировки имели сходные ценности — они были сторонниками римской государственности и умеренных реформ[38], проникновения греческой образованности и культуры и создания собственной римской культуры. Если сципионовский круг продолжал поддерживать эллинистическую традицию, то Крассы-Сцеволы больше ориентировались на почвеннические интересы — право, древности, история, латинская филология. Различие нельзя абсолютизировать: круг Сципионов вносил свою лепту в латинско-римскую культуру, а круг Крас-сов-Сцевол глубоко уважал культуру греков.

Решение новой задачи создания собственной культуры Рима легло на плечи нового поколения римских интеллектуалов, наиболее значительными из которых были Цицерон, Варрон, Цезарь и многие другие.

Видимо, ключевая роль в создании как римской культуры вообще, так и культуры otium принадлежит Марку Туллию Цицерону. Цицерон был не только величайшим оратором Рима и философом, теоретиком государства и права и теоретиком красноречия, он стал одним из главных создателей новой культуры и ее символом; его творчество было целой литературой, и мы во многом смотрим на Рим I века до н. э. его глазами (хотим мы того или нет), и если Цезарь был создателем управленческой системы Империи, то Цицерон создал основы ее культуры.

Тематика, проблематика и историография политической и творческой деятельности Цицерона воистину необъятны[39], однако нас интересует только один вопрос — отношение Цицерона к цивилизации otium, которую он во многом создал. Цицерон не раз высказывался по этому поводу, и его высказывания передают это отношение (Cic. Pro Mur., 30; Pro Sest., 98; De orat., I, 14; Ad Fam., I, 9 (159); XII, 17, 1).

Первым общим выводом можно считать то, что при всем своем интересе к культуре, праву, философии и другим интеллектуальным занятиям Цицерон считал первейшим долгом служение res publica и мыслил себя прежде всего действующим политиком и судебным оратором, видя в творчестве лишь вспомогательную задачу и как бы продолжение карьеры политика. Примечательно, что почти все его теоретические сочинения были написаны в два периода, 55–52 и 46–44 гг. до н. э., а на борьбу с политическими противниками, соискание магистратур и политические и судебные речи (в том числе — их написание) уходило гораздо больше времени. Их Цицерон писал постоянно.

Короткие периоды otium были вынужденными. С рубежа 56/55 гг. до н. э. наступает определенный период его жизни, какового не было ранее. Оратор вернулся из изгнания в сентябре 57 г. до н. э., а торжественный прием и всеобщее ликование стали известной компенсацией за полуторалетнее изгнание из Рима, полное разочарований и мыслей и самоубийстве (Cic. Att., III, 1-12, 18–22; Ad Fam., V, 4; XIV, 1, 4). Впрочем, Цицерон принес из изгнания новые идеи — непримиримую борьбу с Клодием и осторожность в большой политике, где намечается противостояние сенатской «партии власти» и триумвирата. К концу 56 г. до н. э. триумвират переживал время максимального расцвета, а политическая жизнь находилась под контролем Цезаря, Помпея и Красса. Затих даже Клодий, однако, несмотря на высокое положение и внешнее влияние, места Цицерону в мире триумвиров уже не было. Вынужденное бездействие закончилось в 52 г. до н. э. убийством Клодия и делом Милона, а затем — отправкой Цицерона в Киликию (51 г. до н. э.). За это время Цицерон пишет три важнейших диалога: «О государстве», «О законах» и «Об ораторе». Второй период otium наступил в 46 г. до н. э., когда Цицерон окончательно прекратил свое вынужденное участие в гражданской войне 49–45 гг. до н. э., примирился с Цезарем и стал одним из консуляров в цезарианском сенате. Это время оказалось гораздо плодотворнее прежнего периода, и в период цезарианской диктатуры оратор написал около 20 произведений, составивших основную часть собрания его трудов. Смерть Цезаря (44 г. до н. э.) вернула его в политику, и теперь Цицерон с головой окунулся в новую гражданскую войну и смертельную схватку с Марком Антонием, закончившуюся его гибелью в декабре 43 г. Таким образом, как и Катон, Цицерон сохраняет концепцию otium как продолжения служения res publica, вторичную по отношению к реальной политике. Различие было не в целевой установке, а в содержании задачи. Вместо простой идеи передачи собственного опыта Цицерон ставит глобальную задачу просвещения своего народа.

Известным ключом к пониманию этой миссии можно считать его собственное высказывание о другом выдающемся ученом, Теренции Варроне: «…нас, бывших чужими в своем городе и блуждавших наподобие иноплеменников, твои сочинения как бы привели домой, чтобы мы могли наконец узнать, кто мы и где мы. Ты раскрыл нам время существования нашей отчизны, описал времена, порядок богослужений, обязанности жрецов, ты объяснил государственный строй и военную организацию, местонахождение стран и отдельных пунктов, истолковал названия, причины божественных и человеческих деяний, осветил произведения наших поэтов и вообще латинскую литературу и латинский язык… также и в философии во многих отделах ты положил почин, достаточный для того, чтобы учить нас.» (Cic. De Acad., I, 3, 9).

Варрон просвещал римлян в области так называемых antiquitates — малоизвестных фактов древней истории и других аспектов, изучаемых современной археологией или этнографией, а также права, филологии, языкознания, теории государства и философии. Цицерон также взял на себя миссию просветителя.

Две основные области были особенно тесно связаны с политикой — это теория государства и права и теория ораторского искусства. Первые трактаты «О государстве» и «О законах» были посвящены государству, позже Цицерон вернулся к этой теме в трактате «Об обязанностях». Известную общую формулу он выводит в трактате «О государстве». «Поскольку римляне ставят государство превыше всего, то их главная добродетель — доблесть (virtus) — направлена на служение общему благу» (Cic. De re p., 48 I, I–II, 2). «Но доблесть, — продолжает Цицерон, — зиждется всецело на том, что она находит себе применение, а ее важнейшее применение — управление государством…» (Cic. De re p., II, 2). Эти трактаты должны были разъяснить римлянам, может быть, то, что их идеологи ставили превыше всего — сущность государства, соотношение государства и гражданина и обязанности граждан. В диалоге «О государстве» оратор дает исторический экскурс, впрочем, акцентируя внимание не на событиях, а на истории государственных институтов, как это, в сущности, делает и Аристотель.

В трактате «О законах» (52 г. до н. э.) Цицерон развивает теоретическую основу другой главной науки римлян — правоведения. «Закон, — пишет оратор, — есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что нужно совершать», причем этот высший закон возник еще до появления государства и писаных законов. Это основная связь между богами и людьми, высший разум, природный естественный уклад, связавший божеское и человеческое (Cic. De leg., I, 6, 18–23).

Не менее важной задачей является объяснение, что есть римское государство. В целом Цицерон продолжает развивать теорию Полибия о Риме как о государстве «смешанного строя» и наполняет ее знанием римской конкретики, причем интересно, что критики Полибия[40] практически не переносят свои замечания на его римского последователя. Впрочем, и Цицерона можно назвать сторонником этой схемы лишь с известными оговорками. В двух книгах трактата «О законах» он дает подробный анализ римской конституции и конкретный разбор функций комиций, сената и магистратов (Ibid., III, 3, 6–7, 17). Рим Цицерона — это сенатская республика с определенной демократической основой и сильной магистратской властью, близкая к идеалу умеренных консерваторов, Сципиона Африканского и Катона. Цицерон предложил немало реформ: в их числе были расширение круга оптиматов (Cic. Pro Sest., 45, 96–48, 101), реформа судов (Cic. Verr., II, 13, 37–38), расширение допуска к власти всех достойных людей, независимо от происхождения и, наконец, идея princeps civitatis — сильного лидера, стоящего на страже республики.

Как и Катон, Цицерон считал политическую деятельность высшим долгом римлянина и единственным занятием для себя лично. В этом плане он мало отличался от своих современников. Впрочем, определенные изменения в понимание политической деятельности он все же внес. Большинство представителей римской элиты продолжали ставить на первое место военные достижения. Нельзя сказать, что Цицерон недооценивал роль военных и войны в истории Рима: в речи «За Мурену» он пытается доказать своему оппоненту Сервию Сульпицию Руфу превосходство военной профессии, впрочем, подчеркивая, что он имеет в виду не истину, а мнение большинства избирателей (Tua vero nobilitas Ser. Sulpici tametsi summa est tamen hominibus litteratis et historicis est notior, populi vero et suffragatoribus obscurior) (Cic. Pro Mur., 8, 16).

Похоже, что сам Цицерон не разделял это мнение и, возможно, был первым, кто поставил на повестку дня вопрос о равнозначности гражданской политики.

Гражданская политика теснейшим образом связана с главным занятием Цицерона, ораторским искусством, и теперь он переходит к этому последнему. В представлении Цицерона красноречие становится самым полезным искусством политика, ведущим направлением культуры и ее основой, а также основой цивилизации otium. Формулируются и требования к идеальному оратору, который должен быть человеком энциклопедических знаний, прежде всего знающим право, политику, философию и историю и вместе с тем человеком, обладающим огромным опытом публичных выступлений. Идеальный оратор — это, разумеется, эталон «высокого искусства», однако определенное наличие этих качеств требовалось от рядовых сенаторов, политиков и судей. Возможно, Цицерон еще не полностью осознавал, насколько актуальными были его положения: наряду с отставными офицерами и генералами, составлявшими большинство сената, все больше и больше требовались образованные гражданские политики и управленцы, что стало серьезным фактором во времена августовского принципата.

Сам Цицерон был глубоко образованным человеком, и примечательно, что его подготовка к политической карьере, которую он описывает в «Бруте» (Cic. Brut., 88, 303 — 40, 311)[41], в основном состоит из занятий правом, философией и техникой речи. Настаивая на этом в своих «ораторских диалогах», он тем самым по сути дела утверждает греческую идею σχολή, когда римский otium, предназначенный для отдыха и как бы переосмысления пережитого, превращается в набор образовательных программ.

Именно эта тенденция прослеживается в «философском блоке», основные философские сочинения которого посвящены все той же миссии просвещения: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «Учение академиков», «О природе богов». Цицерона часто упрекают за отсутствие собственного учения и эклектизм в философии[42], однако главной задачей оратора становится не исследование и создание своей концепции, а просвещение. Цицерон, кстати, всегда имевший свою позицию в любом споре, знакомит читателя не только с теми учениями, которые он разделяет, но и с теми, которым (например, эпикурейство) он явно не сочувствует, а его труды можно сопоставить не с «Феноменологией духа» Гегеля, а с его «Лекциями по истории философии».

Философия имеет и практический смысл, и можно сказать, что оратор соединил греческое понимание «науки наук» с римской идеей «полезной науки», которая вместе с правоведением и ораторским искусством необходима для воспитания молодого поколения и преодоления кризиса. Убедил ли Цицерон в этом современников и потомков, или же они, подобно его оппоненту Гортензию, считали, что занятия философией «новы для римлян», которые «были мудры еще с незапамятных времен» и «прекрасно обходились» без этой науки (Cic. Hort., 5–7)? Наверное, мнения разделились, но Цицерон сделал все возможное для внесения философии в реестр римского образования.

При всем преобладании общественного интереса неизбежно должен был присутствовать и личный интерес. Это видно в некоторых диалогах («Катон, или О старости», «Лелий, или О дружбе» или даже более общий диалог «Брут» (Cic. Brut., 88, 301–106, 328)) и нескольких сочинениях, посвященных конкретным людям (например, «Похвала Катону» и «Похвала Порции»). Наконец, несомненно личностным выражением философии otium стало эпистолярное творчество, создателем которого тоже, вероятно, стал Цицерон[43]. Тема писем тоже достаточно сложна — одни видели в них подлинную духовную исповедь знаменитого оратора, для других это была подборка, рассчитанная на создание определенного образа; часто подчеркивается, что в «Письмах» Цицерон сказал то, что он не мог сказать в речах[44]. Все это верно лишь отчасти: Цицерон, несомненно, расширял возможность постороннего проникновения в его жизнь и представил себя дома, в кругу семьи, друзей и закулисных интриг. Есть все основания считать, что он прекрасно осознавал, что его переписку будут читать другие люди, а потому хотя мы и наблюдаем подлинного Цицерона, но мы видим его таким, каким он стремился себя изобразить. Распахнув двери своего дома, оратор вводит в него нас, но ведет экскурсию так, как хотел бы он сам, создавая впечатление полной открытости.

Говоря о римской биографии, С. Г. Кнабе отмечает три этапа развития образа героя биографии. На первом этапе (примерно до второй-третьей четвертей I века до н. э.) исторический деятель воспринимался лишь как совокупность поступков, а его личность виделась лишь в контексте общества и государства[45]. На втором этапе «тождество уступает место единству», когда человек выделяется из общины, но рассматривается с точки зрения ее интересов[46]. На третьем этапе, о котором мы скажем позже, единство уступает место разрыву[47].

Цицерон был подлинным создателем философии otium и ее крупнейшим представителем. Его исходными позициями были приоритет служения res publica и политической деятельности по отношению к любой другой, включая интеллектуальную, которая тоже воспринималась как форма общественной деятельности[48]. Новый этап наступил с началом принципата, а, возможно, и с последним периодом гражданских войн. Эта тема звучит уже у Саллюстия. «Меня самого, подобно многим, — пишет историк, — охватило стремление к государственной деятельности, и у меня здесь было много огорчений. Ибо вместо совестливости, воздержанности, доблести процветали наглость, подкупы, алчность… И вот, когда мой дух успокоился после многих несчастий и испытаний, и я решил прожить остаток жизни вдали от государственных дел, у меня не было намерения проводить свой добрый досуг, предаваясь лености и праздности» (Sall. Cat., 3, 5; 4, 1–2). Саллюстий указывает, что не принадлежит ни к «одной из сторон, существовавших в государстве» (Ibid., 4, 2). Можно поставить под вопрос самооценку Саллюстия, явно несовместимую с данными о его коррупционной деятельности на посту наместника Нумидии (Dio, XLII, 9, 2), однако дело было в том, что самые разные государственные деятели не могли не разочароваться в реальной политической деятельности, превратившейся в кровавую борьбу за власть.

Уже при Августе начались перемены. Значение сената и знати было велико. Сенат оставался органом знати, основой управленческого аппарата и символом республики. Принцепс предпринимал реальные попытки биологической и материальной регенерации знати[49]. Декларируя полновластие сената и его dignitas et splendor («достоинство и блеск») (Suet. Aug., 35), Август забирал главное — его реальные возможности. Сенат становился «карманным парламентом», управляемым волей всемогущего принцепса.

На это «мягкое наступление» сенат отвечал тем же «мягким сопротивлением». Постоянно подчеркивая лояльность императору и сотрудничая с его выдвиженцами, сенаторы протестуют. Протест, отстранение от политики и государственной деятельности, непосещение сената (Suet. Aug., 50), штрафы за непосещение сената. Не всегда этот абсентеизм носил четко осознанный характер. Сенаторы ощущали все большую ненужность. Более того, «неучастие» становится нормой и основой идеологии сенаторов-стоиков и большинства сената (Tac. Hist., IV, 10). Как писал Тацит: «На одной стороне было состоявшее из честных людей большинство, на другой — располагающее властью меньшинство» (Ibid.), а политическая активность становится уделом последних[50].

Сложное «взаимодействие» сменилось открытой враждой и подавлением. Террор второй половины правления Тиберия сменился террором и экзальтацией власти при Калигуле, некоторым спадом репрессий при Клавдии и возобновлением террористической политики при Нероне (54–68 гг.). Это был полный разрыв между человеком и res publica, тем более что последняя отождествляется теперь с Калигулой или Нероном. Меняется содержание политической деятельности — это не только участие в работе нового императорского сената, но и участие в придворной жизни в компании с императорскими либертами и фаворитами. Террор был не единственным способом наступления императора на сенат. Не менее опасным для сената было создание новых имперских управленческих структур, взявших новый старт при Клавдии и расширившихся при Веспасиане. Имперские канцелярии, префекты центральных служб и провинциальные финансовые и другие прокураторы успешно брали на себя функции, прежде выполняемые сенаторами. Если террор подавлял сенатскую элиту, то аппарат оставлял ее «без работы».

Процесс разрыва между государственной жизнью и цивилизацией otium происходит именно в это время. Несмотря на экзальтацию императорской власти и придворные интриги, время Юлиев-Клавдиев и отчасти Флавиев можно считать эпохой «римской» и «республиканской» монархии, когда империя сохраняла римско-италийский характер, а слово «республиканский» следует понимать не в смысле ограничения монархической власти, но в смысле сохранения черт республиканского Рима, его идеологии и ментальности. Во главе империи стояла римская аристократия, уже смешавшаяся с италийской и провинциальной элитами, италики составляли основу армии и бюрократии, а культура была пронизана римской символикой.

Все это означало сохранение той цивилизации otium, которая возникла во времена Цицерона. Сохраняется и даже расширяется образование, что также способствовало процессу роста индивидуализма. Как пишет Г. С. Кнабе, человек «оценивается отныне не столько по своему общественному положению или по официальному признанию, сколько по тому содержанию личности, которое оставалось за вычетом этого поведения и этого признания. Основой оценки и самооценки человека теперь становится именно такой «остаток», неведомый эпохе Сципионов и лишь угадывавшийся в облике некоторых современников Цицерона»[51]. Философия otium, тесно связанная с эпохой республики, начинает противостоять новой эпохе, а otium становится способом бегства от реальности, средством компенсации того, что происходит в действительной жизни, а иногда и средством протеста. В целом досуг увеличивается, а число пользующихся им «творческих» и «нетворческих» людей становится больше. Эпоха Августа дала не только Вергилия, Горация и Овидия, но и общую моду на поэзию, продлившуюся до времен Нерона; время Сенеки Старшего и Квинтиллиана вводит моду на риторику, после некоторого упадка при Юлиях-Клавдиях усиливается интерес к историописанию.

Весьма примечательны жанровые перемены. Быть может, главным из них был упадок красноречия, отмеченный как Тацитом, так и Квинтиллианом (Quint., X, 1, 129), что выразилось в общей формализации, обеднении тематики, а главное — в уходе того живого содержания, на котором выросло искусство Цицерона. «Красноречие — питомец своеволия», — писал Тацит (Tac. De orat., 28), и в этом же диалоге ставит свой суровый диагноз: «Кто же не знает, что и красноречие, и другие искусства пришли в упадок и растеряли былую славу не из-за оскудения в дарованиях, а вследствие забвения древних нравов» (Ibid., 32). «Основой же древнего красноречия была не ремесленная изощренность оратора, а общественная ответственность человека, преданного интересам государства» (Ibid.).

Иной была судьба правоведения. Особенно важное для государства, оно было монополизировано императором, который передал его в руки профессионалов. При Августе появились первые юристы, не связанные с сенатом и сенаторами — Требаций Теста, Альфен Вар, Антистий Лабеон и Атей Капитон. Одним из последних юристов старой формации был консул-суффект 30 г. н. э. и проконсул Сирии в 45 г. Г. Кассий Лонгин, сосланный в ссылку Нероном (Tac. Ann., XVI, 7–9). Так или иначе, право уходило из цивилизации otium.

Напротив, историография оставалась в ее рамках, хотя и здесь произошли перемены. Особую роль играла политическая цензура, разделившая историографию на две части: придворная, восхвалявшая принципат и ныне правящего принцепса (Веллей Патеркул, Валерий Максим и другие), и остальная, не обязательно только подпольная и оппозиционная, но все больше отходящая от сотрудничества с властью. Основная историография оставалась в рамках философии otium. К этой категории можно отнести и самого Тита Ливия, объединившего республиканскую традицию римской истории и создавшего основу «римского мифа», который соединяет в себе традицию республикамской историографии с новым имперским сознанием. Примечательно, что наряду с Ливием выдвигается и греческая историография (Диодор, Дионисий Галикарнасский, Николай Дамасский и другие), впрочем, уже выходящая за пределы философии otium, которая скорее уходила в подпольные памфлеты или написанные post factum труды, ставшие позже источниками Тацита[52].

Подобно тому как Цицерон был символом предыдущего периода, символом нового этапа стал другой выдающийся мыслитель и публицист Л. Анней Сенека. Между Сенекой и Цицероном действительно много общего. Оба были «новыми людьми» в римской политической элите, принадлежа, однако, к той части общества, которая имела очень неплохую политическую перспективу. Цицерон относился к имевшей римское гражданство муниципальной знати, массовое выдвижение которой произойдет чуть позже, при Цезаре и Августе; Сенека происходил из Кордубы, одной из самых романизированных общин Испании, и был выходцем из испанской провинциальной элиты, «золотой век» которой наступит при Флавиях и Траяне. Несмотря на то что оба были в некотором роде пионерами в римской политике, сами они пришли не на пустое место — Цицерон был связан родственными и дружескими узами с такими людьми, как Марий, М. Эмилий Скавр и Кв. Муций Сцевола Авгур[53], Сенека был сыном Сенеки-ритора, что позволило ему очень быстро войти в самые высшие круги римского общества. Оба сделали блестящую карьеру, а временами в их руках находилась судьба римской державы. Оба были политически активными людьми, потерпели политический крах и трагически погибли — Цицерон принял смерть от центурионов Марка Антония, Сенека — от преторианцев Нерона.

При всем различии, типологически сходны были и их политические взгляды. Оба заигрывали с монархической властью — Цицерон, желая обеспечить поддержку ею республиканских институтов, Сенека — пытаясь сформировать образ идеального монарха, правящего на благо общества[54]. Конечно, во времена Сенеки быть республиканцем было попросту невозможно, и воспитатель Нерона был слишком реалистом, чтобы думать о реставрации республики, однако его идея монарха, несомненно, основана на весьма трансформированных республиканских ценностях[55]. Конечно, Сенека подвергал сомнению национальную и социальную исключительность римлян, утверждал, что люди равны по природе и даже рабы являются людьми и товарищами перед судьбой и роком (Sen. Ad Luc., 47, 1–2; 10)[56], однако и Цицерон был едва ли не первым римским мыслителем, который пришел к идее об ответственности римлян за судьбы провинциалов и видел в провинциях области, населенные людьми, а не просто стратегически важные территории[57]. Впрочем, и отношение Сенеки к рабам было весьма далеко от настоящего аболиционизма.

Цицерон и Сенека много писали. Подобно своему предшественнику, Сенека «коснулся содержания почти всех областей науки, от него остались и речи, и стихотворения, и письма, и диалоги» (Quint., X, 1, 129). Оба оказали неизгладимое влияние на современников и потомков, оба были «властителями дум» и вошли в историю как писатели, публицисты и просветители, пытавшиеся не только выразить себя, но и просветить и научить общество. Оба стоят рядом, занимая весьма видное место в мировой культуре.

При определенных различиях творчество обоих мыслителей было одноструктурно. Цицерон оставил огромное количество речей, чего не было у Сенеки, однако и последний, будучи сыном Сенеки-ритора, посвятил красноречию немало времени и усилий. По некоторым данным, он оставил пять собственных речей, кроме того, хорошо известно, что он написал немало речей (в том числе и программных) для императора Нерона (Tac. Ann., XIII, 3; XIV, 10–11). Зато философские трактаты и диалоги, причем на довольно сходные темы, занимают большое место в творчестве обоих авторов. Такие трактаты Сенеки, как «О провидении», «О постоянстве мудреца», «О гневе», «О безмятежной жизни», «О краткости жизни», «О милосердии», «О благодеяниях» и собственно трактат «О досуге» («De otio») значительно коррелируются с сочинениями Цицерона. Сенека предпочитает этическую тематику, но и философия Цицерона имеет серьезный крен в сторону человека. Несмотря на явную близость к стоицизму, Сенека все-таки не позиционировал свою принадлежность к какой-либо конкретной философской школе, предпочитая, как и Цицерон, идти в философии пусть не слишком оригинальным, но, несомненно, собственным путем. В целом это одна и та же традиция, существующая в условиях новой реальности, имеющая столетний временной интервал.

Отметим и различия. Цицерон был публичным политиком, постоянно проходящим через выборы, публичные процессы и открытую борьбу, тогда как основа политического влияния Сенеки была связана с двумя факторами: творческими достижениями и близостью к императорской семье. В первом отношении он был широко известен, и именно литературная слава помогла ему войти в правящую элиту. Вместе с тем, Сенека не проходил cursus honorum (должности от квестора до консула), сохранившийся даже при империи, а его статус был неформальным статусом воспитателя Нерона, действующего в союзе с префектом претория Бурром, а поначалу и с Агриппиной Младшей.

Сенека, несомненно, был активным политиком. Некоторые его трактаты имели явный актуально-политический смысл. Таковым был, например, памфлет «Отыквление божественного Клавдия» и некоторые трактаты: «О милосердии», «О гневе», «О благодеяниях» и другие. Тем не менее основной пафос Сенеки — это философия «остатка», основанная на мысли о невозможности публичной деятельности в современном мире, необходимости ухода в себя и идее самодостаточности мудреца (Sen. Ad Luc., IV, 5; VII, 1; IX, 13–19; X). На этой политической основе формируется и общефилософский тезис о преходящести земных благ (Ibid., XXXVI, 1). Otium Сенеки приобретает новое значение: он противостоит реальной жизни и является, наверное, главным отдохновением от тягот реального мира и средством ему противостоять. Более того, в новом мире императорского деспотизма у Сенеки возникает идея предпочтительности otium по отношению к действию.

Другим принципиальным отличием была общая окраска мировоззрения. Цицерона едва ли можно назвать полным и абсолютным оптимистом, однако его мировоззрение не идет ни в какое сравнение с пессимизмом Сенеки. Этот пессимизм особенно обозначен в трагедиях. Конечно, в любой трагедии добро несет неизбежные жертвы, однако в истории этого жанра невозможно найти более мрачные сочинения, чем трагедии Сенеки. В мире безраздельно господствует страсть и зло, победа зла еще более безраздельна, чем у греческих авторов, а победившее зло глумится над теми, кого оно уничтожает, морально и физически (Sen. Medea, 1026–1027; Agam., 589; Thiest., 885–886). Цицерон претендует на моральную победу, а иногда ожидает и реальной, Сенека убежден в полной беспочвенности этих ожиданий. Не менее пессимистичны и «Письма к Луцилию», проникнутые навязчивой идеей ожидания смерти и минимизации жизненных потребностей. Для этого были определенные личные основания: Сенека был не только старым, но и очень больным человеком, страдавшим от болезней еще в молодости. Добавилась и новое — ожидание политической расправы, которая и определила физическую смерть (Tac. Ann., XV, 62–63).

Цивилизация otium пережила репрессии Юлиев-Клавдиев, а затем и террор Домициана. Убийство последнего (96 г.) привело к власти и нового императора, и новую династию, и новую политику. Выдающийся военный и политический деятель, император Траян (98-117 гг.) сумел стабилизировать внешнее и внутреннее положение империи. Власть была сильна как никогда — стабильность на границах, экономический рост, расцвет городов и городской индустрии, расширение прав провинций — этот «золотой век» Антонинов был начат Траяном и продолжался до Марка Аврелия[58].

Одной из основ этого успеха был консенсус между императором и сенатом. Сенат отказался от борьбы за власть и полностью подчинился принцепсу, который также пошел на уступки. Репрессии прекратились, императоры клялись не казнить сенаторов и постоянно подчеркивали единство двух сил и сохранение auctoritas senatus. Как писал Тацит, Траян сумел соединить ранее несовместимое — «свободу и принципат» (Tac. Agr., 3, 1).

Стоицизм, тесно связанный с философией otium и бывший знаменем оппозиции при Юлиях-Клавдиях, теперь стал фактически официальной доктриной[59]. Начиналось греческое возрождение, по сути близкое к цивилизации otium[60].

Новым было то, что это возрождение делалось «новыми греками», имевшими римское гражданство и допущенными в сенат, армию и имперскую бюрократию. Среди деятелей возрождения были сенаторы, консуляры, представители сенатской администрации и лица, близкие к главе государства[61].

Замечательными деятелями последнего этапа «цивилизации досуга» были Тацит и Плиний Младший. Оба они пережили Домициана и стали идеологами траяновского принципата. Более крупным представителем этих сил был, разумеется, Тацит, однако целый ряд обстоятельств склоняет к тому, чтобы остановиться на фигуре Плиния. Тема Тацита гораздо шире, а историография больше[62], в том числе и на русском языке, и мы в целом склонны разделить те основные позиции, которые были сформулированы в трудах Г. С. Кнабе[63].

Кроме того, будучи историком, Тацит отразил все этапы существования цивилизации otium, и цицероновское подчинение otium задачам res publica, и время разрыва между ними в эпоху Тиберия, Калигулы, Клавдия, Нерона, а затем и Домициана, и, конечно, свое собственное время. Тацит — это, вероятно, более интересная творческая проблема, тогда как Плиний более типичен для своего этапа.

Плиний, вероятно, самый успешный из представителей цивилизации otium. Его карьера была успешной и ровной, он был близок к императору, и их отношения отличались прочностью и взаимным уважением. Значительная часть его жизни действительно проходит на виллах, среди сельской местности и интеллектуальная деятельность сопровождает всю его жизнь, а не относится к периодам вынужденного устранения от политики или ожидания ареста и казни. Плиний также является идеологом этого этапа римской общественной мысли. В 100 г. он произносит своего рода программную речь новой эпохи — «Панегирик» Траяну, прославляя своего друга, ставшего теперь императором, и одновременно выражая чувства сенаторов и манифест сенатской общественной мысли. Это новый идеал монархии: сильная власть, полностью контролирующая всю жизнь империи (Plin. Pan., 4; 7–8) и вместе с тем уважающая республиканские принципы и свободы, главными из которых были права и свободы сената и сенаторов (Ibid., 2; 22–23; 80; 83).

Новая гармония имела и обратную сторону. На арене появился третий игрок — сотни или теперь уже тысячи императорских чиновников из всадников, либертов, а отчасти и из сенаторов, составлявшие новый, имперский аппарат. Именно он брал на себя функции управления империей, и если императоры I века уничтожали сенаторов, то императоры II века лишали их «работы». Сам Плиний рисует свою жизнь достаточно полно. Он занят делами при дворе, сенатскими заседаниями, судами, однако в мире новой империи это была скорее некая «общественная работа», лишенная того глубокого внутреннего смысла, который присутствовал в ней во времена Цицерона и даже во времена Сенеки. Плиний не столько политик, сколько рантье, занятый политикой. Досуг становится все большим и все более спокойным, однако он теряет свое общественное содержание и превращается в прежнее «ничегонеделание».

Характерным для современников является образ эпохи Антонинов как «старости» римского народа, разумеется, такой «блестящей старости», которая способна затмить даже успехи молодости и зрелых лет[64]. Эта биологическая схема была наиболее полно выражена в историческом труде Л. Аннея Флора, жившего примерно во времена Адриана[65]. «Блестящую старость» переживала и античная культура: после Тацита и Светония начинается упадок историографии, после Ювенала уходит поэзия, после Апулея — художественная проза. Вместе с эпохой и ее культурой уходит и «цивилизация досуга».