Родники рождаются в горах

I

Когда зимою видишь виноградную лозу, печально склонившуюся под тяжестью снега, ее на первый взгляд не отличишь от любого сухого прутика. Но попробуй сломать или вырвать с корнем этот тонкий, хрупкий на вид стебель! Он качается из стороны в сторону, гнется, но не ломается, не отрывается от земли. Гибкая тростинка до крови поранит жесткие, привыкшие к труду ладони, выскользнет из рук и останется в земле: там упруго и цепко разветвились сильные корни — подобно рукам богатыря вцепились они в землю, раздвинув самые твердые ее слои.

Если же случайно оторвется виноградная лоза от родной почвы, за два дня высушит ее ветер, обожжет солнце. Сухую веточку разломить не трудно, она легко превращается в прах. Потому-то так верна виноградная лоза родной земле, так упрямо пробивают себе путь в темноте ее корни — могучие руки.

Весною лоза зацветает. Не приметны, не ярки простенькие цветы на виноградных кустах. Но, кажется, нет на свете ничего равного по красоте гроздьям, которые рождаются из этих скромных цветочков! Зрелая ягода просвечивает на солнце, переливается, кажется живой — она похожа на ясный человеческий глаз, а косточка внутри как зрачок. Вынешь эту косточку — потеряет живость, ослепнет ягодка винограда…

Осенью, в наряде из узорчатых листьев, в драгоценных серьгах из налившихся соком кистей, согнутая под сладким грузом, виноградная лоза торжествует. Всем своим видом она славит землю, кормящую ее, славит солнце, ее согревающее.

И кто теперь вспомнит, что зимою виноградная лоза была тонкой, печальной тростинкой? Кто спутает ее с сухим, слабым прутиком?

Сегодня утром трудно усидеть дома. Светит солнце, зеленеют родные горы, манят раскрывшиеся на деревьях цветы.

Ночью я думала: нет, нет, не пойду на Праздник первой борозды… Зачем звать то, что ушло и вернуться не может? А утром меня потянуло в поле. Мама ушла еще на рассвете. Всю ночь она не сомкнула глаз… Старалась не шуметь, то и дело выходила на веранду посмотреть, не портится ли погода.

Я совсем одна стою у окошка, и мне кажется, что слышу дыхание земли, перекличку цветов, шепот травы. Все вокруг меня наполнено звуками. Где-то неподалеку замычал бык — торопит замешкавшегося землепашца: пора браться за плуг… Мимо окна промелькнула ласточка — вестница апреля, — в ее щебетании я снова уловила призыв.

Распахиваю дверь, и вот я на улице! Сегодня Праздник первой борозды! Радуется природа, радуются люди. Слышу, как соседи весело перекликаются, кто-то рассекает воздух бичом, где-то затянули песню. На меже шумно жуют быки, мимо, заглушая все звуки, проходит трактор…

Около кладбища замедляю шаги. Как пышно здесь расцвела яблоня! При моем приближении ее ветки как будто вздрогнули. Я не хотела тебя потревожить, пусть спокойно греются на солнце твои цветы, превращая свою хрупкую невесомую красоту в сочную тяжесть плодов. Но ветви дерева продолжают вздрагивать, и роса, как слезы, падает мне на плечи, на волосы, на платье. Я знаю, яблоня, кого ты вспомнила, стоя здесь на краю кладбища, о ком ты плачешь. Мы обе думаем о нем. В прошлом году он шел за плугом на Празднике первой борозды — самый старый человек в ауле, человек, рядом с которым прошла вся моя жизнь. Вон маленькая делянка. Здесь только год назад стоял Омардада.

Как же все это было?

Прошлой весной я прямо с самолета попала на Праздник… первой борозды…

Я возвращалась в родной аул. Самолет летел невысоко, и земля проплывала перед моими глазами: ущелье, похожее на разинутую волчью пасть, горбатый хребет, приподнятая грудь горы, серебристая нить водопада… Не найдешь в Аварии ровного места!.. Аулы, разбросанные по горам и по скалам, кажутся разноцветными лоскутиками.

Спускаясь вниз, самолет покружил над моим аулом; мелькнули крыши домов, покрытые шифером, черепицей, оцинкованным железом. Как рогатые великаны, стоят столбы — они несут на своих плечах ток, бегущий по проводам от Гергебиля в мой аул.

Горная прохлада дохнула в лицо. И вот я на земле. Куда улетела из сердца печаль, куда исчезли заботы?

За год совместной жизни с Садулагом мы расстались впервые. Грусть от разлуки с мужем, волнение, хлопоты давили на сердце камнем, а сейчас все забыто, и я, словно обновленная, ступила на родную землю.

Узкая тропинка привела меня от аэродрома к скале, нависшей над аулом, и передо мной открылось удивительное зрелище. Я подумала, что самый одаренный художник не смог бы нарисовать такой простой и одновременно величественной картины.

На краю нераспаханного поля, лежащего между горами и скалами, стояли тракторы. Музыканты с зурной и барабанами расположились на меже. Все жители аула — от мала до велика — собрались здесь, и все чего-то ждали: стояла торжественная тишина.

На пожилых женщинах старинные национальные наряды — хаболо. Мне чудится, что легкий звон серебряных монет, нашитых на эти платья, доносится до меня. Как эта одежда идет нашим горянкам — в хаболо они выглядят такими стройными и высокими! И мужчины сегодня принарядились. На пожилых — чуха-гужгат, парадный костюм, который шили в давние времена к свадьбе. Каждый туго затянут серебряным поясом, собран и молодцеват.

Юноши и девушки одеты по нынешней моде. Это неожиданно сблизило минувшее и новое. Кажется, что современность и старина назначили встречу в весеннее утро под ласковым солнцем.

В честь чего это торжество? День не был праздничным. Играть свадьбу жители аула не вышли бы в поле…

Желая скорее узнать, что же происходит, я сбросила туфли и побежала вниз по тропинке. Но сразу стало так колко, что пришлось опять надеть туфли, — ведь с самого детства мне не приходилось бегать босиком!

Когда я подошла ближе, то поняла все: в нашем ауле решили возобновить Праздник первой борозды! Об этом обычае я слышала от старого Омардады. Он иногда говорил: «Дочка такого-то родилась в тот день, когда Иса справлял Праздник первой борозды», или: «Муж такой-то умер, когда Праздник первой борозды справлял Магомед». Так он пытался уточнить чей-то день рождения, свадьбы, смерти. «А помнишь, — говорил он, обращаясь к собеседнику, — ведь с утра была ясная, солнечная погода, а потом, когда зерно попало в землю, начался сильный дождь. Дибиргаджа съел грудинку, и мы пошли домой. Прибежала Ашура и сказала нам, что у нее родилась внучка». В каком именно году на Празднике первой борозды Дибиргаджа лакомился грудинкой, установить не удавалось.

Итак, я попала на Праздник первой борозды. Видно, церемония началась совсем недавно.

…Два быка впряжены в плуг. У плуга стоит Омардада. В стороне ждут три трактора, готовые по команде двинуться вперед. Первый поведет знаменитый тракторист колхоза Алибег. Он не спускает глаз с Омардады. Впрочем, все не отводят взгляда от старого пахаря.

Густая, белая, как пена, борода Омардады доходит до груди. Его волосатые, еще сильные руки обнажены выше локтей. Омардада налегает на ручки плуга, твердо упирается большими босыми ступнями в землю.

Неподалеку на камне лежит, испуская пар, только что с огня, баранья грудинка. Рядом стоит кувшин. Старик Тажудин, приосанившись, будто решился на подвиг, двинулся к камню. Погладив небольшую бородку, он худыми, бледными руками взял кусок мяса и поднес его к бескровным губам.

— Тажудин, подумай хорошенько, прежде чем приниматься за еду! Тебе, наверное, кажется, что от весны до весны далеко! — громко прокричал кто-то из толпы.

— Грудинку и кувшин бузы тебе следующей весной придется самому поставить! Наверное, не таким ты будешь смелым, как сегодня! — подхватил другой.

— Я никогда не сбрасываю чарыки на берегу той реки, которую не надеюсь перейти! — важно изрек Тажудин. — Кто доживет — увидит, какой большой кусок грудинки будет лежать здесь на камне в будущем году.

Он умолк, удобно усаживаясь и принимаясь за еду.

— От перепелки не жди куриного яйца! — скороговоркой выкрикнула Халун, жена Омардады, подходя к Тажудину с миской, наполненной вареным горячим мясом. — Ты старший чабан колхоза, в твоей отаре бараны большие, курдюки у них жирные. Значит, и кусок грудинки, который ты принесешь, должен быть побольше и пожирнее этого.

— Прости меня, Халун, я ведь хвалился, пока не попробовал, — сказал Тажудин, вытирая с усов и бороды жир. — Добрый конь испытывается в пути, джигит — в бою. Никогда в жизни такой вкусной баранины не ел!

— Что это означает? — спросила я тихонько у старушки, стоявшей рядом.

— О дети мои, — запричитала она. — Вам даже не ведомы обычаи ваших предков! Да и откуда вы можете все это знать, ведь ваше детство прошло в печальные дни войны! — Она внимательно посмотрела на меня, на миг отведя глаза от Омардады. — Тот, кто в день Праздника первой борозды лакомится грудинкой, лежащей на камне, и пьет бузу из стоящего рядом кувшина, на следующий год сам должен резать барана, угощать грудинкой и бузой…

— В этом году очередь Омардады? — спросила я.

— Нет, дочка, колхоз решил возобновить забытый праздник и все взять на себя, — ответила старушка. — Но Омардада, как всегда, проявил характер, сам угощает бараниной, положил грудинку на камень.

— Бисмиллах![1] — вдруг отвлек меня от разговора крик Омардады.

Старик, крепко ухватившись за плуг, чуть приподнял его (или мне так показалось?) и опустил снова. Земля раздалась под лемехом покорно и легко, как сыр под ножом. Омардада улыбнулся и пошел вперед. За плугом оставалась полоса черной, свежей, вывернутой наизнанку земли.

Внезапно над полем прозвучало громкое «тварх-тварх-тварх!» — это заговорили тракторы.

«Тварх-тварх-тварх!» — откликнулось горное эхо.

Толпа, до сих пор хранившая безмолвие, зашумела, заволновалась.

— Если быки не побегут быстро, редкими будут колосья! — различила я в общем шуме голосов.

— Швыряйте в пахаря землей, а то зерна не созреют вовремя!

— Гоните быков!

Полетели комья земли. Похоже было, что взрослые люди увлеклись детской игрой. Рыхлые комья попадали и в меня. Рассыпаясь, они приносили свежесть и запах потревоженной весенней земли.

— Подождите! — голос Омардады прозвучал удивительно громко. — Пусть не от беготни, а от работы устанут быки — тогда густыми будут колосья и полными созревшие зерна.

— Разве же это Праздник первой борозды? — вопрошал голос какого-то старика. — Быки должны быть напуганы, а пахарь весь в синяках!

— Мы старинный праздник будем справлять по-новому, — возразил Омардада, продолжая спокойно идти за плугом.

Глыбы поднятого чернозема буграми ложились одна за другой, а лицо Омардады постепенно разглаживалось, как будто морщины, избороздившие его лицо, передавались земле. Старик степенно шагал за плугом, не понукая быков, ни разу на них не крикнув, а они шли медленно и важно, без слов понимая пахаря. Да иначе и быть не могло! Животные знали Омардаду не один год, зимою не проходило дня, чтобы он не заглянул на колхозную ферму и не проверил, чем и как кормят быков.

Я следила за Омардадой и вдруг поняла, что он уже очень стар. Он пытается выпрямиться, высоко держать голову, показать людям, что еще бодр и силен и, если захочет, сможет одной рукой перевернуть плуг, плечом оттолкнуть мешающий ему трактор. Омардада готов один распахать поле по-своему, чтобы все борозды были глубокие и ровные и ему не пришлось бы укорять других пахарей за небрежность, равнодушие к земле. Многое хочет Омардада, но нет у него прежних сил. Я вижу, как размеренно и прямо старается шагать старик, но это ему дается нелегко.

«Не пахарь управляет плугом, а плуг пахарем, — промелькнула у меня в голове грустная мысль, — и быки идут послушно только по старой привычке».

Но я отогнала печальные думы… И все же Омардада в тот день напомнил мне свечу, зажженную в поле, — вот-вот налетит ветер и погасит пламя. Если бы не вливала в него силы обновленная весною земля, на которой Омардада стоял босыми ногами, он, наверное, упал бы… Я с болью видела, как поднималась в частом дыхании его грудь. И мое сердце забилось учащенно в такт сердцу Омардады.

Громко заговорили зурна и барабан. Алибег схватил красный флажок, которым до того играл ветер на его тракторе, и прыгнул в самую гущу толпы. Люди расступились, образовали круг. Стоя на цыпочках, Алибег выпрямился, делая плавные движения руками, словно орел крыльями. Высокий рост, широкие плечи, вся его ладная фигура сразу привлекали внимание. Отбросив со лба крупные кудри, он выкрикнул: «Арс!»

Светло-карие, продолговатые глаза Алибега искали кого-то в толпе. И когда он на носках дважды прошел по кругу, навстречу ему, в такт музыке взмахивая руками, выплыла Хафизат. Окинула меня недобрым, вызывающим взглядом и поплыла дальше. Голову она держала высоко и гордо, и каждое ее движение говорило: «Вот я какая, полюбуйтесь мною!»

Будто в спокойное озеро бросили большой камень и круги от него разбежались по воде, — прямо в сердце меня что-то ударило, легкой дрожью отдалось во всем теле… А ведь все давным-давно миновало!

Девушки одна за другой выходили следом за Хафизат. Алибег, окруженный ими, не знал, кому отдать предпочтение и, глядя то на одну, то на другую, размеренно ударял в ладоши.

Я соскучилась по танцам, по веселью. Давно мне хотелось под звуки зурны и барабанов, как в юности, поплясать на утоптанной земляной площадке. Когда кто-то сказал: «Омардада, теперь твоя очередь!» — и повел его в круг, я не выдержала и пошла следом.

Солнце било мне прямо в лицо, теплый весенний ветер забавлялся моим платком, волосы слегка растрепались. Свежая пашня дышала теплым паром. Это дыхание пьянило меня, как запах бузы, и радовало. Мне казалось, что ноги мои не касаются земли, и не было человека счастливее меня — ко мне вернулась юность!

Натанцевавшись вдоволь, разгоряченная, в запылившихся туфлях, я на миг остановилась, и тогда ко мне бросились друзья — жители моего родного аула.

— Наша Патимат прямо с неба к нам упала! — говорили одни. Ну что ж, они были правы!

— Почему, дорогая, после окончания института ты не вернулась к нам? — спрашивали другие.

И тут я увидела маму…

Еще в городе я представляла, как со слезами счастья на глазах брошусь к ней на шею. Но когда здесь, среди всех, на этом открытом поле, я увидела свою мать, смущение и робость удержали меня от внешних проявлений радости. Не торопясь, подошла ко мне мама, протянула руку. С виду она была совершенно спокойна, только глаза ее сияли, как звезды. Я сдерживала рвущиеся наружу ласковые слова. Мы молча смотрели друг на друга. И я впервые заметила, что из-под туго повязанного темно-коричневого платка у мамы выбились седые пряди…

Так мы и не успели поговорить: внезапно меня обдали струи воды — это молодежь с криком: «Пусть идет дождь, чтобы зерно набухало в земле!» — поливала пашню водой из шлангов. Мама, кивнув мне, поспешила домой, а я осталась со всеми.

После игр и состязаний стариков в беге люди рассыпались по полю. С разных концов доносился шум тракторов, звенели песни…

Держа на вытянутых руках гулучу — огромный хлеб с воткнутыми в него прошлогодними колосьями, — шла домой Халун. Гулучу присудили на Празднике первой борозды Омардаде, и Халун хотела, чтобы все полюбовались призом, полученным ее мужем…

Кто-то, смеясь, прокричал вслед невысокому Тажудину:

— Ты после угощения грудинкой стал подлиннее! Если тебе еще съесть такой кусок, пожалуй, дорастешь до нижесреднего!

— Не от длины стебля урожай, а от полноты колоса! — ответил он, не задумываясь, под общий хохот.

Позже всех возвращались домой Омардада и я. Делянка у кладбища была распахана. Видно, пока мы любовались скачками, Алибег побывал здесь на своем тракторе.

Омардада нагнулся, взял в руки комок земли, поднес к лицу, вдохнул запах.

— Какая благодать! — проговорил он. — Будто держишь в руках свежеиспеченный хлеб!

Мелкие крупинки земли, осыпаясь, застревали в молочно-белой густой бороде. Небольшие глаза без ресниц — старость унесла ресницы — наполнились слезами. Я растерялась. О чем думает сейчас старый земледелец? Что вызвало эти слезы? Радость или горе?

Я внимательно всмотрелась в любимое, родное лицо, покрытое пятнами и морщинами. Возраст взял свое: под глазами набрякли мешки, в глазах смертельная усталость.

Я перевела взгляд на руки Омардады — сквозь истончившуюся кожу видно, как в толстых венах билась черная кровь.

— Сейчас самый старый человек в ауле — это я, — сказал Омардада, вздохнув. — Недаром говорят, что человек ребенком бывает дважды — когда его жизнь только начинается и когда подходит к концу. Я и есть ребенок теперь — всякая малость меня радует и немного мне нужно, чтобы прослезиться. — Он помолчал. — Вот эта делянка у кладбища напоминает мне всегда о твоем отце.

Слеза скатилась в его бороду, как талая капля в сугроб.

Я тоже всплакнула.

— Меня радует, дочка, — продолжал он, — что ты и в городе не оторвалась от родной земли, изучаешь науку о земле. Тот, кто не забывает своей кормилицы, и людям предан.

— Как я могу забыть о земле, — воскликнула я, — если мечтаю преобразовать ее!

Омардада посмотрел на меня с неудовольствием — мои слова показались ему нескромными.

— Заниматься наукой о земле еще не все, дочка! Землю надо понимать сердцем…

Он ушел вперед, не глядя в мою сторону, а я замерла на месте. Только на меже Омардада заметил, что я отстала.

— Почему ты не идешь домой? — спросил он уже ласково.

— Я вспомнила день, когда ты пахал эту делянку…

— Один раз, что ли, доченька, я ее распахивал?

— Нет, много, много раз, Омардада! А помнишь, в тот год, когда я пошла в школу, ты на ней посеял лен.

— Да, да, посеял лен, — подтвердил он, задумчиво поглаживая бороду. — Вокруг не найдешь ни одного клочка земли, который мне не приходилось бы распахивать дважды, а то и трижды!.. «Была и у меня молодость, хоть ногу сломал, не хромал я», — запел он тихонько и пошел к аулу.

Я стояла у делянки. Этот участок земли мы когда-то получили от колхоза. А потом мама сказала, что мы не сможем его обработать, и вернула в колхоз. С этим уголком многие годы у меня были связаны и печали и радости. Нет, не землю, вывернутую трактором, видела я теперь. Сквозь ровные борозды проступало испещренное морщинами любимое лицо матери, потом оно постепенно отступило, и передо мной возник ее прежний облик. Вот она, молодая, здоровая… На белой гладкой коже выступили капельки пота. Из-под цветастой шали выбились черные кудрявые волосы. Мама стоит среди созревших колосьев и смотрит вверх. В ее огромных серых глазах испуг: по небу ползут черные тучи — не было бы грозы!

Мои мысли бегут, как горные потоки после бурного дождя. Не только хорошее вспомнилось мне… Прошлое проходит без прикрас, таким, каким оно было. Годы не бежали так легко и быстро, как теперь бегут воспоминания. Сколько раз смелые мечты заставляли меня взмахнуть крыльями! И сколько раз, обломав еще не окрепшие крылья, я падала в пыль. И моя мать, стряхнув эту пыль, поднимала меня, — так птенца, выпавшего из гнезда, поднимает птица.

И вот сегодня, как и в прошлом году, я стою у делянки рядом с кладбищем. Опять звенят песни, гудит трактор. Только нет рядом со мной моего старого друга, и первую борозду пропахать суждено в этом году Тажудину. Он положил на камень большой кусок грудинки, рядом поставил кувшин бузы… На меня сыплет слезы цветущая яблоня… О ком ты грустишь? Я тоже помню его…

Эта делянка словно брошка на груди у скалы! Я гляжу на небольшой уголок земли, и передо мною проходит прошлое нашего аула… Моя мать — обыкновенная женщина… Извилистым был ее жизненный путь, как извилиста каменистая тропинка, то взбирающаяся в гору, то сбегающая вниз, то петляющая между скалами. Где начало этого пути? Не знаю твердо, но мне кажется, что он начинается с маленького клочка родной земли, с этой делянки… Пойдемте, дорогой читатель, вместе со мною и поищем мое потерянное здесь детство…

В очаге потрескивал рассыпающийся от сухости прошлогодний кизяк. Заплясали язычки синего пламени, в комнате запахло поздним летом.

Мама готовила ужин. Склонившись над доской, она просеивала муку, и при каждом резком движении черные косы ее касались пола… Заскрипели открывающиеся ворота. Мама быстро повернулась к двери. Лицо ее, кое-где испачканное мукой, просияло.

— По-моему, это Омардада, — сказала она, улыбаясь своим мыслям.

— Его время еще не наступило, — со смехом возразил отец. — Он скорее всего явится в полночь и скажет: «Как вы рано легли!»

— Говорю тебе, что Омардада. Только он с таким грохотом открывает ворота, — настаивала мать.

На пороге действительно вырос Омардада.

— Богатым будешь, — пошутила мать. — Мы о тебе только что говорили.

— И теперь вы скажете, что я вас разбудил? — спросил он, весело прищуривая и без того узкие глаза.

— Омардада, возьми меня к себе сегодня! — попросила Нажабат — моя младшая сестра.

— Нет, сегодня моя очередь! — закричала я и бросилась к Омардаде.

— Ну, довольно! Если вы будете так надоедать, Омардада больше к нам никогда не придет, — проговорила мама. Она, стараясь не насорить мукой, вытирала руки влажной тряпочкой.

— Ты приглашаешь нас отпраздновать окончание сева? — усмехаясь, спросил отец. — Что затевает щедрая Халун?

Омардада не спеша снял свою лохматую шапку и потряс ею. На пол с легким шумом посыпались засохшие комочки земли.

Мать с улыбкой посматривала то на запорошенный пол, то на смеющегося отца.

— Недурно у вас получается, — притворно нахмурился Омардада, — я наработался, да еще и приглашать вас должен!

— Ну а как же, ты ведь сев закончил, — не унимался отец.

— Я-то закончил, а ты вот и не начинал, — сказал Омардада, оставаясь внешне серьезным. — Ну, мне некогда шутки шутить! Покажите, все ли у вас готово к завтрашнему утру.

— Видно, что перед приходом к нам ты впрок намотал на ус сердитые слова…

— Лучше сегодня ссориться, чем завтра драться. Если до восхода солнца не начну пахать, буду считать день пропавшим. Все должно быть к утру готово!

— Не хочешь ли пельменей с крапивой? — прервала мама Омардаду, подавая дымящуюся миску.

— Если с крапивой, то надо попробовать! Но, знаешь, Парихан, я еще ем как в старину. Со столом мы с Халун пока не подружились! — Омардада сел прямо на пол, подложив под себя маленькую подушечку. — Нет ли у вас деревянной?.. — с этими словами он вернул маме металлическую вилку.

Мама слегка покраснела.

— Было много деревянных, да дети растеряли, — она отошла в глубь комнаты. — Вот одну нашла, Омардада!

— Клянусь аллахом, хоть через крышу сыпь вам золото, и то не хватит! Немедоносные вы пчелы! А ведь так удачно нашли друг друга! — покачав головой и трижды произнеся «бисмиллах», он принялся за пельмени. Но пока Омардада ел, всюду успевали его глаза. — Смотрите, сколько у вас в углах на потолке сырости! Ведь я вам говорил — оставьте отверстия в стенах! Да и окна вы, видно, не часто открываете!

Отец и мать, сидя с нами за столом, помалкивали, как провинившиеся дети. Но оказалось, что Омардада только начал свои наставления. Продолжение последовало после ужина. Трижды проведя ладонями по лицу, Омардада сказал «алхамдулиллах»[2] и поднялся на ноги.

— Ну, показывайте инвентарь и семена. Лучше один раз посмотреть, чем тысячу раз услышать!

— Потерял к нам доверие, Омардада, — сказала мама.

— Кто летом увидел змею, зимой боится бельевой веревки. Вы однажды меня подвели!..

Все вышли во двор: первым Омардада, за ним — папа и мама, в хвосте мы — дети. Старик посмотрел вверх. На ясном, темно-синем небе загорелись звезды, висел месяц, как удивленная бровь.

— Дай бог, чтобы молодой месяц принес радость и счастье, — проговорил Омардада. — Пусть в меру солнце посылает тепла, пусть небо вдоволь напитает землю дождем! Пусть несет он с собой для нас трудолюбие и силы для работы. Пусть потеряет он наши болезни и несчастья на дороге!

— Аминь! — сказала мать.

— Аминь! Аминь! — повторяли и мы.

— У нас, Омардада, посмотри, все готово, — бодрым голосом начал отец. — Вот ярмо, видишь?

— Ярмо? Это вы приготовили? — удивился Омардада. — Слово даю, еще на корабле Нуха во времена потопа плавало это ярмо! И, как голова медного Мустафы, в десяти местах перевязано! Что же вы мне прикажете делать — работать на поле или через каждую борозду исправлять никуда не годное ярмо?!

— Откуда же нам взять такое, какое тебе понравится? — спросил отец.

— Откуда люди достают, — ответил Омардада. — У того, кто собрался обедать, должна быть припасена ложка!

— Дважды мы подготавливались, но все куда-то девается!

— Раздавать надо поменьше! По чужим дворам валяется ваш инвентарь! Нет у вас любви к хозяйству! Что поделаешь, идем со мной, придется вам свое отдать…

— Ну зачем, спрашивается, сейчас перетаскивать, — вмешалась мама. — Завтра и возьмем.

— Откуда утром семена нести будешь, оттуда и инвентарь выносить надо, — строго отвечал Омардада. — А ты насчет быков вопрос с бригадиром разрешил?

— Что ж тут решать? Я еще вчера поговорил…

— Теперь все пропало! — воскликнул Омардада. — Вы что ж, думаете, у колхозного бригадира, кроме как о вас, и забот нету? Беги к нему сейчас же и проси двух быков: бурого и черного…

У отца был такой вид, будто его палкой по голове ударили. Но он промолчал и послушно зашагал к воротам.

…На рассвете меня разбудили голос отца и отчаянный писк ласточек. Босиком я выбежала на веранду, где стояла мама, и увидела у ворот Омардаду.

— Единственное, что мне у вас нравится: рано встаете, — говорил он, улыбаясь.

— Так ведь недаром мой муж Ахмед — твой племянник, — заметила мама.

— Кто весною рано встает, тому овца приносит овец-двойняшек, — начал Омардада свои поучения. — С рассветом бог посылает на землю благодать. А где быки?

— В хлеву, где же им быть?

— Ведите их скорее! — Омардада взвалил на плечи плуг, взял в руки ярмо.

— Сейчас, сейчас, — торопливо сказала мама. — Провожу Ахмеда на работу и приду! — Она вернулась в дом.

— Без твоего провожания он может отправиться! — добродушно проворчал Омардада.

Когда старик собирался на работу, его охватывало подлинное вдохновение. Он даже улыбался своим мыслям в эти минуты. И сейчас на губах у него играла улыбка. Он быстро зашагал от нашего дома. Обернулся на ходу:

— Парихан!

— Мама, тебя зовет Омардада! — бросилась я в дом.

Мать и отец стояли посреди комнаты, отец гладил маму по густым блестящим волосам, а она, положив голову ему на грудь, чему-то улыбалась. Я остановилась на пороге, но, неловко взмахнув рукой, уронила с полки книжку. Мама вздрогнула:

— Что? Омардада зовет? Ох, наверное, сердится. — Она накинула платок на голову и взялась за мешок с семенами.

Отец схватил меня на руки, подбросил к потолку, поцеловал.

— Ахмед, хоть сегодня приходи пораньше, — попросила мать.

— Приду, когда смогу! — ответил он, смягчая ласковым тоном смысл слов.

— Парихан! — снова донесся крик Омардады.

Мать поспешно вышла. Я с кувшинчиком в руках побежала следом. Мы нагнали Омардаду у самого края аула. Вдруг старик круто повернулся и зашагал обратно.

— Почему ты возвращаешься? — спросила я Омардаду, глядя на застывшую от удивления маму. — Разве ты не будешь пахать сегодня?

— Подожди, — ответил Омардада. — Я таких людей встретил, что даже самое малое дело нельзя начинать — не будет удачи. А уж с пахотой-то придется повременить! Подождать надо! — пояснил он и бросил на землю плуг и ярмо. Нагнулся, поднял два камушка и положил в рот. — А ты, Патимат, подожди у ворот…

Что ж поделаешь! Таков Омардада. Он верил в приметы! Особенно не любил он встречаться с Хуризадай. Каждый день мы слышали от Омардады об этой женщине что-нибудь новое: то она сглазила кого-то, то после того, как он встретил ее по пути в поле, сломался плуг.

Особенно убедился Омардада в зловредстве Хуризадай, когда в ауле свирепствовал сыпной тиф. В солнечный летний день Халун, сидя на веранде, расчесывала волосы. Хуризадай зашла к ним в дом и попросила у Омардады ишака, чтобы отвезти зерно на мельницу. В тот же вечер Халун тяжело заболела, и ей отрезали ее прекрасные косы. «Это Хуризадай жену сглазила», — утверждал Омардада, и никто не мог его разубедить…

Острый и нежный, чуть сыроватый весенний воздух и запахи пробуждающейся земли щекотали горло. Солнечные лучи, ударяясь о вершину горы Акаро, ломались, рассыпались золотыми брызгами…

Омардада оглянулся, снял и бросил на межу чарыки, засучил выше колен штаны из грубого домотканого сукна, дважды провел ладонями по волосатым рукам, будто проверяя их готовность к работе. Я и не заметила, как он пошел за плугом, всей силой могучего тела налегая на него. Широко расставляя ступни со слегка искривленными пальцами, шагал он по свежей, только что проложенной борозде.

Я бежала следом и, разгребая палкой землю, искала квали[3].

— Отбрасывай в сторону вот это! — крикнул Омардада, показывая на разрезанные плугом корешки трав.

— А зачем? — недовольно спросила я.

— Чтобы сорняки снова не укрепились в земле, да и быкам будет угощение.

К полудню делянка была уже распахана. У межи мерно похрустывали быки — перемалывали зубами собранные мной корешки. Мама уже не раз приглашала Омардаду поесть, но он все ходил с киркой по борозде, разбивал комья, выбирал камни.

Наконец, дойдя до межи, он распрямился и громко сказал:

— Ну что ж, Парихан, пора и перекусить! — Он сел прямо против солнца. На его бороде, на руках — пыль. Мама подошла к нему, протянула миску с чудой[4]. Он отряхнул землю с рук.

Я, набегавшись по полю, проголодалась и жадно потянулась к еде. Но Омардада легонько стукнул меня по руке. Не понимая, я смотрела на него и на маму.

— Перед тем как взять еду в руки, скажи «бисмиллах», — торжественно произнес Омардада, — научись уважать людской труд и святость хлеба, который родит земля.

Поев, Омардада залпом выпил воду из кувшина, возблагодарил аллаха и поднялся. Прищурив один глаз, он посмотрел на собственную тень, как бы прикидывая ее длину.

— Прежде чем сеять, я помолюсь, — пробормотал старый пахарь.

— О, а я забыла принести воды для намаза, — сказала мама. — Патимат, сбегай к роднику!

— Не надо! Времени осталось мало, я и так обойдусь. — Омардада, как воду, зачерпнул в пригоршни рыхлой земли и начал протирать лицо, руки, ноги. Земля застревала в грубых трещинах рук, в морщинах лица.

— Разве землей можно умываться? — удивилась я.

— Если нет поблизости воды, можно, дочка. Нет в этом мире ничего чище земли.

Мать нетерпеливо посматривала на старика — она хотела поскорее закончить работу и вернуться домой к приходу отца. Но Омардада совершал намаз. Он был верен своим привычкам — хоть помчись на него бурный поток, старик не прервет молитвы, не отложит намаза.

Рассказывают, как однажды ему пришлось совершать намаз в городе. Он стал молиться на берегу моря, положив рядом с собою праздничную одежду: сапоги, каракулевую шапку и пояс с кинжалом, украшенным серебром. К нему подошел незнакомый старик, по виду горожанин, и, удивленно посмотрев на Омардаду, спросил:

— Эй, горец, ты почему не в ту сторону смотришь? Что ты, не можешь отличить запад от востока?

Но Омардада даже и бровью не повел — продолжал молиться. Тогда старик, решив, что Омардада его не понимает, обратился к нему по-кумыкски. Омардада оставался невозмутимым. Незнакомец пытался жестами передать смысл своих слов. Омардада продолжал совершать намаз. Старик пожал плечами и отправился восвояси.

Окончив молитву, Омардада побежал за незнакомцем и преградил ему дорогу.

— Послушай, — сказал он, — я не солнцу молюсь, а богу, и если он есть, ему скорее всего безразлично, в какую сторону кладу я поклоны.

Удивленный горожанин махнул рукой и пошел своей дорогой.

И на другой день отправился Омардада совершать намаз к морю. На этот раз там оказался мальчишка лет двенадцати. Увидев увлеченного молитвой пожилого горца, мальчик принялся гримасничать. Видя, что старик не обращает внимания на его ужимки, шалун нахлобучил себе на голову шапку Омардады, опоясался кинжалом. Омардада и тогда не посмотрел на него. Мальчик танцевал и строил рожи. Окончив намаз, Омардада не увидел своих вещей — вместе с юным озорником они исчезли, будто в море канули…

Вот и сегодня мама, хотя и очень торопилась, не отвлекала Омардаду от молитвы — знала, что это ни к чему не приведет.

Наконец Омардада поднялся с колен, оставив в земле две глубокие вмятины, и подошел к мешку с семенами. Он брал зерна пшеницы, пересыпал их в ладонях, пристраивая против солнца, как бы стараясь увидеть сердцевину. Одно зернышко он раскусил и, поднеся к глазам, удовлетворенно пробормотал:

— О радость, зерна-то какие! Если чужой увидит — сглазить может. Дай бог, чтобы из одного зерна родилась тысяча, чтобы стебель был стройным, подобно Парихан, а каждое зернышко полным, как Умагани.

Последние его слова относились к низенькой толстенькой нашей соседке.

Следом за Омардадой мама подняла руку к небу.

— Пусть земля будет сыта небесной благодатью, а люди сыты щедростью земли… Пусть летом спорится работа, а зимою пекутся в печи хлебы!

Мне было интересно наблюдать за мамой и Омардадой, но торжественный обряд внезапно прервался. Мчась к нашей делянке, соседский мальчик громко кричал:

— Тетя Парихан, дядя Ахмед велел вам сказать, что он едет в командировку! Несите ему вещи прямо в крепость! Он там вас ждет…

Глаза мамы сразу потускнели.

В середине ночи нас разбудил громкий стук. Набросив на плечи платок, мама подошла к двери, но никак не могла ее открыть.

— Парихан, а Парихан! Вы спите? — донесся с веранды голос Омардады.

— Это ты, Омардада! Я до смерти испугалась.

— А чего тебе бояться? Что одному испытать предстоит, другому не суждено. Ты только посмотри, какая ночь!

— От тебя, Омардада, ни ночью, ни днем нет покоя… Что ты за человек! — говорила мама, безуспешно пытаясь открыть дверь.

— Какие вы все толстокожие и глухие! Не слышите, что ли, дождь! Как раз вовремя послали его небеса на землю…

— Теперь, наверное, до утра будешь дождем восхищаться! — проговорила мама, наконец распахнув дверь. — Боюсь, что Ахмед промокнет, он ведь не взял с собою бурки.

— Ахмед еще молод, не знает, что нельзя полагаться на ясный день. Хоть и печет солнце, а бурку надо к седлу приторочить.

— Я сама виновата, не напомнила… А теперь попадет Ахмед под дождь…

— Если, конечно, он стоит под открытым небом, — засмеялся Омардада. — Будь спокойна. Ахмед давно уже спит на постели кунака и видит во сне свою Парихан. А я вот пришел поделиться радостью и вижу — все женщины одинаковы. Дома меня Халун поругала сквозь сон, и у тебя на уме не будущий урожай, а Ахмед.

Голос Омардады начал удаляться — старик спускался по лестнице.

Было слышно, как он хлюпал по размокшей земле, с шумом открыл ворота и снова захлопнул…

Ясное утро предвещало безоблачный день. Я открыла дверь, и в лицо хлынула горьковатая свежесть напоенной дождем земли. Солнце только всходило и, как бы опираясь на хребет Акаро, окидывало взглядом зеленеющие межи, распаханные делянки, прислушивалось к радостному щебетанью птиц… Меня охватило такое ощущение счастья, что я чуть не задохнулась… Кто мог знать, что этот сверкающий день станет черным для нашей семьи?!

…В ворота громко застучали. Мама доила корову и замешкалась, я растерялась, и ранний гость не стал ждать. Сослуживец моего отца — сын Хуризадай — Нурулаг перемахнул через наш каменный забор. Шапка у Нурулага была надвинута до бровей, он прятал глаза и от меня и от быстро подошедшей матери. Нурулаг был невысок, а в то утро показался мне вросшим в землю.

— Нурулаг, почему ты так рано? — с каким-то отчаянием выкрикнула мама. — Говори, где Ахмед?

— Парихан… — начал Нурулаг и замолк.

— Говори скорее, у меня разорвется сердце!

— Ночью оступилась лошадь, — бормотал Нурулаг. — У Ахмеда… Ахмед вывихнул ногу…

— Оступилась лошадь? — мама уронила полный кувшин; я со странным вниманием наблюдала, как на земле один за другим лопались пузырьки молочной иены.

— Я видела сон, — громко заговорила мама. — Я знала…

— Папа! — крикнула я.

— Папа! Папа! — повторяла моя сестренка Нажабат, выбежавшая из дома.

— Парихан, подожди, ничего страшного нет, — старался успокоить мать вконец растерявшийся Нурулаг.

— Нет! Если бы Ахмед был жив, он бы пришел, он бы приполз сам. Ахмед убит! — мать бросилась на улицу, но у ворот ее задержали — там собрался народ. — Люди добрые, скажите мне, где он? Что с ним? Я знаю — его убили. Кто его убил?

Скоро к нашему двору сбежался весь аул. Маму взяли под руки, куда-то повели. Я осталась с младшими сестрами. Испуганная криками всегда спокойной матери, еще не все понимая, я не знала, за что взяться. Сердце вздрагивало, казалось, тугой обруч опоясал мое тело. Без цели, без смысла я то и дело выбегала на улицу. Заплакала в люльке трехмесячная Асият. Я решила напоить ее молоком, но руки дрожали, молоко не попадало в рот сестренке.

Испуганная Нажабат ходила за мной по пятам. Как прошел этот день, я не помню…

Когда солнце стало клониться к закату, я услышала душераздирающие крики. В дом к нам вошли соседи, знакомые. Кто-то взял Асият из люльки. Я увидела маму, на ее голове, скрывая волосы, был повязан черный платок, по лицу текли слезы. Она кулаками била себя в грудь, ногтями царапала лицо. Я не могла пробиться к ней — ее окружили кричащие, плачущие женщины.

— Пойди, маленькая, поиграй с детьми! — жалостливо сказала мне соседка.

И тут во дворе я увидела Омардаду. Он стоял у ворот и горько плакал, как ребенок.

К нашему дому с шумом подъехала серая легковая машина. На ней иногда отец возвращался с работы. Толпа, собравшаяся у нас в доме и во дворе, бросилась за ворота. И я отчетливо увидела сидевшего между двумя незнакомыми людьми моего отца со странно поникшей головой.

— Папа! — крикнула я. — Папа! Вот мой папа! Он живой! Он приехал! Мой папа не умер!

— Папа заболел, мы сейчас внесем его в дом, — мягко сказал один из незнакомых мне мужчин.

Отца положили на черную бурку. Меня потрясла белизна его лица, я заметила в уголке губ и на черных усах запекшуюся кровь, синяки вокруг полуоткрытых глаз… Не помня себя, побежала я за распластанной в руках людей черной буркой.

— Ахмед! Ахмед! Кто тебя убил? — громко причитала мама. — У кого поднялась рука? Разве у тебя был враг? Посмотрите, он весь насквозь промок. Ведь он уехал из дому без бурки! Пусть умрет вместе с тобой твоя подруга, которая не пришла тебе на помощь!

Припав к неподвижному телу отца, она причитала, захлебываясь слезами.

— Лошадь споткнулась в темноте. Он погиб не от чужой руки, — говорили маме соседи.

Но что могло утешить вдову?

II

Говорят, для родных умершего нет ничего тяжелее первой ночи, наступившей после страшного дня. И правда: эти мрачные темные часы я никогда не забуду.

Халун привела меня к себе, когда совсем стемнело. Добрая женщина уговорила меня выпить парного молока, поесть остывших галушек. Молоко застревало в горле, галушки проходили, как через рану.

Темный, старинной постройки дом Омардады, бывать в котором я прежде так любила, на этот раз давил меня своим низким потолком, обжигал холодом. Халун молча хлопотала по хозяйству. Люди про нее говорили, что она очень разумная, спокойная, сдержанная.

— Как уживаются друг с другом стоячее озеро и бурная река? — говорили про Халун и Омардаду люди.

— От бурной реки любое озеро встревожится, а мое всегда спокойно. Мое озеро, наверное, океан! — смеялся сам Омардада.

И сегодня, в горе, Халун молчалива. Однако уронила кувшин с водой и разбила его. Сильно ударилась ногой о стул.

— Такого дня еще не было в моей жизни, — вдруг проговорила она, расстилая мне постель, — ложись, Патимат. Спи спокойно, маленькие дети ни о чем не должны думать.

Чтобы мне было легче, она села рядом, но я не могла уснуть. Когда Халун смотрела на меня, я притворялась спящей, но лежать с закрытыми глазами мне было трудно. Наконец Халун поверила, что я заснула, вышла за дверь. Я знала, что она идет к нам. Страх, горе, жалость сжимали мне горло. Плакать я не могла. Все кружилось перед глазами. Я видела живого отца, спокойную счастливую мать — самую красивую, самую стройную, самую дорогую.

Ни у кого не было кос длиннее, чем у нее, лица белей, нежней румянца. Высокая, статная фигура, гордый, тонкий профиль, сросшиеся брови придавали ей величавость. Но как смягчали эту кажущуюся суровость выбивавшиеся на высокий лоб крутые кудри! Как ласково сияли навстречу всему доброму огромные серые глаза!

Когда-то мать рассказывала при мне историю своего замужества. Взрослые думали, что я еще мала, ничего не понимаю, и говорили откровенно.

Семья моего деда Хамзата жила безбедно, но благосостояние пришло не сразу. Родители мамы наживали его многолетним, упорным трудом. Оба души не чаяли в дочери.

Многим нравилась Парихан. Юноши из самых богатых семей состязались друг с другом, стараясь завоевать ее любовь. Особенно добивался ее расположения Жамал — его отец был богаче всех в ауле. Ухаживания Жамала одобряли мамины родители. Но сама она думала только об Ахмеде. Ахмед был беден и понимал, как мало он значит для состоятельного Хамзата.

Отец Ахмеда — Абдула был рабом своих прихотей, не заботился о детях. Бездумно продавал он нужные в хозяйстве вещи, без всякого сожаления расстался с землей. Абдула легко увлекался: в детстве у Ахмеда сменились три мачехи.

— Которая из них лучшая? — спрашивали любопытные мальчика.

— Одна лучше другой, — отвечал он с невеселой улыбкой.

Ахмед, чтобы прокормиться, брался за всякую работу. Работал много, а жилось ему трудно: это были первые годы после революции — у кулаков еще оставались и сила и богатство.

Как-то в ауле играли пышную свадьбу — женился друг Жамала. Многие были приглашены. Весь аул вышел полюбоваться на молодых. Ахмед залез на крышу чужого дома, но глаза его не следили за женихом и невестой, он искал среди гостей Парихан. Жамал со своего крыльца тоже смотрел только на нее. Он перехватывал ласковые взгляды своей избранницы, обращенные к Ахмеду. И вдруг, удивив всех своей ловкостью, Жамал прыгнул с крыльца прямо в круг танцующих. Плясал он страстно, лихо, красиво. Жамал приблизился к Парихан и протянул ей палочку.

— Иди, потанцуй с ним, — сказала подруга, подтолкнув опустившую глаза девушку.

— Я его ненавижу, — прошептала та.

— На свадьбе надо танцевать со всеми или ни с кем.

Глянув на помрачневшего Ахмеда, Жамал положил на голову Парихан сторублевую бумажку, вынул из кармана другую, насыпал в нее из парчового кисета табаку, свернул цигарку и закурил. Это был вызов богатого Жамала бедняку Ахмеду.

Ахмед незаметно ушел с праздника. А через несколько дней весь аул гудел, как потревоженный пчелиный улей, — из уст в уста передавалась весть: Жамал послал богатый калым за Парихан. Услышав об этом, Ахмед покинул родной аул. Никто не знал, куда он исчез. Да, казалось, и мало кто о нем думал. Кому Ахмед был нужен? Отцу, который жил в другом ауле с новой женой? Очередной озлобленной мачехе, оставшейся в нашем ауле с ребенком на руках? О его судьбе хотела узнать Парихан, но кого могла она спросить?

Девушка решила, что ошибалась, — Ахмед ее никогда не любил, иначе не уехал бы так внезапно… Ей оставалось скрывать свое горе и забыть об Ахмеде.

Однажды утром, когда Парихан шла за водой, она услышала разговор двух женщин — они нарочно говорили громко, как показалось Парихан.

— Ты знаешь, в Махачкале организован полк, — рассказывала одна. — В этот полк поступил Ахмед. Омардада ездил в город, видел Ахмеда, говорит, что он стал настоящим красавцем джигитом.

— А когда он не был красавцем и джигитом? — затараторила другая. — Одна у Ахмеда была беда — бедность! А наши девушки выходят замуж не за человека, а за богатство!

— Конечно, им ведь важно, чтобы снаружи сверкало! Начистишь медный звонок — будет как золотой, время пройдет — потемнеет.

Парихан казалось, что земля под ней ходит ходуном — с трудом вернулась домой и вскоре занедужила. Несколько раз откладывали ее свадьбу с Жамалом. Не жалели опечаленные родители денег для единственной дочки — каких только лекарей не приглашали они к Парихан! Немало попила она разных отваров из цветов и трав. Но ей не становилось лучше. Она худела и бледнела… Никто не мог определить болезни Парихан, она одна ее знала. В мечтах она не раз видела незнакомый город, Ахмеда, быстро мчавшегося на огненном коне…

«Если бы еще хоть разок посмотреть на него», — с грустью думала девушка.

Печальная, унылая, брела она однажды по полю. Вышла на дорогу, ее обогнали двое мужчин, и вдруг один из них сказал другому:

— Полк по дороге в Ботлих остановился в крепости…

Давно не видели жители аула Парихан такой веселой, приветливой, нарядной. Она бежала от аула к крепости, и ей самой чудилось, что ноги ее не касаются земли. И вдруг во всаднике, скакавшем ей навстречу, Парихан узнала Ахмеда.

— Счастливого пути, Парихан, куда собралась? — Ахмед спрыгнул с коня.

Парихан не поверила своим глазам и не сразу ответила. Перед ней стоял совсем не прежний робкий Ахмед. Ей протягивал руку уверенный в себе, решительный джигит в ладно пригнанной военной одежде.

— С приездом, Ахмед! — наконец вымолвила Парихан. — Я… я иду в крепость за сахаром.

— Я пойду вместе с тобой, — сказал он, ведя на поводу своего коня.

— А разве ты не в аул?

— Теперь у меня там нет никакого дела, — усмехаясь, ответил Ахмед.

— Значит, я помогла тебе вдвое сократить дорогу, — лукаво заметила Парихан.

— Я был бы счастлив, если бы ты всегда помогала мне в жизни.

— Твои мысли, Ахмед, для меня под замком! Откуда я знаю, как и чем я смогу тебе помочь?

— Птица не вылетает из гнезда, если знает, что встретит грозу!

— Но после грозы солнце светит ярче!

— Я могу только мечтать. Но боюсь, что мечты мои не сбудутся… Я бездомный и бедный человек.

— А мне, Ахмед, ничего не нужно.

— Парихан, ты ответишь откровенно на мой вопрос?

— Если смогу…

— Зачем ты шла в крепость?

— А ты веришь, что у нас дома нет сахара?

— Неужели я могу надеяться?

— Но ты же знаешь, Ахмед, как бы там ни было, без согласия родных я не решусь…

— И ты можешь думать о чьем-то согласии?!

Сзади послышался цокот копыт. Жамал, резко осадив коня, очутился перед влюбленными. На толстых губах у него застыла усмешка, глаза горели ненавистью.

— А, это ты, Ахмед, — небрежно бросил он. — А я-то думал, что за генерал к нам приехал! Хорошо, что ты вернулся, а то некому чистить стойла и вывозить навоз на поля. Лучше в родном ауле быть конюхом, чем в городе.

— Ну что ж, считай, что я приехал убирать твой хлев, — улыбнулся Ахмед. — Мне все равно, что ты думаешь!

— А тебя, красавица, — Жамал скрипнул зубами, — не для того я беру в жены, чтобы ты пешком ходила! Садись ко мне в седло!

— Речка, спешащая к морю, не пропадет по дороге. Я пойду пешком! — возразила Парихан.

— Подожди, ты еще узнаешь, кто такой Жамал! Не так запоешь, голубка!

— Меня не испугаешь!

Жамал со злостью ударил коня и поскакал к аулу.

Парихан, гордо подняв голову, шла с Ахмедом к крепости.

Накупив в магазине всякой мелочи, чтобы оправдаться перед матерью, Парихан одна возвращалась домой. Мать встретила ее на краю аула.

— Где ты была, непутевая, что ты с нами делаешь? Нас убьют.

— Кто, мама? — стараясь оставаться спокойной, спросила девушка.

— Чужие языки… Им достаточно песчинки, чтобы возвести скалу.

— Этот краснолицый бурак Жамал, видимо, считает, что я арестантка.

— Опомнись, ты его невеста!

— Вот! — сказала Парихан, проведя рукой по шее. — Пусть поднесут сюда кинжал, я и тогда за Жамала не пойду.

— Отрекись от сказанного, дочь моя, ради аллаха, не бросай моего мужа и братьев в огонь распри. Не жить нам с тобой на свете, если они услышат это.

— Пусть убьют меня, мне все равно.

Парихан заплакала.

Но дома ей не дали опомниться, брат матери бросился с криком: «Зачем ты ходила в крепость?!» — и избил ее до синяков.

— Убивают, убивают! — кричала мать, стараясь защитить дочку, и ей тоже досталось от брата.

Жамал хотел в ту же ночь обручиться с Парихан. Мать, сидевшая у постели дочери, старалась заглянуть в ее будущее. Проклинала весь род Жамала.

«Если он так оклеветал невесту, что ее ждет, когда она станет его женой?»

— Нам сейчас не до свадьбы, надо сперва выходить дочку, — говорила она бесчисленным посланцам Жамала.

А Парихан и не вспоминала о Жамале. Ей чудилось, что Ахмед скачет по городу на своем красно-буром коне.

Ахмеду скоро стало известно все, что приключилось с Парихан, и он нашел повод задержаться в крепости. Не раз пробирался Ахмед ночами к окнам своей возлюбленной — они были наглухо закрыты. Поколебавшись, он решил обо всем откровенно рассказать командиру полка Муслиму, которого считал самым близким другом и любил как старшего брата.

И вот ранним утром в доме Парихан вместе с председателем сельсовета появился командир полка. Парихан все еще лежала в постели, сидевшая у ее изголовья мать растерянно поднялась с места. Из другой комнаты вбежал испуганный отец Парихан.

— Это вы так избили Парихан? — спросил командир.

— Почему мы должны бить свою дочь? В чем она провинилась? — в свою очередь задал вопрос Хамзат.

— Вот мы как раз все это и хотим выяснить. — Нежданный гость отвел от губ девушки руку с зажатым платком.

— Ну, Парихан, расскажи сама, за что это тебе так досталось?

— О чем я должна рассказать? — пролепетала Парихан.

— Сначала о том, что родные хотят тебя насильно выдать замуж, — пояснил командир, прохаживаясь по комнате. При каждом шаге кобура на его поясе поскрипывала. — А потом — за что тебя избили.

— Меня никто не бил, — отвела Парихан глаза в сторону. — Меня ударила ногой корова, когда я доила…

— Ну, допустим, я поверил. А за Жамала ты идешь по собственной воле?

— Зачем мы свою единственную дочь будем отдавать замуж насильно? — спросил Хамзат. Он был не на шутку встревожен появлением у себя в доме всеми уважаемого в Аварии Муслима.

— Вот этот ответ настоящего мужчины я и ждал услышать от отца Парихан. Нам известно, что ваша дочь не любит Жамала. А раз нет и речи о насилии, — Муслим улыбнулся, — тем лучше… Советская власть такими вещами шутить не позволит.

— Я не бросаю слов на ветер, — поспешил заверить командира отряда Хамзат.

— Почему ты молчишь, доченька, скажи свое слово. Его ждут и командир и отец твой. Я слышала, что Советская власть защищает права женщин. Оказывается, это чистая правда. Тебе нечего бояться… — Мать ласково гладила Парихан по волосам. Ей очень хотелось, чтобы Хамзат при Муслиме услышал из уст дочери отказ от Жамала…

— Ты не стесняйся, Парихан. Речь идет о твоем счастье. Скажи при всех правду, — настаивал и сам Хамзат.

— Лучше умру, чем пойду замуж за Жамала, — дрожащим голосом произнесла девушка.

— Вот все мы и услышали, что думает Парихан! — проговорил Муслим. — А ты, голубка, в другой раз осторожнее дои корову. — Он улыбнулся и, нагнувшись над постелью больной девушки, тихонько шепнул: «Привет тебе от Ахмеда», — и, поскрипывая кобурой, вышел так же быстро, как появился в доме Хамзата.

Мать Парихан при каждом удобном случае говорила мужу:

— Из-за этой глупой совы, из-за этого мерзкого ежа Жамала избили мою дочку!

— И тебе он вдруг разонравился? — спрашивал Хамзат.

— Когда я вижу этого краснолицего пустобреха, у меня сердце сжимается от ненависти. Хамзат, ты еще не знаешь, что скажут про нас люди, если мы променяем единственную дочь на богатство. Того, что прошло, не воротишь, нужно все обдумать. Советская власть заботится о каждом, она и нас не даст в обиду!

— Ну что ж, значит, твоим зятем станет сын Абдулы… Распутника, который разбрасывает детей, как кукушка, по чужим гнездам! У него ни в поле плуга, ни на гумне хлебной скирды!

— Птенец кукушки не виноват, что появился на свет в чужом гнезде.

— Не виноват-то он не виноват, но из птенца-то вырастет кукушка!

— Ты сам восхищался мужеством Абдулы, помнишь, как он задушил волка? Да и Ахмед — настоящий джигит, а Жамал оклеветал нашу дочь. Я ее девять месяцев носила под сердцем, два года кормила грудью. Назло Жамалу выдам ее замуж за Ахмеда!

— Со мной разговариваешь ты как герой, вот так и говори со своими братьями!

— С моими братьями говори ты сам, Хамзат! Скажи, что сам отвечаешь за судьбу дочери.

Дни и ночи пилила Хамзата жена. И добилась своего: получила согласие на брак Парихан с Ахмедом. Молодые тайком уехали в Махачкалу.

Жамал, узнав, что остался с носом, ворвался в дом Хамзата, размахивая кинжалом. Получившего отставку жениха сопровождал его разъяренный отец.

— Вах! Почему вы так огорчены? — совершенно спокойно спросил Хамзат. — Жамал сам видел мою дочь с Ахмедом, сам рассказал об этом нашим родным. Мы думали, что Жамал отказался от Парихан…

— Такой богатый, завидный жених найдет себе невесту не хуже моей дочери, — добавила жена Хамзата. — Ты, Жамал, сам виноват. Зачем разрешил Парихан встречаться с Ахмедом? Пусть теперь она с ним и живет!

Вот как соединили свои судьбы моя мать и мой отец. Я была их первым ребенком. Мама приехала рожать в аул, а отец остался в Махачкале. Он мечтал о сыне. Но в ясный солнечный день середины лета появилась на свет дочка. Через два дня после моего рождения вернулся в аул отец, взял меня на руки, прижал к груди и решил назвать в честь своей покойной матери — Патимат.

И во второй раз мечта отца не сбылась: у мамы снова родилась дочка… Мне тогда еще не было двух лет.

Отец очень любил меня, много занимался со мной.

— Ахмед, ты забываешь о Нажабат! Только Патимат ласкаешь и балуешь, — с укором говорила мама.

— Нажабат еще такая маленькая! — отвечал отец. — А ты, когда ее носила под сердцем, наверное, все время на себя смотрела в зеркало — так она на тебя похожа, — отец целовал мою сестренку.

— Зато Патимат — твой портрет! И не только лицом она в тебя! И фигура у нее твоя и даже характер! — говорила мама.

Мне так нравилось, что я похожа на отца. Это сходство находили многие. Я была уверена, что самый красивый и сильный человек на свете — мой отец.

Вскоре после моего рождения ему пришлось оставить армию. Спасая двух красноармейцев, он бросился в ледяную реку, простудился и сильно заболел.

Я очень гордилась тем, что отец получил от командования похвальную грамоту и именные золотые часы.

Мы вернулись в аул. Бывший политрук полка, мой отец стал народным судьей района. Больше всех нашему приезду обрадовался Омардада.

— И у птицы есть гнездо, — приговаривал он, — заведете свой дом, дети мои! Берите участок земли, обработайте его, ваш труд никогда не пропадет. Земля воздаст сторицей. Постройте дом в родном ауле, будете ближе и к нам!

Скоро мы заложили фундамент. Только узкая улица отделяла наш дом от дома Омардады.

Помогали нам строиться все родственники, а Омардада и Халун работали не покладая рук.

— Чем скорее будет готов ваш дом, тем скорее отдохнете, — подбадривал нас Омардада. — А пока сил жалеть нечего!

К тому времени, как мы вернулись, Жамал вступил в колхоз, отдал туда весь свой богатый инвентарь, женился на троюродной тетке моего отца. На правах родственника он с женою помогал нам строиться. Все считали, что так и должно быть. К зиме все работы были закончены. Началась наша жизнь в новом доме.

III

Услышав мамин крик, я вбежала в дом. Нажабат замерла у двери в другую комнату.

— Мама больна, — шепнула мне сестра, будто сообщала секрет.

За дверью раздался стон, у меня из глаз побежали слезы.

— Глупая, — сказала Нажабат тоном взрослой. — У нас будет братик!

— Откуда ты знаешь?

— Тетя Халун говорила…

— Братик! — я распахнула дверь. Следом за мной ворвалась Нажабат. Наши возгласы не заглушили звонкого детского крика. Халун держала на руках ребенка — он был весь красный, но мне сразу понравился.

— Сын! У тебя сын, Парихан! — восторженно говорила Халун. — Пусть растет здоровым и сильным!

— Сын? Неужели? — спрашивала мама.

— Ты что, не веришь? Дети, закройте двери! Я сейчас его запеленаю.

— Дай мне сына, — просила мама. — А ты, Халун, беги к Ахмеду. Пусть он поскорее узнает радостную весть!

Не успела она договорить, как послышались шаги.

— Это Ахмед! — мама всегда догадывалась о его приходе.

— Папа, папа! У нас брат! — закричала Нажабат и побежала к отцу. Я, конечно, бросилась за ней.

Увидев наши возбужденные лица и услышав крики, отец вздрогнул, выпрямился и вмиг очутился в первой комнате.

— Можно мне войти к Парихан, Халун?

— Конечно, можно, Ахмед. Сегодня твой праздник! Поздравляю тебя с сыном! Пусть он будет первым из семи братьев! Пусть вырастет с аварским намусом[6], мужеством и смелостью украшая свой род.

— Покажи мне сына, — сказал отец, присаживаясь около матери.

Мама, счастливо улыбаясь, прикрывала краем простыни лицо. Халун передала мальчика отцу.

— Магомед-Жавгар! — произнес он, наклонившись над новорожденным, и я впервые увидела на глазах отца слезы.

— Не показывай, Ахмед, своей слабости. Мальчик займет место твоего умершего брата, — говорила отцу Халун, поднося матери блюдце, полное меду.

— Я совсем от счастья растерялся. За добрую весть тебе полагается подарок. Купи себе что захочешь. — Отец протянул Халун деньги.

— Ни за что не возьму! Кто это сам себе подарки покупает?

— Тетя Халун, купите что-нибудь на память об этом дне…

— Патимат, сбегай за Омардадой, — сказала мать.

Мы с сестрой побежали сломя голову.

На улице нам встретился Жамал верхом на коне.

— Дядя Жамал, у нас родился брат! — похвалилась Нажабат.

Жамал рывком остановил коня и, наклонившись вперед, спросил:

— Что?!

— Наша мама родила нам братика!

Конь Жамала нетерпеливо бил копытом:

— Чтоб ты слетел с кручи, окаянный! — Жамал огрел коня кнутом. Конь заржал, рванулся, и только мы его и видели.

Надвинув на лоб белую войлочную шляпу, Омардада косил на лужайке траву. «Харт, харт, харт!» — будто приговаривала коса.

Мы смотрели на Омардаду издали — подойти ближе побоялись: так широк и силен был взмах косы.

У белого камня старик остановился, отметил широкими шагами участок еще не скошенной травы и положил на его краю белый камень. Разогнув спину, он посмотрел в нашу сторону. Мы подбежали.

— Ну, зайчата, с чем пришли? Тетя Халун меня зовет? — спросил он, вытирая шапкой пот с лица.

— Нет, нас послала мама! У нас родился брат! — крикнули мы в один голос.

— Вах! Вах! Вах! — Омардада погладил бороду, оглянулся вокруг.

Неподалеку щипала траву черная овца, а рядом играли два ягненка.

— Вот тот, с черным пятнышком на кончике хвоста, теперь твой, Патимат, а тот, у которого на лбу звездочка, — для Нажабат. Я дарю вам их за добрую весть!

Нам давно хотелось, чтобы у нас были свои ягнята, и мы, забыв обо всем, побежали к ним.

— Алхамдулиллах! Родился еще один мужчина в нашей семье, продолжатель имени и рода нашего, — проговорил Омардада, протягивая могучие руки к солнцу.

«Харт, харт, харт», — снова запела коса. Омардада шел к белому камню, оставляя за собой волны упавших трав.

Мать ушла к Халун, а я сидела у колыбели брата и тихонько напевала песню, которую слышала от мамы:

В комнату, не постучавшись, вошли два мальчика в лохмотьях, босиком. За спиною у них висели мешки. Одному на вид было лет тринадцать, другому — восемь-девять.

— Дома никого нет старше тебя, маленькая? — ласково спросил один.

— Сейчас придет мама, — испуганно ответила я.

— А что, без мамы хорошая девочка не может нам что-нибудь подать?

— А что вам нужно?

— Муки, сыра, хлеба! Голодному все годится, кроме камня и земли! Все от добрых людей принимаем. Надо его наполнить. — Старший ударил по животу.

— А почему вы голодные? Неужели папа и мама вас не кормят? — удивилась я.

— Нет у нас ни папы, ни мамы, — ответил младший.

— А кто же вас родил?

— Отец наш зимой погиб в горах, — сказал старший. — Мама умерла от тифа. У нас есть бабушка, но она совсем слепая.

Я повела их к ларю с пшеничной мукой, насыпала каждому в мешок по ковшу.

Младший с завистью посмотрел на мешок брата.

— У него больше!

Я добавила еще ковш.

— Видно, он тебе больше полюбился, — упрекнул меня старший.

Пришлось снова лезть в ларь.

Муки у нас сильно поубавилось, зато заметно распухли мешки маленьких нищих…

Вечером мать взялась готовить лепешки, да так и застыла с ковшом в руках.

— Кто-то украл муку!

— Неужели ничего более ценного в доме не нашлось? — засмеялся отец.

— А что же, мука сквозь землю, что ли, провалилась? Еще утром ларь был полным.

— Патимат что-то приуныла, может, она знает? — Отец поманил меня к себе. — Ты, Патимат, никогда нас не обманывай, говори только правду! Ложь цепью тянет за собой все плохое… Что ты можешь сказать?

— Папа, два оборванных мальчика приходили… Я им и насыпала муки. — Я заплакала.

— Ой, глупая, как ты им всю не отдала? — рассердилась мама. Она хотела меня шлепнуть.

Отец взял меня на руки.

— Ты, Парихан, дочку не трогай!

— Она знает, что ты за нее всегда заступаешься, и делает глупости. На что это похоже! Весь запас муки отдать каким-то попрошайкам! Совсем, видно, бессовестные! Обманули девочку.

Стараясь разжалобить родителей, я рассказала о маленьких нищих. Да еще присочинила, будто видела их спящими на улице, а какие-то ребятишки бросали в них камни, науськивали на бедняжек собак. Отцу понравилось, что я пожалела мальчиков.

— Дочка в отца пошла, — заметил он. — Родилась с добрым сердцем. Только тот, у кого зубы болели, знает, что такое зубная боль.

Мама смягчилась.

— Ну, с тобой, Ахмед, уж ничего не поделаешь, а Патимат меня беспокоит. Готова последний кусок отдать. Недаром нищие, когда идут за милостыней, то говорят, что хорошо застать в доме незамужнюю девушку или неженатого парня. Она должна вырасти хозяйкой, дом держать в порядке.

Пока мама готовила еду, отец подробно расспрашивал меня о мальчиках: «Куда они ушли? Какие они были?» Толком описать, как они выглядели, я не смогла. Запомнила только, что у младшего на веке чернела родинка.

— Куда ты? — спросила мать, заметив, что отец одевается.

— Я не успокоюсь, Парихан, пока не разыщу этих ребятишек!

Долго пришлось нам ждать отца, но пришел он с обоими мальчиками. Приунывшие, испуганные, ребята вошли в комнату. Видно, они думали, что им крепко влетит. Я удивилась — за плечами у них болтались совсем пустые мешки.

Старший вытащил из-за пазухи небольшой мешочек. Зубами развязал узелок. Комок смятой бумаги вывалился на стол. Оказалось, что в узелке бродяга хранил деньги, которые и положил перед моим отцом.

— Мы продали муку, — сказал он.

Младший погрозил брату кулаком.

— Не только ихняя мука была в мешке, — сказал он сердито. — Там и нашей на дне было немало.

Неожиданно для всех отец похвалил мальчиков.

— Молодцы! Возьмите деньги обратно. Вы же не украли муку — ее вам насыпала моя дочка.

— Да, она сама дала нам муки, — совсем расхрабрился младший. — Больше денег я Хизри не доверю. — Он стащил с головы рваную лохматую шапку. Вывернул ее наизнанку. Запрятал деньги под подкладку, аккуратно приколол английской булавкой и снова нахлобучил шапку.

— Не будь, Садулаг, дураком, — сказал Хизри. — А если ты ее потеряешь?

— Моя шапка потеряется только вместе с моей головой, — гордо сказал Садулаг.

— И спать ты тоже будешь в ней?

— Положу под голову, пусть попробует кто-нибудь украсть.

Я смотрела на них очарованная, а Нажабат, вывернув наизнанку полушубок отца, взяла большую палку и передразнила Садулага.

— Чего ж ты, Парихан, ждешь, накорми молодцов, — сказал отец, подмигнув маме.

— Принеси, Патимат, лепешек и брынзу. Видишь, у меня на руках спит Магомед-Жавгар.

— Садитесь, ребята, садитесь, — говорил отец, кивком показав на стулья.

Садулаг сел против отца, положил на колени шапку, Хизри продолжал смущенно стоять посреди комнаты.

— Поторопись, не всегда такой праздник бывает, — Садулаг ногой подвинул брату стул.

— Хотите вкусно есть, чисто одеваться и учиться? — спросил отец.

— Вы смеетесь над нами! — обиделся Садулаг.

— А какой толк будет от того, если мы захотим? — вздохнул Хизри.

— Может быть, и будет толк, сперва поужинайте, потом потолкуем.

Садулаг вытер ладони о брюки.

— Бисмиллах, пусть удвоится, утроится в этом доме то, что мы съедим, — произнес он. — Пусть другого ущерба не понесет этот дом! Умершим — покойный сон, живущим — здоровье и долголетие!

— Ты слышала, Парихан? Садулаг, повтори еще, — смеясь, попросил отец.

Мальчик, не смущаясь, повторил все слово в слово. Хизри потихоньку ел.

Ребята после ужина повеселели, а отец рассказал им о детском доме, обещал сам отвезти их туда и устроить.

— Если досыта дают есть, я куда угодно пойду, — заявил Садулаг.

— Да что у вас там, родственники, что ли? Кому это нужно нас кормить и одевать? — усомнился старший.

Отец положил Садулагу руку на плечо.

— Вы будете там жить как дома, только надо хорошо учиться!

Ребят никак не могли уговорить лечь спать в комнате, постелили им на веранде. Утром на заре отец мочалкой отскреб с них всю грязь. Мама быстро подогнала на мальчиках отцовские гимнастерки и брюки, купила им ботинки.

Чистые и благообразные, сидели ребята за столом вместе с нами. Мама, подавая на стол, шепнула отцу:

— Ну что за красавцы! Особенно хорош Садулаг.

— Скакуном или клячей быть жеребенку, узнают по его ногам, — сказал отец. — Видно, что ребята станут настоящими джигитами, если, конечно, направить их на верный путь. Кем бы я стал, не возьми меня командир отряда? Он меня заставил учиться. Многим я ему обязан. Всегда мечтал сам кому-нибудь помочь.

Ребятишки ели быстро, как чабаны, когда стадо их разбегается. Садулаг рассовывал по карманам куски хлеба, а Хизри посматривал на нас и краснел за брата. Отец заметил уловки Садулага и тихонько сказал маме, чтобы она целый день не убирала со стола хлеб.

Мальчики быстро привыкли к нам, я подружилась с ними, особенно с Садулагом. Каждое его слово заставляло меня смеяться. Он был неистощим в выдумках. Минуты не сидел спокойно. Только что, взобравшись на столб, он строил нам гримасы, не успели мы повеселиться вволю, а Садулаг уже плясал на крыше.

Ребята помогали маме по хозяйству.

— Что нужно сделать, тетя Парихан? Куда пойти, тетя Парихан? — спрашивали они, бегая за мамой. Хизри нарубил дров, укрепил замазкой стекла в рамах. Мальчики вызвались покрасить двери и окна. Но мама не разрешила.

— Отдыхайте, мои орлята, набирайтесь сил, — говорила она.

Так было два дня.

Утром третьего дня ребята исчезли. До полудня отец не особенно беспокоился. Но ближе к вечеру родители встревожились.

— Значит, совсем убежали, — повторял отец, то и дело выходя на крышу.

Мать молчала, ее лицо стало пасмурным.

У меня в глазах сгущались тучи, вот-вот готовые пролиться дождем. Без новых друзей было как-то пусто.

Вечером, с шумом распахнув двери, в комнату ворвались мальчики. Щеки их горели, глаза сияли. Садулаг прижимал к груди, как драгоценный клад, свою шапку. Лицо отца прояснилось, мама вопросительно глядела то на одного, то на другого.

— Патимат, я поймал тебе куропатку! — крикнул Садулаг. — Смотри, вот она у меня в шапке.

Действительно, в шапке Садулага сидела испуганная куропатка. От радости я запрыгала.

— И мне, и я хочу, — захныкала Нажабат.

— И тебе бы я поймал, да вот он спугнул, — объяснил Садулаг.

— Не стоит держать в неволе птицу, привыкшую к свободе, — сказал отец.

— Ты огорчаешь мальчиков. Они счастливы, совсем как охотники, убившие льва, — шепнула мать.

— Это наш подарок Патимат, — захлебываясь от восторга, говорил Садулаг. — Куропатка станет ручной. А пока смотри, чтобы она не улетела. — Он передал мне птицу.

— Ну, если это подарок… — смягчился отец.

— Дядя Ахмед, можно я возьму доску и гвозди, собью для нее домик? — спросил Садулаг.

— Много разговариваешь, — толкнул его локтем Хизри.

— Рот у меня не только для того, чтобы жевать, — отозвался Садулаг.

— Дети, вы, наверное, проголодались, — сказала мать и пригласила всех к столу.

Через день отец повез Садулага и Хизри в Махачкалу. Мы всей семьей пошли их провожать. Больше других печалилась я.

— Папа, возьми и меня тоже, — просила я. — Возьми!

Мальчики обещали часто к нам приезжать…

Не знаю, сколько бы стояла я на дороге, глядя им вслед, если бы не Омардада. Он возвращался домой и, увидев меня, окликнул.

— В чем провинилась куропатка? — он погладил птицу по головке. — Зачем ты держишь ее под арестом?

— Мне ее подарил Садулаг…

— Ты только посмотри, дочка, какие печальные у нее глаза!

Сквозь слезы посмотрела я на свою пленницу, и мне показалось, что птица тоже плачет.

— Она горюет, что уехали Садулаг и Хизри? — спросила я Омардаду.

— Нет, доченька, — ласково ответил Омардада, — у нее отнята свобода.

— Ведь я ее хорошо кормлю, насыпаю зерна, наливаю воды. Садулаг сказал, что она будет ручной.

— Ты еще несмышленыш, Патимат. Пойдем, я тебе расскажу кое-что.

— Сказку, Омардада? — обрадовалась я.

— А уж и не знаю, сказку или быль слышал я от отца. Тогда я тоже еще был глупым и ловил птиц.

Я теснее прижала к себе куропатку.

— Сядем, доченька, здесь, на меже. Видишь, как славно и дружно созревают колосья? Слышишь, как они шепчутся между собой?

Я прислушалась к тихому шелесту желтеющей пшеницы.

— А о чем они шепчутся? — спросила я.

— Сама научись понимать язык природы. У каждого цветка, у всякой травинки свой голос, свои секреты.

Я приложила ухо к траве. Ничего я не услышала и не поняла, но мне стало любопытно. «А вдруг и колосья, и цветы, и травы вправду живые и разговаривают?»

А Омардада поглядывал по сторонам и чему-то улыбался.

— Ну, а сказка? Я хочу сказку, Омардада!

— Было это очень давно. Один король, путешествуя по чужой стране, очутился в прекрасном, благоухающем саду. До него донеслась песня, такая нежная и сладостная… Подобной ему никогда не приходилось слышать. Король велел остановиться в этом саду на ночлег и найти звонкоголосую певунью. Оказалось, что пела некрасивая серая птичка. Но она никому не давалась в руки. Король обещал большую награду тому, кто поймает ее, — и к утру держал в руках соловья. Счастливый, возвращался король в свое королевство, но, к его удивлению, невзрачная пичужка молчала всю дорогу. Не запела она и во дворце, в золотой клетке, где ее вкусно кормили. Тогда, собрав всех своих министров, король спросил у них совета — как заставить запеть упрямую пленницу. Самый мудрый советник сказал, что он слышал, как соловей время от времени шепчет одно только слово «ватан»[7]. «Ватан? — король удивился. — Неужели родина этой птицы лучше моей страны? А может, гнездо у нее там из драгоценных камней, если не нравится ей золотая клетка?»

Велел король привязать к лапе соловья тонкую нить. Выпустили птицу из клетки, а король, окруженный свитой, последовал за соловьем, держа в руках кончик нитки. Мало ли, много ли дорог прошли они или проехали, как вдруг соловей сел на колючий куст — там было его гнездо. А когда обрезали нитку, соловей на свободе пел свою чудесную песню, да так, что даже жестокий король прослезился. Патимат, что значит свобода для птицы! Отпусти куропатку — пусть летит в свое гнездо!

— Нет, ни за что! — я крепче прижала птицу, хотя сказка Омардады меня тронула. — Садулаг сказал, чтобы я ее приручила…

— А может, в гнезде ее птенчики, которые не умеют еще летать, и ждут, когда мама принесет им поесть.

Я молчала и плакала.

— Ну, если тебе так хочется, пусть поживет у тебя. Но подумай хорошенько над моими словами, Патимат! — Омардада рукавами рубахи вытер мои слезы.

— Мне жаль куропаткиных деток, они, наверное, голодные, — проговорила я, всхлипывая. — Я отпущу ее.

Омардада поднял куропатку на вытянутой руке.

— Лети, птица! — сказал старик. — Унеси от нас все несчастья, все болезни, все невзгоды.

Куропатка на мгновение застыла, потом взмахнула крыльями и полетела. Мы с Омардадой смотрели вслед, пока она не превратилась в точку.

Омардада держал меня за руку, а мне не терпелось побежать домой, обнять маму. Воображение меня уносило, как ручей щепку после дождя. Я видела птенцов в холодном гнезде. Как обрадуются они, увидев свою маму.

— Где ты пропадаешь, Омардада? — услышала я голос Тажудина. — Вчера вечером зашел к тебе — не застал, сегодня с утра опять тебя не было.

— Ты прав — поздно я пришел вчера и рано ушел сегодня.

— Халун тебе передала? Я готовлюсь к свадьбе сына. Придется, друг, мне помочь! Не успевают всюду мои руки.

— Спасибо, Тажудин, за приглашение. Дай аллах, чтобы тебе гостей приходилось звать только на свадьбу. Дай аллах радостно и весело ее сыграть! Да будут Счастливы молодые!

— Спасибо, спасибо. Время-то идет. И у тебя сыновья подрастают… Ну прощай, я дома своих не нашел, поищу в поле. Счастливый тебе путь! Жду от тебя подмоги.

— Я пойду домой, Омардада, ладно? — сказала я.

— Иди, иди, доченька! Халун передай, может быть, и не вернусь вечером. Надо подняться в горы за бараном. Видишь какое дело! Тажудин будет сына женить!

IV

Омардада и Тажудин — друзья. Всегда советовался Тажудин с Омардадой, верил в его мудрое слово. Омардада не раз провожал друга ка высокогорные пастбища, а когда подходило время, шел встречать, не считаясь с трудной и дальней дорогой. И хотя дело чабана пасти овец, а не выращивать хлеб, любил Тажудин землю.

Как и Омардада, не пропускал он ни одного праздника, соблюдал все старинные обычаи и обряды.

…Рано утром, завязав парчовый платок на шее кудрявого барана — подарок невесте, — из дому вышли Омардада и Халун. Он впереди, она сзади.

— Смотри, смотри! — крикнула Хуризадай со своего крыльца соседке. — Халун и Омардада учат нас, с чем надо идти на свадьбу.

— Не завидуй, Хуризадай, этим подаркам! — откликнулась соседка, обозленная тем, что ее не пригласили. — Если тебе дают пригоршню, ты должна вернуть две. У Тажудина — один сын, а у Омардады — два. Тажудину придется раскошелиться на двух баранов и на два платка!

Единогласно Омардаду избрали тамадой — последние годы другого тамады на свадьбах не знали.

Гости за столом ведут себя по-разному. Один после первого же выпитого рога надувает губы и ищет, к чему бы придраться и кого бы поколотить. Другой никому не позволяет рта открыть, громко выбалтывает свои сердечные тайны десятилетней давности. Третий, подперев подбородок рукой, плавает в волнах грусти и печали. А за столом должны царить мир и веселье! Тамада все видит, все слышит, не забывая произносить заздравные тосты.

Омардада следит, как бы где не появилась «трещина», не вспыхнула бы ссора. Осторожно направляет он речку многословия в берега. В сердце загрустившего вливает веселье. Совсем не просто быть тамадой. Он встает с огромным рогом тура, наполненным бузой. По обычаю, осушить рог первым должен тамада. За ним — остальные. Все ждут знака тамады, как солдаты — приказа командира.

Омардада провозглашает тост за седобородого деда — самого старшего в семье, увидевшего уже четвертое свое поколение, — за трудолюбивые, щедрые руки его, заложившие фундамент этого дома.

Глоток из рога, взгляд на кипящую бузу — и Омардада, побледнев, поднимает глаза к потолку, прося помощи у аллаха. Словно льда коснулись его губы, но не вправе тамада отвести рог ото рта. Незаметно скосив глаза вниз, Омардада еще раз взглянул в полный до краев рог — там плавал мертвый мышонок. Омардада перевел взгляд на землю: «Мать-кормилица, помоги советом!» Но земля, как всегда, хранила мудрое молчание.

Омардада огляделся вокруг — все ждут знака тамады. Если гости узнают, что в бочке, из которой налито это вино, плавал мышонок, — как пули, не попавшие в цель, упадут рога на землю. Зря прольется месяцами ожидавшая своего времени буза, погаснет смех. Что это за свадьба? Тамада не будет тамадой, если он не придумает, как поступить. Недаром народ говорит: «Тамада, если надо, даже дерево с ветвями проглотит». Мгновенья летели. Омардада, зажмурив глаза, осушил рог и перевернул его, чтобы показать — на дне не осталось ни капли.

«Порой даже аллах не ведает, что знают губы», — вспоминая этот случай, говорил он мне потом.

— Тамада молодец!

— Будь здоров и счастлив! — кричали гости, не подозревая, какую жертву принес тамада ради общего блага.

Кипящая буза вновь наполнила опустевший рог тамады. Первая пара закружилась в лихой лезгинке Я потихоньку наблюдала за взрослыми. Мама не могла оставаться здесь долго — она кормила Магомед-Жавгара, а мне сказала, чтобы я, когда праздник кончится, пошла ночевать к Омардаде.

Изрядно опьяневшего Омардаду Халун с трудом тащила домой. Я молча шла сзади.

— Что с тобой сегодня? — ворчала Халун на мужа. — Люди осудят: тамада напился до потери сознания.

— Я пьян? И ты говоришь, что я много выпил? — обижался Омардада, вырываясь из рук жены.

— Да что ты! Я молчу. Ты совсем трезвый. Только идем скорее домой — время позднее!

— А… Раз ты думаешь, что я пьяный, сейчас полезу на вершину горы… — бушевал Омардада.

— Ну кто тебе говорит, что ты пьяный? Выпил немного… Пойдем домой!

— Ты пойми… Я все помню и даже, отдавая душу Азраилю, буду помнить, как она плавала в пене.

— Кто это она? Где плавала? — рассердилась Халун. — Я понимаю, почему ты хочешь один куда-то идти. К кому тебя тянет?

— Не надо ревновать, дорогая Халун! Я ее проглотил! И никогда не забуду…

— Кого это ты не можешь забыть?

— Да я же ее проглотил, проглотил, но это секрет!

— Ну, Омардада, и на рваное платье найдется лоскут. Не сошелся на тебе свет клином. Я все прощала… Признавайся во всем до конца, иначе в дом тебя не пущу. Постыдился бы своих сыновей. — Халун захлопнула ворота перед носом мужа. — Иди к той, о которой ты в пьяном виде вспоминаешь! — крикнула она уже со двора.

Омардада растерянный стоял у ворот, и мне стало жалко его. За что же тетя Халун не пускает Омардаду домой?

— Пойдем к нам ночевать, — предложила я ласково.

— Видишь, Патимат, до чего дело дошло! — Омардада явно искал у меня поддержки. — Завтра поеду в район и объявлю, что пора закрывать женотделы! Жены будут скоро гнать нас из аула. На каждом собрании только и слышно: «Женщину надо любить, женщину надо уважать, женщину надо на руках носить». А к чему это привело? Они сели нам на голову… — говорил Омардада, входя к нам в дом. Мама удивилась, увидев нас.

Омардада хитро улыбнулся.

— Если явится моя старуха, скажи, что меня здесь нет. Парихан, уверяю тебя, сейчас будет веселее, чем на свадьбе.

Мама напоила Омардаду крепким чаем.

Услышав поспешно приближающиеся шаги, Омардада спрятался в папиной комнате — так мы называли спальню родителей. В дверь ворвалась возбужденная Халун. Я ее никогда такой не видала. Она была бледна, как мел, глаза стали большими и блестящими. На мгновение она задержалась у двери, обведя комнату гневным взглядом, сорвала с головы платок и бросила его на стол.

— Вот, Парихан. Ты меня все утешаешь, — заговорила она громко. — Смеешься — болтовня, сплетни! Сегодня он сам признался, что не забудет ее никогда! Она в какой-то пене плавала. Нет, это ему даром не пройдет! Халун не та, что была в первые годы… Я и ему и ей покажу…

— Халун, неужели ты не привыкла к шуткам своего Омардады?..

— Ты и теперь защищаешь его, Парихан! Он сам признался! Я-то думала, что крепко держу уздечку своего коня! Оказывается, она в руках у другой. — Халун схватила платок, накинула его на голову. — Завтра подаю на развод! Не желаю от него зависеть! В колхозе работы сколько хочешь. Слава аллаху, я здорова и тружусь за троих. А сейчас я их найду и опозорю на весь аул. Пусть потом не меня, а его обвиняют!

— Погоди, Халун, не спеши! Может, он вокруг дома ходит или в поле гуляет. Оклевещешь зря мужа. — Мама повысила голос, давая знать Омардаде, что дело заходит далеко.

— Глубоко море, но не бездонно! У самой высокой горы есть вершина! Хватит, моему терпению пришел конец!..

Дверь папиной комнаты отворилась, на пороге, потягиваясь, появился Омардада.

— Что за шум? — спросил он, зевая. — Поспать не дают спокойно. Меня разбудили, сейчас Магомед-Жавгар проснется! А, это ты, моя красавица! — Омардада подходил все ближе к Халун.

— Ты что думаешь, я за тобой пришла? У меня к Парихан дело есть, — сказала Халун совершенно спокойно.

— Ну, я понимаю, ты среди ночи забежала попросить соли или спичек… Идем, дорогая, домой, всем пора спать!

— Я же говорю тебе, что не за тобой пришла, — поворачиваясь к двери, высокомерно заявила Халун.

— Это я за тобой пришел, я! — Омардада взял жену за руку. — Это я тебя ревную к пене в кубке. И буду держать крепко, не вырывайся, чтобы ты не смогла потребовать развода. — Он засмеялся, обнимая уже улыбающуюся Халун.

Дверь за супругами закрылась и открылась снова. Омардада просунул голову.

— Парихан, а Парихан, у вас есть мыши?

— По-моему, нет на земле места, где бы они не водились, — ответила мама.

— А я вот очень не люблю мышей, — с этими словами Омардада захлопнул дверь.

Мама пожала плечами и отправила меня спать.

Лишь спустя несколько лет Омардада рассказал мне про мышонка в кубке.

В нашем доме готовились к празднику. В большой комнате с утра были расставлены столы, мама и Халун хлопотали у очага. Солнце еще не всходило, когда Омардада повесил на гвоздь тушу только что зарезанного барана. Всегда сухие, шершавые руки Омардады блестели от жира. Бодрый и веселый, как никогда, он принялся за разделку туши. «В суп, на шашлык, для пельменей», — бормотал он под нос, сортируя куски. Нутряное сало завернул в шкуру, кое-что из внутренностей оставил кошке, а таз с кровью отнес соседям, для собаки.

Окончив работу, Омардада вымыл руки, веником аккуратно подмел пол.

Халун, смеясь, шептала матери:

— Теперь он два часа будет точить ножи! Я забыла их принести, он сейчас меня отправит за ними.

И, будто в подтверждение слов жены, Омардада крикнул:

— Халун!

— Что «Халун»? — спросила она, вытирая руки.

— Принеси мне точильный камень, ножи и топорики!

— Сейчас, дорогой! — Халун проворно вышла.

В семье прославленного земледельца Алиасхаба рождались одни девочки. Халун была младшей. Родители ее жалели, особенно работать не заставляли. Когда самый трудолюбивый парень, у которого, как говорят у нас в народе, «рука прилипала к плугу, а нога врастала в землю», женился на ней, все в ауле были удивлены. Низенькая, полненькая, скуластенькая, с пухлыми руками, Халун выглядела рядом с могучим Омардадой, как дубовый пенек около высокой сосны.

— Тебе, наверное, приходится вдвое складываться, чтобы обнять Халун, — подшучивали друзья.

— Нет, она сама приставляет лестницу к моей шее, — смеялся Омардада.

…Омардада долго не женился. Мать его говорила не раз:

— Омар, пока не сыграем твоей свадьбы, младшего сына не женим. У меня нет дочерей, мечтаю увидеть невесток в доме. Назови мне ту, которую любишь.

— Когда полюблю, тогда и назову, — отвечал Омар.

И вот однажды его младший брат Абдула поехал на скачки в чужой аул, а вернулся оттуда с женой.

Мать и отец растерялись:

— Ты нарушаешь законы гор. Первым должен жениться старший.

— Неужели фиалки должны ждать, пока расцветут поддубки? — спросил Абдула.

— Каждый цветок должен цвести в положенное время, — сказал Омар. — Лепестки рано раскрывшегося цветка порой срывает холодный ветер, и завязь пропадает. Не беспокойтесь, не перешагнем мы порога аварских законов. Сразу две свадьбы сыграем. Сегодня и я приведу свою невесту.

— Что же это за девушка, готовая по твоему зову прийти к нам в дом? — удивилась мать.

— Абдула нашел себе невесту на скачках, а я приметил на пахоте.

Омар быстро переоделся и, нарядный, ушел из дома.

Поднимаясь по кривой улочке в верхнюю часть аула, Омардада перебирал в памяти встречи с Халун — дочерью прославленного Алиасхаба, того самого Алиасхаба, которому часто выпадала честь прокладывать первую борозду весной, а летом первым выйти на сенокос.

Как-то раз Омар допоздна задержался в поле — не хотел оставлять начатую делянку нераспаханной. Возвращался он домой, когда полная луна светила вовсю. Вдруг бык пошатнулся и грохнулся на землю. Омар бросил плуг и ярмо на дорогу и растерянно стоял рядом, не зная, как заставить животное подняться на ноги.

Омара окликнула Халун. Она появилась неожиданно, с тяжелой ношей за спиной.

— Вах! Ты не боишься ходить одна так поздно? — удивился Омар.

— Ничуть не боюсь! Опаснее себя кого я встречу на дороге? — лукаво приподняла Халун черную бровь.

— Ну, значит, ты герой! — не нашелся Омар.

— Чего бояться! Днем светит солнце, ночью луна… А ты здесь на ночлег устроился?

— Бык у меня заболел.

— Ах ты, непутевый, — Халун, сбросив свою ношу, склонилась над быком. — Разве можно подводить хозяина? Нет, он не виноват! Посмотри, как вздулась селезенка, — она провела сильной ладонью по темной шкуре. — У тебя, Омар, нет ли шила?

— Я ведь не чарыки шил, а землю пахал. Большая иголка, правда, есть у меня в шапке. Вот она! А что будет дальше?

— Из кожи твоего быка я не собираюсь шить чарыки! — сказала Халун. — А вот быка хочу вылечить.

Она потерла иголку концами своих длинных кос и ловко проткнула ею шкуру быка. Не успел Омар и слова сказать, как бык был на ногах.

Через несколько дней Халун встретилась Омару на берегу реки.

— Ну как, пахарь, бык твой больше не болеет? — улыбнулась она.

— Бык здоров, да я что-то занедужил, — Омар прижал руку к левой стороне груди.

— Что же с тобой, бедный?

— Уколов быка, ты поранила и мое сердце.

— Полечить надо, Омар!

— Вот ты и попробуй.

— Не знаю, сумею ли… — Халун убежала, смеясь.

Омар поднимался по кривой улице, и его одолевали сомнения: «Может быть, я ей не нравлюсь… Она просто шутит со мной…»

Минуту помедлив, Омар ударом ноги распахнул калитку.

— Ассалам алейкум, Алиасхаб!

— Валейкум салам, Омар! Входи. Как ты узнал к нам дорогу? — пахарь протянул Омару дочерна загорелую, словно чугунную руку.

— Когда нужно, всегда отыщешь дорогу! Хочу поговорить с тобой по важному делу.

Алиасхаб улыбнулся.

— Если ты будешь просить бурого быка, заранее скажу: легче мне отдать своих дочерей, чем уступить на один день своего кормильца!

— Все твои дочери мне ни к чему, одной вполне достаточно, — сказал Омар, поглядывая в полутьме на Халун, просеивавшую муку возле очага.

— Проходите в ту комнату, — пригласила жена Алиасхаба, — я зажгла там лампу.

Оставшись наедине с Алиасхабом, Омар спросил без обиняков:

— Отдашь за меня Халун?

Алиасхаб почувствовал себя, как в чувяках на льду. Он приоткрыл рот от удивления. На что это похоже? Горец сам приходит сватать девушку… Ведь это нарушение горского адата! Оправившись от неожиданности, Алиасхаб как бы прикинул на весах Омара и всех своих зятьев. Чаша с молодым пахарем явно перетягивала. Давно Алиасхаб приметил Омара, который не боялся ни летнего зноя, ни зимней стужи, сердцем был предан земле. Старшая дочь Алиасхаба вышла замуж за лудильщика, у другой муж — плотник, у третьей — барабанщик… Старик зятьями доволен, но в душе желал, чтобы мужем его любимицы Халун стал земледелец, который продолжил бы кровное дело Алиасхаба.

— Вах! Вах! Омар, я надеюсь, твоя отара не бежит с горы к реке, почему ты так спешишь? И сам ты не плод с заброшенного дерева, чтобы твои родители не могли прийти сюда!

— Мне ждать некогда. — И Омар напрямик рассказал, что происходит в семье.

Сердце Халун, стряпавшей у очага, прыгало козленком. О чем говорил Омар с отцом за закрытой дверью?

Она давно полюбила Омара. Началось это в ясный праздничный день, когда весь аул собрался на скачки. Один скакун хорош, а другой еще лучше; один конь выхолен, а другой еще глаже! На горячих жеребцах пролетали ловкие юноши мимо ценителей опасной игры.

Омар в темно-зеленом чуха-гужгате, верхом на отменном коне привлекал к себе взгляды многих девушек аула. И взор Халун, как свинец, попавший в мишень, не отрывался от стройного наездника. Омар мчался впереди других.

Девушки уже готовились согласно обычаю бросать платки на шею коню-победителю. Юноши подкидывали вверх шапки, восторженно свистели.

— Иях! Аллах! Сглазили! Убили! — вдруг разнеслись тревожные возгласы. Халун, чтобы не закричать, прикусила палец. Обогнавший всех гнедой жеребец упал, не доскакав до барьера.

Омар быстро вскочил на ноги — он был невредим, — стряхнул пыль, бросился к подвернувшему ногу коню. «Как ты меня подвел! Как мог ты упасть, не достигнув цели». Одно мгновение неудачник смотрел на зрителей, будто искал сочувствия и совета. В глазах, обращенных на него, — жалость, сострадание. Минута промедления — и соперники его обгонят. Не долго думая, горец разулся и побежал босиком к барьеру.

— Вот характер!

— Видали аварца!

— Омар всегда найдет выход! — кричала толпа.

Домчавшийся первым, Омар согнул шею под тяжестью девичьих платков и косынок. В этой горе белел и платок Халун. Мужчины выражали свой восторг по-иному — они высоко подбрасывали находчивого победителя…

…«Может быть, он уйдет, даже не взглянув на меня», — думала Халун, прислушиваясь к тихим голосам за дверью.

Напрасно девушка волновалась. Не успел бы даже самый опытный земледелец поднять две борозды, как все было улажено — Халун стала невестой Омара.

Жена упрекала Алиасхаба, что так поспешно и без калыма отдал он дочь замуж.

— Если не примешь мешок пшеницы, что принесли тебе домой, — возражал Алиасхаб, — успеешь продырявить чарыки, выпрашивая горсть. У парня — сильные руки и любовь к земле. Такой не подведет.

…Хотя замужество для Халун было желанным и она мужа любила, трудно приходилось ей в первые годы. Неторопливая и молчаливая, она чувствовала себя соломинкой на ветру в этом беспокойном доме. Омар не ложился до полуночи, вставал с петухами, без конца находя себе и ей работу.

— Проснись, Халун, пора коров доить! — подымал он ее до рассвета.

— Омар обстругал Халун, как рубанком! — говорили в ауле.

Действительно, Халун подобралась, стала стройнее. С утра до вечера вместе с мужем они пропадали в поле. Втайне завидовала Халун жене Абдулы — Патимат. «Почему два брата разные, как гора и пропасть?» — думала она не раз.

Патимат и Абдула приходили на поле, когда Халун и Омар успевали вспахать столько земли, что с нее можно было снять целую мерку пшеницы.

Младший брат Омара готов был веселиться у каждого очага, в котором горел огонь, плясать у любого дома, из трубы которого шел дым. Где бы ни играли свадьбу, кто бы ни праздновал рождение сына, Абдула и Патимат были гостями. Выходили супруги из дома вдвоем — впереди Абдула, наигрывая на пандуре, за ним, тихонько напевая, шла жена. Без веселого остроумного Абдулы и певуньи Патимат и праздник был не в праздник!

— Ты не медоносная пчела! — говорил Абдуле отец, всегда недовольный старшим сыном.

Абдула хохотал.

— Что ж, пчелы собирают мед, а мы им лакомимся! — Он дразнил старшего брата. — Потерял ты совсем покой из-за земли. Смеяться разучился!

Ночью, когда две головы оказывались на одной подушке, Халун, глубоко вздыхая, корила мужа:

— Посмотри, Омар, на Патимат. Она белая, румяная, как спелое яблоко, а с моего лица не сходит темный загар. Сведет меня в могилу земля… Кожа у меня на руках словно кора у дерева, а у Патимат как сливочное масло…

— Чему ты завидуешь, глупая, — урезонивал жену Омар. — Не уродует работа человека, а красит. Брат мой подобен бешеному весеннему потоку. Мчится этот поток невесть куда, налетит на скалу, останутся только брызги.

И не знала тогда Халун, что Омар окажется прав.

Патимат через девять месяцев после свадьбы родила сына.

— Ранний плод, — посмеивались соседи.

— Что ж, — отшучивался Абдула. — Ранний будет мне братом, а поздний — сыном!

Пяти месяцев не было Ахмеду, когда Абдула уехал «на заработки» в другой аул. Он пренебрег мудрой пословицей: «Пусть лишь тот отправляется в путь, кто не забудет дороги домой!» Полюбил Абдула дочку кунака и прочно обосновался в чужом ауле…

Патимат тяжело заболела и скоро умерла, оставив сиротой Ахмеда. Абдула вернулся с новой женой в аул, и полуторагодовалый Ахмед остался на руках у беременной мачехи, Нупайсат была из тех женщин, про которых говорят: «На языке мед, а в сердце меч». При Абдуле Ахмед был и «солнышко» и «светик», а стоило мужу уйти — Нупайсат совсем не замечала пасынка. Ахмедом занимались мало, и заговорил он поздно.

У Нупайсат вскоре родился сын — Магомед-Жавгар. Младший брат был единственной радостью Ахмеда. Маленький отвечал старшему нежной любовью. Он не брал из рук матери лакомства, если она не угощала Ахмеда. Когда родители хотели взять Магомед-Жавгара с собой к кому-нибудь в гости, он просил: «Я останусь с братом». Нупайсат не понимала этой любви и потихоньку поколачивала Ахмеда.

Мальчиков послали учиться одновременно. Нупайсат выпроваживала пасынка из дому с куском сухого хлеба, пока ее сын еще спал. Магомед-Жавгара она кормила сытно и вкусно да еще и еду в мешочек заворачивала. Магомед-Жавгар старался взять побольше, чтобы поделиться с братом.

Он возмущался, если ему покупали лишнюю пару носков.

— Брат ходит на босу ногу, и я так буду ходить! — заявлял он.

— Всего одну пару продавали, — изворачивалась Нупайсат.

— Тогда пусть ее носит старший, — говорил Магомед-Жавгар при отце, чтобы мать не посмела возразить.

«Где бы ни гремел гром, а град выпадет на горе Гуниб» — так говорят в народе. И вот, получив весть от уехавшего мужа, что он «какое-то время проживет в городе», Нупайсат поневоле вспомнила пословицу: «Зло, которое ты причинил другому, кто-нибудь и тебе причинит». Но вспомнила слишком поздно.

— Да сгинет с лица земли весь ваш род, пощадив моего сына! — кричала Ахмеду мачеха, вымещая на пасынке гнев. — Пусть всех мужчин вашего рода унесет поток, миновав Магомед-Жавгара!

Ахмед уходил из дому и ночевал где придется. Частенько бывал он у дяди. Омар и Халун очень любили Ахмеда, но мальчик никого не хотел стеснять. Он надеялся самостоятельно выбиться в люди.

Магомед-Жавгар повсюду искал брата, а найдя, коротал вместе с ним ночь в заброшенном сарае, а то и в стоге сена.

Нупайсат тогда не смыкала глаз до рассвета.

— Где ты был? У меня сердце чуть не разорвалось! — встречала она утром сына упреками.

— Спал там же, где и Ахмед…

— А дома у тебя постель неудобная, что ли?

— Если в доме нет места брату, значит, нет места и мне.

Нупайсат, наконец, поняла, что сына не переспоришь, разыскала Ахмеда, купила ему одежду, но пасынка ничто не могло примирить с мачехой.

А легкомысленный Абдула, так и не вернувшийся к семье, продал свой надел в родном ауле, оставив Нупайсат и сыновьям корову… На что жить? Ахмед стал приносить мачехе гроши, которые ему удавалось заработать, — он хотел, чтобы Магомед-Жавгар не очень нуждался.

…У Омара и Халун долго не было детей, уже думали, что и не будет, но, на удивление всем, Халун родила — одного за другим — двух сыновей. Ахмед привязался к ребятишкам.

Но беда приходит, когда ее не ждешь. В ауле вспыхнула эпидемия оспы. Одним нз первых, но довольно легко, заболел Ахмед. Он боялся, что заразит Магомед-Жавгара и двоюродных братьев — устроил себе временное жилье в пещере под горой и не велел никому туда приходить.

Проснувшись утром, он увидел рядом с собой Магомед-Жавгара, сидевшего на камне. Не слушая возражения старшего брата, Магомед-Жавгар три раза в день приносил ему еду и вскоре заболел сам. Ахмеду к тому времени стало лучше. Теперь старший брат не отходил от постели своего любимца, стараясь вырвать его из лап смерти. Ничто не помогло. Магомед-Жавгар умер на руках у Ахмеда в знойный летний день.

Ахмед считал себя виновником смерти брата, и никто не мог его разуверить в этом.

Он избегал людей, все время проводил на могиле брата.

— Если даже живой умрет, мертвый не встанет, — уговаривали его старики.

Ахмед уехал из аула, стараясь не встречаться с Нупайсат, пас овец где-то в далекой стороне и присылал деньги мачехе.

Когда у нас в семье появился мальчик, ему дали имя Магомед-Жавгар.

Я никогда не забуду тот вечер — ни раньше, ни позже в нашем доме не было такого веселья. У нас в гостях был знаменитый певец Газимагомед. Слава о нем тогда гремела по всей Аварии.

Тамадой на этот раз выбрали не Омардаду, а другого, тоже очень почтенного человека.

Омардада подсмеивался над ним — давала себя знать выпитая буза.

— И пьет и молится! Я такого басурмана впервые встречаю, — хохотал Газимагомед.

— И аллаха не забываю и себя помню, — подтверждал Омардада.

— Пора совершать намаз! — крикнул ему кто-то.

— Да меня чуть не задержал этот рог. — Омардада выпил и быстро вышел на веранду.

Отсутствовал он недолго.

— Что, моя очередь не подошла? — спросил Омардада, снова появившись за столом.

— Не разрешайте ему так много пить, — просила Халун. Она принесла большую миску курзе.

— Халун, твое место у очага, управляй кастрюлями! — с нарочитой суровостью крикнул Омар.

— Правильно, Омардада, почему она распоряжается! Вот и этот кубок твой! Выпей да расскажи нам, как ты укротил жену!

— Оставьте его, пожалуйста, — просила Халун. — Он сейчас как река в половодье — не остановишь. И так выпил немало.

— Она не любит, когда я про нее рассказываю, — усмехнулся Омардада.

— Лучше, правда, поговорим о другом, — вмешался Сайгид, старший сын Омардады.

— А ты, мамин сынок, помолчи! Теперь назло вам расскажу. Как я на ней женился — все знают. Хотя сила у нее была лошадиная, работать она не любила. Двигалась медленно, ни за что не болела душой. Хоть и трудно было, приучил ее понемногу… А после рождения сына вижу — опять работать не хочет, сидит целые дни со спящим ребенком на руках. Я говорю: «Вот сейчас, когда сын спит, самое время заняться хозяйством». Подобно тому как полный кувшин не принимает больше воды, так и она не слушала меня. Крыша протекает, в сарае нет сена для коровы, а ее это не беспокоит. Халун решила: «Родила я сына, надела мужу на шею ярмо, никуда он теперь не уйдет».

— Хорошо ты поешь, мой горный орел Омар, — с улыбкой сказала Халун, подавая гостям плов.

— Теперь-то ты стала разговорчивой! Сыновья выросли — защитники, — продолжал Омардада, беря кусок мяса. — Ну вот, пришло в ветхость мое хозяйство, я думаю: «Нет, так не пойдет», — и стал поглядывать на самую богатую и красивую вдову в ауле. Что же вы думаете, мою Халун будто подменили. Раньше приходилось раз десять ее будить утром, а теперь, пока я сплю, она уже два раза к роднику за водой сбегает. А как она меня стала кормить! Все ходит за мной и спрашивает: «Чего бы ты съел? Что тебе приготовить?» Я ее за что-нибудь ругаю, она отвечает: «Правильно ты говоришь, мой сокол, я в следующий раз сделаю, как ты хочешь».

— Молодец Халун! Похоже, что не он тебя, а ты его укротила, — засмеялся мой отец.

— Не знаю уж кто кого, но в доме все заблестело. Крыша перестала протекать, сена у скотины вдоволь, кизяки складывать некуда…

— Вот за это выпить надо, — предложил Газимагомед.

— Расскажи теперь, Омар, как тебя жулики обласкали в Махачкале, — лукаво улыбнулась Халун.

— Время жуликов прошло! — И Омардада что-то начал напевать, стараясь заглушить слова жены.

— Когда говорят о тебе — «время прошло», а когда обо мне — «время настало».

— Расскажи, Халун, сама, я об этом никогда не слышал, — просил Газимагомед.

Омардада приложил ладонь к уху.

— Вот видите, когда неприятный для него разговор, он подставляет глухое ухо, — заметила моя мать. — Ну что ж, рассказывай, Халун!

— Нет, уж лучше я сам, — решительно заявил Омардада, снова развеселившись. — Был я тогда совсем молодым. Женились мы с братом, как вы все знаете, поспешно — ничего не было подготовлено. Отец послал меня в город продать быка и купить невестам подарки. За быка я выручил много денег, спрятал их в карман и пошел по магазинам. А от меня не отставал какой-то жулик. «Не на того напал, меня не проведешь», — думаю я. Ничего я в тот день не купил и в сумерках возвращался ночевать к кунаку. Вдруг слышу крик — мальчишка лет десяти кинулся ко мне: «Дядя, дядя, спаси меня!» За ним гнались двое. Он бросился ко мне на шею, крепко обхватив ее руками. Ногами я отбивался от бродяг. Они, наконец, оставили ребенка и убежали. Мальчик мгновенно отскочил от меня и тоже убежал. Потом долго ругал я себя за доверчивость, но что делать. «Когда дождь тебя вымочил, поздно надевать бурку». Так побывал я в городе, обогатив жуликов.

— Ишь, как они все разыграли… — начал Газимагомед. В это время дверь распахнулась. В комнату вошел Жамал, в руках у него был ягненок.

— Ассалам алейкум! Ахмед, ты тайно от друзей решил праздновать рождение сына?

— Валейкум салам, Жамал, входи, будь как дома, — сказал отец незваному гостю.

— А что, мы должны были глашатая нанять, чтобы эту весть разнести по аулу? — вызывающе спросил Омардада.

Жамал, не взглянув на старика, направился прямо к люльке.

— По старому обычаю, ягненка полагается зарезать над новорожденным! — Жамал вытащил из-за голенища нож.

— Прошу тебя, не режь ягненка! — крикнула мама, зажмурив глаза. — Не всякий старинный обычай хорош!

— Ягнята для того и на свет появляются, чтоб их резать. Нет на свете мяса вкуснее. — Жамал поднял ягненка над люлькой моего брата.

Тут вмешался Омардада.

— Ты даришь ягненка сыну друга. Пусть останется живым. — Старик взял его из рук Жамала.

— Ну что же, пусть растет, — неожиданно согласился Жамал, пряча нож.

— Вот и хорошо! Спасибо за подарок. — Отец усадил гостя за стол.

Жамал выпил бузы за здоровье Магомед-Жавгара. Потом снова вынул нож.

— Пусть останется живым, но пометить его надо, — он зажал ягненка между ногами. — Какое у твоего скота тавро, Ахмед?

Отец рассмеялся.

— Какое там тавро, у меня нет ни одного барана!

— Слыхал слово хозяина? — крикнул Омардада. — Если уж хочешь непременно пометить — срежь уголком правое ушко. — И добавил, прищуривая глаз: — Можешь отрезанное ушко себе не брать — твое везение к Ахмеду все равно не перейдет. Он баранов не разводит.

— Недаром, Омардада, говорят, что глаз ближе уха. Предусмотрительным быть не мешает. — Жамал продел сквозь отрезанный кончик ушка нитку и, как талисман, повесил себе на шею.

— Зачем это? — тихо спросила мама у Халун.

— Таков обычай. Хозяин оставляет себе клочок шерсти или кончик уха, когда дарит овцу или ягненка. Считается, что это спасет от разорения.

— Прожила полжизни, а не знаю никаких обычаев и обрядов, — пожала плечами мама.

— Наполняй! Наполняй! — Жамал протянул тамаде кубок. — Жамал вынослив. Он умеет и много пить и хорошо работать! Выпьем на этот раз за дружбу! Нет на свете ничего драгоценнее честного друга! Выпьем!

Все поддержали тост Жамала. Поднял свой рог и Омардада, но, пока подносил к губам, многозначительно хмыкнул. Он заметил, что Газимагомед не допил своего бокала.

— Дорогой тамада! — крикнул Омардада через стол. — Если тебя выбрали, надо смотреть по сторонам. Тут предложен такой замечательный тост, а твой сосед не поддержал его до конца! Быть тамадой — не семечки грызть. Тамада должен, если надо, не только мышонка проглотить, — он поморщился, — но и целого льва. Это сложная наука. А если ты ее не изучил, нечего браться!

— Омардада сегодня сердитый, — сказала Халун, — все бросает камешки в огород тамады. Не всегда же, Омар, быть тебе тамадой. Ты последнее время слишком часто занимал это место. Ты похож на начальника, который засиделся на своем посту. И что-то слишком много говоришь о мышах…

— Мышь, Халун, вредитель полей, а я землепашец, — нашелся Омардада.

Мать не раз напоминала мне, что пора ложиться, но я ее не слушала. Было так интересно… Гости вышли из-за стола, пели, плясали, с веселыми выкриками хлопали в ладоши.

Пошли танцевать и мои родители. Мама быстро перебирала ногами, но было видно, что плясать ей приходилось нечасто: она как-то неловко выбрасывала руки то в одну, то в другую сторону. Отец двигался легко и красиво, то приподнимался на цыпочки, то опускался перед мамой на колени.

— Ой, хватит, хватит! — отбивалась она.

Жамал хлопал громче всех и вдруг прошелся с такой лихостью, закружился так легко, что всех удивил своим мастерством.

— Парихан! Я знаю — ты не подведешь! — крикнул отец, уступая Жамалу место.

Мама танцевала с Жамалом.

Утром я проснулась поздно, солнце светило мне в лицо. Нажабат еще спала. Босиком я побежала в комнату матери и отца. Он, улыбаясь, стоял перед кроватью. Рядом с мамой лежал голенький Магомед-Жавгар.

— Посмотри, Патимат, какие у него ручки, ножки, — говорил отец умиленно.

— А когда он сможет ходить? — спрашивала я, обнимая отца.

Время шло. Солнце поднялось высоко. Его лучи выпили слезы с нежных цветов яблони. Дерево, трепеща ветвями, как бы устремлялось навстречу по-летнему теплому дню.

По дороге двигались быки и кони, украшенные лентами и пестрыми шарфами.

Праздник первой борозды был в разгаре.

Мне захотелось найти маму, вспомнить с ней Омардаду, поплакать об отце, о Магомед-Жавгаре.

Но я не могла расстаться с цветущим деревцем у знакомой делянки. Казалось мне, что ветер, срывающий с яблони лепестки, листал страницы книги о моей семье, о родном ауле.

Воспоминания вели меня по извилистым, переплетающимся тропинкам… И счастливое лицо отца, которое так недавно видела я пред собою, как пеплом, покрылось печалью, Наступили трудные для всех нас дни…

V

В тот год, когда появился на свет Магомед-Жавгар, наша семья была счастлива, как никогда. «Беда не предупреждает о своем приходе», — говорят старики.

Третий день над аулом, над домами властвовал туман, как серый, голодный волк. Он проглотил дали, горы, поля. Тучи спрятали за пазуху солнце и не проливались дождем, не рассыпались снегом.

Люди ныряли в туман, как в ночь, он окутывал тело, словно мягкая, но плотная шерсть.

Порой с воем налетал ветер. Но он только сгущал пелену, повисшую, казалось, над всем миром. В такой день путнику, пробирающемуся по горной тропинке, легко оказаться в пропасти.

— Оденься потеплее, Ахмед. Так холодно и сыро, — просила мама, подавая отцу бурку.

— И так обойдется, — отозвался отец.

Дверь за ним захлопнулась.

— Что делают людские языки! Он и курицы с насеста не сгонит, а они не устают бросать камни в его сердце, — говорила мама, вешая бурку на гвоздь.

Последние дни дома было тягостно. Мама ходила бледная, лицо отца выражало тоску и печаль. Чаще всего родители молчали, мы, дети, тоже разговаривали мало.

— Приходили за нами на собрание! — тихо сказала мама, когда вернулся отец.

— Знаю, сегодня чистка партии и мне приготовили, кажется, новый капкан.

— Какой капкан? — возмутилась мама. — Я не могу больше! Ты молчишь, это меня убивает.

— Что с тобой, дорогая, успокойся. В конце-то концов река находит свое русло. Все обойдется.

— Ты думаешь, я ничего не понимаю! Твои глаза мне обо всем говорят, Ахмед.

— Что ж, значит, это моя слабость. Я не хочу тебя вмешивать. Оказалось, не такое уж у меня твердое сердце…

Мать погладила отца по волосам.

— Ты сам привык делать людям только хорошее. Ахмед… И не понимаешь злых людей.

— Пусть так, но ты держись, Парихан. Когда ты спокойна, мне легче.

— Тебе самому это не надоело? — вдруг вскрикнула мама. — Ведь все из-за меня. Я знаю. Эти люди не дадут нам жить спокойно. Скажи им, что ты по ошибке женился на девушке из богатой семьи, а теперь осознал ошибку и разводишься.

— Парихан! — повысил голос отец. — Грязный пес и снег может запятнать! Какое нам дело до подлых людей?

— Ахмед, Парихан, на собрание! — донеслось со двора.

Отец уговаривал маму остаться.

— Тебе нечего там делать, я пойду один!

Мама ни за что не соглашалась.

— Патимат, присмотри за братиком! Ты старшая, — повторила она несколько раз, прежде чем уйти.

Мы играли с Магомед-Жавгаром, веселились. Вдруг у него началась рвота, он побледнел. Я схватила его на руки.

— Беги, Нажабат, позови тетю Халун! — крикнула я испуганной сестренке.

В комнату вихрем ворвалась Халун.

— Вы, наверное, просто обкормили его. Перестаньте реветь! Сейчас все будет хорошо, — говорила она, беря у меня из рук брата. — Мой соколенок, что же с тобой?

— Мы его ничем не кормили, тетя Халун. Он сидел на кроватке, играл…

— Его сглазили! — заявила она. — Найдется у вас в доме кусок свинца?

— Есть дробь от папиного ружья, — сказала Нажабат.

— Сбегай, Нажабат, принеси два кизяка! А ты, Патимат, приготовь пригоршню муки, яйцо, — распоряжалась Халун. Взяв ножницы, она отрезала себе кончик косы. — Надо собрать нитки с одежды всех, кто здесь побывал, смотрел на мальчика. Волосы тоже годятся.

Халун быстро выдернула пушинку из маминого платка, ниточку из шва папиной гимнастерки.

Пока я разжигала огонь в очаге, она, положив молчавшего Магомед-Жавгара в кроватку, сбегала к Хуризадай, будто бы за нюхательным табаком. Притащила подобранный на ее лестнице старый чувяк…

Магомед-Жавгар не плакал, он лежал спокойно, личико его горело.

Халун взяла яйцо, что-то нарисовала на нем углем, подержала над Магомед-Жавгаром.

— Глаза, на него смотревшие, слова, про него сказанные, пусть вберет будущий цыпленок, — повторила она несколько раз и бросила яйцо в очаг.

В огне как будто что-то выстрелило, яичная шелуха разлетелась по комнате. Магомед-Жавгар вздрогнул и закричал.

— Вот! Я сказала, его, бедного, сглазили. Найди мне железный лист! — распоряжалась в азарте Халун. На куске железа она собрала волосы, нитки, старый чувяк. Все это зажгла, взяла в руки Магомед-Жавгара и подержала его над костериком, «чтобы болезни и страдания улетели вместе с дымом безвозвратно».

Потом она расплавила дробь, бросила ее в миску с водой.

— Дети, вы только взгляните, какие глаза! Это сглазила его Хуризадай. — Она показала нам кусок свинца, испещренный кружками.

Но напрасны были старания Халун. Брату становилось хуже.

— Беги за матерью, — сказала, наконец, она. И когда я добежала до лестницы, вдогонку крикнула:

— Громко при всех не зови, а то мама напугается, потихоньку подойди и спокойно скажи.

Туман неожиданно рассеялся. Между разорванными тучами открывалось чистое, усыпанное звездами небо, как лоскуты парчи на скучном, старом платье. Порою выплывал бледный месяц с отломанным краем.

Двор дома бывшего кулака, где теперь помещалась колхозная контора, был битком набит людьми. Я не видела отца, но слышала его голос.

— Вы можете решать как хотите, но совесть моя чиста. Я не бросил детей и не развелся с любимой женой. Меня обвиняют в том, что я пошел на похороны матери Парихан. Я считал бы себя подлецом и не простил бы себе никогда, если бы не участвовал в похоронах. Родители моей жены не были врагами народа, не были кулаками. Это известно всем. Я по любви женился на Парихан и, пока жив, не расстанусь с ней. Ты, Абакар, много говорил, но не сказал ни одного своего слова. Смотри, как бы чужой резвый конь не сбросил тебя в пропасть! Живи своим умом!

— Правильно, Ахмед, правильно! — кричали люди с мест.

Звякнул звонок, и голоса смолкли. С трудом я отыскала в толпе маму. Она смотрела в сторону стола. Недалеко от нее, приложив руку к уху, сидел Омардада. Три раза позвала я: «Мама!» — но она не слышала. Вдруг мама оглянулась, и даже издали было видно, как она вздрогнула.

— Кто тебя сюда звал, где сын, с кем ты его оставила?

— Мама, тебя зовет тетя Халун!

— Зачем?! Что случилось? Что-нибудь стряслось с сыном? — Расталкивая людей, она спешила к выходу. — Что ты молчишь, что вы с ним сделали?

— У него рвота! — ответила я, плача.

— Чем вы его кормили?! Чтобы у меня ноги отсохли, зачем я сюда пошла!

Ночью я внезапно проснулась. В комнате было светло. Звучал спокойный голос Омардады:

— Многое я испытал, Ахмед, и град меня бил, и солнце обжигало, были и находки и потери. Но я верю в людей, в их любовь к правде. Нужно быть выше сплетен. Говорят, «реку перейдешь, если мост построишь, в яму попадешь, если яму роешь». Эта истина проверена жизнью. Если один машет кулаками, драки не будет.

— Но должен же я знать, Омардада, кто мне роет яму? — Отец вскочил со стула и прошелся по комнате.

— В том-то и беда, сынок, что узнать все невозможно. Ведал бы где упасть, кошму бы подстелил.

— Жамал со мной как масло. Кто же кашу заваривает? За что я должен отвечать?

— Хоть Жамал с тобой слаще, чем мед, я ему не верю. Змея сверху пестрая, а люди со змеиным сердцем — пестрые изнутри. Жамал — председатель сельсовета, без его участия каша не заварилась бы. Ты заметил, что он вышел, когда выступал Абакар? Все время, как лиса, он то появлялся, то исчезал… Жамал — очень хитрый человек. Я сам видел, как он ночью закапывал вдоль межи глиняные черепки… Зачем это? Он отдал землю колхозу, но мечтает обратно получить, и тогда не спутает границы… Пронырливая лиса! Он готов проглотить все обиды, чтобы пулями отомстить потом… — Омардада помолчал. — Мужайся… Напиши в Центр. Там разберутся, где правда, где ложь. А сейчас помешалась сыворотка со сметаной…

— Пойду посмотрю, как сын! — сказал отец, глубоко вздохнув.

— Дети всегда болеют: думаешь — плохо, конец, а через час они уже улыбаются. Всему виной — осенний ветер. Простудился Магомед-Жавгар…

Утром я хотела войти в мамину комнату, но набившиеся в наш дом соседи не пустили меня, отправили к роднику за водой. Возвращаясь домой с полным кувшином, я услышала крик матери. Я уронила кувшин у двери и заголосила тоже.

причитала мама, обнимая тельце Магомед-Жавгара.

Будто солнце погасло в нашем доме. Отец часто куда-то уходил, а мама все плакала. Она целовала распашонки Магомед-Жавгара, перебирала его игрушки. Но возвращался отец, и мама улыбалась, тайком от него рассовывая вещички по углам.

Омардада и Халун проводили у нас вечера или звали нас к себе. Старик без устали рассказывал свои истории, пытаясь всех развеселить.

Вот и сегодня они пришли.

— Встал я утром рано, пошел молотить. Помнишь тот камень, что я привез с реки? — обратился Омардада к отцу.

— Как не помнить! Его как будто сама природа обточила для молотильных досок.

— Так знай, нет теперь этого камня, чтобы ее глаза стали зрячими, как у совы днем.

— Чьи глаза?

— Опять эта Хуризадай! Если бы я сам не видел, не поверил бы. Не успел я приняться за дело, вижу, идет она. Думаю, увидит сейчас колосья, сглазит, и не бывать три года урожаю! Остановил быков на краю гумна и бегу ей навстречу. «Добрый час, мой брат по вере, дай аллах, чтобы зерна уродилось больше, чем соломы», — говорит она, а сама исподтишка поглядывает на быков и на камень. Я думаю: брошу-ка я на камень свой пиджак, прикрою, но как назло, нет на мне пиджака! «Ой, Омардада! — завопила она. — Про эту твою находку столько я слышала, и действительно это чудо природы! Чудо!» Я про себя говорю: «Чтоб в твоем горле скала застряла!» Вдруг слышу: «чик», и камень раскололся на четыре куска.

— Не может быть! — удивился отец.

— Халун пусть скажет, если я вру!

— Я видела своими глазами, — подтвердила Халун.

— Что же ты сказал соседке?

— Что я ей скажу! Станешь ее ругать, колхозных быков сглазит или пшеницу. Надо ее остерегаться, как адского огня…

— Ой, бедная Хуризадай, в какой несчастный день ты попала ему на язык, — ехидно засмеялась Халун.

Мама незаметно поманила меня в другую комнату.

— Дождь идет. Ливень, — как в бреду повторяла она.

Тихонько сняв с гвоздя плащ отца, мама набросила мне на голову свою теплую шаль, и мы на цыпочках вышли в ночь. Она крепко держала меня за руку. Мы шагали по лужам, по грязи в полной темноте. Дождь поливал, слышно было, как, обгонял нас, мчались пенные потоки. Я не знала, куда меня ведет мама, но, когда мы очутились у кладбищенской ограды, мне стало страшно. Я вспомнила рассказ Омардады о молодом горце, решившем показать всем свое мужество. Он ночью отправился на кладбище и воткнул нож в одну из могил. Утром друзья нашли парня мертвым. Край его длинного чуха-гужгата был как бы пришит к земле кинжалом. Видимо, ночью ему почудилось, что его тянет в могилу мертвец, и сердце его не выдержало. Вспомнились мне и другие страшные истории, что обычно рассказывают старики на поминках.

— Мама, вернемся, я боюсь!

— Не бойся, доченька! Накроем могилу, чтобы не намок Магомед-Жавгар, — сказала она, ощупью расстилая на маленьком холмике плащ отца.

На другой день утром к нам пришел Омардада.

— На кладбище многие похоронены, — сказал он маме строго, — есть девушки, еще не успевшие полюбить. Есть единственные сыновья, любимые матери, жены… Ни на одной могиле я до сих пор не видел ни бурки, ни плаща. Если корова отстает от стада, ее бьют палкой, если обгонит, в нее бросают камень. Смотри на людей и веди себя как все!

Говорил Омардада, как никогда, сурово.

Отец, ничего не понимая, посмотрел на мать, а она, закрыв лицо руками, заплакала.

Не прошло и года, как у меня родилась еще сестренка. Мать после родов тяжело болела. Отец часто говорил ей: «Больше всех я люблю Асият». В тот год пришло письмо из Центра. Отца восстановили в партии.

Омардада был счастлив:

— Если бы у кошки были крылья, птицы перевелись бы в небе. Если бы проклятия убивали волков, никто не ковал бы оружия. Что я вам говорил? Пусть теперь сплетники меняют свои папахи на платки.

— Правильно, Омардада, речка нашла свое русло! — радовался отец.

VI

— Патимат, сбегай за кизяком, сготовим чуду! — крикнула мама с веранды.

— Чуду! Чуду! — радовалась я, прыгая на одной ноге.

Пока я разводила огонь в очаге, мама шептала:

— Сколько возни! Я и не собиралась печь чуду, но Ахмед так любит…

Покачивая ногой колыбель маленькой Асият, мама перекладывала чуду в глиняную миску. Смазывать сливочным маслом и посыпать жареной мукой было поручено мне.

— Что-то Ахмед задерживается, — сказала мама, посмотрев на темнеющее небо, но в ту же минуту заскрипели открывающиеся ворота. — Ахмед идет! — Мама подбежала к двери. — Ой, это ты, Жамал? — удивилась она. — А я думала, Ахмед!

— Кроме Ахмеда, твои глаза никого и не видят, Парихан. К твоему огорчению, это я, — сказал Жамал и поставил на пол два больших ведра. Сверху они были завязаны красным ситцем в белый горошек.

— Ты меня, видно, считаешь негостеприимной хозяйкой, — сказала мама. — Присаживайся.

— Что я думаю, не скажу тебе, Парихан. От слов мало пользы. Я предпочитаю молчать! — Он вздохнул. — И сидеть мне некогда. Хотелось бы подождать друга, да у самого дома гость!

В люльке заплакала Асият. Я бросилась к колыбели.

— На кого похожа новорожденная?

— На меня. А Патимат — его копия, — сияя, ответила мать.

— Что же, сосватаю сыну ту, которая на тебя похожа. — Жамал многозначительно посмотрел на мать.

— Если сыновья друзей не будут сватать наших дочек, куда мы их денем! Девушек полный двор.

— Тебе, Парихан, наверное, и сын мой не понравится… Спокойной ночи!

— Почему так спешишь? Что в этих ведрах?

— Принес немного меда!

— Вот так немного! Нам в нем плавать, что ли? Ахмед рассердится, возьми обратно.

— Бери, и молчок! Ахмед знает.

Жамал поспешно вышел, я долго прислушивалась к шороху его шагов по камушкам.

— Что-то здесь не так! — сказала мама.

Она в раздумье смотрела на неожиданное подношение. Сняла ситец с одного из ведер — на крышке лежали красные сторублевые бумажки. Мать дрожащими руками завязала ведро по-прежнему. В ее глазах были испуг и смятение. Румянец сбежал со щек.

— Скорей бы вернулся Ахмед. Чует сердце, не сладость сулит нам этот мед. — Она взяла на руки раскричавшуюся Асият.

Мы даже не слышали, как подошел к дому отец. Он закрыл дверь, и мать вздрогнула, отняв от груди примолкшую Асият.

— Зачем у нас был Жамал? — сурово спросил отец.

— Ты его встретил? Вот он принес эти ведра с медом.

— Как ты могла взять от него подарок?

— Он сказал, что предупредил тебя…

— А я ведь тебе говорил, что его двоюродный брат под арестом за кражу колхозных коней! Даже лиса знает, что «курдюк на дороге не валяется — где-то рядом капкан». Они хотят меня подкупить. Я сейчас позову милиционера. Пусть Жамал и его друзья лишний раз убедятся, что я честный человек.

— Ради меня, Ахмед, не делай людям неприятностей. Отдай обратно и забудь.

— Нет, Парихан, такие подлецы марают честных людей. Их надо выводить на чистую воду.

— Беги, Патимат, за Омардадой, — сказала расстроенная мама.

Мы пришли, а отец и мать еще не успокоились.

— Ты, Ахмед, обдумай все, — просила мама. — Я ведь знаю, ты потом будешь жалеть, что меня не послушал. Я сама отнесу мед. Обойдемся без скандала.

— Пальцем не смей прикасаться к этим ведрам. Кто сюда их принес, тот и домой оттащит!

Мама бросилась к Омардаде.

— Скажи хоть ты ему, чтобы он взял себя в руки…

— Дед его сперва стрелял, а потом сам перевязывал раненого. Сколько раз тебе надо говорить, чтобы гнев твой шел вслед за умом, а не наоборот? Ну, что случилось?

Омардада глядел то на мать, то на отца.

— Парихан хочет разбогатеть, взятки берет. — Отец пнул ведро.

— Что ты говоришь, Ахмед! — Мать заплакала.

Отец смягчился.

— Неужели ты, Парихан, не видишь, что меня готовы сбросить в пропасть, — сказал он спокойнее.

— Хватит! Ругая друг друга, вы крепость не построите. — Омардада сел. — Я хочу знать все подробно.

Он молча выслушал рассказ матери, прицелившись прищуренным глазом в одну точку. Прищелкнул языком, погладил бороду.

— Иногда, сынок мой, женский ум изворотливее, чем наш. Парихан говорит правильно. Надо вернуть мед без шума. Доброму коню удара кнута хватит на всю дорогу. Если есть у Жамала горский намус, ему этот удар перенести будет труднее, чем Сибирь, а если у него нет намуса, и Сибирь его не исправит.

— Я тоже так говорю, Омардада! Ну, он сядет в тюрьму, а что про нас люди скажут?! Ведь дети и жена ни в чем не виноваты.

— А мои дети, значит, виноваты! Он же меня хочет отправить в тюрьму!

— Наверное, хочет, — сказал Омардада. — Это дело его совести. Мой отец учил — на добро отвечать добром, а на зло — тем более. Я как-то в молодости возвращался из города пешком и решил остаться в ближайшем ауле переночевать. Встречаю своего кунака. Обрадовался я, вот-вот он пригласит меня домой. Кунак мой улыбается, говорит о том о сем. Вдруг, смотрю, он свернул в сторону так же неожиданно, как и появился на дороге. Отец, выслушав мой рассказ, только улыбнулся. А когда мы на базаре встретили этого кунака, отец насильно затащил его к нам. Зарезал барана, пригласил соседей. Кунак после этого мне в глаза смотреть не мог!

— Меня никто никогда не пытался подкупать! Как Жамалу пришло в голову сунуться ко мне со взяткой! — Отец, хлопнув дверью, вышел в другую комнату, а мама показала Омардаде деньги под тряпицей.

— Я не сказала Ахмеду, — прошептала она, — не стоит и тюрьмы этот Жамал!

Омардада рассматривал деньги на свет.

— Фальшивых он не принесет, — сказала мать.

— Разве в этом дело! Видишь, Парихан, на каждой бумажке поставлен крестик.

— А это еще зачем? — удивилась мама.

— Если бы вы приняли деньги, пришло бы письмо в милицию. У вас произвели бы обыск и нашли деньги с крестиками.

— Что ты говоришь?! — только и могла вымолвить мама.

— Я знаю, что говорю, — сказал он, просматривая сторублевки. — Беги, Патимат, позови Жамала, а ты, Парихан, положи все как было!

Жамал был не один. С ним за столом сидел незнакомый мне человек. Они выпивали.

— Омардада зовет тебя к нам, — сказала я.

Правая щека Жамала начала дергаться. Он побледнел, потом покраснел.

— Отец дома? Кто у вас еще? — спросил он, вставая со стула.

— Никого. Омардада просил тебя позвать.

— Ты хорошая девочка, возьми себе конфет.

— Не надо, у нас их сколько хочешь! — ответила я гордо.

— Я не утверждаю, что у вас нет. Возьми!

Увидев в руках у отца конфеты, подбежала его маленькая дочь. Горящими глазенками смотрела она на цветные бумажки. Жамал строго нахмурил брови, и она молча забилась в угол.

Мне пришлось взять гостинец — так испугали меня злые глаза хозяина дома.

— Ассалам алейкум! — Жамал вошел улыбаясь и как ни в чем не бывало протянул руку Омардаде.

— Валейкум салам! — отозвался Омардада, крепко сжал руку Жамала и усадил рядом.

Из своей комнаты вышел отец. Он был мрачен.

— Как дела, Ахмед? — спросил Жамал. — Ты нездоров?

— Мне еще не хватало твоего сочувствия!

— А что, Ахмед, я сделал такого?!

— Вот это. — Отец ударил по ведру ногой.

— Слыхал ты, Омардада, что говорит Ахмед? Я накачал много меда. Что, я своих друзей не могу угостить?

— Возьми свои ведра и отправляйся туда, откуда пришел!

— Да вы что, в самом деле! — засмеялся Жамал, разводя руками.

— Бери! Бери! Не так я хотел вернуть твое подношение, да жена пожалела твоих детей.

— Если так, я возьму. — Жамал старался улыбаться, но щека у него дергалась. — Я ничего плохого не думал.

— И мы бы ничего не думали, ты сам заставил. Мы же на работе виделись. Почему ты пришел с подарком, когда меня дома не было?

— Все ясно, Ахмед. Не тяни разговор, как резину. Жамал, наверное, понял, что мы не хотим пачкаться. — Омардада открыл дверь Жамалу, сам вышел следом. За ними побежала и я.

— Мы видели твои деньги, Жамал, но ничего не сказали Ахмеду. Напомню тебе поговорку: «Не вызывай огонь на соседа, сам в нем сгоришь!» — сказал Омардада.

— Напрасно вы все так расценили. — Жамал поспешно сбежал с лестницы.

— Шапки носят многие, но не каждый в шапке — мужчина! — с этими словами Омардада вернулся в дом.

Ранняя весна. Все напоминало о приближении горячей поры. На поля возили навоз. Солнце изо всех сил старалось растопить подмерзшую за ночь землю.

Мама доила корову во дворе. Толстые нити ударялись о дно кувшина.

Я играла с теленком, на его коричневом лбу ярко белело пятнышко — будто полумесяц упал с неба, да так и остался, — а на кончике хвоста собрались нерастаявшие снежинки.

— Мама, налей мне, — попросила Нажабат и протянула кружку.

— Подожди, пока я кончу доить! Нет у тебя терпения!

— Почему, Парихан, ты не даешь молока моей дочке? — спросил отец. Он вошел во двор с Абдулазизом.

— Налей ей сам! — Мама поставила кувшин на ступеньки лестницы, вытерла руки фартуком и поздоровалась с гостем.

Мы с мамой загнали в хлев корову и теленка и вошли в дом. Отец и Абдулазиз о чем-то спорили.

— До каких пор ты будешь таким упрямым? — возмущался гость.

— Против совести я никогда не шел и теперь не пойду, — отвечал отец, прохаживаясь по комнате.

— Если ты захочешь, то найдешь тропинку, Ахмед. Каримулаг — брат Жамала. Надо помочь…

Отец остановился перед Абдулазизом и посмотрел ему в глаза.

— Ты хочешь, чтобы судили ни в чем не повинного Асадулага?

— Коней ведь нашли в его хлеве. — Абдулазиз многозначительно улыбнулся.

— Нет, Абдулазиз, я на обман не пойду. Не для того народ мне доверил эту работу. Парихан, мы не договорили еще, выйди с ребятишками. У нас здесь мужской разговор.

Скоро мы услышали, как за Абдулазизом захлопнулась дверь.

Мать и отец проговорили до поздней ночи. Отец в чем-то убеждал маму, что-то ей доказывал.

На другой день мама с особенным нетерпением ждала возвращения отца. Она то выбегала на веранду — посмотреть на дорогу, то входила в комнату, старалась заняться делом. Отец пришел поздно.

— Ой, какой ты бледный, ты не болен? — испуганно спросила мать.

— Тебе все кажется, что я больной. Нет, дорогая, я здоров.

— Ну, как суд?..

— Из плохого хорошего не вытекает. Присудили ему пять лет.

— Пять лет! Так много!

— Каримулаг украл коней. Если украдут у меня — одного человека обманут, а если у колхоза, то страдают сотни людей. Я ничем тут не мог помочь…

— Лучше бы у тебя была другая работа, — сказала мама, накрывая на стол.

— Да, да, Парихан, на свете много «лучше бы»! О, я совсем забыл, Абдулазиз вернул нам долг.

Отец вытащил из кармана гимнастерки три бумажки.

— Он, должно быть, обиделся на тебя, потому и вернул так быстро. — Мама взяла у отца деньги. Вдруг она вскрикнула. Ее пальцы теребили угол сторублевки. Я увидела на бумажке крестик…

Как отец ни добивался: «Что случилось?» — мама молчала. «Значит, так надо», — решила я.

…Через два дня мы начали пахать свою делянку, а отец поехал в командировку. Утром следующего дня его привезли мертвым.

…Люди нас жалели…

— Ой, какая беда! Что будет делать Парихан, трое детей, никогда не работала…

— Вся в шелку ходила, жила так хорошо. А как все обернулось! Нелегкое дело — тянуть одной такое ярмо.

— Ну, без хлеба не останутся. Не то теперь время. Молодости его жалко. Хороший, умный человек — и нет его… Что жизнь? Свеча, зажженная на ветру.

— Хотя бы сын остался. Ахмед так любил его! Даже плакал, когда Магомед-Жавгар умер. И года не прошло — нет самого Ахмеда!

— Мало мы человека ценим, пока он жив. Трудная работа была у Ахмеда.

— Гм! Лошадь ногу подвернула. Кто это видел? Кто знает правду?

VII

Мать надела траур. Наглухо была закрыта дверь в комнату отца. С окон сняли тюлевые занавески и повесили тяжелые, покрашенные в черный цвет гардины. К маме часто приходили женщины — поплакать, погоревать. Я старалась вырваться на улицу, к детям, но в глазах у каждого читала жалость к себе. Если я допускала в игре промах, то слышала, как ребятишки шептали:

— Ничего, не обращай внимания, она сирота!

— У нее недавно умер отец! Нелегко ей сейчас.

Я злилась и возвращалась домой. А там тихонько причитала мать. Она подолгу сидела, обнимая колыбель умершего Магомед-Жавгара, и молча смотрела в одну точку.

Однажды она протянула мне ножницы.

— Патимат, отрежь мне косы.

— Не надо! — просила я. — Они такие красивые. Я их так люблю. Не отрезай волосы, мама!

— Они только мешают. Все равно теперь, — говорила мама. — Быстро, Патимат! Мне надо идти кормить корову! Скорей…

Разве я могла не послушаться маму!

— Дай, я пришью их кукле! — обрадовалась Нажабат.

Мама подержала в руках откромсанные мною косы и заплакала. Толстые, длинные, всегда так красиво игравшие на ее спине, теперь они лежали на маминых руках неподвижные и мертвые.

Омардада старался нас развлечь. Каждый его приход был праздником. И вот сегодня вечером заскрипели ворота, мы с Нажабат побежали на веранду, но вместо Омардады увидели Жамала. Он насыпал нам в подолы конфет и вошел в дом. Мама хлопотала у очага.

— Прости, Парихан, поздновато я зашел. Собирался пораньше, но люди приходили по делам. Не мог выбраться.

— Что же поделаешь? Садись, Жамал! — Мама нахмурилась.

— Я хочу поговорить насчет пенсии. — Он погладил отросшую бороду и присел на кончик стула.

— Ты, дядя, старый уже? — спросила Нажабат. — Борода у тебя, как у Омардады.

Мне было неприятно, что сестренка стоит около Жамала.

…Это было на четвертый день. Жамал пришел к нам. Закрыв лицо носовым платком, он заплакал, укорял мать, что она не сообщила о смерти мужа.

— Умер самый близкий друг… Я не был в ауле и не знал ничего…

И сегодня он пришел нам чем-то помочь, но я глядела на него с ненавистью.

— Я никогда не думала, Жамал, — сказала мама, — что мне надо будет брать деньги за смерть мужа. Но из-за детей придется. Что мне надо сделать?

— Я все беру на себя, Парихан! Ведь я председатель сельсовета. Дай мне только свидетельства о рождении детей и вот здесь подпиши. — Он вытащил из кармана бумагу.

Неожиданно вошедший Омардада со злобой посмотрел на Жамала. Он даже не сказал «Ассалам алейкум», а молча сел на пол.

— Насчет пенсии забежал, — сказал Жамал, будто в чем-то оправдываясь перед стариком.

— Надо, надо! — подтвердил холодно Омардада.

— Спасибо, Жамал, что подумал о сиротах. Завтра я найду свидетельства и пришлю с дочкой.

— Я вчера всех приглашал к себе и просил сбрить бороды. Тебя не было дома, Жамал, — проговорил Омардада.

— Вчера я был в районе!

— Конечно, ничем его не вернешь, — так же сурово продолжал старик. — Но весь аул разделил наше горе!

— Я не спешу брить бороду, один знаю, какого друга потерял!

После ухода Жамала Омардада долго молчал.

— Все повадки лисьи…

— Его очень печалит смерть Ахмеда, — сказала мама. — Видишь, о пенсии хлопочет. Почему ты его не любишь?

— Прости меня, доченька, когда я его увидел на этом стуле, у меня сердце перевернулось.

— Да, да, и мне было тяжело! На этом стуле всегда сидел Ахмед!

— Ну что же, дочка, придется тебе одной тянуть арбу с тремя сиротами. Жалость и сочувствие не накормят! Возьми участок земли от колхоза: нет ничего вернее земли. Будешь ходить за коровой. А овцы твои будут пастись вместе с моими.

— Ой! Никак не пойму, как могу я смотреть на солнце, как могу видеть мир после смерти Ахмеда! Только ребята мне силы придают.

— Таков закон жизни, дочка! «Плясал — устал, к еде потянулся, рыдал — устал, к еде потянулся» — поется в старинной песне. Завтра Халун соберет женщин — они пожнут вашу пшеницу. А мы потом свяжем снопы. И тебе, Парихан, пора бывать на людях!

— Омардада, чем я вам отплачу! Всю жизнь вы с Халун нам помогаете! То дом строили, то поддерживали, когда сын умер! А теперь уж…

— Никогда не говори об этом, Парихан! Я всегда для вас сделаю все, что могу…

— Я еще не видела могилы умершего с голода… Буду работать день и ночь, чтобы дети не чувствовали себя хуже других! — решительно сказала мама.

— Парихан! — крикнула с порога Хуризадай. В руках у нее было несколько писем, — Вот держи! Они давно лежат на почте…

Омардада при появлении Хуризадай шмыгнул в другую комнату.

Мама взяла конверты.

— Это от Садулага и Хизри, — сказала она, и слезы снова зазвучали в ее голосе. — Они, наверное, еще не знают о его смерти…

Как-то мама ушла надолго, а вернулась сердитая. Халун, забежавшая к нам, вопросительно посмотрела на нее.

— И зачем я ходила? Что ждать мне от судьбы хорошего, если она отняла у меня мужа!

— Ну что, Парихан, дорогая? — ласково спросила Халун.

— Отказ. Не дают пенсию моим сиротам.

— Неужели от этого обеднеет государство?

— Причину, когда не хотят помочь, всегда можно найти. Абдулазиз говорит, потому не дают, что Ахмед погиб ночью, не на работе. А еще кто-то сказал, будто Ахмед был нетрезв…

— Чтоб у него язык отсох! Ахмед не на свадьбу ехал, а в командировку по делам! Напиши заявление, большое, как шкура быка. Посылай прямо в Москву, — советовала Халун.

Омардада хотел ехать вместе с мамой в Махачкалу. Но она решила добиваться правды сама. Мама взяла с собой Асият, а меня и Нажабат оставила у стариков. Для нас это было одно удовольствие — на каникулы к ним из Буйнакска приехали сыновья — Сайгид и Мажид.

Сайгид, старший, весь в Омардаду — красавец и весельчак. Как и отец, он готов прийти каждому на помощь, и все получалось у него, как у отца, — легко и просто. Только в одном он не походил на Омардаду — не желал возделывать землю, с детства мечтал стать учителем. Когда Сайгид приезжал на каникулы, в ауле начинался спортивный сезон. Играли в волейбол, гоняли футбольные мячи, но и горских игр не забывали. Всегда Сайгид был первым.

Мажид, менее ловкий, менее сильный, оставался в тени. Братьев объединяла страстная любовь к книгам, стремление стать образованными людьми. Вместе они учились в педагогическом училище.

Помню такой случай.

Жаркий день. Глубокое, как козий глаз, небо. Лужайка, опоясанная скалами, заросшая травами и цветами. Внизу в пропасти шумит сварливая река… Множество людей… Все ждут торжественной минуты. Необъезженный конь, раздувая ноздри, косит глазом. Ради него собрался здесь народ. Конь дикий как ветер, не ходивший еще под седлом. Ты жил, конь, на воле в горах, склоны которых взращивали для тебя корм. Ты привык к голосам студеных родников, радушно приглашающих тебя напиться. До нынешнего дня ты знал лишь законы величавых, никому не подвластных гор, буйных, своенравных потоков… Ты сын свободы, а сегодня час твой пробил!

Любой старый джигит мечтает увидеть, как его сын на глазах у всех взнуздает гордеца, укротит удалого красавца. Но каждого мучает тревога — вдруг сбросит седока крутобедрый, непривычный к послушанию конь. Не одного юношу, бывало, увозили с этих скал, покрытого черной буркой…

Высоко закинув гордую голову, конь заржал. Всем своим видом он будто говорил: «Легче покорить небеса, чем подчинить меня чужой воле!»

Первым не выдержал Омардада:

— Что ты смотришь, Сайгид? Лови! — он бросил сыну кнут с отполированной ручкой.

«Харт!» — прозвучало в воздухе.

Сайгид вышел вперед, гордясь, что ему оказана такая честь. Осмотрелся. Над ним — бездонное небо, ниже — голые, молчаливые скалы, внизу бесится река. Сын Омардады приближался к коню: в одной руке уздечка, в другой — кнут. Десятки глаз были устремлены на него. Звезда аула, красавица Пари, по которой тайно вздыхали самые смелые молодые джигиты, тоже здесь, среди всех.

Сайгид ступает осторожно, как охотник в дремучем лесу. Но охотнику в лесу проще обмануть зверя, чем наезднику укротить дикого коня. С горским скакуном шутки опасны! Поединок начался. Как опытный противник, конь разрешил Сайгиду приблизиться, потом громко заржал, встал на задние ноги, пританцовывая. Смеется он над своим противником, что ли.

Молодые джигиты подпрыгивали, размахивали руками, желая ободрить Сайгида. Старики вздыхали, как бы оглядываясь назад: перед ними проносились годы, тысячи юношей вели за собой укрощенных коней.

Десятки раз Сайгид набрасывал уздечку, но она, как речка со скалы, струей соскальзывала с высокой шеи коня.

Что делать? Сайгид, уставший, вспотевший, находит в толпе, как жемчужину в нитке стеклянных бус, глаза любимой. И эти глаза послали стрелы в сердце Сайгида. Он встрепенулся, как орел перед полетом. Расправил плечи, широко улыбнулся. Пунцовые, словно спелая вишня, губы Пари тоже улыбались.

Сайгид отбросил кнут и уздечку, мигом взобрался на скалу, нависшую над лужайкой. Никто не успел опомниться, как сын Омардады прямо с утеса прыгнул на спину коня. Будто нечаянно открыли пчелиный улей — в восторге загудели зрители.

Пари закрыла лицо руками. Я, держась за край ее платья, стояла рядом. Сайгид крепко схватил коня за густую гриву, скакун поднялся на задние ноги, стремясь сбросить нежеланного седока, из-под копыт полетели камешки, земля, песок. Конь отчаянно заржал, скалы и ущелья откликнулись эхом, словно сотни табунов паслись в горах. Казалось, из гневных глаз коня вылетает пламя.

Конь и на его спине человек… Неосторожное движение — и не будет всадника на площадке между утесами. Даже мое маленькое сердце бушевало, как река. Многие закрыли глаза, из-под ладоней Пари скатывались по щекам слезы, Омардада то стягивал, то снова надевал шапку.

Но Сайгид крепко вцепился в гриву коня, казалось, сросся с ним. Конь все еще старался сбросить с себя непривычную ношу. И наконец, поднимая клубы пыли, поскакал по тропинке в гору. Молодежь карабкалась вверх по скалам — не хотелось упускать всадника из виду. Казалось, прошла вечность, а не минуты. И вот из-за поворота появился укрощенный, покорный конь, на нем торжествующий Сайгид.

Вытирая шапкой пот со лба, Сайгид смотрел на Пари. Я уловила мгновение, когда взгляды их встретились, будто от сердца к сердцу перекинулся невидимый мост. Сайгид не только коня укротил сегодня, он покорил девичье сердце, словно на вершину снежной горы проложил тропинку…

…Я была поверенной их любви. Летом несколько раз в день приходилось мне перебегать кривую улицу аула, отделявшую дом Омардады от дома отца Пари. Я получала двойное поощрение. Сайгид дарил мне тетради, карандаши, конфеты. Пари купала меня, причесывала, вплетала мне в косы цветные шелковые ленты, разутюживала мои платья.

Пока Пари читала письмо от Сайгида, я стояла «на посту», чтобы мать не застала девушку врасплох. Доверия влюбленных я ни разу не обманула. Когда меня расспрашивали, я молчала или притворялась, что не понимаю, чего от меня хотят. Сколько вышитых руками Пари носовых платков перетаскала я Сайгиду! Сколько стихов, сочиненных Сайгидом, вложила в руки Пари!

…Итак, мама была в Махачкале, мы с Нажабат остались на попечении Халун. Уже второй раз в этот день бежала я со всех ног к Сайгиду с письмом от Пари.

У ворот стоял Омардада, будто вышел меня встретить. Я быстро спрятала письмо под платок.

— Ну, тебя снова просила Пари передать что-нибудь Сайгиду? — спросил старик спокойно, как человек, причастный к тайне. — Покажи мне! — Он протянул руку.

— У меня ничего нет, — впервые обманула я старика.

— Ну, если так, беги! — Омардада многозначительно усмехнулся.

— На тебя можно положиться! — шепнул мне Сайгид, схватив записочку. — Чужую тайну выдавать нельзя…

По лестнице поднимался Омардада. Я стояла против Сайгида, опустив голову. Сайгид поспешно спрятал письмо в карман и ждал приближения отца.

Омардада показал сыну головой на дверь: войди, мол.

Сайгид, оглянувшись на меня, медленно последовал за отцом. Мне не хотелось, чтобы ему попало. Лица подошедшей Халун выражало тревогу.

— Ты что-нибудь рассказала Омардаде? — спросила она тихо.

— Нет!

— Опять будет учить сына: «Того нельзя, этого не надо». Будто не знает, что у молодости свои законы.

Из полуоткрытой двери до нас доносился голос Омардады:

— Ты, Сайгид, не играй со мной в прятки! Любишь девушку, скажи прямо: «Люблю». Никто тебе на дороге не положил камень. Я сам по любви женился. И тебя не заставляю идти против своего желания…

Сайгид молчал.

— Самое время сейчас все решить. То, чего не хочешь себе, не желай другим. Не решен еще у нас в горах женский вопрос. Из-за женщин убийства бывают… Месть, вражда… Так вот — если любишь, я сейчас же иду к родителям Пари. Буду сватать! А ты брось эту игру с огнем…

— Я вижу, — сказал Сайгид, — тебе насплетничать успели.

— А ты считаешь, если у тебя любовь, то люди должны ослепнуть и оглохнуть! В ауле от мала до велика — все знают. Огня в мешке не утаишь, верблюда в снопе не спрячешь!

— Не любили бы мы друг друга, не писали бы письма! — вскипел Сайгид.

— Письмо — бумажка! — воскликнул Омардада. — Посылать тайком записки — занятие трусов. А если вы друг друга любите — женитесь, дай аллах вам здоровья.

— Куда спешить, отец! Немного осталось подождать. Вот кончу учиться…

— Теперь тебе улизнуть не удастся! — разозлился Омардада. — Когда первый раз брал в руки карандаш, чтобы написать ей письмо, надо было хорошо подумать! Знай, что в горах и маленький камешек вызывал обвал.

— Отец, ты меня не так понял! — запротестовал Сайгид. — Я хочу, чтобы все пока молчали. Мне надо специальность получить, а потом уж жениться.

— Я-то молчу! У меня рот на запоре, как сундук с драгоценностями. А вот ты пойди зашей рты людям! — Он, не оглядываясь, спустился с лестницы и уже издали крикнул: — Халун, бери своих джигитов и отправляйся в бригаду Курачилава. Наша бригада остается сегодня наверху!

— И одна пойду, Омардада, дорогой! Хочу, чтобы мои дети дома отдыхали! Они приехали всего на несколько дней…

— Если бы ты их вовремя приучила к труду, некогда бы им было заниматься пустяками!

…Не прошло и получаса, как Сайгид опять отправил меня к Пари с почтой…

Вечером мы с сестрой загнали в хлев корову и вернулись в дом Омардады.

От мамы не было никаких вестей.

Омардада беспокоился.

— Сам виноват, что послушал Парихан, не поехал с ней, — ворчал он, поднимаясь на веранду и с трудом переводя дух, будто выпил целое озеро. Сайгид стоял, прислонившись к деревянному столбу, глядя куда-то счастливыми невидящими глазами, тихо напевал. Омардада посмотрел на него, как на должника, который, не вернув вовремя денег, пришел просить еще. Он сердито бросил на пол кирку и тяпку.

Халун сбивала масло в глиняном кувшине. Она ворчала про себя: «Надутый пришел, не знаю, кто виною».

Но как только Омардада позвал: «Халун!» — «Что тебе, дорогой?» — спросила она нежно, будто целый день только и ждала этого зова.

— Принеси сюда ножи, топоры и точило!

— Сейчас, дорогой! — Халун быстро отставила кувшин и побежала в комнату.

— Что бы он делал, если бы не ножи и топоры? — прошипела она.

— От твоих ножей и топоров скоро одни ручки останутся! В день два раза точишь их, отец, — пошутил Сайгид.

Омардада промолчал, глубоко вздохнул.

— Это не твоего ума дело, — сказала Халун, подморгнув сыну. — У каждого свои заботы.

Она знала, что молнии, вспыхивающие в глазах мужа, могут ударить в сына.

— Почему ты не дала Нупайсат топорик? — спросил Омардада, бросив косой взгляд в спину Сайгиду.

— Я сказала ей, дорогой, чтобы она зашла при тебе. Знаю, что бывает, когда я что-нибудь отдаю без твоего разрешения.

— Надо понимать, кому можно, кому нет!

— Правильно ты говоришь, Омар!

— Я ей разрешил взять у тебя топорик.

— Как я ни поступлю, все остаюсь виноватой. Никогда не забуду, как бесновался в прошлом году, когда я дала нож Тухбат. Кто однажды попал под ливень, другой раз захватит с собой бурку. Теперь я поняла, зачем тебе нужно сейчас точить топоры! Сам ко мне послал Нупайсат, чтобы потом меня поругать. Честь твоей голове! Больше Халун не повторит свою ошибку. Сам же ты говоришь, что умный человек, споткнувшись о камень, другой раз обойдет его.

— Кто же теперь тебя посмеет ругать, госпожа Халун, когда подросли сыновья? У тебя язык проворнее стал ворочаться! Ты уверена, что на старости лет я тебя уже не брошу!

— Именем аллаха клянусь, Омар, буду только рада, если ты найдешь лучшую! Я тебя не держу, дай мне развод, и делу конец, — гордо проговорила Халун.

— Не так ты раньше пела, куропатка моя! День и ночь старалась угодить мне…

— Те времена прошли, Омар. Если бы тогда я была такая умная, как сейчас, и одного дня с тобой не осталась.

— С каких пор ты стала такой ученой!

— Даже птичка своей маленькой головкой кое-что соображает, а ты всегда думаешь, что головы у людей только для волос… А твоя — чтобы командовать!

— Как у других, я не знаю. Твоя голова точно курдюк у барана — из одного корня три волоса растут.

— Да, Омар, теперь ты говоришь — курдюк, а прежде не раз ты гладил мои волосы и целовал.

— Что вы сегодня целый день ругаетесь? — спросил, заглянув на веранду, Сайгид, а Мажид махнул рукой и вышел за ворота.

— Ваша родительница хочет ходить в папахе! — негодовал Омардада. — Чувствует себя у вас под защитой! Думал, что хоть один из вас пойдет в меня, оба похожи на мать!

— До сих пор считалось, что Сайгид весь в отца! — засмеялась Халун. — Обогнал всех на скачках, укротил колхозного коня. А теперь ты мне его уступаешь!

— Язык у тебя недурно подвешен, но, когда надо сказать серьезное слово отбившемуся от рук сыну, ты помалкиваешь! Поди послушай, что люди говорят…

— Если всех слушать, получится, что сам пророк Магомед великий грешник! — отбивалась Халун.

— Лучше бы я умер, чем видеть все это. Подошла ко мне Хуризадай при людях и говорит голосом петуха, у которого в горле застрял колос: «Поздравляю со снохой, почему все держите в секрете?»

— Ну, что же она сказала такого? Дело обычное — взрослеют сыновья, их женят, а девушек выдают замуж.

— Ты, наверное, тоже замешана в этой каше. Я не собираюсь, Халун, их ссорить. Им, я не спорю, надо подождать, но не играть же в прятки, — Омар подобрел.

— Не те времена сейчас, когда родители решают за детей. А ты хорош! — упрекала Халун. — Ты не рядовой колхозник. Твой портрет был напечатан в газете, а рассуждаешь порой как отсталый человек — кулак.

Она направилась в другую комнату.

— Не зря мой портрет был в газете, Халун. Я пашу землю за троих! — крикнул Омардада вдогонку жене.

Долго он возился с ножами и топорами. Потом смазал их маслом, завернул в тряпку и вошел в комнату.

— Собирайся, Халун, — сказал он, снимая с гвоздя чуха-гужгат.

— Куда, мой дорогой?!

— Сватать сыну невесту! Я сплетникам хребты сломаю. Назло всем завтра же сыграем свадьбу.

— Сейчас, дорогой. Чего ждать? Лучшей невесты для сына и в мечтах не найти, — отозвалась Халун, выбирая подходящее платье среди висевших на стене. — Что мне надеть?

— То платье, что я привез из Махачкалы. Оно тебе очень идет.

Но одеться Халун не успела. Посыпались распоряжения:

— Халун, принеси мою серую каракулевую шапку. Халун, где мои сапоги? Халун, найди мой пояс и кинжал!

Халун безропотно все подавала.

— Честь твоей голове! Нужно тебе еще что-нибудь?

Убедившись, что муж собрался, она натянула платье, надела бусы, накинула желтый с длинными кистями платок. Довольные друг другом, супруги вышли на веранду. Омардада прочел молитву, провел по лицу руками и крикнул:

— Сайгид, сын мой! Пойди на улицу, посмотри! Как бы нам не попалась Хуризадай!

— Все разведал, вражеской ноги нигде не обнаружено, — вернувшись, сообщил Сайгид.

Омардада и Халун скрылись за воротами.

Сайгиду не сиделось на месте. Он то входил в комнату, то выходил на веранду. Несколько раз он пытался вызвать брата на разговор, но тот коротко отвечал на вопросы, не отрываясь от книги.

Я лежала в углу комнаты, но заснуть никак не могла. Беспокоилась я не меньше других. «Какой ответ принесут старики?»

— Мажид, ты знаешь, куда отец пошел? — спросил Сайгид, вновь подходя к брату.

— Ты что же, думаешь, я без глаз и без ушей? Да и невозможно не видеть и не слышать, что у нас творится!

— Стоячее озеро никогда не поймет буйную реку. Так и ты меня не понимаешь, — вздохнул Сайгид.

— Стоячее озеро капли воды не теряет, наоборот, вбирает больше и больше, а буйная река, ударяясь об утесы, зря расходует много воды.

— Правильно ты сказал, Мажид!

— Я не понимаю, почему ты осуждаешь отца? Ты сам этого желал, — сухо произнес Мажид. — Я же не злюсь, что отец меня не женит…

Сайгид притворно вздохнул, но на губах у него играла счастливая улыбка.

…Заскрипели ворота. Сайгид бросился на кушетку и притворился спящим. Отложил книгу Мажид. Вошел мрачный, растерянный Омардада и на ходу принялся развязывать пояс и снимать кинжал. Вид у Халун был такой усталый, словно она целый день работала на поле под палящими лучами солнца. Молча, как бы друг другу назло, супруги разбрасывали по углам одежду.

— Халун, молчать я не могу, а когда говорю, все меня ругают. Родители пошли сватать ему девушку, а он спит спокойно, как будто послал человека привести с лужайки ягненка!

— Он был уверен, как и ты! — вступилась за сына Халун. — Ты, как по облакам, шел туда!

— Клянусь, Халун, возрождающейся весенней землей, из-за своего сына я и шагу бы не ступил. Спешил уберечь девушку от пересудов. Но больше не подойду и к их порогу. Как важничал отец: «Мы посмотрим, подумаем».

— Ты иногда бываешь не прав, дорогой! Что же, они должны были нам сказать: «Ой, как хорошо, что вы пришли, мы давно ждали, кому бы спихнуть дочку!»

— Ни один мужчина из нашего рода дважды не ходил сватать девушку! Если бы твой сын был настоящий мужчина, он бы силой привел ее в дом.

Халун покачала головой.

— Ой, Омар, на зурне ты играешь два мотива сразу! Не угадаешь, какой танец танцевать.

К вечеру следующего дня вернулась из Махачкалы мама. Она узнала, что после смерти отца мы сразу должны были получить пенсию.

Первым вопросом Омардады было:

— Не встречала ли ты в городе Жамала? Он следом за тобой уехал из аула.

— Встретила! — ответила мама. — И он очень помог…

— Мне сердце подсказало! — сердито сказал Омардада. — И вернулись вы вместе?

— Он еще остался в Махачкале. У него там дела…

— Это меня не интересует, — вдруг обиделся Омардада. — Я хотел знать, когда он вернется.

Омардада и Халун проводили нас домой.

Мама не отпускала Халун, просила остаться у нас на ночь. Я прислушивалась к их шепоту. Мама была очень взволнована.

— Халун, я давно хотела тебя спросить… Не оставляют меня в покое черные мысли. Как это Ахмед, умелый наездник, знающий каждую тропку в горах, мог упасть с лошади? Ты не помнишь, акт составляли при Омардаде?

— Конечно, при нем. Мы ведь узнали часа за два до тебя. Омардада сразу поехал на место…

— Не знаю, что со мной, Халун, я совсем потеряла покой. Все мне кажется, что Ахмеда убили.

— Клянусь аллахом, тебе кто-то нашептал! — Халун схватила маму за руку. — Он ударился головой, это подтвердил и доктор. Не было ни синяков, ни раны. Не вскрывай зажившие рубцы, не мучайся.

— Аставпируллах, аставпируллах! — шептала мама.

— Пора тебе, Парихан, думать о живых. Прошлого не вернешь. А я все-таки пойду. Завтра провожать сыновей. Вот и кончились их каникулы.

— Согласилась ночевать, а сама уходишь, — упрекнула Нажабат, приподнимаясь на постели.

— А вы все еще не спите? — спросила мать. — Халун другой раз к нам придет.

Я заснула. Потом проснулась от шороха. Мама осторожно зажгла лампу и вышла в другую комнату.

Не знаю, в какой час ночи это было. Я всегда сплю очень чутко. Про меня говорили: «Патимат слышит, как кошка крадется по крыше».

В полной темноте я слышала биение моего сердца: «Дванк, дванк, дванк».

«Зачем бы маме бродить по дому ночью?»

Недавно, подбросив двух детей бабушке, вышла замуж наша соседка-вдова. С тех пор я очень ревниво следила за матерью. Не раз я представляла маму в другом доме с чужим мужчиной. Он был совсем не похож на моего отца: толстый, злой, с большими усами.

Лежать я больше не могла — к горлу подступил комок, на глаза навернулись слезы. Стараясь не разбудить сестренок, встала. Ощупью нашла платок и вышла на веранду. Через окно я заглянула в комнату, где была мама. Она сидела на полу и чинила чувяки. Ее склоненное лицо освещала лампа, стоявшая на стуле. Мне стало стыдно. Наверное, мама не могла заснуть и решила скоротать ночь за работой. Что, если бы она узнала о моих подозрениях?

Время от времени мама водой из газа смачивала чувяк, шилом прокалывала в коже дырку, продевала нитку. Вдруг рука ее, державшая шило, опустилась. Мама отложила работу, встала, вытащила из-под кровати папин чемодан. Даже сквозь стекло было видно, как дрожали ее руки — крышку она открыла с трудом. Одну за другой мама брала из чемодана папины вещи — китель, гимнастерку, пояс и вдруг упала на кровать, прижала его шапку к лицу. Я вскрикнула, побежала к ней. Мама, услышав мой крик, сразу стала спокойной.

— Почему ты не спишь, дочка? Да ты совсем замерзла, — говорила она, обнимая меня.

Я немножко отогрелась. Мама медленно убирала в чемодан папины вещи.

— Неправда, неправда! Лошадь просто споткнулась, — шептала она. — Веду себя как ребенок. Откуда взять силы, чтобы жить, жить?..

VIII

Дни шли. Горе притуплялось. Я становилась взрослее. И вот мама пообещала взять меня утром в поле. Она поднималась с утренней звездой. Уж и не знаю, Омардада приучил ее вставать так рано или ее будила любовь к земле, просыпающаяся в ней.

Мы оставили завтрак Нажабат и Асият, выгнали корову в стадо… Подражая старшим, я небрежно перекинула через плечо веревку для травы и важно шагала рядом с матерью.

Встречные оглядывались на нас.

— Как быстро летит время! Будто только вчера родилась у Ахмеда первая дочка, а теперь выросла помощница матери.

Меня радовали эти слова…

Я выпалывала сорняки на грядках, поеживаясь от утренней прохлады. На босые ноги падали тяжелые, прозрачные капли росы, будто нить жемчуга порвалась.

Солнце еще не всходило. Тающий на востоке редкий туман казался прозрачным платочком, оброненным девушкой в дремлющее перед восходом солнца море… Цветы и травы, распрямляясь после короткого летнего сна, тянулись навстречу свету…

— Мама, смотри, и сегодня кто-то прежде нас пришел в поле! Как бы мы рано ни вставали, никогда не бываем первыми!

— Это Омардада и Халун! — сказала мама, бросая на межу сорняки. — Перегнать их мы никогда не сможем, Патимат!

Мы выпололи участок не больше бычьей шкуры, как увидели бегущего по полю Сайгида. Он был без шапки, волосы его растрепались, прядями прилипли к потному лбу. Я искоса бросила взгляд в сторону дома Пари. Девушка была особенно радостной в эти дни — окончившего учебу Сайгида назначили учителем в нашу школу. Пари перешла в десятый класс.

…Мне так хотелось узнать вчера, что прочел Сайгид в последнем послании Пари. Они переписывались по-русски, а я уже давно на русском языке читала книги… Совесть удерживала меня — я не вскрывала писем.

Сайгид вчера долго читал записку, то улыбался, то вздыхал, то хмурился. И я, глядя на его лицо, смеялась, грустила и сердилась вместе с Сайгидом.

Как гордилась я тем, что первая красавица аула выбрала меня в подруги. К роднику, в поле, за цветами она всегда ходила со мной, а не со своими сверстницами. Лишь только мы оказывались за аулом, она расспрашивала меня, что говорят о ней в доме Омардады.

Сайгид подбежал, и при взгляде на его лицо веселые мысли мои разлетелись, как стая птиц от звука выстрела.

— Что с тобой? Ты даже не здороваешься с нами. — Мать смотрела на него с тревогой.

— Война началась! Только что передали по радио! Где отец? — спросил он, озираясь по сторонам.

Мама схватилась за голову.

— Лучше умереть, чем услышать такое! Что же теперь? Быстро беги, Сайгид, к Омардаде… — Мама указала в сторону, где работали старики.

Сайгид бросился к родителям, а мама, забыв надеть чувяки, босиком побежала в аул. За ней помчалась и я, испуганная, но еще не понимавшая всей меры несчастья, обрушившегося на нас.

О том, что пришла большая беда, говорило все вокруг. К площади сбегались люди: плачущие женщины, мужчины с суровыми лицами.

Прошло несколько дней. Мы провожали на фронт двадцать молодых джигитов… Как изменился за эти дни Омардада! Всегда строгий с сыновьями, даже придирчивый, избегающий внешних проявлений нежности, он теперь все смотрел то на Сайгида, то на Мажида, не отходил от них. Халун, скрестив на груди руки, как-то сразу ссутулившись, бродила по комнатам, время от времени вперяясь взглядом в одну точку.

Когда Омардада спрашивал: «Халун, это приготовила, то достала?» — она вскрикивала: «Ой, аллах, я все забыла. Как бы мне с ума не сойти!»

Старик успокаивал растерявшуюся женщину.

— Будь стойкой, Халун! Не одни твои сыновья уходят. Это общий удел. Долг мужчины — защищать свою страну. Смотри, наш аул не больше мужской ладони, а посылает в армию двадцать человек… Что же происходит в других селениях, деревнях, городах?!

Когда Сайгид получил повестку, Омардада потребовал, чтобы сын в тот же вечер привел в дом избранницу. Старик говорил, что иначе он лишится покоя. Омардада готов был даже поступиться клятвой и снова пойти к родителям Пари.

Сайгид наотрез отказался.

— Вернусь, тогда и сыграем свадьбу!

Пари не раз прибегала к нам. «Что они говорили обо мне?» — спрашивала она тревожно. Я ничего не могла ответить.

Вечером в наш дом неожиданно пришел Сайгид.

— Сбегай к Пари, Патимат, скажи, что я просил ее прийти сюда! — сказал он, не смущаясь, что моя мама слышит его слова.

…Пари стояла на веранде и казалась безучастной ко всему вокруг. Увидев меня, она сбежала вниз по ступенькам.

— Где письмо?

— Пари! — сказала я торжественно, будто открывала великую тайну. — Тебя Сайгид приглашает в наш дом.

В глазах Пари — глазах испуганной лани — печаль не сразу сменилась радостью. Несколько мгновений она молча смотрела на меня.

— Сейчас! — крикнула она, на что-то решившись. — Подожди меня, Патимат!

Она скрылась в доме, по тотчас появилась ее встревоженная мать.

— Зачем ты пришла, Патимат? — она взяла меня за подбородок и заглянула в глаза. Я упрямо молчала. На ходу вдевая в уши золотые серьги, на веранде вновь появилась Пари. Она успела сменить пестрый шерстяной платок на тонкий кружевной шарф.

— Куда ты собралась, дочка? — тревожно спросила мать.

— Я скоро вернусь, мама, — в голосе девушки звучала решимость.

— Нет! Ты никуда не пойдешь! Кто тебя хочет видеть, пусть приходит сюда…

— Мама, ты ведь сама знаешь, он завтра утром уходит на фронт! — Пари схватила меня за руку, и мы выбежали на улицу. — А тетя Парихан дома? — спросила она уже у наших ворот.

Я молчала, а Пари, не выпуская моей руки, поднималась по ступенькам и вдруг остановилась на веранде, не смея войти в дом. Дверь распахнулась сама.

— Входи! — Сайгид стоял на пороге. — Я позвал тебя не для того, чтобы ты ждала здесь.

Мамы в комнате не было, и от этого я еще больше смутилась.

— Садись, Пари! — пригласил Сайгид.

— Патимат! Иди сюда! — услышала я со двора голос матери.

Пари все еще держала меня за руку. Я топталась на месте, не зная, как поступить. Сайгид улыбнулся.

— Ты, Пари, не бойся… Я хочу сказать тебе кое-что…

— Патимат! Ну что за неслух! Тебе говорю. Возьми с полки зеленую кастрюлю и иди скорей! — звала меня мама.

Наконец Пари отпустила мою руку. Я вихрем вылетела во двор.

— Ты ведь не ребенок! Пора соображать! Что ты там присохла? Люди должны поговорить вдвоем! — ворчала мама, пока мы шли с ней к дому Омардады. Она несла какую-то еду для Сайгида и Мажида.

— В дороге все пригодится, — сказал Омардада. — Отец мой, да простит аллах его грехи, говорил: «Уходишь на сутки, а еды бери с собою на три дня».

Женщины набивали хурджины братьев. Омардада снял со стены старую шашку. Он то вынимал ее из ножен, то снова вкладывал, то вешал ее, то опять брал в руки.

— Возишься с шашкой, как андиец с буркой, — заметила Халун. — Воображаешь, что одним взмахом разгонишь врагов?

— Ну и что же! Немало покрушила она недругов, Халун. Может, и снова придет ее черед! Читай, что написано на ней рукой самого командира. — Омардада протянул жене шашку.

— Знаю! Сто раз слышала: «Бесстрашному горцу, смелому льву Омару от однополчан!»

— А если знаешь, зачем подсмеиваешься?

Омардада взмахнул шашкой: «Хварт, хварт!»

Утром на площадке под скалами собрались все жители аула. Уезжающие в армию молодые джигиты старались казаться веселыми, успокаивали близких. Но не просыхали слезы на глазах жен, матерей, сестер. Омардада, одетый, как в праздник, говорил больше и громче обычного. То перебрасывался шутками с джигитами, то подбадривал женщин.

— Лев и мужчина должны все испытать! — Омардада подошел к Сайгиду и протянул ему шашку. — Горцы говорят: «Для умелого владения шашкой голова важнее, чем рука». Лучше нет для нее места, чем ножны, — всякий знает. Но приходит час, вынимают шашку из ножен — и не на подушку враг кладет голову.

Сайгид улыбнулся уголком рта, пристегнул шашку к поясу. Халун, обнимая Мажида, покусывала по старой привычке нижнюю губу и не сводила глаз с Сайгида. Он смотрел чуть левее — там около своей матери стояла Пари — она вышла проводить на фронт двоюродного брата.

Моя мама держала хурджины Сайгида. Ее строгое лицо под черной шалью светилось, как поздняя луна, проглядывающая сквозь тучи.

— На суровых скалах Дагестана не раз вспыхивал огонь войны, — продолжал Омардада. — Немало вражеских ног пыталось топтать нашу землю. Но наши предки дрались, как львы, защищая свою горскую честь. Мы уверены, что и вы не покроете позором гордое имя горца. Счастливого возвращения вам, сыновья! Быстрой победы!

Вдруг на площадку, верхом, с трудом сдерживая коня, выехал Жамал. Лицо его горело, точно он попал сюда прямо из бани. Шапка надвинута до бровей, ногу в сапоге он держал в стремени, другая, перевязанная до колен, была втиснута в огромную калошу и беспомощно болталась.

— Дорогие мои! — крикнул он, подняв руку. — Родина в опасности! Надо дать отпор незваным гостям. Счастливого вам пути!

Никто не повернулся в сторону Жамала.

Мужчины тронулись в путь. Матери обнимали сыновей, целовали, плакали. Многие бежали следом за уходившими. Старики оттаскивали женщин силой, успокаивали, уговаривали…

Сайгид попрощался с родными и подошел к Пари. Она грустно улыбалась, напомнив мне маленького обиженного ребенка. Ветер играл ее желтым шелковым платьем, теребил кисти праздничного белого платка. Сайгид задержал в своих ладонях ее руку, стараясь поймать взгляд. Когда на секунду девушка подняла черные ресницы, он ласково ей улыбнулся. Еще мгновение — и Сайгид очутился в седле. Пари, как птичка, подлетела к коню. Платок упал с ее головы на плечи, в ушах, как ночные звезды, вспыхнули золотые серьги.

— Сайгид! — крикнула Пари, зарываясь лицом в гриву коня. — Сайгид!

Женщины заплакали, заголосили еще громче. Отец Пари побледнел и шагнул к дочери. Омардада громко проглотил слюну.

— Пари, Пари, — шептал растерянный Сайгид.

— Милый, — сказала она, с вызовом вскинув голову. — Я буду ждать тебя, сколько придется. Вот, возьми на память обо мне. — Пари сняла кольцо и протянула Сайгиду.

— Я, пока жив, и так буду тебя помнить. — Он снова надел ей кольцо на палец.

— Клянусь, Сайгид, до твоего возвращения не носить ни серег, ни колец! А это пусть будет у тебя. — Зарыдав, она снова вложила ему в руку кольцо.

Косо поглядев на дочь, отец девушки пошел вслед за провожающими. Мать Пари пыталась оттащить дочь от Сайгида.

— Что хотите, то и делайте со мной! — сквозь рыдания выкрикивала Пари, — Мне теперь все равно!

— Не плачь, дочка, не плачь! — обняла ее Халун. — Слезы тут не помогут…

На девушку смотрели с сочувствием и нежностью. Если бы не война, поведение ее было бы настоящей находкой для сплетников. Но сейчас все изменилось.

— Не успели и пожить весело наши орлята, — говорили люди. — Не испытали счастья любви — пришлось расставаться с любимыми…

Пари, когда Сайгид был уже далеко, схватила меня за руку, и мы вдвоем побежали, не глядя под ноги, подальше от людей. На маленькой лужайке под скалой Пари бросилась на траву, горько и безнадежно разрыдалась. Я тихонько сидела рядом и успокаивала ее.

Вдруг куропатка со своим звонким «тарх!» пролетела над нами. Может быть, это та самая куропатка, которую когда-то поймал для меня Садулаг? Отпуская птицу, Омардада просил ее унести с собою все наши горести и несчастья… Но нет, не помогла нам выпущенная на волю птица… Одна за другой сваливались на нас беды. Я вспомнила Хизри и Садулага. Может быть, и они собираются в армию? Кто провожает их, кто желает им счастья? И наше последнее письмо, наверное, они не успеют получить… Мне тоже захотелось плакать, но я сдерживалась. Какие чудесные были дни, когда Садулаг и Хизри жили у нас… Никто не горевал, все радовались жизни. Джигитов, уезжающих в армию, провожали веселыми песнями, а не горькими слезами. Тогда не было войны… Кому же нужна эта война?

Мы молча шли с Пари домой.

В годы войны аул напоминал заброшенную мельницу. Мужчины, которые еще не были призваны, с рассветом уходили на работу, возвращались поздно. На улице можно было встретить лишь «больного» Жамала, который носился по аулу с руганью и криками. Маму мы видели редко, она с утра до вечера пропадала в поле. Омардада работал бригадиром.

Я вернулась из школы, взяла кувшин молока, две лепешки и пошла на делянку к маме.

День был прохладный. Ветер разбрасывал в стороны кончики туго завязанного платка, шаром надувал юбку. Порою он бросал мне прямо в лицо пригоршни песка, и я останавливалась протереть глаза.

Люди рассеялись по полю — скирдовали сено. Я издали узнала маму. Даже толстая, грубая фуфайка, перевязанная веревкой, не могла обезобразить ее стан, такой тонкий и стройный. Мама брала сноп, ловко передавала его соседке, та — другой, по цепочке, он наконец, попадал к Омардаде. Старик складывал снопы в скирду. Его большие проворные руки работали без устали. Уложив ряд, Омардада отступал назад и, прищурив глаз, проверял, нет ли в скирде перекоса. Он быстро исправлял погрешность и опять укладывал новые и новые ряды снопов. Колосья запутались в его лохматой папахе, в бороде торчали соломинки.

Никто не заметил моего прихода. Я окликнула маму, она быстро подошла, провела рукой по моим растрепавшимся волосам, потуже завязала мне платок.

— Ну зачем ты пришла в такой холод? — ласково пожурила она, взяв у меня из рук кувшин.

Раздался цокот копыт. Мимо проскакал Жамал.

— Как он надоел! — услышала я шепот Хуризадай. — Кроме него, здоровых мужчин в ауле не осталось. Шел бы на фронт.

— Где нет кошки, мыши свободно гуляют, — отозвалась соседка Хуризадай.

— «Напившийся бузы протрезвится, а пьяный с жиру — никогда!» — гласит пословица. Что ему? Люди воюют, а он сливки снимает, — вмешалась в разговор Хандулай.

Зима в тот год выдалась суровая. Камнем смерзся навоз в хлеву, наша корова отелилась раньше срока. Ее выходили, но молока она не давала. Сколько бы мама ни работала — толку не было! Всю оплату за трудодни она притащила домой на спине — немного пшеницы, немного картошки. Молча бросила ношу на пол. Стали мы выбирать картошку, чтобы сварить на ужин, — на пол натекла лужа. Вся картошка оказалась мороженой.

Хлопнула дверь.

— Что вы сидите в темноте? — услышали мы голос Жамала.

— Я только что пришла, — мама зажгла лампу, — Да и керосин подходит к концу. Никогда не думала, что наступит такое время, — она вздохнула.

— Я же говорил, чтобы присылала дочку за керосином. Ты только откровенно скажи, чего еще не хватает, я все достану.

— Тысячу раз спасибо, Жамал. Ты нам всегда помогаешь. Не так уж плохо мы живем, слава аллаху! Ничего нам особенного не нужно. У всех сейчас не густо. Война ведь.

— Урожай плохой в этом году, сама знаешь, Парихан! — Жамал вытащил из кармана конфеты и печенье. — Это девочкам! — Он положил угощение на стол.

Я посмотрела на маму, но к столу не подошла. Нажабат взглянула на меня, перевела взгляд на конфеты. Асият жадно схватила одну со стола.

— Асият, доченька моя, тебе нельзя есть сладкое, врач запретил, — сказала мама спокойно.

Асият ничего не слышала. Она насыпала конфет в подол платья и быстро скрылась за дверью. За ней тихонько вышла Нажабат.

— Парихан, дай мне стаканы, — Жамал поставил на стол бутылку водки.

— Ты не обижайся, Жамал. У нас пить некому. В доме нет мужчины — ни мужа, ни брата. На мужнюю жену лают собаки, а на вдову залают даже кошки. Иди домой и выпивай со своими. Если я зачем нужна, позови меня в контору. Вечером ко мне в дом, пожалуйста, больше не приходи.

— Мог бы — не приходил бы. — Жамал бросил на маму нежный взгляд. Я даже вздрогнула от ненависти.

— Что тебе нужно от нас? Уходи! — крикнула мама. — Неужели тебе еще мало? Я потеряла любимого мужа. Ты не стоишь одного волоса его усов! Патимат, зови сестер, пора ложиться спать…

— Спокойной ночи, Парихан. — Голос Жамала был налит злобой. — Ты всегда захлопываешь дверь перед моим носом. Когда-нибудь ты пожалеешь об этом!

— Спокойной ночи, Жамал! Иди осторожнее, можешь упасть. У нас перед воротами очень скользко! — Мама ждала у двери, пока Жамал не вышел. — Лиса говорит, что курдюк зря на дороге не валяется. Недаром Жамал предлагает свою помощь, — последние слова она говорила как бы для себя самой.

Утром мама вышла покормить корову. Вернулась она неожиданно быстро.

— За что разгневался на нас аллах? — мама подняла обе руки кверху. — Мы лишились последней поддержки!

— Что случилось, мама? — спрашивали мы наперебой.

— Корова сдохла…

— Наша корова?

Услышав о нашем несчастье, к нам сбежался весь аул. Все нас жалели, хотели чем-то помочь. Опять появился Жамал, огорченный больше других. Он пробыл у нас долго и все пытался успокоить мать.

— Надо вызвать из района ветеринарного врача, — посоветовал Омардада. — Он составит акт. Дети хоть немного денег получат.

— Вызвать-то надо, — с неохотой проговорил Жамал. — Но так, даром, он ничего не сделает. Поставим ему водки. Тогда Исагаджи подпишет бумагу, даже не приезжая в аул.

— Пусть через нос у него выйдет эта водка! — вскипел Омардада. — Почему мы должны ее покупать?

Омардада сам поехал в район. Он привез старого горбатого врача.

— В корме коровы было стекло! — объявил ветеринар после долгого обследования.

— Не может быть! — удивился Омардада. — Иях! Иях! — он бродил по двору и заглядывал во все углы.

— Скорее всего дети недосмотрели, — сказал, покачав головой, Жамал.

Под вечер собралась наша семья у холодного очага. Вдруг послышался шум во дворе, и мы выбежали на веранду. Вслед за нами вышла мама. У лестницы стояла большая бурая корова, рядом — улыбающийся Жамал.

— Вот, Парихан, ваша сдохла, правление решило дать вам эту взамен.

Мама рассердилась:

— Что ты, Жамал! Одна я, что ли, в ауле без коровы? Еще много таких. Весь аул разделил наше горе, кто принес муки, кто зерна, кто масла. Я ни за что не возьму! Омардада и Халун будут давать нам молока — у них корова доится. Ты лучше отведи ее Калимат — в доме старая мать и шестеро сирот.

— Дорогу к Калимат я знаю не хуже, чем ты. Ну, да ладно! Знаем мы вашу голодную гордость. Сама придешь просить…

Целую ночь мама не сомкнула глаз.

— Кому мешала наша корова? За что мучили животное? У нас дома неоткуда взяться стеклу, — приговаривала она, вздыхая.

— Иди, Патимат, скажи Хуризадай, что я просила ее зайти к нам, — сказала она утром.

Дома у Хуризадай оказалась ее невестка Сакинат, жена Мурулага, бывшего папиного сослуживца. Сакинат стояла перед зеркалом, расчесывая рыжие длинные волосы, и что-то потихоньку напевала. С охапкой соломы вошла в комнату Хуризадай.

— Ой, кто к нам пришел! Свет очей моих, — обрадовалась она и принялась меня обнимать. — Хороший у тебя был отец! Как его любил Нурулаг. Ведь это Ахмед приучил Нурулага работать, помогал ему, если Нурулаг не справлялся. Никогда не забуду, сколько он добра сделал моему сыну, дай аллах Ахмеду хороший угол в раю. Ведь Нурулаг у меня сирота!.. Так Парихан меня к себе зовет? Пойдем, Патимат!

Войдя в наш дом, Хуризадай принялась обнимать моих сестер и плакать. Потом они с мамой сели у очага, в котором горел неяркий огонь. Мама и Хуризадай говорили так тихо, что я сперва ничего не слышала. Мама, чем-то взволнованная, с пылающими щеками, не отрываясь, смотрела на Хуризадай, а та, бледная, опустив нижнюю губу, полуоткрыв рот, удивленно моргала короткими ресницами.

— Клянусь землею, которой нас засыплют, дочь моя, я не знаю ничего, — наконец разобрала я шепот Хуризадай. — И ты видела Нурулага. Он привез Ахмеда. После похорон сын мой слег, не ел, не спал и молчал много дней. Ты же знаешь, как мой единственный Нурулаг, кукушкино яйцо, любил Ахмеда. А через неделю его призвали в армию. Он уехал, оставив дома молодую жену. А потом, ты знаешь, началась война. Зачем, сестра Парихан, пытаешься найти в мерзлой земле свежие всходы? Давно похоронили Ахмеда, а вопросы ты задаешь сегодня.

— Ничего, Хуризадай, просто мучают меня разные мысли. Я, как своего сына, люблю Нурулага. Хочу, чтобы Патимат написала ему, но не знаю адреса.

— Адрес я не знаю. Он где-то недалеко от Москвы. Вот здесь, наверное, написано. — Хуризадай вытащила из-за пазухи треугольный конверт. Три раза поцеловала его и передала мне.

— Ты, Хуризадай, совсем к нам не заходишь. Ведь невестка весь день на ферме. Тебе, наверное, скучно.

Хуризадай вздрогнула, лицо ее искривилось, она как-то жалобно поглядела на маму.

— Да… — Хуризадай закашлялась. — Сакинат все время на ферме, а на мою долю много выпадает печали. Здесь, — она ударила себя кулаком в грудь, — немало хранится горя.

— Что же делать, Хуризадай, время такое. Война!

— В бурю узнают, как глубоко укоренилось в земле дерево, в беде проверяют, как силен человек! Теперь-то мы знаем, не все, у кого на головах платки, — женщины, не все, у кого башлыки, — мужчины! — Хуризадай встала.

— Куда ты спешишь, посидела бы еще немного! Не все я понимаю, что ты хочешь сказать!

— Нет, уж лучше я пойду. Зайдет Омардада, у него на целый день испортится настроение, ведь он меня терпеть не может, — Хуризадай засмеялась.

— Это тебе так кажется! — улыбнулась и моя мать.

— Я-то внимания не обращаю. Уважаю его… Тебе Омардада рассказал, какую один раз я с ним шутку сыграла?

— Нет, он о таких вещах помалкивает, — опять улыбнулась мама.

— Возвращалась я рано утром с кувшином воды от родника и вижу — идет Омардада. Как только Омардада увидел меня, повернул обратно, будто ядовитую змею встретил. «Ага, — думаю, — он считает меня нечистой, боится, что ему в дороге удачи не будет. Ну, подожди, я тебя проучу». Взяла я шерсть, веретено, поднялась на веранду к соседу Анди и не ухожу оттуда. Днем работаю, а ночью там же сплю. А Омардада дойдет до дома Анди, увидит меня и поворачивает назад. Четыре дня бегал туда и обратно. С первыми петухами выходил на дорогу, а я с веранды уже кричу: «Как рано поднялся ты, Омардада, сегодня! Пусть тебе аллах поможет! Куда держишь путь?» Омардада, сдерживая злобу, ласково отвечал: «Ты тоже не отстаешь от меня, встаешь еще до солнца», — и поворачивал домой. Оказывается, он собирался в Андыб продавать шерсть. На пятый день я пожалела старика и ушла. Пять огромных клубков шерсти были мне наградой за мое терпение! — она расхохоталась.

— Ого, немало ты наработала, — засмеялась и мама.

— Парихан, я слышала, что ты ковер продала. Как я горевала, ведь у тебя три девочки! — сказала Хуризадай уже с порога, оглядывая нашу опустевшую стену.

— Чем же мне кормить их? Продам хоть то, что не очень нужно.

— Это правда, Парихан. Вот ты и займись торговлей. Знаешь, в городе так все дорого. Ты молодая, здоровая, что тебе стоит съездить!

После смерти отца я сразу повзрослела, как будто кончилось мое детство. Я жалела мать и все время думала, чем облегчить ей жизнь, чем порадовать. Как бы холодно ни было, я старалась не разжигать очага — боялась, что к середине зимы кончится топливо.

Нажабат жаловалась:

— Когда Патимат варит еду, желудок просит еще, галушки у нас считанные и мелкие, как монеты!

Если мама куда-нибудь отлучалась, я прятала яйца от сестер и берегла к ее приезду. Мы с Нажабат заготовляли кизяк и сушили сено на зиму. Мама, обнимая нас, говорила:

— Птички мои, с детства вам пришлось узнать нужду!

Хуризадай ушла, а мама села шить. Я держала в руках лампу, освещая дорогу маминой иголке. Была поздняя темная ночь. Вдруг кто-то громко постучал в окно.

— Наверное, Омардада! — мама открыла дверь. — Жамал! — вскрикнула она с отвращением.

— Парихан! — он просунул голову в комнату. — Я каждую ночь прихожу к твоему дому. У тебя каменное сердце.

— Да, ты прав. После смерти Ахмеда окаменело мое сердце. Хоть каждую ночь спи у моего порога, и это не тронет меня. Я тебе давно это сказала, неужели еще не понял?! Я думала, что под твоей богатой шапкой — достойная голова.

— Ты еще молодая женщина, пойми меня! Я бы не дал крылу бедности коснуться вас, заменил бы отца твоим детям!

— Не нужен нам чужой муж и чужой отец. Если еще раз придешь, то поговорю с тобой по-другому.

Она захлопнула дверь за Жамалом.

Я долго не могла заснуть — представляла Жамала на месте моего отца. Эта мысль приводила меня в ужас. Во сне я увидела, что маму похитил человек с длинными черными усами. Плакала, босиком бежала я за ней и проснулась от собственного крика. Мама, закрыв глаза, лежала между Нажабат и Асият.

Первые годы после смерти отца я все время боялась, что умрет и мама. Если она где-нибудь задерживалась, я не находила себе места. Потом стала бояться, как бы мама не вышла замуж. Я не могла видеть, когда она шила себе обновку.

После ночного посещения Жамала я шла в школу через кладбище. Долго простояла у отцовского надмогильного камня и опоздала на урок. Глаза мои покраснели от слез.

— Что случилось? — спросила учительница.

— Упала, — коротко ответила я.

Во время перемены ко мне подошла Хафизат.

— Ты плачешь потому, что твоя мать вышла замуж?

— Это неправда! — ответила я резко.

— А женщины говорят, что теперь ее муж Жамал.

— Не нужен он нам! — я выбежала из класса.

Дома я сняла со стены карточку отца и легла в постель. Увидев мои покрасневшие глаза и фотографию отца в руке, мама спросила, что со мною. Я рассказала ей правду. Выслушав, она как-то криво усмехнулась.

— Легко, дочка, сплетницам сидеть возле мужей и осуждать вдов. Если тебе еще раз скажут, отвечай: «Захочет — выйдет моя мама замуж! Не ваше дело!» А ты меньше раздумывай над тем, что понять еще не можешь.

Я чувствовала, что обидела ее, злилась, ругала себя, — зачем завела этот разговор.

— Жизнь лягушки на суше виднее, чем жизнь вдовы. — Мама повесила фотографию отца на место.

Через три дня она уехала по делам в Буйнакск. Я осталась дома с младшими сестрами. Омардада часто навещал нас.

— Умницы! — говорил он радостно, когда заставал нас за работой. Ему не нравилось, что мама ездит в город и распродает свои вещи. «Ухаживай за землей и работай в колхозе! — говорил он ей недовольно. — Комок земли ветер не унесет. Земля вернет тебе в три раза больше, чем ты отдала ей».

Он и на этот раз отговаривал ее от поездки. Мама пообещала, что эта будет последней.

Иногда, когда мамы не бывало дома, к нам заходила Пари. Она работала в колхозе счетоводом. Изменились многие люди аула, другой стала и Пари. Глаза ее теперь никогда не бывали веселыми. Мы учили уроки, а она заполняла цифрами какие-то книжки. Временами ее длинные худые пальцы замирали на счетах — она погружалась в раздумье. Я не знаю, о ком она думала — об отце, от которого после его отъезда на фронт не пришло ни одного письма, или о Сайгиде. Я любила Пари и грустила вместе с ней.

Однажды она особенно долго молчала. Мы с Нажабат давно приготовили уроки и шелестели газетами. Асият спала. Я читала все сводки с фронта. Нажабат больше интересовали фотографии.

Вдруг Пари вскочила.

— Патимат, бей по столу! Хлопай в ладоши, Нажабат! — Пари раскинула руки, на носках поплыла мимо стола. Мы растерялись, а она разводила руками, выгибала стан, плясала, сурово сведя черные брови. Яркий блеск ее глаз пугал меня, дрожащие губы вызывали жалость и сострадание. На щеках Пари запылал давно потухший румянец, ровный пробор в темных волосах казался белой каймой по траурному шелку. Она кружилась по комнате, забыв о том, что не одна, и мы со страхом следили за каждым ее движением. Мне хотелось кричать. Танец выражал столько скорби, что это поняла и Нажабат — она потихоньку всхлипывала.

Вдруг Пари громко крикнула и упала на пол.

— Что с тобой, Пари? — Я пыталась ее поднять.

— Все меня душит. Как могила кругом, — говорила она сквозь рыдания. — Все надоело, Патимат! Хочу хотя бы на минуту забыться, петь, танцевать, смеяться, как прежде! Кто мне скажет, где мой отец? Где Сайгид? Я тоже могла бы быть на фронте!

— Пари, перестань, мне страшно!

— Пари, я тоже пойду на фронт, я убью всех фашистов! — Слова Нажабат заставили Пари опомниться.

Девушка поднялась на ноги.

— Простите меня, я сама не знаю, что делаю. Эти три дня я как в котле киплю и во сне все вижу Сайгида. Вы меня не осудите, я знаю, — говорила Пари, умываясь холодной водой.

На следующий день, возвращаясь из школы, я заметила необычную картину: по одному, по двое люди направлялись к дому Омардады, а когда я подошла ближе, услышала страшный крик.

Я бросилась в дом: «Что случилось?!»

На веранде с конвертом в руках стоял Омардада. Желтоватая бледность была разлита по его лицу. Глаза как бы подернул туман. Возле, ударяя кулаками себя в грудь, металась Халун.

— Сайгид, мой сын любимый, для вражеской ли пули родила я тебя! — выкрикивала обезумевшая от горя женщина.

— Аллах! За что нам это наказание! — причитали другие женщины.

Опираясь всем телом на посох, по ступенькам поднимался старый Хаджидада. На веранде он постоял, что-то мешало ему говорить, старик только шевелил посиневшими губами. Наконец он взял руку Омардады своей худой, будто прозрачной рукой.

— Терпение! — вымолвил он дрожащим голосом.

Омардада был как во сне. Он то снимал лохматую папаху, то проводил руками по плечам Хаджидады. Лицо его подергивалось. Женщины рыдали, удерживали рвущуюся куда-то Халун. Приход каждой новой гостьи усиливал крики и причитания. Двор наполнился людьми. Вдруг все расступились. Во дворе появилась мать Пари, согнувшаяся, постаревшая, одну руку она прижимала к груди, другую заложила за спину. На последней ступеньке она выпрямилась, ударила себя по коленям и запричитала:

Мать Пари, отстраняя руками людей, подошла к Омардаде.

Стон, вырвавшийся у Омардады, заглушили женские вопли, причитания. По лестнице вихрем взбежала Пари. Конец ее платка волочился по земле. Она искусала губы до крови, но глаза ее были сухи. Халун сразу бросилась к ней:

Мать Пари притянула к себе дочь, поправила платок на ее голове.

выкрикнула она исступленно.

Халун положила руку на плечо Пари и заголосила:

Мне казалось, что я вижу страшный сон, который ничто не может прервать. Не могла я поверить, что нет на свете Сайгида — веселого, доброго, сильного джигита. Все внутри у меня умерло, замерзло, окаменело.

Несколько последующих дней проплыли, как в тумане.

Еще три семьи получили похоронные. Для жителей маленького, зажатого горами в кулак аула это было большим, общим горем. О погибших скорбели все живые.

На третий день утром я шла к роднику за водой — оглянувшись, увидела сзади Омардаду. Вдруг он свернул в сторону. Я решила, что он хочет избежать встречи с идущей мне наперерез Хуризадай.

— Патимат, только не пугайся, — сказала Хуризадай. — Хочу тебя предупредить. Мама твоя сейчас в больнице. Она поскользнулась, ушибла ногу.

— Мама! — крикнула я и, бросив прямо на камни кувшин, побежала что было сил в больницу. Санитарка пропустила меня в палату. У маминой койки уже сидел плачущий Омардада. Мама тоже всхлипывала — не от боли, они вспоминали Сайгида. Нога у нее была в гипсе. Возвращаясь из города, мама упала и сломала ногу.

Подавленная, шла я из больницы. У самой тропинки маленький голубой цветок горделиво поднимал головку, пробив плотную корку земли. Я присела рядом. И сразу стало как-то шире и просторнее небо, ярче и горячее солнце. Я глядела на нежный цветок, а на сердце становилось легче — беды и горести последних лет на миг отступили.

И вдруг рядом я заметила еще один крохотный росток, настойчиво пробивающийся к свету. Стала осторожно ногтем разрыхлять вокруг него землю. И тут рядом со мной оказался Омардада.

— А ты знаешь, доченька, что это за растение? — спросил он, нагибаясь и внимательно вглядываясь в зеленый росток.

— Нет, Омардада!

— Это фасоль. Семя жертвует собой, разрывается на части и погибает ради того, чтобы летом на зеленых плетях созрело несколько стручков.

— Как интересно!

— С каждым годом, если ты будешь внимательней, перед тобой раскроется еще больше чудес…

Омардада пошел к делянке, а я помчалась домой, накопала земли в ведро и сунула туда несколько семян фасоли. И тут неожиданная радость погасла в моем сердце. Я вспомнила, что у нас нет ни зерна пшеницы, ни картофелины — нечем засеять делянку. А вокруг кипела жизнь — люди свозили навоз на поле, готовили инвентарь для весенних работ.

Мама поправлялась медленно. Три месяца пролежала она в больнице. Но и там не сидела сложа руки — я ей приносила шерсть, а она, скрываясь ото всех, вязала носки и перчатки. Кто-то тайком продавал ее изделия на базаре.

Однажды она сказала мне:

— Патимат, не лучше ли вернуть наш земельный надел колхозу: нам его не обработать! Опять все наваливается на Омардаду. Засеет свой и за наш примется. А ведь он стареет, ему нелегко. Да и сколько можно нам рассчитывать на его помощь!

— Нет, мама, оставим себе делянку, — сказала я твердо, хотя чувствовала, что мама права.

На уроках я все время думала над мамиными словами. Действительно, больше нельзя допускать, чтобы Омардада нам помогал. Ведь мы уже не дети! Вернувшись домой, я предложила Нажабат ночью, потихоньку от взрослых, самим вывезти навоз из хлева на делянку. Нажабат нравилась всякая таинственность, она отнеслась к моей затее очень горячо. Асият мы тоже посвятили в наш замысел.

Вечером мы прокрались в хлев. Нажабат и я копали навоз, а Асият держала в руках зажженную лампу. Работа оказалась не такой легкой, как мы предполагали. Вдохновение Нажабат погасло, пропал и мой азарт. Не знаю даже, чем бы все это кончилось, если бы не обнаружил нас в хлеву мой одноклассник Алибег. Он зашел за книгой по истории. Мы с ним дружили, и все же я никак не могла подавить в себе неприязнь к нему — он был сыном Жамала.

— Что вы здесь делаете? — спросил Алибег, просунув в дверь голову.

Назло ему я стала изо всех сил нажимать на лопату.

— А разве не видишь?

— Да вам же одним не справиться! Позвали бы ребят на помощь!

— И сейчас не поздно, если кто желает помочь! — задорно откликнулась Нажабат.

— Нам не нужны чужие руки, — с вызовом заметила я.

— Я вижу, что ты все можешь сама! — Алибег взял из рук Нажабат лопату. Не успела я сделать и несколько взмахов, как Алибег накидал из хлева во двор целую кучу удобрения. Но поработал он недолго, молча бросил лопату на землю и убежал.

— Видишь, даже он устал! — Нажабат снова принялась ковырять слежавшийся навоз. А мне совсем расхотелось работать. Запал прошел.

Но тут вернулся Алибег да еще привел с собою пятерых друзей. Они приволокли ручную тележку, быстро перевезли все удобрения и разбросали его по делянке.

Омардада изумился, увидев утром наше поле.

— Уж не черти ли ночью здесь поработали! — воскликнул он. А когда мы ему все рассказали, старик похвалил нас: — Молодцы! Вы привязаны к земле, вам легко будет жить на свете! Пахаря земля всегда накормит!

…До аула дошло известие, что в горах бушует буран — погибают овцы. Нависшая над отарами угроза — а близилось время окота — заставила колхозников выехать на помощь чабанам, на время отложив прочие дела. Омардада, отправляясь вместе с другими, оставил нам семена пшеницы. Весенние работы были приостановлены, колхозные быки отдыхали. Сейчас бы и вспахать нашу делянку! Но без взрослых нам не управиться. А как приятно было бы обрадовать маму, сказав, что участок наш засеян!

Размышляя над этим, я спешила утром в школу. Навстречу шел высокий плечистый человек. Раньше я его в наших краях не встречала.

— У вас в ауле работа не найдется? — спросил он.

— А какая вам нужна работа? — осведомилась я вежливо.

— Какая есть…

— Нам как раз нужен человек, чтобы вспахать участок. — Я вспомнила о деньгах, накопленных мною от продажи яиц.

— Вот и считай, что тебе повезло! Я готов приступить хоть сейчас.

Забыв о школе, я повела незнакомца к нашей делянке. Напрасно ждала я, что он, подобно Омардаде, перед началом работы станет совершать торжественную церемонию. Нет! Новый пахарь даже не снял больших, тяжелых ботинок. Размахивая кнутом, он принялся гонять быков вкривь и вкось по полю.

Вскоре участок был весь покрыт неровными бороздами. Незнакомец взял деньги, съел предложенную мною яичницу и отправился своей дорогой.

Из школы прибежала радостная Нажабат.

— Маму выписывают из больницы! Сейчас отнесу ей одежду.

За мамой мы пошли все трое.

По дороге она сама увидела распаханную делянку. Мы ждали, что она обрадуется. И правда, сперва лицо ее озарилось улыбкой. Она с гордостью посмотрела на меня, свою старшую дочь, как будто говоря: «Вот и выросла надежная помощница!» Но, сойдя с межи на пашню, мама далее вскрикнула от горя. Между бороздами оказались целые нераспаханные островки неразрыхленной земли. Мама нагнулась, зачерпнула земли, стала пересыпать ее в руках — и не нашла ни зернышка пшеницы. Этот проходимец, пока я готовила еду, видно, украл семена, которыми поделился с нами Омардада.

Маму охватило отчаяние.

— Как можно обмануть землю! — громко кричала она. — Ведь придет время — он в нее ляжет сам! Пусть его засыплет столько бед, сколько зерен он украл у сирот!

Сестер она отправила домой, мы вдвоем пошли к колхозной конторе. Мама помедлила у дверей и внезапно повернула назад.

— Мало ли у нас в ауле семей фронтовиков! Я пенсию получаю, нам стыдно просить…

Дома она с трудом подняла крышку тяжелого сундука, отыскала на его дне обернутое ватой золотое кольцо. Ярким огоньком пылал на нем красный рубин. Долго мама смотрела на кольцо.

— Пойдем, Патимат, — сказала она. — Возьми мешочек для зерна…

…На веранде своего дома лежал, греясь под лучами солнца, Сурхай.

— Ревматизм замучил, — пожаловался он, когда мы сошли. — Даже встать не могу, чтобы вспахать участок…

Мама рассказала ему о наших бедах и подала кольцо. Он подержал его в руках, улыбнулся.

— Даже если мне скажут, доченька, что я умру без этой драгоценности, все равно оставь кольцо себе. Три дочки растут — оно им пригодится. Эй, жена! — крикнул он. — Дай им мерку пшеницы!

Она бросила косой взгляд на Сурхая, жадно посмотрела на кольцо, но пошла за зерном, не вымолвив ни слова.

— Нет, Сурхай! — заволновалась мама. — Именем хлеба клянусь, ни одного зернышка я не возьму даром. Время весеннее, откуда у вас лишнее зерно?

— Послушай меня, Парихан, не было — не дал бы. А на кольцо не обменял бы все равно. Если соберешь урожай — вернешь мне долг осенью. Пусть аллах пошлет вашей семье счастье, пусть каждое зернышко принесет целую мерку!

— Спасибо за добро! — сказала мама, принимая из рук рассерженной жены Сурхая пшеницу. — Осенью я вам все верну.

Домой мы пришли, когда совсем стемнело, Нажабат успела приготовить поесть.

А когда вставшая из-за гор луна осветила утесы, мама сказала «Лахавлавала», и мы вдвоем направились к нашей делянке.

На меже мама сбросила чувяки и прочитала молитву. Надевая ярмо на шею быка, проговорила:

— Буду сама пахать! На шапку того подлеца не променяю я своего платка!

— Мама, у него не было шапки, — вспомнила я.

— Пошли аллах на него свой гнев! Пусть у обманщика никогда в жизни не будет на голове шапки!

Мама улыбнулась, и я не могла понять — шутит она или говорит серьезно. При свете луны она мне показалась такой молодой и красивой, что я долго не могла отвести от нее взгляда.

Мама пошла за плугом, а я вела быков. В земле оставалась ровная, глубокая борозда. Пока мы перепахивали делянку, луна спряталась за хребет. Посеять мы не успели и рано утром опять были на своей делянке.

— Пусть из одного зерна вырастет сто, — приговаривала мама, разбрасывая семена. — Пусть стебель вырастет высоким, а колос созреет обильным!

— Ты, Парихан, уже успела выйти в поле! — крикнула со своей делянки Хуризадай. — Пошли аллах, чтобы болезнью ты искупила все свои грехи!

— Спасибо за добрые слова! — отозвалась мама. — Пусть аллах пошлет и тебе здоровья. А я, видишь, только начинаю…

Последние мамины слова перевернули мне душу. Как же ей тяжело! И как нелегко было мне самой!

— Мама, когда я стану совсем взрослой, буду все сама делать, чтобы ты, наконец, отдохнула, — сказала я.

— Что ты, моя доченька! У тебя будет другая жизнь. Тебе не придется переносить то, что выпало на мою долю. Ты окончишь школу и поедешь учиться дальше. Твой отец мечтал, чтобы ты стала доктором.

— Нет, мама! Я хочу пахать землю, выращивать хлеб, как Омардада.

— Ну что ж! Это еще лучше. Будешь ты у меня агрономом.

— Омардада тоже агроном?

— Омардада, может быть, даже больше, чем агроном, доченька! Но когда он был маленьким, нас, аварцев, нигде не учили. Омардаду жизнь научила, а любовь к земле у него в крови.

— А у меня, мама, она в крови? — спросила я с надеждой. Так мне хотелось, чтобы у меня в крови было то же, что у моего любимого Омардады.

— Да, да, и у тебя тоже в крови, — ласково успокоила меня мама. — А если еще к этой любви прибавятся и годы учения, совсем будет хорошо.

От маминой улыбки и от сознания, что я буду знать так же много, как Омардада, на сердце у меня стало тепло. Я видела в мечтах созревшие колосья, зерна которых я посеяла своей рукой.

Теперь, став взрослой, я поняла, что нет ничего на свете чище и слаще детской мечты!

Сегодня последний экзамен перед летними каникулами! Раньше всех пришла я в школу. С математикой я всегда была не в ладах и этого экзамена очень боялась. Алибег увидел меня, одиноко стоящую у окна.

— Я знал, что ты давно пришла, — сказал он, улыбаясь.

— Я тоже знала, что ты скоро придешь, — я улыбнулась, совсем не желая этого.

— Ты не волнуйся, Патимат.

— Уж не желаешь ли ты помочь мне? — спросила я вызывающе.

— Не напрашиваюсь. Не хочешь, не буду помогать. А почему ты разговариваешь со мной так грубо?

«Правда, почему? — подумала я. — Он всегда готов прийти мне на помощь, а я, вместо того чтобы поблагодарить, обижаю его».

…Мы сидели с ним за одной партой. Обычно он сначала помогал мне, а только потом принимался за свою задачу.

— Алибег, сперва реши свою, — не раз говорила я ему.

— Когда я вижу твои испуганные глаза, я забываю о себе, — возражал он.

Однажды был случай, который заставил нас обоих смутиться. На уроке русского языка я услышала голос учительницы:

— Лучше бы Жамалов писал сочинение, а не рисовал.

— Моя работа уже готова! — заявил Алибег.

— Посмотрите, ребята, на его работу, — Татьяна Александровна высоко подняла тетрадь и показала всем. На обложке было изображено сердце, насквозь пробитое стрелой.

Класс захохотал.

— Я знаю, чьей стрелой ранено его сердце! — крикнул с задней парты Хазами.

— Патимат целит без промаха! — добавил кто-то. — Алибег всегда таскает ее портфель!

Татьяна Александровна с трудом успокоила развеселившихся учеников. Я плакала, уронив голову на парту. Алибег стоял рядом, потупившись. На другой день нас рассадили.

Теперь у меня был новый сосед — молчаливый увалень. Он всегда что-то жевал, спрятав голову под партой. «Ни с губ слова, ни с рук дела», — говорят про таких. Еще в первом классе получил он от ребят кличку «Дубовый пень». Вот тогда-то я почувствовала, как привыкла к Алибегу, как скучно мне без него. Но когда была у нас очередная контрольная, Алибег умудрился передать мне решение задачи. Я его аккуратно переписала в тетрадь. Учитель после проверки роздал нам работы — я получила «отлично», а Алибег — «посредственно». Недолго думая, я решительно пошла к столику преподавателя.

— Вы неправильно поставили оценки, — пролепетала я, сама не понимая, куда девалась моя храбрость. — Мне и Алибегу, — добавила я, помолчав.

— Как это может быть? — удивился учитель.

— Жамалов прислал мне правильное решение, а сам, наверное, в своей тетради сделал ошибку.

— А, понимаю! Тебе — баранья туша, а хозяину барана — селезенка! Сейчас мы все исправим. За то, что ты хотела меня обмануть, я ставлю тебе «плохо». «Плохо» получит и Алибег за оказанную им медвежью услугу. Но ты, Патимат, молодец, что призналась во всем.

Ребята смеялись.

— Ну что?

— Добровольно получила двойку!

— Вот чудачка!

Алибег, краснея, повторял с улыбкой:

— Как все это на тебя похоже, Патимат!

…Вот и сегодня Алибег волнуется за меня. Но волнуется напрасно. Недавно к нам назначили нового учителя — он вернулся с фронта без руки.

Новый преподаватель был очень внимательным и терпеливым. Как-то сразу многое изменилось у нас в классе. Даже те, кто раньше терпеть не мог математики, стали увлекаться этим предметом.

Алибег прислал мне две записки, предлагая помощь, но я отказалась. Справилась сама. Из школы мы возвращались вместе. Алибег рассказывал о своих планах.

— Обязательно буду летчиком, — он вытащил из портфеля вырезанные из газет фотографии Героев Советского Союза Валентина Эмирова и Магомеда Гаджиева.

А я не решилась говорить о себе — конечно, больше всего мне хотелось стать агрономом. Но иногда я изменяла этой мечте. Встречу Анну Петровну, вылечившую мою маму, и думаю — буду врачом, ведь и отец этого хотел. А когда строгая, но порою такая веселая Татьяна Александровна входила в класс — я мечтала стать учительницей.

Мы не сразу заметили идущих нам навстречу Жамала и Сакинат. Жена Нурулага, сладко улыбаясь, что-то говорила спутнику, он отвечал, размахивая руками, и тоже улыбался. Алибег, увидев отца, даже чуть-чуть побледнел и быстро спрятал фотографии в портфель.

— Ну что, сдал экзамен? — спросил Жамал у сына сухо.

— Сдал! А ты и сегодня не поехал к маме? — в голосе Алибега слышался упрек.

— У меня нет времени, мы идем получать инвентарь для фермы. Ты теперь взрослый, сам можешь навестить мать. — Жамал поспешил за ушедшей вперед Сакинат.

— Где твоя мама, Алибег? — спросила я.

— Дорогу в горах прокладывает вместе с другими. Вот уже неделя прошла, как она уехала, и отец ни разу там не побывал.

Остальную часть пути он молчал. У переулка, где мы обычно расставались, Алибег сказал:

— Ты завтра, Патимат, узнай наши отметки, а я съезжу к маме.

Но не успела я еще и пообедать, как с улицы услышала голос Хуризадай:

— Бедная Шумайсат, неужели это правда?!

— Да, я видела своими глазами! — кричала Хандулай. — Шумайсат отвезли в больницу. Ее чуть совсем не засыпало щебнем. А Жамала разыскать не могут!

Я выскочила на веранду. Алибег бежал по дороге к больнице. Я хотела догнать его, чем-нибудь помочь, но мама, вошедшая с охапкой травы во двор, меня удержала.

— Предоставь это мне, — сказала она и, вымыв руки, тоже пошла к больнице.

На другой день я вешала белье во дворе и увидела идущего мимо нашего дома Алибега.

— Как здоровье твоей мамы? — спросила я, выбежав за ворота.

— Немного получше. Я всю ночь просидел около нее. Только утром пришел домой, а отца нет. Ты его случайно не видела?

— Нет, не видела. Хочешь, я тоже пойду навестить твою маму?

— Не надо, Патимат. Я постараюсь отыскать отца. Ты никому не говори, что он не ночевал дома. Это я только тебе сказал…

IX

Мама вывалила в дуршлаг из кастрюли галушки и слегка ударяла по его краю пальцами, чтобы стекла вода.

— Почему не идет Асият? — Она посмотрела на дверь.

Мы послали Асият к Халун за кислым молоком, чтобы добавить в растертый чеснок. Я хотела сбегать за сестренкой, но Асият сама ворвалась в комнату, хлопая в ладоши. Кувшинчика в ее руках не было.

— Дядя Мажид приехал, дядя Мажид приехал! — кричала она, прыгая.

— Какой Мажид? — не сразу поняла мама.

— Мажид, сын Омардады. Неужели забыла? — смеялась Асият. — У него и пистолет есть и звездочка на шапке. Тетя Халун так плакала, так плакала, когда его увидела!

Мы побежали через дорогу, даже забыв закрыть дверь. Мажид сидел посреди комнаты, не сняв с головы военной фуражки. Халун обнимала сына и причитала:

Моя мать тоже заплакала и бросилась к Мажиду. Я стояла у двери, не смея подойти. Нажабат вошла в комнату с кувшином, полным молока. Видно, она подоила корову Халун. Сестра ловко процедила молоко, налила в большую кастрюлю и поставила на очаг. Я позавидовала ей, она держалась в этом доме как хозяйка. А меня смущало присутствие Мажида.

— Отец идет! — сказала Халун. — Слышите, скрипят ворота?

Мажид встал и пошел к двери, сильно прихрамывая. Омардада по своей привычке с шумом бросил на пол лопату и тяпку и появился на пороге. Все молча смотрели на него. Омардада растерялся было, потом овладел собой и со всегдашним спокойствием произнес:

— Ассалам алейкум, с приездом, сын мой!

— Валейкум салам, отец! — голос Мажида дрожал.

— Что ты так неожиданно? — в глазах Омардады показались слезы, но, не желая, чтобы их заметили, он нагнулся и стал развязывать чарыки. — Алхамдулиллах, слава аллаху, что хоть один живой вернулся, — шептал он. Кивком головы он показал на ногу Мажида. — Ранен?

— Ранен, отец, — ответил Мажид, снимая фуражку. Голова его тоже была перевязана.

— Ой, и голова разбита? — вскрикнула Халун.

— Пустяки!

— Слава аллаху, Халун, что вернулся. Ведь сын твой был не на свадьбе, — старался улыбнуться дрожащими губами Омардада.

Мы возвращались домой поздно. Гремел гром, молнии пронизывали темноту.

— Дождик! — радовалась Асият, шлепая босыми ногами по лужам.

Когда мы легли, по крыше вдруг так загрохотало, будто там топтался табун лошадей.

— Неужели град? — мама выбежала на веранду. — Аллах, как не вовремя! Ведь зерно сейчас наливается. Каждая градина с куриное яйцо!

Мама не была суеверной при жизни отца. А теперь узнала множество примет.

Она варила первое снесенное курицей яйцо. Если острая сторона оставалась пустой, «не надо спешить с пахотой, — говорила мама. — Иначе урожай будет плохой».

Если резали барана, она, посмотрев на вываренную лопатку, предсказывала хозяину, что его ждет, родится ли в этом доме сын или разразится несчастье. Загадывала она, будет ли богатым урожай, ждет ли счастье ее подрастающих дочерей. В полях она искала целебные растения. Если кто-нибудь порежет палец, она прикладывала к ранке какую-то траву; если на лице появлялся лишай, она тоже знала лекарство среди растений…

И сейчас мама старалась предотвратить грозу. Она читала молитву, подбрасывала камешки, размахивала топором. Не знаю, до каких пор она занималась заклинаниями, мы уснули. Утром я ее уже не застала. Дрожа от холода, я вышла во двор — промозгло, сыро! С улицы доносились стоны, плач.

— Последняя надежда была на урожай!

— Что теперь будет с нами?

— Все несчастья в наш век! — слышала я голоса.

Еще вчера такие зеленые, поля белели от нерастаявшего града. Колосья безнадежно полегли. Сунув ноги в мамины шлепанцы, я побежала к нашей делянке. Все стебельки до единого были прибиты к земле. Мама стояла на коленях, стараясь поднять поверженные колосья. Ее слезы падали на землю. Сейчас она сама показалась мне похожей на побитую градом травинку.

— Что теперь будем делать, мама? — спросила я.

— Не знаю, доченька, не знаю! — ответила она в отчаянии.

Засучив брюки до колен, шагая прямо по нерастаявшему граду большими босыми ногами, поднялся к нам с нижней делянки Омардада. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, играли в капельках, застрявших в лохматой шерсти его папахи. С одной руки на другую он перебрасывал сломанные градом колосья.

— Что делать, Омардада? — мама широко раскинула руки.

— Вслед за горем всегда приходит радость. Будем ждать, Парихан. — Он приложил руку к своему здоровому уху, как бы прислушиваясь.

— Когда же, Омардада, придет эта радость? Аллаха мы, видно, прогневали!

— Парихан, терпение — ключ от рая. Ты только посмотри, как терпелива земля. Чувствуешь, как она плачет?

Удивленная словами Омардады, я старалась услышать плач земли. Но ничего не слышала.

— Земля молчит, Омардада.

— Если бы, доченька, она плакала громко, об этом знали бы все, все, — он погладил меня по голове и пошел дальше по полю.

Солнце пригревало. Пригнутые к земле колоски поднимались у меня на глазах, цветы раскрывались, но картина поникшей зелени по-прежнему вызывала печаль. Вдруг откуда-то донесся стон, и я решила, что плачет земля. Сама того не замечая, я начала громко всхлипывать.

— Патимат, как ты близко все принимаешь к сердцу, совсем как взрослая! — мама вытерла мне слезы. — Еще наплачешься, успеешь. Идем домой, дочка!

На большом камне у аула стоял Мажид и смотрел в поле. У него немного отросла борода. В выутюженной, парадной военной форме он показался мне прекрасным.

— Ты видишь, сынок, разбита земля, погиб урожай, — сказала ему мама.

— Я страшнее видел, Парихан! Мне приходилось топтать израненную, сожженную огнем землю…

— Чтобы аллах послал каменный дождь на Гитлера, который принес людям столько горя! Когда наступит конец этой войне?

— Скоро, Парихан, скоро!

— Ох, забыла я, Патимат, иди одна! Мне надо забежать за бельем, военные меня просили постирать, — сказала мама и пошла по дороге в крепость.

Мажид молчал, и я решила потихоньку уйти домой.

— Подожди! — он повернулся ко мне. Но я не успела и шагу шагнуть, как поскользнулась на размокшей глине и упала. Мажид помог мне подняться. Я смутилась.

— Патимат, я только сегодня заметил, как ты выросла. Когда я уезжал, ты была еще ребенком.

— Прости меня, я побегу! Как я платье испачкала!

Мне очень понравились его слова, что я стала взрослой.

Я прибежала домой, отчистила грязь и подошла к ведру, стоявшему на окне. Там уже завивались стебельки фасоли, а кое-где между листьями прятались цветы.

Вот их град никогда не побьет! Не только фасоль, но и пшеница может расти в комнате!

К возвращению матери из больницы все наши окна были заставлены старыми мисками, кувшинами, треснувшими чашками. Всю свободную посуду я наполнила землей и посадила бобы, зерна пшеницы, даже картошку.

Мама, увидев все это, промолчала, только улыбнулась краешком губ. Но когда вечером пришел Омардада, я от него услышала совсем не то, что ждала.

— Не дело ты задумала. Комнатный огород — это красиво, но бесполезно. Уже не раз я тебе говорил — надо любить птицу в небе и цветок в поле. Вырастить цветок в горшке дома нетрудно, надо научиться выращивать колос на воле, чтобы не боялся ни дождя, ни ветра. Сейчас люди этим-то и заняты. Человек умнее природы — он действует разумно. Скоро мы будем хозяевами и над градом и над дождем…

— А разве, Омардада, все это не воля аллаха? — спросила я робко. — Ты даже за плуг не берешься, не помолившись…

В глазах Омардады зажегся и погас какой-то огонек.

— Конечно, все от аллаха, помимо его воли и волос с головы не упадет. Но я ведь не аллах и не пророк его, а, бывает, могу предсказать, когда ждать дождя, а когда сухого ветра. И без вареного яйца могу посоветовать — пора приступать к пахоте или надо повременить…

— Так откуда ты все это знаешь?

— Это мне, дочка, сама природа подсказывает. Надо только уметь смотреть и слушать. Учиться, дочка, нужно. Без знаний даже аллах не поможет.

— Я забываю о нашем горе, только когда есть работа, — сказала мама, вынимая из мешка груду белья. — Подогрейте, дети, воду. Будем стирать.

Мы с Нажабат теперь часто помогали маме. Сегодня она устала быстрее обычного.

От пота и пара лицо ее отекло и покраснело.

— Иди отдохни. Мы сами закончим стирку, — попросила я, выжимая рубашку незнакомого солдата.

— Не могу я, дети, бросить работу на половине. Вместе взялись, вместе и закончим. Но посмотрите, кувшины пустые, воды нет, — она вздохнула.

— Это из-за тебя, ты сказала, что хватит, — зашипела на меня Нажабат.

— А если ты знала, что не хватит, почему не сбегала к роднику?

— Сбегаю. Я не такая трусиха, как ты, — она взялась за кувшин.

— Я хуже тебя, что ли?! — схватив пустой кувшин, я пошла следом за сестрой.

На улице было темно и страшновато. Когда мы вошли в ущелье, почему-то стало светлее. Но меня пугал каждый куст, каждый камень.

— Смотри, Нажабат, там кто-то идет, — прошептала я.

— Чего ты боишься? — смеялась Нажабат. — Хороша бы ты была на войне. Думаешь, наши в тыл к врагам ходят днем по шоссейной дороге? А вот я ничего не боюсь. Если бы меня взяли на фронт, я бы столько убила фашистов!

— На войне и я не отстала бы от других! — ответила я решительно, но, как я ни старалась взять себя в руки, мне было очень страшно.

Когда мы дошли до утесов, в которых, подобно раскрытым ртам, зияли пещеры, Нажабат предложила:

— Давай-ка проверим себя!

— Как это «проверим»?

— Я пойду одна к роднику, а ты будешь здесь меня ждать. Потом я буду стоять, а ты сбегаешь за водой.

— Мама ждет, Нажабат, некогда. Лучше завтра…

— Омардада говорит, что не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Лягушке обещали завтра дать хвост, вот она без него и осталась…

Нажабат не спеша направилась к роднику.

Я закрыла глаза и считала: раз, два, три… Когда же я наконец услышу шаги Нажабат?

Она вернулась.

— Иди теперь ты.

Сперва боязливо, потом все увереннее и увереннее шагала я по скользкой каменистой тропинке. Ай! Что это такое? Под скалой я увидела великана, он двигался мне наперерез. Я громко закричала. Мой испуганный вопль повторили скалы. Вмиг рядом со мной очутилась Нажабат.

— У тебя сердце заячье! — сказала сестра сердито.

— Да, оно чуть-чуть не разорвалось! Я увидела такого страшилу.

— Никого тут нет! Ты просто трусиха! Думаешь, мне не больно, когда я втыкаю в кожу иголку? Дома я покажу тебе мою руку, только смотри маме не проговорись, что я собираюсь уехать на фронт, а то она раньше времени будет волноваться.

Мне стало стыдно. Младшая сестра готовится на войну! Я вспоминала ее поступки, которым прежде не придавала значения. Как-то рано утром я увидела Нажабат, босиком бегающую по снегу. Я тогда ее расспрашивала, она сказала, что мне померещилось. Сколько раз она уходила ночевать к Омардаде, а теперь я узнала, что она одна бродила по лесу, карабкалась по скалам.

Дома Нажабат засучила рукава: кожа повыше локтя была в красных крапинках.

— На, воткни сюда! — протянула она мне иголку.

— Ты что, с ума сошла?

— В газете было написано, как фашисты одной школьнице загоняли под ногти иголки, а она молчала. Вот посмотри, — сказала она и поднесла иголку к руке.

Я зажмурилась и прикусила губу.

— И ты попробуй! — настаивала сестра.

— Нет! Лучше ночью снова пойду в лес.

— Правда? — крикнула она, и в ее глазах блеснула радость. — Теперь будем ходить за водой только по ночам. Сегодня пойдем со стороны дома Исы.

Я согласилась. Одержимость сестры меня пугала больше, чем ее мечта убежать на фронт. Я, несмотря на свою робость, не хотела оставлять ее одну. Три ночи подряд мы ходили к роднику потихоньку от мамы. Наши «прогулки» постепенно затягивались. Нажабат заставляла меня взбираться на скалы, лазить в овраги. Сколько разных ролей мне пришлось сыграть в эти ночи! Чаще всего я была немецким генералом, допрашивавшим партизанку Нажабат.

Вот и сегодня мы вышли из дому. По составленному днем плану нам предстояло вброд перейти реку и подняться к лужайке у подножья горы. Оставив меня там, Нажабат хотела одна побывать в заброшенном доме Шабагилава. Трусила я все меньше, но боялась за сестру. Все-таки она была младше, как бы с ней чего не случилось. На этот раз она быстро прибежала назад, запыхавшаяся и испуганная. Потянула меня за руку, я, спотыкаясь, побежала за ней. Вскоре мы оказались у двери заброшенного дома.

— Молчи, Патимат, — шепнула мне сестра.

— Что такое? — Я изо всех сил сжала руку Нажабат.

В доме плакала женщина. И вдруг я услышала противный голос Жамала:

— Перестань! Если ты сама ничего не понимаешь, слушай других.

— Ты меня обманул! — задыхаясь, говорила женщина. — Я опозорила себя, свой род, весь аул… Убей меня! Лучше умереть, чем смотреть честным людям в глаза. — Рыдания звучали сильнее.

— Кто она? — спросила я.

— Не знаю!

Не оглядываясь, держась за руки, стремглав мы побежали в аул. Во дворе нас увидела мама — она вышла из хлева с зажженной коптилкой в руках.

— Ходила смотреть, не отелилась ли корова. А где вы пропадали?

— Гуляли, — слукавила Нажабат. — Воздухом дышали…

Я боялась новых вопросов и сказала первое, что пришло в голову:

— Скоро отелится?

— Думаю, что совсем скоро. Поди, Патимат, подогрей воду.

— Скоро у нас будет свое молоко, сыр, масло! — хлопала в ладоши Нажабат.

До восхода утренней звезды бегали мы то в дом, то в хлев к корове.

— Моя белолобая, рогатенькая! — приговаривала мама, поглаживая ее по вздутым бокам.

Вдруг корова громко замычала.

— Скорее воды! — распорядилась мама.

Когда с помощью Нажабат я притащила полное ведро воды, дверь в хлев оказалась закрытой. Мы постояли в недоумении, но вскоре дверь распахнулась настежь.

— Посмотрите, какой славный теленочек, — сказала мама. Мокрый, лопоухий теленок, пошатываясь, стоял у стенки на тоненьких ножках.

— У него на лбу полумесяц! — крикнула Нажабат, нацеливаясь, как бы поцеловать его во влажный носик.

Утром, когда Асият проснулась, теленок, накрытый большой корзиной, грелся у очага.

— Асият, гляди! — я подняла корзину.

— Ой, теленок! — сестра быстро соскочила с постели.

— Теленок, теленок! — пританцовывала Нажабат.

— Дай аллах Омардаде, Халун и их сыну столько лет жизни, сколько шерстинок в шкуре теленка! — сказала мама.

— А мы-то забыли их обрадовать! Ведь теленочек родился у телки, что нам подарил Омардада! — Нажабат уже мчалась к ворогам. — Сейчас я скажу им, скажу о теленке!

X

За невеселыми холмами поднимались седые головы высоких суровых гор. Должно быть, им было скучно одним там, в вышине, и они порой роняли скупые, холодные слезы. Капли соединялись в ручейки, и вот на груди одного из великанов рождалась шумная река. Она с грохотом сбегала вниз, с разбегу ударялась о скалы, глотала небольшие валуны, с корнем вырывала и тащила за собой слабые, прицепившиеся к скалам кустики. Своенравная река думала, что все ей под силу. Но вот налетела она на крепкое ореховое дерево, не зная, как глубоко вошло оно в землю корнями, как широко раскинулись его ветви. С размаху ударившись о толстый могучий ствол, река отпрыгнула. Орех стоял недвижимо, ни один лист не дрогнул на ветке. Река, собрав силы, вновь атаковала дерево, и снова отпрянули усталые волны.

Я глядела на быструю горную речку, повторяющую свои наскоки, и вспоминала слова Омардады: «Дерево держат корни, а человека — люди».

У нас, школьников, сегодня экскурсия на строительство электростанции. Мы знаем со слов учителя, что скоро электростанция «войдет в строй» и в ауле зажгутся лампочки, заработает мельница. Но сейчас не это волновало меня. Я думала об экзаменах, вынула из сумки физику и стала учить.

Я оторвалась от учебника, чтобы отбросить мешавший мне камень, и увидела рядом с собою Алибега с белой повязкой на руке.

— Что с твоей рукой?, — спросила я.

— Ничего, — ответил он, покраснев.

— Если ничего, почему она забинтована?

— Просто так.

— Просто так ничего не бывает. Покажи мне…

— Сейчас еще не могу, потом, — сказал он, срывая травинки здоровой рукой.

— Ну и не надо! — обиженная, я снова опустила глаза в книгу.

— Все мои секреты связаны с тобой, Патимат, — начал он.

— Не мешай мне заниматься!

— Хорошо, не буду.

— Помогаешь только одной Патимат, — затараторила подбежавшая Хафизат. — Можно хоть одну минуту и о других подумать. — Она протянула ему листок с задачей по физике.

— Дай сюда! — сказал он не очень вежливо и, взяв бумажку, пробежал ее глазами. Я делала вид, что не обращаю на них внимания.

— Еще что тебе нужно? — спросил он, быстро объяснив решение и желая отвязаться.

— Ничего! — ответила Хафизат и, будто назло, осталась сидеть с нами.

Алибег сердито рвал траву, вскакивал, опять садился. Наконец отошел от нас к своему приятелю и шепнул ему что-то на ухо. Друг крикнул:

— Хафизат, иди сюда, ты мне очень нужна!

Она догадалась о хитрости Алибега, В глазах ее вспыхнула обида. Она убежала, а Алибег сел снова рядом со мной. Я не знала, куда мне смотреть, будто совершила что-то позорное. Мне не понравился поступок Алибега.

— Сидит на месте, хоть огонь под ней разводи! — сказал Алибег, глядя вслед Хафизат.

— Зачем ты ее обидел?

— Почему она, как телохранитель, всюду за нами таскается?

— Не желаю этого слышать! Сиди один! — Я вскочила на ноги, взобралась на холмик и снова раскрыла книгу. Хотя глаза мои бегали по строчкам, я ничего не понимала. Мне было жаль обиженную Хафизат. Надо бы подойти к ней, поговорить о чем-нибудь постороннем, немного успокоить. Но я твердо знала, что не сделаю этого. Хафизат самолюбива, нельзя показывать, что я заметила ее огорчение. Она и так никогда не забудет, что Алибег был груб с ней при мне.

— Патимат! — снова услышала я рядом голос Алибега.

Не успела ему ответить — он протянул мне руку, с которой снял бинт.

— Ты обжегся? — я с ужасом глядела на вздувшуюся, покрасневшую кожу.

— Посмотри повнимательнее!

У основания большого пальца я увидела татуировку: буква «П» была вписана в букву «А», будто обнимавшую ее.

— Зачем это? — только и могла я вымолвить.

— Сам понимаю, что это глупо.

Я отвернулась. Я не понимала, почему плачу. От моих слез покрывались расплывающимися пятнами страницы лежавшей на коленях книги. Какой-то неясный голос шептал на ухо: «Впереди счастье!»

Вечером, вернувшись домой, я бросила на стол учебник и взяла стихи.

Мне казалось, что эти строки написал кто-то для меня, сейчас, сегодня, а не много лет назад! О, безыменный поэт прошлого, как ты мог угадать мои мысли, понять чувства? От лирических размышлений меня отвлек голос Омардады.

Старик зашел к нам вместе с Халун.

— Не спите еще, Парихан?

— Что вы, еще рано, — ответила мама.

— А где Патимат?

— Экзамены ее совсем замучили. Ни ночью сна, ни днем покоя! Пришла с экскурсии, занимается в той комнате.

— Молодец! — похвалил Омардада. — Человек с детства должен к любому делу относиться серьезно.

Мама вздохнула.

— Она такая же беспокойная, как и я. Всякая мелочь ее трогает. Ну, а как у вас? Я сегодня Мажида встретила рано утром в поле, а он ведь еще и на работу поступил. Что, если его раны от двойной нагрузки вскроются?

— Не хотел я, Парихан, чтобы он шел работать в военкомат, — сказал Омардада. — Если каждый, кто возвращается из армии, пойдет работать в учреждение, что будет с землей? Скучает земля по сильным мужским рукам…

— Ради аллаха, Омар, перестань, — перебила мужа Халун. — Как заведешь разговор о земле, конца не жди!

— Ладно, Халун, ладно! Мы, Парихан, сегодня не просто поговорить зашли. Сперва иголка, потом нитка. Мы к тебе по делу, сразу скажу. Если ты не против, и дочка твоя согласится, мы хотим, чтобы Мажид стал твоим сыном, а Патимат нашей дочкой.

— Ой, да Патимат еще ребенок! — вскрикнула мать. В ее голосе звучали гордость и растерянность.

— Конечно, Мажид намного старше Патимат. Но, Парихан, это не так уж плохо. Ты была моложе Ахмеда лет на десять, да и я старше Халун года на два.

— Года на два?! — возмутилась Халун. Возраст был ее слабым местом. Толком никто и не знал, сколько ей лет. В каждом новом году Омардада говорил: «Мы все стали старше на год, а Халун моя ровно на столько же моложе». И сейчас Халун не на шутку рассердилась. — Это самое малое, если ты старше меня лет на пятнадцать. Вспомни, ты совсем седым женился.

— Раз вышла за такого, значит, тебе нелегко было найти мужа, — шутил Омардада.

— Да я просто тебя пожалела!

— Благодарю тебя, Халун, если бы не ты, так и остался бы холостяком. Ну, об этом мы поговорим дома. Всему свое время. Парихан, прошу тебя быть откровенной, — голос Омардады прерывался. — Если тебе не нравится то, о чем мы с Халун говорим… Может, у тебя другие виды на будущее твоей дочери, скажи нам прямо! Не пойдем наперекор счастью Патимат, мы ведь родственники и друзья. Свою надежду мы тогда схороним. Будем считать, что между нами не было этого разговора. Мы тебе ничего не предлагали, ты ничего не слышала… И злости не затаим…

— Созревшими колосьями клянусь, я не могу представить другую девушку хозяйкой в нашем доме, — добавила Халун.

— Вай, вай, Омардада! Я никогда еще не думала, что Патимат уже невеста! — мама разволновалась. — Выросла она быстро, как трава на плодородной земле, а ум-то у девушек приходит с годами. После окончания школы она хочет ехать учиться. Если Мажид ей нравится, а она ему, я буду только радоваться… Ваш сын мне не чужой, а моя дочка вам как своя. Но много лет надо еще ждать.

— Нам сейчас ничего и не нужно, — ласково говорила Халун. — Пусть учится. Кто-кто, а мы не против знаний. Пока идет война, пока сын не совсем здоров — какая может быть свадьба. Он и сам так думает. Мы зашли просто поговорить.

— Зятя желаннее, чем Мажид, мне не найти, а родителей лучше, чем вы, дочка моя не сыщет. Пусть будет так, как вы хотите.

— Я знал, что ты мне так ответишь, — заметил Омардада. — Но я прошу об одном. Нельзя сговариваться за спиной у невесты. Теперь не старое время, ты спроси у дочери. Если она не против, будем считать дело решенным. Муж и жена, Парихан, как два крыла, если крылья не машут согласно, птица не полетит!

— Не хочется мне оглашать наше решение, Омардада! — сказала мама. — Пусть все останется между нами. Мне жаль одетую в траур Пари. Пожалеем ее, помолчим…

— Что поделаешь, Парихан, живые умирают, мертвые не встают. Я сказал матери Пари, что им пора выдавать дочь замуж. Я не хочу, чтобы из-за смерти моего сына вся ее жизнь была поломана.

— А я не теряю, Омар, надежду, пусть Пари еще подождет.

— Надежды никто не в силах отнять у лютей. Но нельзя и мешать счастью Пари из-за нашего горя. Положить на ее дороге камень я бы никогда не решился. Она живой человек. Жизнь и ей должна улыбнуться. Спокойной ночи, Парихан.

Я услышала скрип закрывающейся двери.

Мама вошла ко мне в комнату и посмотрела так, будто видела меня впервые. А в моем сердце слились в одну буйную реку сотни бешеных горных потоков…

Мне мерещилась рука Алибега, на которой огнем горели две буквы. Рядом возникал высокий, стройный, обычно молчаливый, но каждым словом метко попадающий в цель Мажид.

— Хватит тебе читать, дочка, — сказала мама, присаживаясь на моей кровати. — Вот приходили… Омардада и Халун…

Мама не стала продолжать, я ее ни о чем не спросила… Помолчав, она вышла.

Долго раздумывала я, но так и не решила, кого из двух я могла бы выбрать. Как родного, любила я Мажида, хранила его фотографию, вырезки из фронтовых газет, слушала его рассказы о войне. Засыпая, я представляла его военным полководцем Отелло, а себя скромной и благородной Дездемоной.

Но во сне я увидела Алибега. Мы ссорились. Вдруг он взмахнул рукой, и с нее, оставляя за собой хвост, как комета, соскользнула буква «П» и упала в реку. Алибег сорвал с себя одежду и с высокой скалы прыгнул вниз.

— Алибег! Алибег! — я проснулась от собственного крика. И решила сказать маме, что люблю только его.

Подперев подбородок рукой и думая о событиях вчерашнего дня, сидела я за партой и смотрела в окно. Голос учителя доносился до меня, как из другого, далекого мира. Я шептала строки любимых стихов:

— Повтори, Ахмедова, что я сейчас объяснял, — услышала я голос учителя.

сказала я вслух.

— Если так дальше пойдет, далеко ты оставишь за собой Гамзата! — под общий смех сказал кто-то из мальчиков.

— Садись, Патимат, и повнимательнее слушай, — рассердился учитель.

Руку подняла Хафизат.

— Я расскажу, хорошо?

Бросив на меня уничтожающий взгляд, она подошла к доске. «Вот я какая!» — как бы говорила она своей улыбкой. Хафизат была толстенькой и всегда напоминала мне поднявшееся на дрожжах тесто.

— Хорошо, Хафизат! — похвалил учитель.

Она снова окинула меня торжествующим взглядом и села на свое место. Я решила ей отомстить и, как только раздался звонок, крикнула:

— Алибег, пойдем домой!

Хафизат побледнела и вопросительно посмотрела на Алибега. Нет, теперь не гордая улыбка была на ее губах, они жалко скривились.

Алибег, опершись руками на две парты, прыгнул ко мне. Хафизат наклонила голову, притворяясь, что укладывает книги и тетради в портфель.

— Я пойду полем! — сказала я Алибегу.

— Я тоже с тобой! — отозвался он покорно.

— Ты же видишь, сколько там людей! До свидания! — крикнула я и побежала через лужайку. Мне хотелось сегодня пройти по полю одной, подумать обо всем хорошенько.

Мне помешал Мажид.

— Чем ты так озабочена, Патимат? — спросил он, догнав меня.

— А я вовсе и не озабочена, — ответила я резковато. После моих ночных раздумий мне пока не хотелось разговаривать с Мажидом.

— Посмотри, Патимат, сегодня я первый день снял повязку. — Он показал мне большой красный рубец на голове.

— Чем ты был ранен, Мажид? — вскрикнула я.

— Осколком от бомбы!

— И на ноге у тебя тоже такая рана?

— Рану на ноге я тебе не покажу, Патимат, — он вздохнул. — Ты не можешь себе представить, как я на фронте тосковал по такому тихому дню. Наше поле, наши горы все мерещились мне. Ведь от этой крутой тропинки до границы Германии тянулась моя дорога. Мечтал дойти до Берлина, но народная пословица гласит: «Не знает сабля сожаленья, у пули не бывает зренья». Я не дошел…

Я с сочувствием смотрела на него.

— Ну, хватит про войну, — он будто от чего-то отмахнулся. — Поговорим о веселом. Кем ты хочешь быть, Патимат?

— Не знаю… Еще не знаю.

— Я думаю, что ты станешь артисткой.

— Артисткой?!

— А почему ты удивляешься? По-моему, у тебя большие способности к этому.

— Откуда ты это взял?

— Я видел, как ты репетировала роль Умайганат. Но не смог понять, кто твой Айдемир.

— Ты это скоро поймешь! — сказала я, немного рассердившись.

Мы действительно репетировали пьесу Гамзата Цадасы «Айдемир и Умайганат». Роль главной героини досталась мне, а Алибег должен был играть Айдемира. Я готовилась к спектаклю, как к большому событию. Перед сном и до школы три-четыре раза я повторяла свою роль. «Как Мажид мог это узнать? Неужели он за мной подглядывает?»

— Почему ты так смутилась? Ты же не для себя учишь роль, выйдешь в конце концов на сцену.

— Вот и подождал бы, пока я выйду на сцену! Нечего было следить за мной. Если ты уж так хочешь знать, кто Айдемир, сейчас же скажу. Это Алибег. Как ты об этом не догадался с твоими способностями разведчика?

— Вот ты и рассердилась. Напрасно я тебе сказал. Теперь уже больше не увижу тебя в окне.

— Да, наперед буду умнее! — я улыбнулась. Должна же была я догадаться, что против моего окна веранда разведчика!

Расхохотавшись, я пошла вперед, но Мажид не побежал за мной и не крикнул «подожди!». Он медленно шел следом, на одной руке нес свой китель, а в другой держал мою сумку.

— Отдай сумку! — я обернулась, раздосадованная тем, что он не попытался меня задержать.

— Отними сама! — он помахал ею, смеясь, но вдруг побледнел, рука его так и застыла в воздухе. С большой связкой сена за спиной к аулу шла Пари. Мажид сел на траву, рядом с ним села и я.

— Переждем, Патимат, пока она пройдет. Не могу я смотреть на ее печальное лицо. Если бы меня девушка так полюбила, как Пари Сайгида, не жалко было бы за нее жизнь отдать.

Я, не отвечая, смотрела в сторону аула. Алибег стоял на крыше своего дома и, приложив руки к глазам, как в бинокль, глядел на нас.

Мама постоянно хвалила Омардаду, перечисляя достоинства Халун, Мажида, покойного Сайгида.

— Что бы мы делали, если бы не Омардада! И Мажид весь пошел в отца, такой умный, добрый, отзывчивый…

— Уж очень ты, мама, часто последние дни напоминаешь мне о доброте Омардады. С какой стати ты решила взвешивать все его достоинства? — вспылила я, взяв в руку два кувшина, чтобы идти к роднику.

— Люди бывают разные, — продолжала мама, будто не замечая моей горячности. — В твоем возрасте так легко ошибиться. Чтобы угадать, каким будет сын, надо смотреть на отца.

Один кувшин выскользнул у меня из руки и разбился.

— Ой, мама! — вскрикнула я.

— Сама жизнь тебя учит, Патимат, — сказала она. — Нельзя в одной руке удержать два кувшина.

Рано утром я пошла косить. К полудню вернулась домой с охапкой травы. Нажабат поставила на керосинку вчерашний суп из чечевицы, отложив чулки, которые штопала для младшей сестренки.

— Тебя Асият встретила? Она побежала за тобой. Уже три раза звали на репетицию. Сегодня вечером спектакль. Ты что, забыла? Почему так долго задержалась в поле?

— Хотелось все закончить…

Не успела я умыться, как вошел Алибег.

— Патимат еще не пришла? — спросил он, не заметив меня.

— Пришла, а что? — ответила я.

— Ты, я вижу, совсем не волнуешься! Собирайся, сейчас будет генеральная репетиция в клубе.

— Подожди, умоюсь.

Вдруг керосинка вспыхнула, пламя поднялось до потолка. Нажабат отбежала в угол комнаты.

— Бегите на веранду! — крикнул Алибег.

Он схватил керосинку, казалось, что он держит в руках огненный столб.

— Алибег! — завопила я.

— Бросай! Бросай! — кричала Нажабат.

Алибег через открытое окно прыгнул на веранду и выбросил пылающую керосинку на улицу.

— Ой, как испугалась! — Нажабат подскочила к Алибегу.

Я тоже бегала вокруг него.

— Жить тебе, что ли, надоело? Руки-то у тебя целы? Брови и ресницы опалил.

— Если бы не выбросил керосинку, дом сгорел бы! — он размахивал покрасневшими руками.

— А если бы ты сам сгорел?! — сердилась Нажабат.

— Умайганат осталась бы без Айдемира! — вздохнул Алибег, печально взглянув на меня.

— Снимай быстро рубашку, постираю! Она вся в копоти. — Я налила в таз воды.

— Я сбегаю домой переодеться.

— Подожди здесь, пока постираю, — я ласково посмотрела на Алибега. Он сразу преобразился. «Люби меня, люби меня», — молили его глаза. Словно не к рубашке, а к раскаленным углям прикасались мои руки.

Склонясь над тазом, я опасливо оглядывалась вокруг, а почему — сама не понимала.

— Откуда дым, продохнуть невозможно? — спросил Мажид, входя в комнату.

— Керосинка взорвалась! Если бы не Алибег, мы бы все сгорели, — объяснила Нажабат.

— С такими вещами не шутят, — покачал головой Мажид.

— У него вся рубашка была в копоти, — сказала я, будто оправдываясь, — вот я ее и стираю.

— Был бы он сам невредим! А копоть всегда можно отстирать.

Мажид вышел.

— Ты, кажется, смущена, что Мажид застал тебя за стиркой моей рубашки? — подбородок Алибега дрожал, он выхватил у меня из рук мокрую рубашку. Неожиданно он стал похожим на своего отца. Во мне вспыхнула ненависть к Жамалу, но тотчас погасла.

— Подожди, я высушу ее и поглажу! — кричала я вслед Алибегу, но он даже не оглянулся. Навстречу ему по лестнице поднималась моя мама.

— Мчится, как бычок, которого укусил овод, — сказала она. — Зачем он приходил?

— Если бы он у нас не оказался, наш дом сгорел бы.

— Да, я видела нашу керосинку на улице. Сколько раз я вам говорила, что нельзя ее долго оставлять зажженной. Не слушаете вы меня, а потом получаются неприятности. А ты, Патимат, уже совсем взрослая девушка. Да, да, я знаю, что говорю! Пора тебе разбираться в людях — кто плох, а кто хорош. Держись от Алибега подальше, как небо от земли.

— Я от него ничего дурного не видела. Он мне всегда помогает…

— Я ни разу не слышала, чтобы из вороньего яйца вылупился орленок. Посмотри на Жамала. Все мужчины воюют, а он в ауле отращивает себе брюхо!

— Патимат! Быстро иди в клуб! Тебя там ждут! — крикнули мне с улицы.

Когда я увидела, что клуб переполнен, у меня даже ноги подкосились от страха. «Сумею ли я хорошо сыграть свою роль!»

…Перед сценой на скамейках сидели женщины, несколько стариков, подростки да два-три инвалида, вернувшихся с фронта. В углу я увидела и Мажида.

Когда раздвинулся занавес, я смутилась, но постепенно осмелела.

…Вот мачеха и отец избили меня за кувшин, разбитый не мной, а их дочерью Симисхан. Сквозь слезы я пела свою последнюю песню. Чем каждый день терпеть оскорбления, лучше умереть. Я накинула веревку на гвоздь. Из зала послышались тревожные крики. Я забыла обо всем — мне казалось, что я действительно Умайганат. Не знаю, могла бы я в самом деле надеть себе на шею петлю, но была близка к этому. В эту минуту на сцене появился Айдемир.

— Что с тобой?

Я не могла вымолвить ни слова. Громко прозвучала подсказка суфлера, И за ним я была не в состоянии ничего повторить.

— Патимат, ты все портишь! — кричали мне из-за сцены участники спектакля.

— Алибег, — промолвила я дрогнувшим голосом.

— Айдемир! — поправил разозленный суфлер.

— Патимат, я хочу с тобой поговорить! — произнес, наконец, Алибег — Айдемир.

— Умайганат! — выкрикнул суфлер в бешенстве.

— Умайганат! Умайганат! — решил Алибег исправить оговорку. Лицо его сияло счастьем. «Любишь? Любишь?» — спрашивали меня его глаза. «Люблю», — говорили мои в ответ.

Не знаю, долго ли мы стояли так, молча глядя друг на друга, аплодисменты зала вывели нас из забытья…

Когда мы с Нажабат возвращались домой, еще во дворе мы услышали мамин крик. Мы ворвались в дом. Мама держала в руках молоток, от нее к стене медленно отступал Жамал.

— Подлец! В гнездах, которые покидают орлы, каркают вороны. Тебе теперь в самый раз вместо папахи надеть женский платок.

Я растерялась, а Нажабат схватила стул и бросилась на Жамала.

— Подлец! — громко прозвучал голос моей храброй сестры.

Жамал выскочил во двор. Мама, спрятав лицо в ладонях, горько заплакала.

Я не могла двинуться с места. Алибег, который еще час назад был мне таким близким, вдруг отодвинулся далеко-далеко.

Утром, уходя косить сено, я захватила с собой ягненка — подарок Тажудина младшей сестричке. В поле я задержалась дольше всех. Хорошо было, окончив работу, сидеть на только что скошенной, ароматной траве и любоваться резвым ягненком.

— Ты собирала букет? — услышала я голос Мажида.

Губы его улыбались, но глаза были грустными.

— Ты же не видишь у меня цветов!

— Может, ты их спрятала. Хотя обманывать — не в твоем характере, — он усмехнулся.

— Я тебя не понимаю.

— Вот поэтому я и хочу поговорить с тобой.

— Поздно уже, я и так засиделась здесь… Мама ждет.

— Я ее предупредил, что задержу тебя ненадолго. — Он снял китель, бросил его на траву и сел рядом.

— Ну что ж, я тебя слушаю, — сказала я, скусывая стебелек травы.

— Ответь, почему ты последние дни такая печальная? Почему избегаешь меня? — Голос его дрожал.

А мне было просто грустно.

— Мажид…

— Не печалься попусту. И запомни, что бы там ни было, ты мне не чужая.

— Мажид, Мажид, ты так добр ко мне, — только и смогла я произнести.

— «Ура» — мне, а любовь — другому… Ведь так получается, Патимат?

— В моем сердце вообще нет любви. Мне никто не нужен, — сказала я, вставая.

— А Алибег?

— И Алибега я не люблю!

— Побудь здесь еще немного. Если бы я мог помочь тебе… Ты со мной не откровенна… Не стесняйся меня, Патимат!

— Я ничего от тебя не скрываю, Мажид.

— Я ждал, Патимат, чтобы ты все рассказала сама — мне тяжело заводить этот разговор. У тебя не хватило мужества. Ты не опускай голову! Впрочем, у тебя все написано на лице.

— Мажид, перестань…

— Знай, что сговор наших родителей нас не связывает. Ты была еще ребенком, когда я уезжал в армию. Там я тебя вспоминал босую, с косами. Ты была чем-то похожа на стрекозу. Я вернулся, ты стала взрослой. Отец называл мне всех девушек аула, я молчал. Но когда я убедился, что отец от меня не отвяжется, я ему признался, что полюбил тебя. Ты знаешь характер отца, я даже не успел перемолвиться с тобой, мои родители пошли к твоей матери. А мне ведь ответ нужен был только от тебя. Я, по правде говоря, не думал, что ты кого-то уже любишь. Но, увидев тебя на сцене с Алибегом, я понял, что опоздал.

— Мажид, это ведь просто роль… В пьесе Гамзата Цадасы.

— Дело не в пьесе, а в твоей игре. Потом я видел, с какой любовью ты стирала рубашку Алибега. Не думай, что я следил за тобой. Все это нечаянно вышло.

— Мажид…

— Не плачь, Патимат. Мы должны серьезно думать о будущем. Семья… Это так сложно. Береги свою любовь…

— Любовь! Где найти ее, любовь?

— Ты вот выслушай меня. Я понимаю, что тебе не легко рассказать все моим родителям и своей матери. Не так еще свободен от предрассудков наш быт. Не так еще вольна в своих поступках наша женщина. Но ты не волнуйся. Я все беру на себя. Нам, мужчинам, легче…

Его доброта меня унижала. Было бы проще, если б он ругал меня, а не был так ласков…

— Что же ты сделаешь?

— Предоставь все мне. Самое главное, чтобы ты знала — я тебе ни в чем не помешаю. Послушай еще моего совета. Не бросай учиться… Поезжай в город.

— Ну это-то я могу обещать…

— Знай, дорогая, что с сегодняшнего дня ты — моя сестра.

Мажид поднялся, стряхнул с кителя налипшие травинки.

«Сестра, сестра, сестра», — повторяло мое сердце.

— Мне больше всех жаль свою маму, — добавил Мажид. — Она радуется, что все уладилось, и часто говорит: «Зачем мне ставить на полку чужую глиняную тарелку, когда есть своя, фарфоровая?» Надо будет подготовить ее постепенно.

Мажид пошел вперед.

Будто стопудовую гирю положил он мне на сердце. Я медленно доплелась до дома, но почувствовала, что нет сил открыть ворота. Ягненок, тихо блея, прыгал вокруг меня. И тут мне пришло на ум, что Омардада, когда ему тяжело, уходит в поле…

Спустившись на нижнюю делянку, я снова села на скошенную траву. Темнело. Ягненок присмирел и, прижавшись ко мне, смотрел в лицо, как будто хотел утешить… Я гладила его по курчавой мягкой шерсти. Если бы можно было стать снова веселой и беззаботной, как в детстве.

Тихий, спокойный вечер… Я ловила дыхание засыпающей земли и постепенно успокоилась. «Все пройдет, все печальное минует», — будто кто-то нашептывал мне… И я, забыв о своих горестях, вдруг начала думать совсем о другом… Сколько звезд на небе? Вечно ли оно было таким, как сейчас? Хорошо полететь ввысь! Я оттуда бы принесла маме в подарок полный подол звезд. Где ночует солнце? Куда уходит гулять луна днем? Надо поговорить об этом с Омардадой!.. Омардада! Воспоминание о нем, как молния, расщепило мне сердце. Он не будет больше меня любить… Дорогие мои старики, я не могла поступить иначе.

Ягненок вскочил на ноги и заблеял. Я почувствовала, что мы не одни в поле. Да, рядом снова был Мажид. Он подошел совсем близко.

— Ты, Патимат, вроде домой собиралась! — весело сказал он, будто ничего не произошло.

— Ты, Мажид, тоже отправился домой! — в тон ему постаралась ответить я.

— Я просто вышел покурить, — вытащив кисет, он начал скручивать папиросу. — Погуляю еще, а ты, Патимат, иди домой. Мама, наверное, волнуется…

— Спокойной ночи! — крикнула я уже издали.

Ягненок покорно бежал за мной.

XI

Наша соседка получила похоронную — на фронте погиб ее сын. Крики и плач слышны были у нас сквозь закрытые окна.

— Если бы я могла пойти туда и горевать вместе со всеми! — сказала мама. Она взяла кружку, рука дрогнула, вода разлилась. Мама о чем-то спросила Хуризадай, забежавшую к нам.

— Да, это правда! — ответила та. — Он вышел со склада, в руках у него было чохто[9] с твоих волос. Это видели многие! А людям дай только зернышко, они мигом наполнят сплетнями мешки.

— Не могу поверить, Хуризадай! Он все-таки мужчина…

— Мужчины — на войне! — возразила маме Хуризадай.

— Не знаю, как быть! Я забыла обо всем, покрылось пеплом все, что я испытала за эти годы. Думаю только о своем позоре. Лучше бы мне было умереть.

— Ты так не убивайся! Нет горы без вершины, нет поля без края. Против сильного льва найдется лев посильнее. Даже осел не может поднять груз, который ему не под силу.

— За что мне это новое испытание?

— Ты, Парихан, не убивайся… Пройдет время…

Мы чувствовали, что у мамы какое-то горе и она скрывает его от нас. Я, Нажабат и даже маленькая Асият говорили шепотом.

— Что вы совсем умолкли? Патимат, поставь на огонь молоко, — сказала мама ласково.

— Мы не голодны, — проговорила Нажабат.

— Где это вы успели поужинать? Готовьте еду.

— Если только ты будешь есть с нами, — сказала я, снимая с молока сливки.

— И я тоже буду, конечно!

Мама помолилась.

— Аллах, побереги моих детей, пожалей их!

Мы ужинали, когда вошел Омардада.

— Посиди с нами. — Мама, чтобы освободить место на столе, взяла глиняную миску с маслом и не смогла удержать ее в дрожащих руках. Миска упала и разбилась вдребезги.

— Ой, как я из осторожна! Собери, Патимат, куски масла, что почище, в другую тарелку.

— Почему ты не садишься, Омардада? — спросила я, подвигая стул.

— Садиться я не собираюсь, думаю о разбитой миске. Теперь ее, как ни старайся, склеить нельзя. Ее надо было держать покрепче в руках, Парихан. — Омардада прищурил глаза.

Мама вспыхнула.

— О чем ты, Омардада?

Старик, не ответив, подошел к стене, резко сорвал со стены портрет моего отца и, сутулясь, вышел. Мы молча смотрели ему вслед.

— Кушайте, дети! Омардада сегодня не в духе, — сказала мама, стараясь улыбнуться. Она притворялась, будто ест вместе с нами, стуча пустой ложкой о тарелку.

— Парихан! Парихан! — услышала я с улицы голос Пари и выскочила на веранду.

— Поднимайся к нам! — радостно предложила я и подумала: «Сейчас в доме станет не так мрачно».

— У меня ни минуты времени! Скажи маме, чтобы она вышла на собрание. Приехал представитель из района. Говорят, будем переизбирать председателя.

Я передала маме слова Пари.

— Хоть мне и нездоровится, но пойду, — сказала мама, немного оживляясь.

Проснулась я оттого, что скрипнула дверь. С собрания вернулась мама. Вместе с ней пришла Хуризадай.

— Хорошо, что ему люди все высказали! — торжествовала соседка. — Ты видела: он то бледнел, то краснел? Морда-то прямо как у буйвола.

— Он привык считать, что колхоз его собственность. Сначала готов был всех проглотить, кричал. А потом утих, как улей, брошенный в реку.

— Ведь недаром старики говорят: «Ударишь медведя веткой, он разозлится. Ударишь палкой — он покорится!» Когда Жамал понял, что все его проделки известны, из него прямо масло потекло…

— Ничего другого ему и не оставалось! Весь колхоз выступил против него!

— Вот только не понравилось мне, Парихан, что ваш Мажид отказался быть председателем.

— Его ни за что не отпустит военкомат. А ты не волнуйся, Сапинат будет хорошо работать, она быстрая, умелая!

— У меня против нее нет камня за пазухой. Но все-таки мужские руки остаются мужскими. Ну, прощай, я пойду, Парихан. — Хуризадай приоткрыла дверь.

— Прошу тебя, ради аллаха, переночуй у нас. Мне как-то не по себе, — удержала ее мама.

— Нет, сегодня никак не могу. Я видела, что ты себя неважно чувствуешь, вот и проводила тебя домой. Спокойной ночи.

Мама стояла у двери, пока не утихли шаги Хуризадай. Потом начала молиться. Я не спускала с нее глаз. То, прося помощи у земли, мама головой касалась пола, то, умоляя о чем-то небо, поднимала кверху руки.

— Зачем матери рождают таких сыновей? — шептала мама. — Эти люди приходят на землю только для того, чтобы портить жизнь другим. Почему я, несчастная женщина, попалась ему на пути? Аставпируллах, аставпируллах! Прости меня, аллах, за жалобы! Очень уж я несчастлива. — Мама тихонько подошла к нашей постели, нагнулась над нами. — Дочки мои золотые, одна лучше другой! Дети любимого мною Ахмеда. И на вас может упасть пятно из-за подлого Жамала. Ради вас мне нужно и с себя смыть этот позор. Человек умирает только однажды. И мне не написано на роду умирать десять раз, — она взяла лампу и вышла в другую комнату. Я подкралась к двери и заглянула в щелку.

«Почему она говорит о своей смерти?»

Мама искала что-то под постелью отца. Вот она вынула кинжал Омардады. Этот кинжал старик положил у люльки моего брата Магомед-Жавгара, когда тот появился на свет. «Пусть сон его будет спокойным и сладким», — сказал тогда Омардада.

Мама, зажав ножны между коленями, с трудом вынула кинжал, внимательно его осмотрела и снова сунула в ножны. Потуже завязав платок, она направилась к двери. Я быстро юркнула в постель и накрылась одеялом.

Потушив лампу, мама поставила ее на окно и, произнеся «лахавлавала», тихонько притворила за собой дверь на веранду.

«О каком позоре говорит мама? О каком пятне?» — спрашивала я себя. Было ясно только одно — над нами нависла новая беда. Все это связано с Жамалом. Какое зло опять причинил этот ненавистный мне человек?

И вдруг я вспомнила чей-то рассказ о девушке, повесившейся ночью в сарае, — не могла вынести сплетен, которые разнесли о ней по аулу кумушки.

Я даже не заметила, что натянула на себя платье наизнанку. При неярком свете месяца я увидела маму — она медленно шла по улице, останавливалась, потом снова продолжала путь. Постепенно шаги ее стали увереннее. Я, прячась в тени заборов, кралась за нею. Она остановилась у ворот дома Жамала. «Что она задумала?» Я хотела окликнуть ее, но не успела. Мама проскользнула в ворота. «Что будет?» Я по стене влезла на крышу и, с трудом удерживаясь на ней, заглянула на веранду. Руки мои дрожали, каждую минуту я могла соскользнуть вниз.

Мама довольно долго простояла на ступеньках, потом резко повернулась и пошла к воротам. Я осторожно спустилась с крыши.

Мама была такой жалкой, что я решила подойти к ней и увести домой. Двурогий месяц спрятался в облака.

Вдруг я услышала нечеловеческий крик матери. Я бросилась к ней и тут же отскочила. Облака разошлись — привалившись спиной к забору, стоял Жамал: он держался руками за живот.

— Аллах! — кричала мама во весь голос. — Аллах! — она выронила кинжал из рук.

— Пари… хан, — с трудом произнес Жамал. — Я… тебя… — и рухнул на дорогу.

Мамин крик собрал народ — сбегались и с верхних улиц и с нижних. Из дому выскочил Алибег, за ним Шумайсат.

— Что здесь такое? — она, еще ничего не понимая, впотьмах натягивала на голову соскользнувший платок.

Алибег, раздвигая плечами соседей, пробирался к отцу.

— Что с тобой, отзовись? — спрашивал он, склонясь над ним.

— Вот этим его зарезали, — сказал кто-то, поднимая кинжал, валявшийся рядом с трупом Жамала. — Вот, смотрите все! Он убит этим кинжалом.

— Нет! Нет! — вырвалось у моей матери.

— Это ты его убила, мерзавка. — Шумайсат кинулась на мою мать с кулаками.

Люди удерживали обезумевшую от горя женщину.

— Ты повинна во всех несчастьях, падаль! — вопила она.

Маму повели в сельсовет. Я бежала рядом.

— Отпустите мою маму! — просила я. — Она ни в чем не виновата. Куда вы ее ведете? Она его не убивала!

— Иди домой, к сестрам! — сказала мне мама. — Я скоро вернусь.

Подбежавшая Пари положила мне на плечо руку.

— Иди домой, Патимат… Аллах, зачем она его убила?

— Парихан здесь ни при чем! — крикнула из толпы Хуризадай. — Я вспорола этому подлецу живот.

Что было дальше, я помню смутно. Меня силой отвел домой Омардада.

— Нечего тебе здесь делать!

— Моя мама не убивала! Зачем ее увели? — повторяла я.

— Успокойся, — сказал Омардада. — Парихан выполнила свой долг.

Целую неделю Омардада не пускал нас в школу. Каждый вечер он приходил к нам, ночевал на веранде. Старик за эти дни помолодел, подтянулся.

— Старший сын мой убит, — говорил он Халун. — Зато Парихан теперь я называю мужчиной.

Халун недоумевала.

— Давно известно, что с человеком надо пуд соли съесть, только тогда его узнаешь. Казалось, Парихан хоть в рот палец положи — не укусит. Невозможно поверить, чтобы она могла убить.

— Если воробью совать часто палец в рот, и он разозлится. Не понимал Жамал, что можно, чего нельзя.

— Наверное, нет человека слабее меня, Омардада! В день его похорон я не знала, куда деваться. Мое сердце обливается кровью, Омар…

— Низкого человека всегда ждет бесславный конец. Ты думала, ему устроят торжественные похороны? Поверить трудно — мужчина убит женской рукой. Позор для горца — такая смерть!..

И правда, без всякого шума был предан земле Жамал — это как-то даже не вязалось с обычаями аула. К утру следующего дня уже умолк плач в его доме. В те годы женщины копали могилы умершим, но ни одна женщина даже не пришла на кладбище. Три старика да Алибег рыли землю.

— Не в отца пошел сын, — сказала Халун, вздыхая.

Я молчала, в моем сердце сострадание сменялось злостью, злость уступала место жалости.

— Халун! — крикнул Омардада, прикусывая конец уса. — Принеси-ка мне ножи, топоры и точило!

— Когда он не в поле, это истинное мучение для меня, — ворчала Халун.

— Что ты там бормочешь? — осведомился Омар, приложив ладонь к уху.

— Говорю, пошли аллах тебе здоровья!

— Ну то-то!

Вскоре Халун вернулась с огромным свертком. Омардада положил его на колени, снял промасленную тряпку…

«Харт, харт, харт!» — вскоре разнеслось по дому. И как-то все сразу стало легче, проще, спокойнее…

Я возвращалась домой. У ворот Омардады стояла толпа. Мажид пустил на полную мощность висевший на веранде репродуктор — громкие звуки собирали все больше народу.

Омардада шел к дому, придерживая под мышкой перевязанный веревкой сноп травы. Поравнявшись с толпой, старик бросил его на землю, расправил плечи, широко расставил ноги и прислушался. Когда голос в репродукторе умолк, Омардада спросил:

— Что они говорят?

— Скоро змею раздавят в ее норе, в самом Берлине, — ответил Мажид.

— Они же грозились взять нас голыми руками, — заметил кто-то. — А теперь, наверное, держат голову, как Надиршах, когда убегал с наших гор.

— Как бы враг ни держал голову, он разбит, — заговорил Омардада. — Козу до Мекки донесли бы ноги, да волки ей встретились по дороге. Когда слишком быстро бежишь за водой, есть опасность разбить кувшин! Пусть падут врагам на головы все беды, что они сами принесли народам…

— Надо сжечь у них все дотла! — воинственно крикнул какой-то старик. — Не оставить камня на камне!

Меня и Нажабат несколько раз вызывали в школу, но Омардада был непреклонен. «Не пущу их, пока вода не потечет по верному руслу», — говорил он.

Каждый день, засунув нож за голенище, он отправлялся в крепость — относил маме поесть. Я с завистью думала о том, что он увидит маму, и всегда провожала печальным взглядом старика, пока он не скрывался из виду. Сегодня, как только он вышел за ворота, я услышала еще чьи-то шаги. К Омардаде быстро подошла Сапинат — наш новый председатель.

— Никак времени не выберу, Омардада! Вчера еще хотела зайти к вам с Халун, да поздно вернулась с поля. Я все думаю о бедной Парихан и ее сиротах!

— Не знаю даже, дочка, чего и ждать! Пока все идет по-прежнему. А как у тебя дела? Халун сказала, что позавчера ты заходила.

— Я хотела посоветоваться с тобой, Омардада. Надо получше наладить помощь семьям фронтовиков. Я ведь на работе новый человек. Вы все должны мне помогать, иначе у меня ничего не выйдет.

— Правильно, доченька! Пока председатели советуются с народом, они на земле, стоит им от людей оторваться, это уже небесные светила. Самое хорошее дело — труд человека, всегда связанного с землей. Никто не назначает, никто и не снимает с этой священной должности. Пока земля жива и набухает в ней зерно, жив и пахарь! — Омардада улыбнулся.

— Правильно, Омардада! Передай Парихан привет. Скажи, что я обязательно приду к ней.

— Если тесен у тебя сапог, что тебе до того, что мир широк! — Омардада вздохнул и пошел по улице. Не любил он говорить с людьми о моей матери…

— Омардада! — крикнула ему вслед Сапинат. — Я хочу созвать сегодня правление. Хоть и неудобно мне в это трудное для вас время беспокоить, приходи!

— Созывай, доченька, созывай! Хоть рыба и спит на дне реки, но вода-то бодрствует!

Мне казалось в те дни, что на меня обрушился весь мир. Разговаривала я с трудом. Передо мною все время всплывало мамино измученное лицо. Стоило мне заснуть, я видела, что маму уносит река или она падает в пропасть с отвесной скалы. Нажабат так же, как и я, мало разговаривала, только плакала украдкой. Асият ходила с распухшим от слез лицом.

— Мама, моя хорошая мама! Когда же ты вернешься?

К нам заходил Мажид, молча обнимал Асият.

Мне и Нажабат он приносил книги, заставлял читать, спрашивал прочитанное. Иногда он рассказывал нам про войну, про своих друзей-героев.

Халун и Омардада звали нас к себе ночевать, но мы не соглашались.

Нажабат говорила:

— Когда мы дома, мне все кажется, что мама вот-вот постучит в дверь.

Наш дом был согрет теплом мамы — никуда не хотелось идти, я тоже каждую минуту ждала ее, но молчала.

Халун, Омардада и Мажид оставались у нас на ночь. Мне они порой даже мешали — одной можно было поплакать в подушку, когда никто не видит, не слышит.

Единственной моей радостью были грядки у дома, Я посадила еще ранней весной овощи и цветы. Утром я поливала свой огород, следила, насколько стали «мои посадки» за ночь больше или гуще. А к вечеру, когда с гор спускалась прохлада, я полола на грядках сорняки. За работой я отдыхала, ужасы последних дней иногда казались сном. Земля привязала меня к себе, я стала более скрытной с людьми. Во мне укрепилось желание стать агрономом, но с каждым днем эта мечта отступала все дальше, становилась недоступнее. Что будет со школой? За водой к роднику я тоже стала ходить одна. Мне теперь было не до детских страхов! Я любовалась всем, что попадалось мне по дороге. Меня радовали даже пустующие участки земли. «Вот стану агрономом, посажу здесь деревья или посею пшеницу. Омардада похвалит меня, скажет, что я пошла по его пути».

Халун принесла нам хинкал с мясом и чесноком, накормив, ушла домой. Ночевать у нас остался Мажид, Мы легли спать раньше обычного. Я, как всегда, думала о маме, долго не могла сомкнуть глаз. Время тянулось медленно. Наконец я заснула, но перед рассветом проснулась снова. Я быстро оделась, и вот уже ворота, тихо скрипнув, захлопнулись за мной.

Лик неба был еще бледным. «Как у заплаканной девушки, которую против воли выдавали замуж», — мелькнуло у меня в голове. На ноги с цветов и трав падали слезы, а вытирал их подол моего платья. Кое-где в небе догорали бледные, мелкие искры звезд — свидетели померкшего ночного величия.

Я сняла чувяки и босиком побежала по дорожке. Куда? Я сама не знала. Вон доберусь до той горки! Совсем рядом, могучим течением раздвигая древние скалы, ревела река. Она мчалась бешеным галопом, как необузданный, упрямый скакун.

Я залюбовалась потоком. Он ударился о панцирь громадного утеса, и на моих глазах происходило чудо — вместо мутной, строптивой реки вырастал молочно-белый столб, отвесно падающий в таинственные недра, куда я никак не могла заглянуть. Река, сама рожденная солнцем и ледяной горой, щедро раздающая по дороге воду деревьям, травам и цветам, здесь, на краю пропасти, вызывала к жизни водопад. В этом перевоплощении мне чудилась особая торжественная закономерность. Если бы не неумолчный грохот, можно было бы услышать, как ниже, там, в ущелье, настойчиво и безотказно постукивают мельницы. И замри, по приказу могучего волшебника, водопад хоть на час, прервут эти мельницы, неустанно, неутомимо служащие человеку, свою необходимую нам всем работу.

Как не любить природу, если столько в ней чудес! Как не стараться постичь ее законы!

— Ты всегда верна себе! — рядом со мной стоял Мажид.

— Ты что, приставлен ко мне? Зачем ты пришел сюда?

— Как зачем? Отец и мать посылают меня на ночь охранять вас. И что же — просыпаюсь, и вдруг — нет тебя. Я испугался. Тебе следует быть осторожной, пока не разобрались во всем этом деле.

— И все-таки нечего за мной шпионить!

— Ты еще так молода, а гордости у тебя на троих.

— Мне легче здесь, Мажид. Ты должен понять. Посмотри, как красиво вокруг!

— Да, наши горы прекрасны. Посидим здесь на камнях, Патимат. Утром я любовался твоим огородом, цветником. Ты, кажется, окончательно решила стать агрономом. Теперь я считаю это и в самом деле твоим призванием. Немало я об этом раздумываю. И даже мечтаю, что ты поступишь в Московскую Тимирязевскую академию…

— Я-то уж как раз не могу мечтать об этом. Мама…

— Вытри слезы, Патимат! Мама скоро вернется, все выяснится, жизнь у вас снова наладится. Вечером я тебе принесу интересную книгу об одном сельском агрономе. Судьба его была сложной, да ведь легких судеб и не бывает… Немало этому человеку пришлось потрудиться, пока он добился своего. Взгляни вверх! Видишь, летит орел…

Я подняла глаза и стала следить за полетом царственной птицы.

— Орел гонится за добычей, — сказала я.

Орел, набирая высоту, летит за облака. Он крыльями рассекает туман, молнией врезается в тучи. Воздух свистит от взмахов его крыльев. Но на этот раз не голод гонит его вперед. Им движет любовь. Он преследует орлицу…

Долго любовалась я брачным полетом птиц. Природа раскрывалась перед моими глазами все более многогранной, все более прекрасной. Мне помогали постичь ее законы и старый Омардада, и Мажид, и мама…

«Буду настойчивой, бесстрашной, буду смело идти к своей мечте», — давала я себе обещание.

— Патимат, я тоже хочу рассказать тебе, к чему я стремлюсь. Как только кончится война, я уеду отсюда.

— Куда, Мажид?

— Поеду в город, буду строить дома. Нога у меня уже скоро совсем заживет.

— Но когда кончится эта война?

— Скоро, Патимат, теперь уже совсем скоро. А сейчас идем домой. Солнце всходит. Нас хватятся.

— Идем, Мажид!

Почему сегодня мне так легко? Как будто крылья выросли у меня за плечами.

XII

Омардада и Халун спозаранку собираются в район. Я слышу страшное и ставшее ненавистным слово «суд»…

Уже несколько дней, как Омардада разрешил нам с Нажабат ходить в школу. Там нас ни о чем не расспрашивали, одноклассники держались как обычно.

— Сегодня опять останься дома, Патимат! — мягко сказал Омардада.

— Я тоже пойду с тобой, — заявила я.

— Нет, ты там не нужна. Мы вернемся, все подробно расскажем.

— Я пойду! Я хочу увидеть маму. — Мой голос дрожал.

— Отец, возьми ее. Она уже взрослая. С Нажабат и Асият останусь я, — предложил Мажид.

— Ну что ж, может, ты и прав… Будь по-твоему, Патимат.

День был солнечный, но дул сильный ветер. По небу, как стадо без чабана, разбегались облака.

— Ветер, пожалуй, высушит землю, — заметил Омардада.

— Да, — рассеянно отозвалась Халун. — Что сегодня будет с бедной Парихан?

— Сломанная нога, срастаясь, становится обычно либо длиннее, либо короче. — Омардада, отделившись от нас, поспешил навстречу Хафизат, идущей с отцом.

Хафизат сияла от счастья:

— Отец приехал прямо с фронта! Я его встретила на дороге, даже мама еще не знает…

Отец Хафизат и Омардада пожали друг другу руки, заговорили о войне, о тех, кто не пришел, и о недавно вернувшихся. Я не вслушивалась в их разговор. Наш путь лежал мимо школы. Мне так не хотелось, чтобы именно сегодня меня увидел кто-нибудь из одноклассников. Но я невольно взглянула на окно своего класса. Ученики, приникнув к стеклу, смотрели на меня.

«Что им нужно? — подумала я горько. — Учатся без особых забот, вернутся домой, а там их ждут мамы».

Так было недавно и у меня. Мама меня ждала — и ничего здесь не было удивительного. Так и должно быть опять!

Зал суда, когда мы вошли, был еще пустой.

— Они не спешат. — Омардада снял шапку и сел на скамейку в первом ряду. Мы последовали его примеру.

— Дорогая Парихан, — тихонько запричитала Халун. — О чем ты думала, когда решилась на это? Тебя скорее всего ждет Сибирь.

— Хватит! — раздраженно сказал Омардада.

— Сердце мое никудышное стало! А раньше как я была спокойна, — Халун заплакала. — Помнишь, за этим столом сидел Ахмед. Наш мир, как весеннее небо, за день двенадцать раз меняется!

— Чтобы я не слышал больше этих жалоб! — одернул жену Омардада. — И реветь нечего! Я не для того вас сюда привел, чтобы вы проливали слезы.

Комната наполнялась людьми. То и дело хлопали двери, но я смотрела только на ту, откуда, по моему предположению, должна была появиться моя мама.

— Говорят, сегодня будут слушать интересное дело, — донеслись до моих ушей чьи-то слова.

Что ж, другим, наверное, интересно — не их родные на скамье подсудимых! Время шло. От горьких мыслей меня отвлек шорох в зале — все встали со своих мест. Встала и я.

— Суд идет!

За большим судебным столом я увидела двух женщин и человека средних лет — судью, пустой рукав его кителя был заткнут за пояс. Поодаль, поглаживая рыжие усы, стоял прокурор Абдулазиз.

Дверь справа распахнулась. Вошла моя мама, вместе с нею два милиционера. Я вскочила со скамьи. Омардада заставил меня снова сесть, дернув за платье. Мама была очень бледная. Приподняв брови, похожие на крылья птиц, она грустно смотрела на собравшихся в зале людей. Вдруг взгляд ее остановился на нас. Она вздрогнула. Оглянувшись, опустилась на скамью.

Судья задавал ей какие-то вопросы, она отвечала ровно и спокойно. От волнения я мало что понимала. Он листал бумаги в папке, потом прочел обвинение, в котором говорилось, что мама убила Жамала.

— Парихан Ахмедова, вы считаете себя виновной? — услышала я отчетливый вопрос судьи.

— Нет, я его не убивала, — привстав, ответила мама.

— А кинжал этот ваш?

— Кинжал мой, но не этим кинжалом его убили.

Усы Абдулазиза дрогнули от ехидной улыбки. Попросив разрешения у судьи, он задал вопрос:

— А как же туда попал этот кинжал?

— Я на допросе подробно об этом рассказала.

— Ну, а что вас с дочерью потянуло к дому Жамала ночью?

— Я шла убить Жамала. Дочь мою оставьте в покое, она прибежала на мой крик.

— Иях! Как же это получается? — скорчил гримасу Абдулазиз. — Вы шли убить Жамала, а его зарезал кто-то другой!

— Правильно она говорит. Я убила Жамала! — крикнула откуда-то из задних рядов Хуризадай.

Все с удивлением повернулись в ее сторону, первые ряды привстали. Хуризадай решительно вышла вперед, стуча по полу огромными солдатскими сапогами. На ней было широкое коричневое платье, туго перевязанное полотенцем.

— До вас еще не дошла очередь, — неприветливо сказал судья. — Здесь не базар!

— Я убила этого подлеца, — не слушая судью, завопила Хуризадай. — Меня и наказывайте!

Рядом с нею мигом очутился милиционер. Хуризадай облизнула языком губы и направилась к своему месту.

Подождав, когда шум утих, судья снова обратился к моей матери:

— Говорите правду, гражданка Ахмедова, почему вы задумали убить Жамала.

— Я же все рассказала!

— Теперь вы должны повторить!

— Хорошо, — мама гордо подняла голову. — Все знают, я носила траур по мужу и, не чуя под ногами земли, бегала, чтобы заработать кусок хлеба. Нужно было накормить троих сирот. Спасибо моим землякам, многие нам помогали. И Жамал тоже решил сделать подарок: пригнал колхозную корову, но я от нее отказалась. У Жамала мед только на языке, а в сердце — меч. Он предложил мне свою любовь, а когда я ее отвергла, решил меня опозорить. Я стирала белье. Детей моих не было дома. Он вошел, хотел меня обнять. Я ударила его по лицу. На следующий день меня послали на склад сортировать семена. Я задержалась там дольше всех и не успела поесть в перерыв. Заведующая складом куда-то ушла, а я ела галушки, принесенные мне дочерью. Незаметно для себя задремала и проснулась от того, что кто-то дышит мне в лицо. Наклонившись надо мной, стоял Жамал. Я бросилась к двери — она была закрыта: я выбила ногой стекло и выпрыгнула на улицу. Жамал взял забытое мною чохто и хвастался перед людьми своей победой надо мной. Услышав об этом, я пошла к его дому с твердым решением убить клеветника. В окно я увидела, как при свете лампы его сын Алибег читает, жена Шумайсат шьет. В глубине комнаты спали младшие дети. Я знала, что Шумайсат не видела в своей жизни ни одного солнечного дня, и пожалела ее. Не захотела я, чтобы из-за меня детей этой обделенной счастьем женщины ждала сиротская доля. Я побежала со двора, но столкнулась с Жамалом у ворот. Он был ранен в живот. Я выронила кинжал.

— Так и было, правильно говорит мама! — вскочила я, но Омардада снова усадил меня.

— Можно мне задать вопрос? — Абдулазиз ухмыльнулся.

— Пожалуйста, — ответил судья.

— Допустим, что вы говорите правду. А если бы вы у ворот встретили невредимого Жамала, вы бы его ударили кинжалом?

Омардада приподнялся, вытянув шею. Открыв рот, он ждал ответа. Мать, прикусывая верхнюю губу, посмотрела на нас, ее усталый взгляд замер на Омардаде.

— Не знаю… — неуверенно ответила она.

— А найдется человек, который бы подтвердил все, что вы рассказываете о себе и о Жамале? — спросил судья. — Ну, что он якобы не давал вам проходу.

— Жамал со мной почти всегда заговаривал наедине.

— Есть такой человек! Это я! — крикнула Хуризадай.

— Вы нарушаете порядок! Подождите своей очереди, — судья схватился за звонок.

Из свидетелей первым вызвали Алибега. Холодок пробежал по моему телу, я не могла заставить себя поднять голову и посмотреть на своего приятеля.

— Жамалова Алибега нет, — услышала я голос милиционера.

— Если так, то пригласите. Жамалову Шумайсат!

К столу, прихрамывая и опираясь на посох, подошла вся в черном Шумайсат.

— Скажите, вы с Ахмедовой были врагами? — с сочувствием в голосе спросил судья.

— Врагами? Нет, не были никогда! — ответила она тихо.

— Близко ли были знакомы Парихан и ваш муж?

— Не знаю. Я много болела, муж мой пропадал на работе.

— А как вы сами думаете, кто его убил?

— Парихан! Так говорили в тот вечер люди. Мы все сбежались на ее крик…

Нового ничего она не сказала. Тогда вызвали Хуризадай. Опершись одной рукой о стол, другой она перебирала четки.

— Ну, вот теперь скажите, что вы знаете об убийстве товарища Жамала? — задал вопрос судья.

— Что тебе рассказать, сын мой? — Хуризадай вытащила из-за пазухи нож. — Вот этим ножом он был убит. Что хотите со мной, то и делайте!

— При каких обстоятельствах вы его убили?

— Ударила ножом в живот. Вот и все!

В зале зашумели.

— За что же вы его убили?

— Заслужил, сынок! За добрые дела людей не убивают.

— К сожалению, не всегда так, гражданка Хуризадай!

— Зря убивать человека я бы не стала. Мне не хотелось бы на том свете попасть в ад!

Заговорил Абдулазиз:

— Напрасно надеетесь, что если вы старая, а ваш сын на фронте, то это спасет вас от наказания. Ошибаетесь! Закон для всех одинаков. Зря вы берете на себя чужое преступление. Сколько вам обещала гражданка Ахмедова, говорите при всех.

Моя мама привстала, а Хуризадай уставилась на Абдулазиза.

— Получше подумай, парикурор, прежде чем обвинять меня, старуху, в таких делах. Я больна, одной ногой уже в могиле, зачем мне торговать совестью? Кроме савана, я не возьму с собою на тот свет ничего.

— Ну, а если вы стоите одной ногой в могиле, зачем вам лишать жизни человека? Чего ради перед смертью брать лишний грех на душу?

— Потому что, парикурор, Жамал достоин смерти. Если бы ты был настоящий мужчина, ты отвел бы в тюрьму его еще в тот день, когда он убил Ахмеда. Я сама поздно узнала, от чьей руки погиб Ахмед. Открою вам крышку сундука с секретными кладами, так и быть!

— Хуризадай! — отчаянно крикнула мама.

В зале поднялся ропот. Омардада вскочил, потом сел опять.

Старуха не спеша вынула из-за пазухи мешочек, висевший на тесемке. Достала оттуда треугольное письмо, несколько раз погладила его и протянула судье.

— Прочти это громко, сын мой.

Судья развернул слежавшийся листок бумаги.

— «Дорогая моя мама, — читал он. — Прошу тебя на коленях, прости меня. Это письмо надо было написать раньше. Пусть простят меня и все земляки, я прошу их. Особенно виноват я перед Парихан и ее сиротами. Долго таил я эту черную весть. Мой друг, брат ближе брата, Ахмед, был предательски убит…»

— Я знала это! — выкрикнула мама.

— Читай дальше! — Омардада, забыв обо всем, поднялся и, пройдя несколько шагов, встал рядом с Хуризадай.

— Садитесь, отец, на место. Не мешайте… Пусть будет тихо. — Судья продолжал: — «Мы с Ахмедом медленно ехали рядом. Луна то пряталась в тучи, то появлялась снова. И вдруг мы услышали топот коня. «Вот еще спутник», — сказал Ахмед, останавливая коня. Но в тот же момент верховой поравнялся с нами, ударил чем-то Ахмеда по голове и молнией полетел дальше. Ахмед упал на землю. Я не знал, догонять мне ночного разбойника или оказывать помощь Ахмеду. Пока я опомнился, всадник ускакал далеко. Я не знаю, кто это был. Мохнатую шапку он надвинул на глаза. Ахмед скончался, не произнеся ни слова. Утром, снова осматривая место, где Ахмед был убит, я нашел сверток. Я не хотел огорчать бедную семью Ахмеда новым известием. Но с тех пор у меня на душе было неспокойно. Много раз я начинал письмо и не мог его окончить. Прокурору Абдулазизу я рассказал обо всем. Он только посмеялся: «Если ты говоришь, что Ахмед убит, то покажи убийцу, а если нет — подозрение падет на тебя. Ты все врешь, лошадь споткнулась, и он упал». Вот, мама, мой секрет! Теперь мне легче будет и умереть, если придется. На войне неизвестно, где подстережет тебя пуля. Сверток на потолке между первой и второй доской у двери… Передай Парихан и мое письмо».

Судья замолк. В зале наступила гробовая тишина, Я думала, что вижу страшный сон.

Хуризадай положила перед судьей небольшой бумажный сверток.

— Вот это мой сын нашел на месте убийства Ахмеда.

Забыв обо всем, люди повскакали с мест и бросились к столу судьи. С трудом удалось водворить в зале порядок.

Судья показал находку Хуризадай — высохший кончик ушка ягненка на длинной суровой нитке.

— Аллах! — крикнула мама.

— Это ушко Жамал отрезал у ягненка, которого подарил маленькому Магомед-Жавгару, — сказала Хуризадай. — Помнишь, Омардада, Жамал унес этот кусочек уха с собой?

— Да, это было так, — подтвердил старик. — Если бы я знал, какой это подлец, он на второй день после смерти Ахмеда не ходил бы по земле.

— Все это ложь! — выкрикнула Шумайсат и выбежала из зала.

— Есть ли смысл выжимать воду из снега, растаявшего десять лет назад? — спросил Абдулазиз.

Омардада с гордо поднятой головой медленно подошел к судье. Он заговорил так уверенно и убежденно, будто ему принадлежит весь мир и право решать, кто виноват, а кто не виновен.

— Если у человека совесть чиста, а руки не запятнаны кровью, он может и из камня выжать воду. Черная кошка уверена, что все кошки черные. Товарищ судья, мы не согласны разбирать наше дело при участии прокурора Абдулазиза. Думаю, что и все со мной согласятся. Кануло в вечность то время, когда трудовой народ был наковальней, а молотками — начальники. Я не хуже любого грамотен, знаю законы Советской власти. Против вас, товарищ судья, у нас нет зла, а прокурора мы отвергаем. — Не спеша, так же высоко неся голову, Омардада прошел на свое место.

Сколько силы, независимости и уверенности было во всех его движениях! Мамины глаза потеплели. Мне даже показалось, что она мне улыбается.

Зал гудел, одобряя Омардаду. Судье много раз пришлось браться за звонок, пока шум утих.

Судья решил:

— Разбирательство дела отложим. О времени сообщим особо…

Я сразу побежала к маме. Мама тоже бросилась ко мне — руки ее были горячие, лицо пылало.

— Да ведь ты больна, мама! Милая моя мама!

— Нет, дочка, я совсем здорова. Как вы там? Будь умницей, старайся хорошо учиться. Я скоро вернусь домой.

На следующее утро Халун собрала передачу для мамы. Я прибежала в крепость, но мне сказали, что мама в больнице. Я помчалась туда. Санитарки пошушукались. Одна, сочувственно посмотрев на меня, провела к седьмой палате. У двери стоял милиционер. Санитарка что-то сказала ему, и меня пропустили. Мама лежала в палате одна. Увидев меня, она хотела приподняться, но слабость ей помешала. От волнения я не могла говорить. Мама старалась быть спокойной и веселой, но я понимала, с каким трудом ей дается это спокойствие.

— Не волнуйся, — наконец вымолвила я. — У нас все хорошо. Асият и Нажабат учатся, помогают мне по хозяйству. (Себя я теперь считала совсем взрослой.)

— А ты не опоздаешь в школу? Беги скорей. Обо мне не думай, я скоро поправлюсь, — мама смотрела мне в глаза, гладила по голове. — Беги, дочка! Слышишь, Омардада ко мне идет.

Я вышла. Омардада стоял перед милиционером и, покачивая головой, ехидничал:

— Почему здесь стоишь только ты один? Надо было троих поставить и пушкой вооружить.

— Да объясняю же я, что ее охраняю. Ведь у нас эту месть еще не изжили. Не дай аллах, женщину обидят! — втолковывал милиционер.

Старик посмотрел на него недоверчиво и вошел в палату.

Во дворе школы меня встретила Хафизат.

— Куда ты идешь? Ведь тебя исключили! — сказала она, не скрывая торжествующей улыбки.

— Исключили? За что?

— За то, что твоя мать арестована и ты была в ночь убийства вместе с нею. Из-за вашей семьи лучший ученик школы уехал из аула! — Хафизат побежала прочь.

«В чем я провинилась?» — спрашивала я себя, входя в класс.

Холодно встретили мой приход одноклассники. Алибега не было, и его пустая парта как бы упрекала меня: «Ты виновата, ты!»

Я выскочила из класса и пошла к дому. Меня окликнул Омардада. Я поспешно вытерла слезы.

— Так рано кончились уроки, Патимат? — он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Я больше не пойду в школу, Омардада!

— Валлах, чтобы больше, Патимат, я не слышал от тебя ничего подобного.

— Меня исключили…

— Исключили? За что?

— Говорят, что я виновата вместе с мамой, — тут я уж не могла сдержать рыданий.

Мы некоторое время стояли друг против друга — Омардада и я. Он смотрел в землю, как бы спрашивая у нее совета, потом приложил козырьком руку ко лбу и обратил глаза к солнцу.

— Сбегай, Патимат, принеси мою тяпку. Я работал на делянке, когда мне сказали, что Парихан в больнице. Заторопился — тяпку бросил. Боюсь, что она пропадет.

Омардада ждал меня там же, где мы расстались.

— Идем вместе. — Старик взял меня за руку. От его ладони в мою переливалась удивительная сила. Мы дошли до школьных ворот. Во дворе стояла серая легковая машина. Школьники окружили ее плотной стеной.

— Идем к директору! — он с шумом бросил тяпку у дверей кабинета и ударом колена распахнул дверь. Директор школы беседовал с высоким военным, на груди которого сверкали ордена.

— Ассалам алейкум. — Омардада почти вплотную подошел к директору.

— Валейкум салам, — ответили ему оба, с удивлением оглядывая старика.

— Иди сюда, Патимат, не бойся! — Омардада снял свою лохматую папаху, отряхнул прямо над директорским столом. Директор побагровел и, пригнувшись, принялся сдувать пыль.

— Ничего не выйдет! Комок земли ветер не унесет, — сказал Омардада, вытирая стол шапкой.

Человек в военной форме громко рассмеялся.

— Я занят, что тебе здесь нужно? — директор недовольно поморщился.

— Занят не занят, это меня не касается. Я пришел спросить, для чего совершилась революция?

Директор вытаращил глаза и молча смотрел на Омардаду.

— Не удивляйся, товарищ! Ты слышал, чья это дочь? Ее отец был политруком национального полка.

Человек в военной форме прохаживался по комнате. «Кир-кир-кир», — поскрипывали сапоги.

— Погиб ее отец на государственной работе, — невозмутимо продолжал Омардада. — Есть пословица у горцев: «Герой погибает в дороге, а трус в постели». Он умер в дороге.

— Говори яснее, чего ты хочешь? — Директор стукнул карандашом по столу.

— Я и так говорю ясно. Почему ты выгнал эту девочку из школы?

— Фамилия?

— Ахмедова Патимат!

— А, Ахмедова Патимат. Не будем продолжать этого разговора.

— Нет, вот именно сейчас, здесь, на этом месте мы и будем его вести. Пока я не разберусь во всем, шагу отсюда не сделаю. Хочу тебе напомнить, что все люди в Советском Союзе равны. И ты гражданин СССР и я. — Омардада сел на стул.

Я заметила, что с той секунды, как Омардада сказал «Ахмедова Патимат», военный смотрел на меня, не сводя глаз.

— Ты видишь, у нас гость. Он приехал из Махачкалы читать лекцию. Я должен оказать ему гостеприимство. Приходи завтра, мы обо всем потолкуем.

— Нет, завтра я не приду. Почему другие дети будут слушать лекцию, а Патимат нет? Если ты считаешь, что не должна, — ты напиши на бумаге, я с этой справкой дойду до Москвы.

Директор сел, потом встал. Глаза его выражали мольбу.

— Патимат, выйди на минутку, мы без тебя поговорим, — сказал он мне ласково.

Ребята в коридоре глядели на меня. Я не хотела ни с кем говорить. Я вспоминала, как здесь, в этой школе, меня принимали в комсомол. После уроков я уходила в поле и учила Устав. Задавала себе вопросы и сама отвечала на них. В тот день я встала с первыми петухами, надела любимое платье. Кабинет секретаря райкома был залит весенним солнцем. За окном, гордо подняв свои мудрые вершины, возвышалась гора Акаро. Она будто спрашивала: «Сможешь ли ты, хрупкая девочка, подняться на такую высоту?»

Люди, сидевшие вокруг стола, слушали меня. Под открытым окном, вытянув шеи, стояли мои одноклассники. Среди них был и Алибег. Я ответила на все вопросы. Когда секретарь поздравил меня и вручил билет с силуэтом Ильича, мне казалось, что я сильнее всех на свете…

Мои мысли прервал Омардада. Он вышел из кабинета, надел шапку, лицо его сияло.

— Где твой класс, Патимат? — спросил он громко, чтоб слышали все ребята в коридоре.

— Вон там!

— Идем!

Я, не задавая вопросов, шла впереди. В классе, кроме Хафизат, никого не было. Она стояла перед партой Алибега.

— Какая парта твоя, Патимат? — осведомился Омардада.

— Эта.

— Вот здесь и сиди. Тот, кто исключал тебя из школы, ответит за это. Если кому вздумается сказать тебе обидное слово, ты сразу позови меня. Омардада наизусть знает все советские законы. Положи книги, иди на лекцию.

— А ты, Хафизат, почему не идешь? — спросила я.

— Я дежурная!

— Честно выполняй свой долг! — посоветовал ей Омардада. — Если бы можно было тряхнуть этот мир, как дерево, чтобы с него слетела вся гниль, здоровым легче бы жилось, — пробормотал он себе под нос. — Пойдем.

Зал был почти полон, когда мы вошли, только в первом ряду я увидела свободные места — должно быть оставленные для учителей. Омардада широким шагом, с тяпкой в руке направился к первому ряду. Он опустился на свободный стул и козырьком приставил руку к здоровому уху, чтобы не упустить ни одного слова. Я села рядом.

Мама поправлялась медленно, Мажид, уехавший в Махачкалу с поручением Омардады, еще не вернулся. Омардада жалел, что не поехал сам, и сомневался в способности Мажида объяснить все «как надо». Вот и сегодня старик целый вечер прохаживается по комнате и тяжело вздыхает, бормоча что-то себе под нос. Халун молчит, изредка бросая на Омардаду осуждающие взгляды. Нажабат и Асият давно спят.

— Халун! Принеси ножи, топоры и точило.

— Ты что, дорогой, будешь на ночь глядя резать барана?

— Какого еще барана? Тебе говорят, принеси!

Халун отмахнулась. Я притащила хорошо знакомый тяжелый сверток в промасленной тряпке.

Омардада подсел поближе к очагу, снял папаху. Халун показала мне в сторону кровати — мол, ложись, упрямца теперь не скоро дождешься!

— Затупились, хоть верхом на них поезжай. — Омардада ножом отсек волос со своей бороды.

Халун даже засмеялась.

— Не завидую я, Омар, тому, кто вздумает прокатиться на твоих ножах верхом.

Но Омардада промолчал. Высунув кончик языка, он принялся за любимую работу. Знакомые «харт, харт, харт» убаюкивали меня, как колыбельная песня. Я крепко уснула.

И вот я иду по зеленой лужайке, держась за руку Омардады. Перед нами прыгает кудрявый ягненок. Подбежав к роднику, он пьет воду. Ручеек небольшой, прозрачный, на дне его громоздятся угловатые, темные камни. Между ними пробивают дорогу струйки воды…

— Видишь, Патимат, сколько на дно родника набросали камней, а вода набралась сил и поднялась над ними. Недаром я всегда говорю, дочка, надо учиться нам у природы…

И тут я проснулась от крика Халун.

— Аллах, что случилось? Неужели умерла?

— Идем скорей, Халун! Мы тоже не слышали, чтобы она когда-нибудь болела… — отвечал незнакомый голос.

Еще не понимая, что произошло, я вся сжалась. Вдруг что-нибудь с мамой?!

Омардада тоже не понимал, о ком идет речь. Он накинул на себя какую-то верхнюю одежду. Я побежала вместе с ними.

В доме Хуризадай были настежь распахнуты окна. Ярко горел свет. Поднимаясь по лестнице, я ждала криков и плача, но, к моему удивлению, все было тихо.

Халун разводила руками.

— Ой, что за смерть, никто даже не слыхал, что Сакинат когда-нибудь жаловалась на болезнь.

— Разве святые долго остаются с нами? Аллах сам забрал ее в рай, — ехидно улыбнулась одна из соседок.

Родственницы Хуризадай, собравшись в углу, шушукались. Они хлопали друг: друга по коленям, размахивали руками.

Хандулай, нагнувшись к Халун, шепнула:

— Прямо в луже крови, и сама и ребенок!

— Аставпируллах, аставпируллах, не может быть, не может быть! — удивлялась Халун.

В комнату, заложив руки за спину, вошла Хуризадай.

— Вот и этот позор мне пришлось испытать перед смертью. Я просила судью: «Арестуй меня, я убила этого подлеца». Слушать он не хотел. Теперь хоть поймут, за что я убила Жамала!

— До каких пор ей лежать в сарае, надо ее принести наверх, — сказала Хандулай.

— Кто не хочет, чтобы она оставалась в сарае, пусть забирает к себе домой! — вмешалась Унайзат, двоюродная тетка Хуризадай.

— Возьмем ее сюда, обмоем, оденем как подобает, — говорила Хуризадай, поглаживая вдруг отвисшие щеки. На нее страшно было смотреть. Глаза несчастной женщины запали и смотрели, как из ущелья. Мне даже казалось, что она ничего не видит.

Унайзат негодовала.

— Красивой смертью она ушла! Сняла шапку с головы твоего сына и надела на голову другому.

— Многие были бы не прочь носить чужие шапки — одно горе: они на головах долго не держатся, — заметила Хуризадай. — Нечего теперь злословить. Поздно. Неверный шаг — и человек, поскользнувшись, падает в пропасть! Что делать?

— Клянусь аллахом, только сегодня я узнала, что мозги у тебя, как у курицы! — Унайзат даже подскочила на стуле. — Когда она поднималась на гору, должна была соображать, что и вниз спускаться придется!

— Ну что ж, она об этом не думала! Учить ее поздно — она умерла! — Хуризадай разозлилась. — А я одно скажу: если тряхнешь рукой — палец не отвалится. Меня, только меня она без кинжала зарезала! Я рассчиталась с Жамалом, а ей приговор вынес сам аллах. Хуже, чем у моей невестки, смерти не бывает. Чужие должны знать одно — она разбилась, упав со скалы. Поняли вы это?

— Я тоже не верила, что смерть Жамала — дело рук Хуризадай, — сказала Халун. — Все время думала, что она выгораживает Парихан, жалеет детей Ахмеда! И теперь, если не сказать правды, не поверят судьи, что Хуризадай убила Жамала. Будут думать, как и раньше все мы, что Парихан убийца.

— Как ты, женщина, могла поднять нож на мужчину? — полюбопытствовала одна из соседок.

— Если дразнить кошку, она превращается в тигра. В тот вечер я сказала невестке, что иду к Парихан. А они думали, что я останусь у нее на ночь и постель моего сына будет свободной. Когда я неожиданно вернулась, Жамал растерялся, я тут же решила, что за одно дело дважды ответа не несут, и ударила его ножом. И несчастная Парихан, оказывается, в эту ночь тоже решила с ним рассчитаться, его кровью смыть паутину сплетен.

Халун схватилась за голову.

— Почему же ты на суде, Хуризадай, не рассказала всего подробно? Говорила так, что никто тебе не поверил!

— Не могла же я, Халун, при всех позорить свою семью!

— В конце концов все само собой выплывает наружу. А сколько горя всем пришлось испытать. Нам, Парихан, ее сиротам! — Халун с трудом перевела дух от волнения.

— Ну вот теперь все и уладилось, — хладнокровно говорила Хуризадай, поднимая занавеску над небольшой полкой. — Вот видите, это все я для себя приготовила на тот свет, — она достала узел. — Если аллах продлит мне дни, я еще себе куплю. — В узле оказался большой кусок белой материи и шелковый платок.

— Ты что, собираешься наряжать ее невестой? — съязвила соседка.

— Наряжу, почему же не нарядить? — ответила Хуризадай. — Она все-таки была женой моего сына. Если бы не война, так бы не получилось. Жамал ей в дедушки годился, он обманул ее. Она была доверчивая. Что же делать? Я еще напоминаю: кто расскажет Нурулагу, как умерла его жена, будет моим кровным врагом. Трижды сын мой ранен на войне, пусть не будет у него четвертой раны. Я сама напишу ему.

Я удивлялась спокойствию Хуризадай.

— Иди домой, Патимат, я скоро приду, — шепнула мне Халун.

По дороге я встретила Шумайсат с мешком за спиной. Сутулясь, она с трудом передвигала ноги. Из-под черного платка она бросила на меня злобный взгляд. И сразу отвернулась, будто увидела змею. Я вспомнила, как люди в день убийства Жамала с сожалением говорили о ней:

— Раньше времени состарилась Шумайсат, солнечного дня не видела при муже.

— Если в грязь упало золото, кто его там отыщет?

— При живом муже она была вдовой, а дети ее — сиротами при живом отце!

Прежде я не задумывалась над судьбой несчастной Шумайсат. А теперь вижу, как все были правы, жалея ее. Жизнь ее прошла в тени. Слезы Шумайсат, как дождевые капли из туч, падали на детские носки, которые она вязала, на одежду, что она шила. Потушив свет, в полутьме, глядя на спящих детей, не раз, должно быть, вспоминала обойденная счастьем женщина свою жизнь…

Отец Шумайсат погиб во время революции. Мать умерла через год. Шумайсат была еще грудным ребенком, когда ее взял к себе дядя — брат матери. Девочка росла заброшенной, говорить научилась только в три года. Жена дяди распустила даже слух, что Шумайсат глухонемая. Но когда девочка подросла, то жители аула поняли, что она и умнее и трудолюбивее своих двоюродных сестер. Шумайсат казалась рядом с ними куском парчи на платье из ситца. И привлекательная внешность, и скромность, и мягкая сдержанность с людьми настраивали против сиротки тетку. Как и каждая девушка, Шумайсат мечтала о счастье. Но, казалось, цветок любви должен был засохнуть — не орошал его дождь, не грело солнце. Целые дни работала без устали проворная, ловкая Шумайсат… И тут вдруг красавица Парихан отказалась выйти замуж за Жамала. Родители отвергнутого жениха вспомнили о трудолюбивой девушке. Услышав, что ее хочет взять в жены один из видных женихов аула, Шумайсат была вне себя от радости. Она мечтала о своей семье, спешила поскорее уйти из чужого для нее дома. Жамала рисовала она в своих мечтах добрым, ласковым, отзывчивым…

Но, выйдя замуж, Шумайсат быстро поняла, что из прохладного ручейка она попала в ледяную реку. В ауле все еще спали, а она уже шла с двумя кувшинами за водой. Едва успев убрать за овцами, она доила коров, потом бежала в поле — помощников у нее не было. Свекровь хранила у себя все ключи от сундуков. От нее молодая жена Жамала только и слышала: «Принеси! Отнеси! Поторопись!»

Жители аула глядели ей вслед с жалостью.

— Как несправедлив мир! Если бы родители этой красивой и работящей женщины были живы, не видать бы ее Жамалу даже во сне, проспи он хоть десять лет!

Первым из детей Шумайсат был Алибег. Потом один за другим рождались дети, работы было много… Безропотно сносила Шумайсат грубость мужа, его отлучки из дому. Никогда никому не жаловалась, ни с кем не делилась. Про смуглую горянку говорили, что она способна проглотить скалу и промолчать при этом.

— Почему Шумайсат все терпит, почему не спорит, не борется за свое счастье? — спросила как-то Пари у моей мамы.

— О таких делах легко судить другим… Не дай аллах самой пережить все это. Ради детей все терпит бедная Шумайсат…

…Мне было горько видеть на лице вдовы Жамала ненависть и презрение. Ведь ни я, ни мама не были ни в чем виноваты — теперь-то все это знают. Долго не могла я заснуть, стараясь угадать, что же будет дальше? Алибег так похож на свою мать… А вдруг, встретившись с ним, я тоже прочту на его лице злобу и отвращение?

По дороге в школу я столкнулась с Хафизат. Она неожиданно обняла меня. Как я удивилась! «Наверное, Алибег вернулся», — решила я, впервые за много лет увидев Хафизат ласковой и веселой.

— Патимат! Кончилась война!

— Кончилась война?!.

Вслед за директором на большой камень во дворе школы поднимались учителя и ученики. Они произносили речи, читали стихи, в которых прославляли Родину, армию, победу. И вдруг, как будто у меня выросли крылья, я мигом взлетела на камень. И в весеннем воздухе прозвучали слова, родившиеся у меня где-то в самой глубине души:

Я кончила читать и, немного смущенная, подошла к своим одноклассникам. И тут я увидела Мажида.

— Когда ты приехал? — только и смогла я спросить.

— Только что! И знаешь, Парихан тоже на днях вернется.

— Правда? — я при всех бросилась на шею к Мажиду. Это никого не удивило — ведь был День Победы, замечательный день!

— Кончилась война!

— Войне пришел конец! — слышали мы вокруг восторженные крики.

XIII

Сдав последний экзамен, я бежала домой. Прошло уже несколько дней со дня окончания войны, но в ауле мало что изменилось. Семьи, куда вернулись мужчины, старались не показывать своей радости, — особенно остро чувствовалось сейчас, как невосполнимы потери в осиротевших домах. Вернувшиеся с фронта ходили к родным, друзьям и знакомым погоревать вместе с ними о безвременно ушедших кормильцах.

И все-таки я была счастлива в этот день: школа окончена! Мне все улыбалось: солнце, небо, травы. Мечты уносили меня далеко, я видела себя уже агрономом, указаний которого ждали женщины на делянках. Среди зеленеющих всходов так ярко и красиво мелькали разноцветные платья…

Заметив Халун, я подбежала к ней. Она вырывала сорняки на пшеничном поле, и я невольно залюбовалась ее ловкостью и умелой работой. Халун по-матерински ласково ощупывала нежные всходы, и мне чудилось, будто ее потрескавшиеся и загрубевшие пальцы оставляют на земле строки никому не знакомой песни.

— Ты устала, Халун?

— Нет, совсем не устала. — В уголках ее глаз блеснули слезы.

— О чем ты плачешь?

— Нет причины мне радоваться… Кончилась война, это хорошо. Но ведь погибла моя надежда… Как он любил Пари, ты не можешь этого понять, дочка. Не дай аллах никому, даже кровному врагу моему, пережить потерю сына. Когда я получила похоронную, в темную бездну упало мое сердце, и никогда не будет оно на месте. — Халун села на меже и вытерла головным платком слезы.

Как хотелось мне облегчить ей горе! И я с неожиданным вдохновением соврала:

— Забыла тебе рассказать, вчера я видела сон… По тропинке, что ведет к вершине вон той горы, иду я и Сайгид. По дороге ползет нам навстречу огромная змея. Она напала на Сайгида, а он схватил ее и задушил.

— Задушил? — с детской верой переспросила Халун. Она внимательно слушала, скрестив руки на груди. — Ну, а потом, потом что было?

— Мы поднялись на гору… Взошло солнце и село на плечо Сайгиду, а потом я вижу — это не солнце, а Пари. «Пари!» — крикнул Сайгид, от этого крика я и проснулась.

— Какой хороший сон, — задумчиво произнесла Халун. — Ты знаешь, Патимат, может, Сайгид и вернется.

Оттого, что Халун так наивно поверила в мою выдумку, мне было стыдно и горько. Но по крайней мере она теперь не плакала. А это уже было не так плохо!

— Ты знаешь, — продолжала я придумывать. — В школе рассказывали, что из армии вернулся человек, которого давно считали погибшим… В семье по нему носили траур…

— Покажи мне этого человека! — Халун схватила меня за руку.

Не ожидая такого поворота, я смутилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю я, как его зовут, а школа уже закрыта.

— Ничего, Омар его разыщет…

Глаза Халун были полны надежды, она встала, выпрямилась, а потом вновь нагнулась над всходами пшеницы. Я еще некоторое время полюбовалась работой сильных пальцев Халун и взялась помогать ей.

Полдень. По склонам гор медленно карабкаются тучи. Как бы смыкая в пожатии цепкие руки, слились они в дружный хоровод. Дальним салютом прогремел гром — мигом откликнулись ущелья и скалы. Сперва редко, потом все чаще зашлепали по земле дождевые капли. И вдруг на поле, на скалы, на реку обрушился ливень… Накрывая головы чем попало, люди бежали с делянок, чтобы спрятаться в ближайшие пещеры, под выступы скал…

— Не скоро дождь кончится! Надо домой бежать! Боюсь, потечет крыша. Только сегодня утром трещины заметила, — вздохнула Хандулай.

— Надо было сразу их законопатить! — сказал Омардада поучительно. — Но ты напрасно беспокоишься, чем сильнее дождь, тем он быстрее проходит.

И действительно, ливень скоро прекратился, и небо снова стало ясным, как козий глаз.

Асият и Нажабат встретили меня на улице.

— Патимат, радуга, радуга, посмотри!

Я подняла голову. Радуга, разделив небо пополам, как сказочный мост, концами опиралась о землю.

— Омардада говорил, что в радуге спрятаны золотые ножницы, — серьезно сообщила Асият.

— Поставь лестницу, поднимись и достань, — смеясь, посоветовала я. — А мы скроим тебе платье из шелка, что привез в подарок Мажид.

— Если я достану ножницы, не тебе я подарю их, Патимат!

— Кому же?

— Я одна знаю! — Она не сводила глаз с радуги. А с лужайки, на которую, казалось, радуга опиралась одним концом, по мокрой траве шла к нам женщина. Ее голова была повязана толстым платком, она немного сутулилась.

— Мама! Мама! — крикнула Асият и, разведя руки, чтобы с разбегу обнять маму, побежала, опередив меня и Нажабат. Я не верила своим глазам! Мы знали, что мама еще больна, не ждали ее так быстро. Мама увидела нас и свободно и легко пошла по омытой дождем земле, а за ее плечами играла семицветная радуга.

— Мои родные, уж я и не надеялась увидеть вас, — заговорила она, стараясь обнять сразу всех троих.

Люди сбегались к нам.

— Чтобы все страдания, которые ты перенесла, были последними в твоей жизни!

— Чтобы в путь ты отправлялась теперь только по своему желанию!

— Дай аллах тебе здоровья, чтобы забыла ты дорогу в больницу! — наперебой говорили женщины.

Мама улыбалась. Мне чудилось, что в ее глазах рождается семицветная радуга и освещает все вокруг волшебным, сказочным огнем.

…Уже через неделю мама с утра до ночи пропадала в поле.

— Я соскучилась по работе, — возражала она на уговоры Халун, которая советовала ей поберечь себя.

Мама очень изменилась. Она сильно постарела. Менялся и ее характер. Она уже не бывала такой веселой и общительной, как при жизни отца, стала молчалива и задумчива.

— Я, как пень, тупая и бесчувственная. Иногда мне кажется, что мне снится сон и меня разбудят, — говорила она про себя.

Не было в ауле человека, кто не пришел бы повидаться с мамой. Не побывала у нас в доме только Шумайсат. Они случайно столкнулись по дороге в поле, и вдова Жамала первая подошла к маме. Мама молча смотрела на нее.

— Я давно хотела прийти к тебе, Парихан, но не знала, как ты это воспримешь. Поверь мне, я рада, что ты выздоровела. Все выяснилось… Ты вернулась домой. У кого не болели зубы, тот не знает, что такое зубная боль. Твоих детей я очень жалела.

— Дай аллах твоим детям счастья!

— А как твое здоровье теперь?

— Ничего! И дети все здоровы, — ответила мать, пряча под платок свои седины.

— Старшая, Патимат, у тебя молодец. Она хорошо вела хозяйство. Заменяла мать младшим сестрам.

— Она еще ребенок, и рано ей пришлось принять заботы на свои плечи, — вздохнула мать.

— А мне Алибег написал, что скоро вернется.

— Пошли аллах и ему здоровья. Что нам всем пришлось испытать, другим не пожелаешь.

Они разошлись — каждая в свою сторону.

Несчастья оставили необратимый след на их лицах. Жизнь не баловала ни одну из них. Обе они поникли и завяли, как тронутые морозом цветы.

Нелегко прожить жизнь! Но как она прекрасна! Каждый кусок жизни — часть твоего сердца. И порой уронить слезу из глаз труднее, чем выжать воду из камня. Вот так и сейчас…

Не один десяток лет может пробежать перед тобой за несколько часов… Уже высоко над горами поднялось солнце. Звонче песни на полях. Что это? Цокот копыт. Мчатся на конях джигиты. Они молоды — еще в прошлом году им не позволяли участвовать в скачках. А в этом? О, они готовы без передышки проскакать по всему земному шару. Эти долго сегодня просидят в седле!

Я все еще стою под яблоней у кладбища, неподалеку от делянки…

— Патимат, иди скорей к нам! Скоро начнут прокладывать первую борозду! — зовет меня Хандулай.

— Иду! — отвечаю я, но ноги мои будто держит земля этой делянки… Я смотрю на яблоню — на ней уже нет ни капли росы… Каждая веточка как бы взрослеет на глазах… Протекут годы, а она вновь и вновь будет расцветать, будет расти, набирать сил…

I

Всю ночь трудилась метель. Она быстрой умелой рукой вычеканила узоры на окнах. В доме было еще темно, хотя утро давно наступило. Вскочив раньше всех, Асият растопила своим дыханием кружок на стекле и посмотрела одним глазом на улицу.

— Вставайте скорее! Сугробы до крыш. А какой нежный снег!

— Вот хорошо — не пойдем в школу! — Нажабат тоже спрыгнула с постели и принялась соскребать со стекла иней. — Ты только посмотри, сколько снега, Патимат! Дом Омардады совсем занесло!

— Мама, вставай! — Асият подбежала к постели. — Посмотри, сколько снега!

— Не будите маму, — сказала я. — Пусть хоть сегодня поспит.

— Я не сплю, — она привстала на кровати. — Давно проснулась.

Мои попытки открыть дверь ни к чему не привели; она не поддавалась, как будто за ней воздвигли стену.

Немало в зимнее время было у мамы забот. Я знала, о чем она думает. У Асият не было бурок; кизяк, заготовленный с осени, мы почти весь истопили, и сена для коровы осталось немного.

— Нажабат, надень теплые носки и мои бурки, — распорядилась я. — Асият наденет твои.

— А в чем пойдешь ты? — Мама поправила мои волосы, и у меня на душе стало тепло, будто на улице не трещал мороз, не сверкал снег, а улыбались весенние цветы.

— Эй, помолчите! — крикнула Асият. — Нас откапывают!

И правда, издали было слышно «хирт-хирт». Отбрасывая лопатой в сторону глыбы снега, первым шел Нурулаг. Мы видели из окна его выцветшую гимнастерку, светлые, прилипшие ко лбу волосы, выбившиеся из-под ушанки.

— Первым достиг условного пункта. — Нурулаг распахнул наши двери.

Мы увидели Мажида, расчищавшего нам дорогу со стороны улицы.

— Понятно, что ты дошел быстрее! На твоей стороне ветер немало потрудился.

— Спасибо вам, — сказала мама. — Сейчас затоплю, погреемся.

— Работа согревает лучше любого огня, Парихан! — Нурулаг заспешил к воротам.

— Нам много еще предстоит сегодня поработать. — Мажид пошел следом за Нурулагом.

Я влезла на крышу — оттуда было хорошо видно, как всюду по аулу мужчины орудовали лопатами, а женщины разметали снег.

— Нажабат, накорми корову и обед приготовьте вместе с Асият. — Взяв метлу, я побежала на улицу.

На дорожке, проложенной между сугробами, я столкнулась с Омардадой. Старик тяжело дышал.

— Я ходил на ферму! Спасибо ребятам, без меня справились…

— А ведь вовремя навалило снегу! — крикнула с крыши Хандулай.

— Да, дочь моя, ветры осенью совсем иссушили землю. А если зима не принесет снега, трава весной не вырастет. Да ведь так и полагай — не снег это вовсе, а зерно, сено. Разойдутся сейчас тучи и пригреет солнце — сразу полезет трава!

— Только это и утешает! — Хандулай всплеснула руками. — Боюсь, как бы ветер не разгулялся — сдует снег. В старину, кажется, такие сугробы называли «враг плуга».

— Почему же враг? — спросила Халун, готовившая на веранде корм для отелившейся коровы. — Мы еще и плугов в поле не вывезли!

— Как твоя белобокая? — поинтересовалась Хандулай. — Мне Унайзат говорила, что ты целую ночь дежурила…

— Отелилась… Мы ветфельдшера вызывали из района, но он не понадобился. Все сошло благополучно.

— Ну как хорошо! Говорят, что ты в прошлом году отдала от этой коровы теленка колхозу, когда там погиб белолобый. Я еще слышала, что твоя корова — лучшая во всем нашем ауле.

— Ну, если ты слышала, Хандулай, запомни, но другим не говори. Недаром у человека два уха и один рот.

Омардада сбрасывал снег с сарая.

— Если ты сама не работаешь, соседка, других не отвлекай, — притворился он сердитым.

— Захочешь узнать, кто сколько наработал, смотри на дворы и крыши. — Хандулай отправилась на улицу подметать снег.

— Омардада! — крикнула со своей веранды Айшат. — Скажи, долго ли простоят морозы? У меня сено кончилось.

— А ты потерпи, Айшат. Скоро из-под камня покажутся всходы, на скалах вырастет крапива, — отшутился, не поднимая головы, Омардада.

Мажид и Нурулаг прокладывали дорожку к дому Пари. Девушка выглянула было на улицу, но тут же захлопнула дверь. «Скорее всего стыдится Мажида. А он-то знает?» — подумалось мне. Я старалась отогнать мысли о Пари, но это мне никак не удавалось. Так хотелось ее оправдать. Но обида, таясь в глубине души, все росла.

Три месяца, как кончилась война. Наша молодежная бригада работала отдельно от других. Мы жали яровую пшеницу, а ребятишки вязали за нами снопы. До войны дни сбора урожая были самыми веселыми — с музыкой, плясками. Войны уже не было, но старые обычаи еще не возобновлялись. Умудренные жизнью люди недаром говорят, что один день войны приносит беды на десятки лет. Я подняла голову, чтобы вытереть пот с лица. По дороге с чемоданом и в наброшенной, несмотря на жару, шинели, медленно, очень знакомой походкой шел человек. «Кто это? Сайгид? Не может быть. Но бывают ведь и чудеса!»

— Смотрите! Кто-то еще вернулся из армии! — крикнула я.

Все бросили работу и глядели на солдата. Он миновал жнивье, дошел до не убранного еще поля, оглянулся вокруг и, осторожно раздвигая колосья, резко повернул в сторону кладбища.

Бросив работу, ребятишки помчались туда же. Я с трудом удерживалась на месте. «Ведь я уже взрослая», — остановила меня мысль. С нижней делянки, поспешно поправляя косынку, прибежала Пари.

— Как он похож на Сайгида! — только и смогла она вымолвить.

Нет, кажется, это не он… Мы молча следили глазами за солдатом. А он шагал по кладбищу, от одной могилы к другой. Я и Пари побежали вслед за гурьбой ребятишек. Заметив нас, солдат поднял голову, и мы увидели сильно изуродованное лицо: его наискось пересекал толстый красный рубец, нижнее веко правого глаза было вывернуто, вместо брови синел шрам. Я чуть не вскрикнула. Пари на мгновение закрыла глаза.

— Нурулаг, с приездом! — сказала она.

— С возвращением, — пролепетала я.

— Спасибо! — он пожал нам руки.

Осмелев, подошли к Нурулагу и остальные.

— Идем скорей домой, — предложил кто-то, беря из рук солдата чемодан.

— Мать мне писала, что Сакинат умерла. Где ее могила?

Прикусив нижнюю губу, Пари посмотрела на меня. Я повела Нурулага за собой. Пари перегнала меня и, обходя большие могильные камни, пошла впереди. Мы остановились у могилы жены Нурулага.

— Не так ты обещала меня встречать, Сакинат, — сказал он, снимая шапку. Потом опустился на колени.

— Нурулаг, пора домой. Весь аул соберется. — Пари потянула его за рукав. Нурулаг встал не сразу.

— С какой скалы она упала? — спросил он, вытирая глаза.

«Не падала она со скалы», — хотела было сказать я, но Пари толкнула меня локтем. Я вспомнила слова Хуризадай: «Кто скажет моему сыну о том, как умерла Сакинат, станет моим кровным врагом». Но ведь и Хуризадай теперь нет на свете!

— За зеленой горой была ферма, туда Сакинат несла корм, — вымолвила, пряча глаза, Пари.

Нурулаг шел, что-то про себя приговаривая. На краю кладбища он опять остановился у свежей могилы — она одна только чернела среди зеленых холмиков. Пари вновь прикусила губу.

— Кто это у нас в ауле недавно умер? — Нурулаг посмотрел на меня.

Я промолчала.

— Что все это значит?! — Нурулаг повернулся в сторону аула, было видно, что глазами он отыскивает свой дом.

— Пари, — бедняга теперь смотрел на нее, — скажи мне правду, где моя мать?

Не успела Пари собраться с мыслями, как к Нурулагу подбежала Унайзат.

— Ты на могилу матери вернулся! Почему не умерла и я, твоя тетя! Мой свет, мое солнышко, какими тучами тебя мы встречаем. — Она припала к его груди.

— Мать, мать! — Нурулаг упал на не успевший зарасти травой холмик.

С тех пор прошло много времени, а Нурулаг каждый день приходил утром на могилу матери.

— Нурулаг чуждается людей, скорее всего стыдится своего изуродованного лица. Надо его приглашать почаще, разговаривать с ним побольше, — советовал Омардада жене.

Однажды мы с Пари пошли за водой и увидели Нурулага, сидевшего возле источника. Он перелистывал какую-то книгу. Вода лилась мимо кувшина Пари — девушка смотрела на обезображенного войной солдата.

— Что с тобой, Пари? — спросила я.

— Мне жаль его, как маленького ребенка. Вернулся домой изувеченным, не застал ни матери, ни жены. Об этом говорить нелегко, а пережить! — Пари направилась к Нурулагу. Он не видел нас, хотя мы давно стояли рядом.

— Доброе утро, Нурулаг, ты нас даже не замечаешь… — ласково упрекнула его Пари.

— Книгой увлекся. Ничего не слышал.

— Что за книга? — спросила я.

— «Овод»…

— А… Я еще в десятом читала.

— А мне не пришлось, — сказала Пари.

— Возьми, — Нурулаг протянул ей книгу. Лицо его мне показалось даже приятным, так ласково смотрел он на Пари.

— Нет, ты сам сперва дочитай!

— Я, Пари, «Овод» уже десятый раз читаю.

— Ну, тогда я возьму. Спасибо. Верну через неделю.

— Через неделю я уже буду далеко.

— Почему? Куда ты собрался? — голос Пари дрогнул.

— Куда-нибудь в город. Думаю, без работы и хлеба не останусь…

— Как же это получается? Мы ждали всех вас с войны, а теперь вы разъезжаетесь. Вас не тревожит, что будет с колхозом. Моя мать говорит: лучше в своем ауле быть чарыком, чем в чужом ауле — сапогом. Подумай хорошенько, Нурулаг, прежде чем уехать. Так не хотелось, чтобы дверь еще одного дома была заколочена, а крыша поросла травой.

— Кому я здесь нужен? Кто меня здесь ждал?

— Мы ждали, Нурулаг! Вспомни слова Омардады: «За горем всегда идет радость». Вчера только говорили у нас, что земля ждет мужских рук. Хотя и кончилась война, все заботы еще на плечах женщин.

— Один человек — это капля в море! — задумчиво произнес Нурулаг.

— Капли составляют море, — вмешалась я.

Мы помолчали. Я и Пари пошли к аулу, Нурулаг остался у родника.

— Уедет. Очень уж он одинок! — сказала Пари мне у ворот.

И как я обрадовалась, когда через три дня узнала, что Нурулага в колхозе назначили бригадиром.

Вскоре вернулся в аул Хабиб. Он был без ноги, и Пари пошла работать звеньевой, а Хабиб на ее место — в контору, счетоводом.

С тех пор я часто видела Пари и Нурулага вместе. Они нередко возвращались с работы вдвоем…

Однажды мы до поздней ночи работали на гумне — перетаскивали солому на ферму.

— Патимат, ты самая молодая и живешь ближе всех, сходи за последним снопом, — сказали мне. Отряхивая соломинки с одежды, весело переговариваясь после трудного рабочего дня, женщины пошли к аулу.

Ярко светила луна. Мне совсем не было страшно, хотя я шла одна. Стояла полная тишина. Я тащила тяжелый сноп, поглядывая по сторонам. Почему-то вдруг вспомнила Алибега. «Где он сейчас, что делает? Помнит ли о том, что я живу на свете?» И сердце мне сжала ничем не объяснимая тоска.

Мысли мои были прерваны — я услышала разговор. Вглядевшись, я рассмотрела две темные фигуры между скирдами пшеницы.

Говорил Нурулаг:

— В твоих глазах, Пари, я читаю жалость к себе. Как бы ты себя и меня не обманула? Вдруг я почувствую, что ты со мной несчастлива, что тогда мне делать? Ты хорошо подумай. Реши…

Ему ответил нежный голос Пари:

— Если бы ты не стал для меня дорогим, я никогда близко не подошла бы к тебе.

Я похолодела. Счастливые сны бурей унесли меня в прошлое… Я, босоногая девчонка, передавала влюбленным нежные послания. Как был счастлив Сайгид, увидев неумело сложенное письмо! А в тот черный день войны Пари вопреки всем адатам бросилась на шею Сайгиду, подарила ему кольцо и пообещала: «Я буду ждать тебя, Сайгид». Как забыть его лицо, печальное и в то же время сияющее, он гордился, что его любит самая красивая девушка аула. А сейчас что я слышу! «Беги, Патимат, отсюда, беги!» — кричало мое сердце, но ноги будто приросли к земле.

— Ты, Пари, красивая, умная. У тебя щедрое сердце. Нет джигита, который бы не почувствовал себя счастливым, если бы ты назвала его своим любимым. А я так изуродован войной…

— Ты в этом не виноват, — прервала Пари Нурулага. — Никогда не говори мне об этом. Слышишь? Поздно, пора домой. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогая. Спасибо тебе. Ты согрела мой остывший очаг.

Он говорил что-то еще, но я, охваченная яростью, побежала вперед. Как я их ненавидела!

— Патимат, зачем ты тащишь сразу так много соломы? Давай помогу, — сказала Пари, догнав меня.

— Уйди, — ответила я грубо.

— Что с тобой?

— Нет, лучше ответь мне, что с тобой? Ты забыла тот день, когда мы провожали Сайгида, золотое кольцо, которое ты ему подарила… Вспомни, что обещала.

— Золотое кольцо, золотое кольцо! Молчи, Патимат! — крикнула Пари звенящим голосом. — Какой меч ты мне приготовила. — Она громко заплакала.

— Пари, Пари, — я бросилась к ней. — Я все слышала, разозлилась. Прости, если я невольно поранила твое сердце.

— Рана в нем не заживет никогда, поэтому оно и выбрало раненого друга.

…Но снова все вспыхнуло во мне, когда я увидела Нурулага, расчищающего снег во дворе Пари. Как он смеет ухаживать за невестой Сайгида? Ненависть к Нурулагу душила меня. Как причинить им боль? И перед моими глазами уже возникала картина свадьбы Пари и Нурулага… В самый разгар на гнедом коне появляется Сайгид — его грудь блестит орденами и медалями. И что же? Нурулаг убегает, прячется, как и подобает трусу. А Пари бросается на шею герою и молит его: «Прости, я люблю только тебя!» Но Сайгид отталкивает неверную и скачет дальше на своем красавце коне. Все гости уходят со свадьбы… А Нурулаг…

— Почему ты такая печальная, Патимат? — спросила мама, перехватив мой взгляд.

— Скажи мне, мама, разве можно любить дважды?

— Ты этого не поймешь, девочка, поэтому и не отвечу. Не ломай себе попусту голову… Чтобы все понять, надо прожить много лет.

— Но ведь ты никого не любила, кроме папы? — спросила я.

— Для меня Ахмед продолжал жить в вас, а у Пари никого нет. Не осуждай ее. — Мама снова взялась за метлу.

У нас принято так: в холодные зимние дни, чтобы подольше поддерживать огонь в очаге, варят на обед кукурузу, фасоль… Мы вернулись к полудню, в доме приятно пахло едой. Сестрички сварили обед на славу.

Окончив в этом году школу, я решила пожить дома, помочь маме. Я вставала вместе с ней, много работала. Возвращалась с поля, как и все женщины, со снопом сена за плечами. Мне, совсем как взрослой, задавали вопросы: устала ли я, много ли сорняков у нас на участке, сколько сена мы заготовили на зиму.

Мама положила в миску вареной фасоли и кукурузы.

— Отнеси Омардаде. Халун, наверное, не успела сегодня сварить еды. Она была на ферме.

Когда я поднималась по лестнице, до меня донесся громкий голос Омардады:

— Ты же соглашался, когда мы ходили сватать Патимат, а теперь что, она стала другой? Ты поступаешь, как последний подлец. Как я смогу людям показаться на глаза?

Я остановилась, не зная, как поступить — идти дальше или бежать домой.

— Отец, мы с Патимат родственники, — говорил Мажид. — Я отношусь к ней, как к сестре. Но это еще не главное. Я скрывал от вас — у меня в армии была жена. Я думал, что она убита, а теперь вдруг получил от нее письмо.

— Зачем же ты, женатый человек, задумал опять жениться? — крикнул Омардада.

— Что мне делать! Я между двух огней, — плакала Халун.

— Ты считаешь, что над женщинами можно издеваться? Решил жениться на Патимат, забыл о той, которую бросил на поле боя!

Халун рыдала.

— Чего ради ставить свою фарфоровую пиалу на чужую полку, а глиняную, нежеланную, вносить в свой дом!

— Чужая-то не виновата, что встретилась с мерзавцем! О судьбе этой женщины тоже надо подумать, Халун!

«Бедный Мажид все принимает на себя, все придумывает ради меня… Нет у него никакой жены. Добрый он и хороший, почему не могу я его полюбить! Сердцу, видно, не прикажешь», — раздумывала я, замерев на ступеньке. Надеясь, что мой приход притушит ссору, я кашлянула.

— Омар, на лестнице кто-то есть! — услышала я голос Халун.

Еще радушнее, чем всегда, встретили меня старики. Мажид бросил папиросу, подошел ко мне, но глядел невесело. Когда я поставила на трехногую табуретку миску и открыла крышку, Мажид как бы случайно сказал:

— Спасибо, сестра.

Халун и Омардада при его словах испуганно переглянулись. Я, будто привычная к такому обращению, протянула Мажиду ложку:

— Попробуй, брат, что наши младшие сестренки приготовили.

II

Промелькнула весна. Несмотря на глубокий снег зимою, травы не особенно удались. Поэтому рано начали в этом году косить в горах. Правление колхоза разрешило покосы и на дальних пастбищах, в прошлом году траву там не трогали. Бригада Нурулага работала в эти дни в Чандикале, и многие из нас оставались там ночевать.

Устав от дневной работы, я собиралась сразу же лечь. Принесла охапку травы и хотела было постелить себе, но меня позвал Омардада.

— Видишь это дерево? — спросил старик.

— Да. Это тута.

— Всмотрись. Не замечаешь ли на нем какой-нибудь особой приметы?

— Нет!

— Ну, значит, еще не понимаешь как следует душу природы, — сказал старик и положил шершавую руку на ствол дерева.

Всмотревшись, я увидела на коре глубокую трещину. В ней я разглядела утолщение.

— Что это?

— Здесь, доченька, когда-то был хутор Асхаба — двоюродного брата моего отца, да простит ему аллах все грехи… Однажды осенней ночью какой-то завистник поджег дом. Асхаб был настоящим тружеником. Утром следующего дня он огородил палками клочок земли, чтобы построить новый дом… Весною мы пришли сюда. И что ж ты думаешь? На одной палке выросли зеленые листочки. Теперь, видишь, это могучее дерево с толстой корой. Но природа, чтобы все могли увидеть это чудо, оставила торчать этот кусок палки: внимательным людям рассказывает она историю тутового дерева. Вот, доченька, какие чудеса происходят, когда есть сила бороться за жизнь! Все другие бревнышки забора давно сгнили. А это дерево гордо устремляется к небу.

— О чем шепчутся его листья? — спросила я.

Омардада прислушался.

— Они славят землю, солнце и трудолюбивые руки земледельца, — он стал говорить громче, чтобы слышала приближающаяся к нам Пари. — Палка осталась бы палкой, если бы не земля и не любящие руки. Такова и человеческая жизнь. Коль любовь пустила корни в сердце, жизнь будет продолжаться! А жизнь дается человеку однажды. Если ты упал, торопись встать. Отряхни пыль и иди дальше.

Пари задумчиво прошла к дому.

С полной кастрюлей воды навстречу ей по тропинке шел Нурулаг.

Я резко отвернулась.

— Патимат, я хочу с тобой поговорить, — Омардада отвел меня в сторону, усадил на землю, сел рядом. — Почему ты последнее время так переменилась к Нурулагу?

— Что же, я должна его на руках носить, раз он такой бессовестный?

— Патимат! Пойми, у жизни свои законы. Живые не должны ждать мертвых. Я бы хотел, чтобы Пари вышла замуж и стала матерью. Жизнь — не конь, удару кнута она не подчиняется. Поговори с Пари, скажи ей, пусть не оглядывается на нас, мы не против…

— Омардада, я не могу забыть Сайгида, — сказала я, положив голову к нему на колени.

Омардада ласково гладил меня по волосам. Его рука дрожала.

— С годами, дочка, приходит мудрость! — Он вздохнул. — «Надев бурку, не жди пролившегося дождя», гласит пословица. Я старался быть справедливым к людям. Судил себя строже, чем других. Прощал другим то, что не простил бы себе. Подметал снег перед своими воротами и не судачил об инее на крыше чужого дома. На Пари я стараюсь смотреть с горы мудрости. Проходит ее молодость. Бочка без вина рассыхается. Нурулаг — настоящий аварец. На голове у него папаха, а в сердце горский намус. Он весь пошел в свою мать. Ты же помнишь Хуризадай, Патимат? Какая это была женщина! Было время, я ошибался в ней, но потом убедился, что в ее груди билось сердце орла. Я хочу, чтобы бывшая невеста моего сына вышла замуж за достойного человека.

Омардада встал. В свете луны его спокойное лицо показалось мне осунувшимся.

Приходилось вам когда-нибудь проводить летнюю ночь высоко в горах? Не передать словами всю ее красоту. Это надо увидеть собственными глазами! Вокруг дышат только что скошенные травы, от их дыхания я захмелела, словно рог вина выпила. Если подняться по извилистой, белой тесемкой брошенной на скалы тропинке, можно добраться до вершины, подняться на цыпочки и набрать полную пригоршню звезд. Такая тишина, что кажется, слышишь трепетание воздуха, ночные, еле уловимые человеческим ухом звуки. Где-то тихонько посвистывают птицы. Кваканье лягушек вплетается в эту нежную музыку ночи, как барабанные удары. Горный край, как совершенна твоя симфония!

У моего сердца вырастают крылья. Оно поет:

Как хорошо полежать на свежем сене, положив руку под голову. Небо сначала кажется пологом, растянутым на каменных столбах — недалеких горах. Сперва такое близкое, оно отдаляется, ширится, углубляется. Звезды на первый взгляд — сплошной сверкающий слиток, а потом видишь, что рассыпаны они по небу в сложных, затейливых узорах. Одни яркие, другие более тусклые. У каждой свой оттенок: старого золота, голубоватый, розоватый. «Кукурузные зерна на темно-синем ковре — что это?» — спрашивали нас в детстве. Какой-то великий мудрец придумал эту загадку в такую же летнюю, сказочную ночь…

Вдоволь налюбовавшись небом, я закрыла глаза. И сразу к сердцу стала подкрадываться непонятная печаль… Откуда-то издалека донесся крик совы. Мать считала, что сова своим уханьем предвещает чью-то смерть. Но Омардада всегда говорил, что это неправда. «Сова ночью бодрствует, охотится, летает, а днем спит в камнях. Как же может птица, живущая в скалах, вдали от людей, предсказать смерть человеку? Что она про нас знает?»

Сова снова подала голос — я поежилась: не любила я эти звуки, напоминающие кошачье мяуканье.

— Патимат! — позвал меня Омардада. — Ты простудишься на земле. Иди спать к девушкам.

Все-то он угадывает! Я как раз хотела провести ночь прямо под открытым небом.

— Сейчас! — ответила я неохотно.

В домике на полу была разбросана трава. Все девушки уже спали, только Пари стояла у окошка и старалась что-то рассмотреть сквозь мутное стекло. Она не обернулась, когда я вошла. Заглянув через плечо Пари, я увидела огонек папиросы. Он казался звездочкой, сорвавшейся с неба и не достигшей земли… Я поняла, что эта светящаяся точка звала Пари наружу.

— Пойду за водой, — сказала она тихонько, будто самой себе, и взяла кувшинчик. Я знала, что воды было достаточно.

Ну что ж! Меня тоже этой ночью звал вдаль таинственный голос. Чей он был? Алибега? Нет… Мне нельзя думать об Алибеге… Может быть, Мажид звал меня за собой? Нет! Мажид мне очень дорог, но он брат. Звуки были нежными и добрыми, одновременно властными, покоряющими. Меня звал кто-то незнакомый, третий, ни на кого не похожий. Этот человек похож на Хаджимурада! И, зажмурив глаза, я видела, как храбрый джигит с кинжалом в руках воюет с врагом… Вот он увидел меня, подхватил, накрыл буркой и умчал на огненном коне далеко-далеко в горы.

Я стояла у окна и ждала… Было тихо. Исчез огонек папиросы Нурулага. Губы мои шептали:

Я прилегла, но сна не было… И вдруг меня потянуло домой. Ну что ж! Еще совсем не поздно. Можно сейчас уйти, а рано утром вернуться. Я осторожно прокралась мимо спавших девушек, никого не разбудив. То и дело оглядываясь, чтобы не встретить Омардаду, быстро добралась до тропинки, которая вела к аулу. Когда я вышла на проезжую дорогу, внезапно рядом зашуршала и затормозила машина. Распахнулась дверца — передо мной стоял Алибег.

От неожиданности я не могла раскрыть рта. Почему-то я решила, что он выбрал это глухое время, чтобы отомстить мне. Я бы крикнула, но язык мне не повиновался.

— Почему ты так испугалась? — спросил Алибег.

И только тогда я очнулась от странного наваждения. Луна пришла мне на помощь — выглянула из-за туч. Передо мною стоял высокий широкоплечий джигит. На меня смотрели такие знакомые, покорные, грустные глаза. Этот взгляд вызывал во мне светлые воспоминания, согревал. Я кусала губы, а сердце отстукивало: «Почему? Почему все так получилось?» Молчание затягивалось, надо было что-то говорить.

— Не каждую ночь встречаешь машину на дороге. Я просто растерялась. С приездом, Алибег.

— Спасибо, Патимат, здравствуй! Я довезу тебя. Мы поговорим, — он распахнул передо мной дверцу.

— Нет, я пойду пешком… И мне не хочется разговаривать.

— Но я не могу больше молчать. Выслушай меня, прошу тебя: я ведь даже не знаю, когда тебя снова увижу. Сегодняшняя наша встреча не случайность. Я уже три вечера приезжаю сюда и жду, — может быть, ты пойдешь одна домой…

Я шла к аулу. Он шагал рядом.

«Вот дойду до того камня, что виден с веранды Омардады, и убегу», — твердо решила я. Нельзя было допустить, чтобы нас встретили. Почему так все сложно в жизни? Сколько раз мы ходили рядом по этой дороге? Много лет просидели за одной партой! Почему же теперь я должна сторониться Алибега? Ведь ни он, ни я, — мы ни в чем не виноваты! Но нельзя, нельзя долго раздумывать. Если сегодня, сейчас нас увидят вдвоем, сплетни добегут до аула прежде нас самих. Рот каждого встречного станет гнездом для птенцов-слухов, а они разлетятся по миру, как стаи ворон.

— Мне очень жаль, Алибег, что ты бросил школу, — сказала я.

— Ведь школы есть не только в нашем ауле! Я окончил вечернюю, получил шоферские права. Не об этом хотел я с тобой говорить, Патимат.

— О чем же?

— Я жду сегодня от тебя слова, очень важного для себя слова.

— Важного слова?

— Я люблю тебя. Сможешь ли ты перешагнуть через все случившееся в наших семьях?

Подавленная, я молчала. И снова вспоминала, как Алибег подошел однажды ко мне с завязанной рукой, и переплетенные буквы моего и его имени алели на коже, когда он снял бинт. Помимо своей воли я скосила глаза, чтобы увидеть этот знак. Луну вновь закрыли тучи. И мне почудилась другая, коварная рука, черная бурка, лохматая шапка. Я представила себе падающего с коня отца.

— Мы разные, как земля и солнце, — повторила я когда-то услышанные мною слова.

— Земля приносит плоды, когда солнце посылает свое тепло, Патимат.

— Меня засватали за нашего Мажида, за него я и выйду, — солгала я.

— Это все, что ты мне можешь сказать?

— Да, Алибег… Твой отец…

— Патимат, разве цветок виноват, что вырос не в поле, а на скале? Зачем ты мстишь мне, разве я в чем-нибудь виноват? Если бы ты нашла в своем сердце мужество забыть, мы были бы счастливы.

— Это нелегко, Алибег.

— Знаю, что нелегко. Я ведь долго ждал, прежде чем заговорить с тобой. Мне ничего не остается делать — счастье отворачивается от меня.

— Тебя давно любит Хафизат…

— Я не хуже тебя знаю, кто меня любит, а кто нет. Это не твоя печаль, Патимат. — Не попрощавшись со мною, он вернулся к машине. Я слышала, как хлопнула дверца, как повернул он машину в сторону крепости.

Я застыла на месте, и мне почудилось, что меня, как прибрежный камень, больно хлещут злые волны. Только мать-земля, на теле которой кто-то без жалости раздавил раскрывающийся цветок, должна была меня понять.

Глаза мои были сухи, хотя сердце сжималось от боли, хотелось спросить: «Кто же виноват?» Но я молчала и впервые в жизни поняла, что подлинное горе не выразить ни криками, ни слезами.

В окнах многих домов свет еще не был погашен, светились и наши окошки. Я представила себе картину: мама что-нибудь шьет, а Нажабат сидит за вязаньем. У меня не было сил кого-то видеть, с кем-то разговаривать, смеяться… Даже к своим не хотелось… Так и не дойдя до дому, я вернулась на Чандикал.

Как-то утром, когда я доила корову, тихонько открыв ворота, к нам во двор вошла Пари. Я смотрела на нее так, будто видела впервые. Несколько дней назад она вышла замуж за Нурулага. Свадьбы они не играли, никого к себе не приглашали, даже самых близких.

Любители сплетен приходили к Омардаде:

— Как она могла забыть о Сайгиде? А вам эта свадьба, наверное, принесла немало горя.

— Что же делать? Жизнь идет вперед. Пари ни в чем не виновата. Мы рады, что она нашла счастье, — говорила Халун.

— Мы давно считали, что Пари нужно выйти замуж. И сами посоветовали выбрать Нурулага, — добавлял Омардада.

Говорил-то он так, но, когда стало ясно, что Пари выходит замуж, Омардада всю ночь бродил где-то в поле. И мне в эти дни все вспоминался Сайгид. Я старалась не смотреть в сторону дома Нурулага, боясь увидеть на веранде разодетую невесту. А к нам она пришла в стареньком коричневом платьице, в выцветшем платке. Я почему-то ее пожалела.

— Ты пойдешь косить сено, Патимат? — спросила она меня как ни в чем не бывало.

— Сейчас отнесу молоко, возьму косу и пойду. Подожди меня.

…Мы шли молча.

— Ты, наверное, обвиняешь меня, Патимат. А я ведь не думала, что так может получиться, — заговорила она первая.

— Я тебя не виню…

— Нет, я другое читала в твоих глазах. Ты не думай, что я забыла о Сайгиде. Но вот вернулся искалеченный Нурулаг. Он был такой одинокий, и ты ведь сама знаешь, как его обманули!.. Со мной ему легче жить — он меня полюбил.

Я старалась не отставать от Пари — некогда было даже вытереть пот со лба! Недалеко от нас косила траву мама. Чуть отделившись ото всех, работала Шумайсат.

Ко мне подошел Мажид:

— Почему ты опять вышла на поле? Тебе ведь надо готовиться к экзаменам. Вот письмо из Москвы.

— Сегодня работаю последний день! — я почти вырвала у него конверт. Вскрыв письмо, прочла долгожданные слова. Документы мои приняты, мне предстояло сдавать экзамены во втором потоке. Я бережно спрятала письмо, боясь, как бы кто-то не испортил мне первые минуты счастья. Мажид, понимающе улыбнувшись, пошел своей дорогой. Я снова принялась за работу, но мыслями была уже в далекой, никогда не виданной мною Москве…

— Отдохни! — Пари распрямилась и, приложив руку к глазам, посмотрела туда, где косили траву мужчины. Женитьба преобразила Нурулага. Прежде молчаливый, он стал веселым, разговорчивым. Он равномерно взмахивал косой, оставляя за собой ровную линию скошенной травы. Но как бы Нурулаг ни старался, догнать Омардаду он не мог. При взгляде на старика казалось, что косить сено не тяжелая работа, а развлечение. Рубашка на спине Омардады была вся мокрая, пот блестел в ровно подстриженной бороде, но никто не заметил бы в его лице усталости, никто не сказал бы, что хоть немножко потускнели его глаза.

Омардада положил косу, вытер с лица пот волосатой рукой, повернулся в сторону женщин.

— Хафизат! — крикнул он. — Почему мы работаем молча? Запоем что-нибудь, дочка.

Женщины удивленно посмотрели на старика.

— Что странного в моих словах?! Забыли, как до войны пели! Как мы тогда веселились! Спой, Хафизат, разбуди, как бывало, заснувшее в горах эхо. Ты не забыла песню, что пела на концерте?

— Чего ты ждешь, когда сам Омардада просит тебя, — заговорили женщины.

Хафизат покраснела. Над полем зазвучал ее ясный, звонкий голос. Казалось, что все вокруг замерло, слушало песню: козы у наших ног, и птицы над головой, и клокочущий родник под горою.

Я будто впервые слышала эту песню. Казалось, что и опустошенная войною земля, с восхищением раскрыв глаза-цветы, ловит каждый звук сильного девичьего голоса. Тяжелые, налившиеся спелостью колосья, склонившись к земле, просили: «Спой еще, спой!»

— Спасибо, Хафизат, от твоей песни стало просторно и тихо на душе, — сказал Омардада. — Собирается дождь. Муравьи зашевелились, и вороны каркают — эта музыка к дождю!

— Ой, змея! Змея! — вдруг раздался вопль Хандулай.

— Ну что же, змею следует убить, а не кричать без толку! — спокойно отозвался Омардада.

По скошенной траве, где только что сидела Хандулай, ползла змея — небольшая, тоненькая, черная. Пари бросилась на нее с поднятым серпом.

— Не надо, дочка, это уж. Он даже полезный — его надо приложить к лицу, если оно опухает. — Омардада взял ужа в руки…

— Ой, и зачем ты только молишься! — крикнула Хандулай. — Не веришь ты в аллаха…

— О моих молитвах пусть думает тот, кому я молюсь. Ну, хватит бездельничать! Мой желудок требует пищи.

Унайзат развязала свой сверток с едой. Сразу, заглушая все ароматы, в воздухе запахло жареным мясом и чесноком.

— Пора! Можно и поесть! — женщины достали еду, усаживались на землю, образовав живописный, яркий круг. Моя мать и Шумайсат очутились рядом. Они мирно беседовали между собой.

— Хафизат, спой еще что-нибудь! — попросила Унайзат.

Девушка вопросительно посмотрела на Шумайсат, все еще носившую траур.

— Правда, спой! Почему ты не поешь? — я впервые увидела, как Шумайсат улыбнулась.

И снова над полем понеслась грустная песня, ветер подхватывал ее и дарил травам, цветам и колосьям.

III

Рано утром, когда мама еще спала, я вышла из дому. Устроившись на лужайке под большой скалой, я прижала листочки тетради камнем, взяла в руки книгу. Уже второй раз я читала учебник химии. Химия была моим слабым местом. Даже во сне я выкрикивала формулы. Все называли меня H₂O.

Формулами были исчерчены все камни у нас во дворе. Я орудовала и углем и мелом. Учила я всегда с утра, на свежую голову.

В полдень ко мне пришел Мажид.

— Ну что, H₂O, примемся за русский язык? — Он протянул два яблока.

— Спасибо, мне только что принесла завтрак Асият, — сказала я. — Одно яблоко мне, другое — тебе.

— Раз ты настаиваешь, пойду и на это.

Мы молча грызли яблоки. Все-таки я не могла держаться с ним свободно, да и в нем чувствовала какую-то скованность.

Каждый день мы с Мажидом занимались русским языком, я писала диктанты, изложения, сочинения.

…Когда я в сумерках вернулась домой, Нажабат разжигала огонь в очаге. У нас была Хандулай.

— Наконец-то идет, — сказала Хандулай маме, увидев меня.

— Все девушки как девушки! Одни увлекаются рукоделием, другие вышивают, третьи вяжут, а эта все время пропадает в поле. Не ест, не пьет. Посмотри, Хандулай, на кого Патимат стала похожа — худая, черная. — Мама притворялась недовольной, но я видела, как сияют любовью и гордостью ее глаза.

— Да разве это плохо, Парихан? Патимат у вас в Омардаду! Мы слышали, что вы посылаете ее учиться. Я не поверила! До каких пор Мажид будет еще ждать?

— Ой, Хандулай, рано еще Патимат замуж! Она ведь совсем девочка. Какая из нее хозяйка! Да и учиться надо.

— Ну, пусть учится, — согласилась Хандулай. — Когда мы были молодые, об ученье и думать никто не смел. Вот мы с тобой, Парихан, еле-еле расписаться умеем…

— Что было, то прошло. Слава аллаху, наши дети живут в другое время. Счастье у нас теперь в том, чтобы увидеть их счастливыми.

— Вот это самое главное! Ну, пойду. На окне я положила мешочек бобовой муки, если есть, поменяй мне на пшеничную.

— Что ты, Хандулай! Какой еще обмен между своими! У нас пшеничная есть, я сейчас тебе дам. — Мама отсыпала Хандулай муки. — А свою забери, она тебе пригодится…

— Спасибо, Парихан, но мне как-то неловко.

— Дай аллах тебе здоровья, Хандулай! Даже война не сделала нас мелочными!

Женщина ушла, а я снова стала повторять формулы.

Ни о чем, кроме учебников и института, я не могла последнее время думать. Дома почти не бывала. В горах и в поле меня не отвлекали от занятий, и я могла читать вслух, никому не мешая.

Чтобы передохнуть, я ложилась на траву и зарывалась в нее лицом. Утром, когда я шла по не успевшей еще просохнуть траве, мне казалось, что каждая росинка вливает в меня любовь к родной земле. Я на мгновение закрывала глаза, прислушивалась — слышны были какие-то шорохи, окликал таинственный голос. И снова я думала: «Нет ничего лучше моего края». Что на свете красивее зрелых колосьев, наполненных золотыми зернами? Что добрее земли, которая дала жизнь этим колосьям? Невидимые, волшебные нити навсегда связали меня с землей.

Я оторвалась от книги и сбежала вниз по тропинке, чтобы полюбоваться, как Омардада собирает скошенное сено.

— Патимат, видишь эту делянку? — спросил он, прищурив глаз.

— Конечно вижу, Омардада!

— До революции она принадлежала моему отцу. Я был юношей, когда наш сосед нагнал сюда своих овец. Яблоку негде было упасть — немало их здесь поместилось. Сосед предложил нам обмен — всех овец за этот клочок земли. Отец засмеялся. «Я еще с ума не сошел! Променять на глупых овец мудрую землю!» Мне очень хотелось, чтобы у нас была своя отара, я долго просил отца обменяться. Но отец твердил одно: «Комок земли ветер не унесет». Потом я понял, что отец был прав. Куда делись овцы? Что с ними стало? А с земли нашей, с нашей делянки, вот уже который год мы собираем урожай. Она не меняется, сколько бы ей ни пришлось испытать! И ветры ее сушили, и град бил, а она исправно платит нам за труд и здравствует.

Омардада, как часто с ним бывало, когда он говорил о земле, молодел на моих глазах. Каждое слово он произносил просто и вместе с тем вдохновенно. В его грубых, шершавых руках, в небольших веселых глазах было что-то идущее от самой земли, от него исходило какое-то сияние, подобное тому, которое излучает земля, если долго всматриваться в даль. В голосе его чудился мне покой степей, в движениях — нечто роднящее с горами, законченность и угловатость…

«Комок земли ветер не унесет», — невольно повторяла я, любуясь этим могучим человеком, который иногда представлялся мне глыбой земли. Казалось, что сама природа порой советуется с ним, как поступить. И он знал ее тайны наизусть. В ауле говорили, что Омардада может предсказать погоду по полету пчел.

— Откуда ты все знаешь? Почему на все готов у тебя ответ, Омардада? — спросила я.

Он не удивился вопросу.

— Я не раз тебе говорил — все приходит с годами. Опыт и труд незаметно превращают нас в ученых.

Он снова взялся за уборку сена, а я любовалась им, и мне вспоминались мудрые пословицы, которые я от него слышала: «Ласточки прилетели — землю пахать пора», «Зимний снег — одеяло, сберегающее хлеб», «Поздний снег весною убивает урожай», «За сохою старого быка борозда глубока», «В доме без гостей — тоска, остывший очаг — могила».

«Какой бы институт я ни кончила, какую бы науку ни изучала, ничто на свете не вытеснит из моего сердца эти первые зерна любви к земле, посеянные Омардадой», — думала я.

Вечером я забежала к Омардаде. Уходя, Мажид оставил мне свой китель — боялся, что я продрогну. Поднимаясь по лестнице, я опять невольно услышала разговор супругов.

— …Я скажу им все откровенно, — доканчивал какую-то мысль Омардада.

— Никогда я бы не подумала, что Мажид так мог поступить, — возмущалась Халун. — Это больше похоже на Сайгида.

— Сайгид не сделал бы этого, — раздраженно возражал Омардада. — Не слышала разве — тихая кошка скорее утащит большой кусок мяса.

— Да знает ли его жена аварский язык? Что говорят люди?

— Мне, Халун, все равно, какой язык она знает. Лишь бы была настоящим человеком. Одни говорят на грузинском, другие — на аварском. Какая разница? Для меня все нации равны.

— Ты что ж, прикажешь мне через переводчика разговаривать с женой моего сына? — Халун захлебывалась от слез.

— Не об этом сейчас надо думать, Халун. Парихан и Патимат должны быть у тебя на уме. Никогда я людям подлостей не делал, теперь на старости лет приходится. Больше молчать нельзя! Сколько осла ни бей, конь из него не получится! Сегодня я последний раз пробовал говорить с Мажидом — ничего путного не выходит. Напомню тебе древний обычай: раньше девушку отдавали замуж, когда она могла устоять на ногах после удара папахой. Теперь не так… Патимат уже не ребенок. Мы должны им все рассказать.

— Сам и расскажи, Омар.

— Вместе ходили сватать, вместе и теперь пойдем, Халун…

Я тихонько отошла от двери и побежала домой.

Немного погодя появились дорогие мои старики. У меня захватило дух. Что-то будет? Чем я могу тут помочь? Лучше молчать. Я взяла книжки и вышла в другую комнату. Сначала разговор велся тихо, и я ничего не могла услышать. Потом до меня долетел обиженный голос матери:

— Что же, у нее нет ни отца, ни брата. С ней можно как угодно поступать.

— Мне ли ты это говоришь, Парихан! — воскликнул Омардада. — Я не различал, где мои, где твои дети! Но тут я оказался бессильным. Он полюбил Патимат, а теперь, понимаешь, у него есть жена. Война, война все смешала. Что делать, Парихан?

— Я понимаю, что ничего не поделаешь, — взволнованно отвечала мама. — Конечно, было бы лучше, если бы люди не знали о нашем сговоре. Теперь ничего не вернешь. Ну, была бы голова, а шапка найдется… Сейчас Патимат должна учиться…

Они долго еще перешептывались, потом все трое ушли.

Мама вернулась, проводив Омардаду и Халун до их дома. Она печально посмотрела на меня, неловким движением опрокинула кувшин. Взглянула на разлитую воду и подтолкнула кувшин ногой — он откатился к двери.

— У тебя все приготовлено к отъезду? — спросила мама раздраженно.

— Ты же знаешь, все готово.

— Вот что я хочу тебе сказать. Когда ты была еще совсем маленькая, мы с Омардадой решили говорить всем, что ты засватана за Мажида. Но оказалось, у него есть жена… еще с фронта… Могут пойти всякие пересуды, ты должна быть к этому готовой…

— Я давно об этом знаю. Мажид мне как брат, я это всем не раз говорила.

— Ты знаешь, что он женат? — изумилась мама.

— Да. Мажид сам мне и сказал.

— Сам сказал? Нет, во всем этом я не могу разобраться! — мама махнула рукой и принялась тряпкой вытирать разлитую на полу воду.

IV

До поздней ночи мама готовила еду мне в дорогу: пекла хлеб, варила халву. Она была еще добрее и ласковее, чем всегда, и не сводила с меня печального и нежного взгляда.

После обеда к нам стали приходить женщины. Одни несли сыр, сушеную колбасу, другие — пироги, сладости.

— Ты решилась, Парихан, так далеко отпустить дочку. Вот ей гостинцы на дорогу…

— Не знаю, как я буду без Патимат, — говорила мама. — Она ведь самая старшая. Я всегда ее считала скорее сестрой, чем дочкой. Земля у меня под ногами дрожит. А вы, дорогие, спасибо, не забываете мою Патимат. Мне даже неудобно, у всех руки заняты, ногами двери открываете. — Мама не успевала принимать от гостей свертки, миски, узелки с угощением.

— А как Омардада, одобряет отъезд Патимат в город? — спрашивали некоторые.

— Да они вместе все это и затеяли. Неужели я решилась бы на такой шаг без совета Омардады и Халун? Что ж! Если цыпленка с неокрепшими крыльями посадить на насест, он упадет. Пусть же у Патимат окрепнут крылья. Ахмед всегда хотел, чтобы она училась…

Односельчане понимающе кивали головами.

— Да, теперь не те времена! Нас не могли учить, а нашим детям нужно учиться!

…Мы с мамой уложили вещи в деревянный чемодан, привинтили петли, повесили замок величиной в кулак. Сестры уснули, и я слышала, что мама не спит — все ворочается с боку на бок.

Она тихонько окликнула меня.

— Ты уже взрослая, Патимат, — заговорила она, приподнимаясь на постели. При свете луны я видела ее немолодое, исстрадавшееся, но сейчас такое счастливое лицо. — Выслушай меня. У нас, горцев, есть сокровище. Оно острее лезвия кинжала, выше самой недосягаемой горы, глубже бездонного моря. Название ему — намус. Я не заговорила бы с тобой об этом, если бы ты не уезжала. Слово «намус» мы произносим редко, но помнить должны всегда. Оно тысячелетиями выковывалось смелыми горцами, подобно железу в кузнице, его веками ткали, как ковер, гордые дочери гор. Прекрасны наши девушки — дочери, и намус надо беречь, как их красоту. Дороги нам наши сыновья — джигиты, и намус мы, горцы, должны сохранять, как от бед ограждаем первенца. Ты далеко уезжаешь, но запомни, что я каждый день, каждый час буду думать о тебе. Спокойствие ко мне вернется только вместе с тобой.

— Мама, — говорила я, обнимая ее, — не волнуйся. Я запомню на всю жизнь все, что ты мне сказала.

Мама гладила мне лицо, волосы, и я чувствовала мозоли на ее руках…

С восходом солнца я была уже в поле. На меже у моей родной делянки в клевере искала веточку с четырьмя листиками. Мама, отдыхая, всегда искала ее; утверждала, что эти четыре сросшихся листика приносят счастье.

— Если найду, выдержу экзамены! — приговаривала я, роясь в прохладном клевере и искренне веря, что маленький колдун, попавшись мне в руки, поможет исполниться моему желанию.

Долго не давалось мне счастье! Наконец я спрятала находку на груди и хотела было бежать к маме, обрадовать ее. Но вдруг, посмотрев в сторону кладбища, я помчалась туда, к могиле отца. Ничем не выделялась среди других могила, как и все, заросла полевыми цветами. Желтоглазые ромашки не мигая смотрели на меня, будто о чем-то спрашивали. Листья деревца, разросшегося над могилой отца, казалось, шептали мне:

«Счастливого пути!»

Я вернулась домой. Мама сказала, прижав мою голову к груди:

— Я не напоминала тебе, чтобы ты сходила на кладбище. Была уверена, что ты и сама не забудешь.

Голос ее дрожал, и я отвернулась, чтобы она не увидела моих слез.

Если бы вы побывали в нашем ауле и хоть раз увидели, как провожают у нас в дорогу, не забыли бы никогда этой картины. Я выхожу из дому, мой чемодан несут Нажабат и Асият. У ворот с полным кувшином родниковой воды меня ждет мама. Мы идем вчетвером по нашей улице, к нам пока никто не подходит — таков обычай. У своего дома стоит Халун, тоже с полным кувшином воды. Мажид спускается с лестницы с чемоданом. Он едет со мной. Омардада распахивает перед сыном ворота — старик, увидев меня, прячет глаза. Халун тоже чувствует себя неловко — оба они уверены до сих пор, что Мажид отказался от меня.

Вот мы поравнялись с их домом. Халун кивнула моей матери:

— Иди вперед, Парихан!

— Нет, нет! Иди ты, Халун! — возразила мама.

Теперь Халун, Омардада и мама шли впереди. Я и Мажид — следом. Мажид был очень печален, я не стала с ним заговаривать — не хотелось тревожить.

Вдруг Омардада нагнулся, лицо его просияло. Он поднял подкову.

— Удачным будет твой путь! — воскликнул он. Старик передал мне находку, я трл раза подула на нее и протянула Мажиду. Он улыбнулся чуть-чуть насмешливо и повторил мои действия.

Пока мы шли к шоссейной дороге, к нам присоединилось больше половины аула. И взрослые и дети вышли проводить нас, ребятишки смотрели на меня восторженно и снизу вверх, как смотрят на высокую вершину.

Омардада взял меня за руку. Мы отстали.

— Знай, Патимат, что я уважаю ученых, но я бы тебя не послал в далекий город, если бы это не было желанием твоего отца. А раз уж ты едешь, то должна знать, как вести себя. Говорят, что «и одного дня много, чтобы научиться плохому, и тысячи дней мало, чтобы научиться хорошему». Платье надо беречь, пока оно новое. Там, в Москве, с младшим будь как старшая, к советам старших прислушивайся. Вставай раньше всех, ложись позже всех. Дружи с теми, кто может тебя научить хорошему. Дружбу береги. Если тебя хорошей назвали — это на всю жизнь, если плохой — тоже навсегда. Мой отец, дай аллах омовения всем его грехам, говорил: «Первую часть ночи размышляй о своих недостатках, вторую — о недостатках других. Увидел недостатки у человека, не говори о них вслух, хорошо подумай, не найдешь ли ты их у себя». И главное запомни — ты едешь в Москву, там по тебе будут судить обо всех нас.

— Я все запомню, Омардада.

— Я знаю, что ты не забудешь, поэтому и говорю, — Омардада вложил мне в руку десятирублевую бумажку. — Пригодится тебе, доченька!

Я старалась держаться как можно солиднее. Еще бы! Ведь на меня обращено столько взглядов. Но стоило мне самой посмотреть на кого-нибудь из соседей, сердце мое таяло, как сливочное масло на солнце, а глаза наполнялись слезами. Мне хотелось всех обнять и каждому сказать «спасибо». Всю жизнь меня окружали ваши заботы, ваша доброта, любимые мои соседи. Спасибо тебе, дорогая Унайзат, в день кончины моего отца ты согрела меня и сестер своей добротой. Не раз я, дорогая Хандулай, сидела у твоего домашнего очага, пока мама не вернется с поля. Поклон тебе, седобородый Гаджи, за то, что ты забавлял меня, сироту, раскачивая на молотильных досках. А ты, знаменитый лудильщик аула! Помнишь, как ты заботливо запаял да еще и украсил рисунком разбитый мною у родника кувшин? Мама до сих пор не знает, что этот кувшин составлен из нескольких кусков. Смогу ли я забыть нашего пастуха — в печальные, горестные дни он развлекал меня игрой на зурне. А бабушка Издан, ты ведь не раз вытирала мне нос зимой своим мягким, пушистым платком…

Я уношу с собой взгляд ваших глаз, доброту ваших сердец, они всегда будут согревать меня в морозной Москве.

Мажид остановил попутную машину. Я старалась больше ни на кого не смотреть, чтобы не заплакать. Нажабат и Асият вытирали слезы. Мама старалась казаться веселой. Халун плакала не таясь.

Я села в кабину, Мажид — в кузов. Мама снизу подала руку Мажиду.

— На тебя я надеюсь… Только на тебя… Помни, у нее нет брата.

— Не беспокойся, Парихан. До свидания!

— Счастливого пути…

Так и вошла в мою память мама с кувшином родниковой воды в руке, другую руку она приложила к глазам, как козырек… Солнце отражалось в медном кувшине. Я уезжала и увозила в своем сердце суровые, справедливые и величественные законы наших гор.

Если в очаге одного аварца сохранилась искра огня, он передаст ее соседу, и от этой искры во всех очагах аула дружно запылают огни. Если лишь у одного горца в ауле осталась пригоршня муки, он поровну разделит ее с соседями, чтобы в каждой семье была похлебка на обед. Заболел кто-нибудь, покой нарушен в сердце каждого. Коль в чьем-то доме играют свадьбу, ты не увидишь дыма над трубами других домов. Но, если уроженец села совершил поступок, запятнавший честь горца, все жители судят провинившегося. Прославился кто-нибудь, весь аул гордится героем. Не за пиршественным столом горцы угадывают друга, его узнают, когда в доме беда.

Законы гор — это не толстые книги… Это последняя искорка огня, которую одна мозолистая рука передаст другой. Это свадьба, на которую приглашается весь аул… И это, наконец, похороны, на которые собираются все жители горевать вместе с родными покойного. Вот они — простые законы гор. Они записаны в сердце каждого горца.

V

Вот она, Москва! Город, который еще так недавно жил для меня только в мечтах…

Вот мы вышли с вокзала, спустились в метро. Люди! Куда все они так спешат, словно горные потоки весною?

— Мажид! Что-то, наверное, случилось! Как много народу! Куда бегут?

— Привыкай, дорогая, к городской жизни. Это тебе не горный аул. Ты и представить пока не можешь, сколько здесь людей.

На улицах — машины, словно отары овец без чабана, идут куда попало — влево, вправо, вперед. Я боялась отпустить руку Мажида.

— Смотри, Патимат, все на тебя смотрят! — сказал Мажид.

Действительно, многие обращали на меня внимание — даже из машин высовывались, улыбались. Я приосанилась.

Я старалась заглянуть в стекла больших окон, мимо которых мы проходили. В одном из них я увидела свое отражение и даже остановилась. Платье из пестрого сатина мама сшила мне так, как было принято у нас в ауле. Оно совершенно скрывало мою худую фигуру. Белая мамина шаль, которую я впервые повязала на голову, кистями касалась моих пяток. На ногах у меня были парчовые чувяки — подарок Халун. «Так вот почему все на меня смотрят! Я очень нарядная», — решила я. По-прежнему не выпуская руки Мажида, шла рядом. Я так была довольна собой, что даже забыла про свой курносый и широковатый нос — постоянное мое огорчение. Я поправила волосы на лбу, чуть приподняла на плече шаль — пусть москвичи любуются моими длинными черными косами! Мы шли довольно быстро, я оглянулась — никто на меня уже больше не смотрел, только Мажид поглядывал да слегка улыбался.

Особенно трудно приходилось ему со мной переходить через улицы. Я пугалась машин, цеплялась за руки моего спутника, дрожала, как лист на ветру, и долго не решалась ступить на мостовую.

— Ты смотри, Патимат, на зеленый огонек! — уговаривал Мажид, но я могла смотреть только на машины, то бестолково бросаясь бежать, то испуганно топчась на месте.

…К вечеру я уже устроилась в общежитии, и Мажид повел меня к Тимирязевской академии. Дома, дома, деревья, зелень, цветы… Лес!

— Где же академия? — спрашивала я.

— Вот все вокруг и есть академия, Патимат.

По правде говоря, я мало что понимала — я все время была какая-то оглоушенная и безмерно счастливая. Восторги мои, правда, порой охлаждала мысль: «А вдруг я не выдержу экзаменов, не попаду», — но я старалась об этом не думать; Впрочем, Мажид был довольно строг со мной.

— Пока ты не сдашь экзамены, мы никуда с тобой ходить не будем, — заявил он. — Будешь заниматься…

Я взялась за книги.

Вот по этой аллее еще утром я шла в неизвестность. Сердце подпрыгивало, щеки горели. Моей жертвой стала первая попавшаяся мне на пути полевая ромашка! «Сдам, не сдам, сдам», — обрывала я лепестки. Первый экзамен!

В свое время я была уверена, что ни у одного полководца ни перед одной самой ответственной битвой не было в душе столько вдохновения и энтузиазма, как у меня перед первым экзаменом.

Экзаменаторов я представляла необычными людьми… все вокруг таким торжественным, ни на что не похожим…

И что же! Я бегу по той же аллее, подпрыгиваю, готова обнять всех. Какой сегодня прекрасный день! Первый экзамен сдан. А преподаватель такой же человек, как и все. Тот, кто задал мне первый вопрос: «Какие основные культуры выращивают в горах?» — был похож на Омардаду. Такие же ласковые глаза, такая же седая борода. И мягкая улыбка. Только у Омардады руки большие и шершавые, а у экзаменатора — белые, тонкие, худые. Мне не приходилось видеть таких рук у мужчин-горцев.

— По твоим глазам вижу, что сдала! — сказал Мажид, вставая со скамейки.

— Да! Все боюсь, что это мне приснилось!

— Сегодня ты свободна. Куда пойдем?

— Ты же обещал после первого экзамена — на Красную площадь.

— Идет!

…Прошло еще десять дней, полных волнений и надежд. И вот я студентка Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Отыскав свою фамилию в списке зачисленных, я выбежала на улицу и, прижавшись к первому попавшемуся мне дереву, заплакала. Мне хотелось кого-то благодарить за радость, выпавшую на мою долю. Но кому, собственно, сейчас сказать «спасибо», я не знала. Если бы очутиться рядом с Омардадой, увидеть маму, сестер, Халун! Встретить любого из наших соседей! Но я была далеко от родных мне людей… Передо мной возникли наша маленькая делянка и лицо моей матери, склонившейся над созревающими колосьями…

Мажид подбадривал меня:

— Теперь-то уж тебе нечего плакать, Патимат. Скорее на почту. Пошлем телеграмму в аул.

— Мажид, милый Мажид! Если бы не ты…

— Хорошо, Патимат, хорошо! Куда мы пойдем сегодня?

— Пойдем побродим по Москве, сходим в Третьяковскую галерею.

…Я проводила Мажида на вокзал и первый раз совершенно одна возвращалась обратно. И добралась бы вполне благополучно, если бы не последний переход через улицу. Неподалеку от общежития я забыла обо всех правилах, проскальзывая между останавливающимися машинами, и побежала через дорогу. Дважды прозвучал свисток. Я не знала, что означают эти свистки. И вдруг передо мною появился милиционер.

— Штраф! — сказал он, открывая сумку.

— Что? — удивилась я.

— Вы перебежали улицу в неположенном месте.

— Но мне надо в общежитие…

Теперь уже настало время удивляться милиционеру. Он внимательно на меня посмотрел, чему-то улыбнулся.

— Ну, ладно, гражданка. Идите в свое общежитие. Учитесь соблюдать правила уличного движения…

Я тихо пошла. Он, по-прежнему улыбаясь, смотрел мне вслед…

В общежитии было пусто. Соседок по комнате не было. Около их кроватей стояли чемоданы. Один был полуоткрыт, — видимо, хозяйка его перед уходом торопилась. И вдруг мне стало стыдно за мой запертый огромным замком чемодан. Я вынула ключ, завязанный в уголок носового платка, положила на шкаф свой огромный замок. Теперь и мой чемодан был отперт… Замок нам в дальнейшем очень пригодился — мы им кололи орехи, которые присылали в посылках.

— Ну, Клава, что у нас есть, кроме сырой картошки? По кастрюлям гуляет семибалльный ветер! — засмеялась Люба, входя после лекции в комнату.

— Как-нибудь дотянем до завтрашней стипендии, — отозвалась Клава. — Устроим пир горой.

— Придется вывернуть кошельки, — предложила я, кладя на стол медные монеты…

Когда я с селедкой и хлебом вернулась из магазина, Люба чистила картошку, Клава собирала со стола книги.

— Хлеб, картошка и селедка — вот банкет студенческий.

Мы весело ужинали, как вдруг Клава спохватилась?

— Девочки, мне ведь на свидание!

— Ну, подумаешь, свидание! Не ходи сегодня! Алеша еще больше тебя будет любить, — сказала Люба.

— Что вы, девочки! Он такой обидчивый!

— Во избежание кровопролития на почве ревности соберем Клаву на свидание! — выкрикнула я.

— Это тебе не Кавказ! — засмеялась Люба. — Тут все обойдется мирно.

За полчаса мы общими усилиями «собрали» Клаву. Кто-то из девушек принес новую жакетку, другая надела Клаве на шею бусы, третья проявила незаурядные способности в качестве парикмахера. Клава казалась очень нарядной и довольной. Вдруг она сморщилась:

— Девочки, стрелка!

— Что за стрелка? — спросила я.

— Чулок! Чулок! — Клава подпрыгивала на одной ноге.

— Это беда уже непоправимая, — мрачно изрекла Света.

— Может быть, поищем? — Несколько рук рылись в связке старых чулок. Наконец подходящий нашли. Он был, правда, чуточку светлее.

— Алеша не заметит! — решили мы, и Клава вихрем вылетела из комнаты.

Не успела за ней захлопнуться дверь, как снова распахнулась. Сережа, наш однокурсник, протянул мне сложенную бумажку:

— Патимат! Тебе телеграмма.

Я с волнением прочитала вслух:

— «Поезд 93, вагон 7, встречай двадцатого Омардаду. Мажид».

Я бегала от одного вагона к другому, пока не очутилась у седьмого. Пыталась ворваться в тамбур, чтобы поскорее обнять Омардаду, но мне помешал встречный поток пассажиров. Наконец в серой папахе, в праздничном гужгате появился Омардада. Даже сквозь шум, царивший вокруг, был слышен серебряный перезвон на его нарядном поясе. Кинжала я не увидела… зато под мышкой он держал аккуратно сложенную андийскую бурку. Сойдя на платформу, старик выпрямился, приложил, по всегдашней привычке, козырьком руку ко лбу и осмотрелся. За ним с хурджинами Омардады на плечах стоял известный мне по фотографии на Доске почета наш тракторист Селим. Я подбежала к Омардаде, но на шею к нему не бросилась — столько в старике было величественной степенности и подтянутости, что я постеснялась.

— О Патимат, Патимат! — Омардада положил мне руку на плечо. — Тебя и не узнать.

— Скажи, дорогой, как мама, Халун? Здоровы ли? Говори скорей!

— Все хорошо. Приветы от всех, соскучились по тебе.

— А вы приехали неожиданно! Почему?

— У нас в горах, дочка, так гостя не встречают. У него три дня даже имени не спрашивают, ведут с ним разговоры… Хоть ты и в Москве, но нельзя забывать обычаи гор… А ты сразу вопросы задаешь.

— Мы приехали на выставку, Патимат, — объяснил тракторист.

Я, как хозяйка, шла немного впереди и показывала гостям город. Омардада был сдержан, ничему не удивлялся, пока не очутился на эскалаторе в метро. Он вытаращил глаза, седые брови его дергались.

— Машаллах! Машаллах![10] Какое чудо! Вот так подниматься бы на наши горы, — бормотал он в полном восторге.

Поднявшись, он выразил желание спуститься таким же образом. Я его охотно проводила, гордясь, что сумела удивить невозмутимого старика.

В гостинице Омардада перетрогал все руками, несколько раз открывал краны с холодной и горячей водой, пощупал кровати, постучал по батареям.

— Машаллах! Машаллах! Это, наверное, и есть рай! В твоем доме тоже есть горячая и холодная вода?

— Есть, Омардада.

— Жаль, что я не взял с собой Халун, она ведь ни одному слову моему не поверит.

— Я буду свидетелем, — засмеялся Селим.

Вечером Омардада поехал ко мне в общежитие. Он обязательно хотел увидеть «мой дом». Студенты с удивлением оглядывались на седого горца, в мою комнату набилось много народу. Старик сначала ничего не замечал, внимательно осматривал скромную обстановку, кое-что опять трогал руками и задавал мне всякие вопросы.

— Как у вас много земли даром пропадает! Почему, Патимат, вы не посеете здесь пшеницу? Только трава, цветы да деревья.

— У нас на опытном участке пшеница, Омардада.

— Земля пропадает. Жаль, жаль!

Потом Омардада обратил внимание на моих подруг.

— Скажи им, Патимат, что я говорю. Хорошие, красивые девушки… — Он охотно давал им примерить свою папаху, позволял любоваться старинным поясом. Наконец он взялся за свои хурджины.

— Вот это послала тебе, доченька, Халун. — Он подал мне красный узелок. — А вот это от Парихан. — Старик вынул сверток, обернутый белым платком.

— Клава! — крикнула я. — Пока я здесь все разложу, позови девочек.

Чего только не прислали мне мама и Халун! Мед, грецкие орехи, чуду, сушеное мясо, брынзу, хлеб! Хлеб, выращенный мамиными руками и ею же испеченный. На минуту я закрываю глаза и вижу ее руки, обнаженные до локтей. На доске две горки пышного теста, они догоняют друг друга, поднимаются, увеличиваются. Мамины руки окунаются в тесто, как в пену, отрывают от него кусок. Она ловко перебрасывает его из руки в руку, чтобы оно округлилось. Кладет на дощечку, чуть придавливает ладонью, проводит вилкой по краям… Готово! Мама осторожно собирает с пальцев прилипшие комочки, как ювелир песчинки золота.

А хлеб поднимается в духовке, корка его румянится, запах разносится по комнате. Вот мама вынула его и перебрасывает в руках — теперь трудно отличить цвет хлебной корки от ее пылающих щек.

— Готов! — она ударяет испеченным хлебом о колено, пар, будто вулкан, пышет ей в лицо. Мы, дети, стоим вокруг, чтобы получить из маминых рук горячие ароматные ломти.

А я передаю сейчас подругам пышные куски не успевшего зачерстветь в дороге хлеба…

Когда я пошла в кухню поставить чайник, Омардада последовал за мной. Он долго не мог понять, как можно готовить без кизяка и дров, любовался газовой плитой, проводил ладонью по кафельным плиткам. Я сбегала в комнату, а когда вернулась, Омардада стоял, опершись спиной о кухонный шкаф, и держал в руке кусок черствого хлеба.

— Патимат! — заговорил он возмущенно. — Как это вы бросаете недоеденным хлеб! Что, здесь вас не научили ценить его? Или в городе не понимают, что значит труд пахаря? Если бы понимали, не валялись бы эти раскрошенные сухие куски!

— Иногда хлеб остается, Омардада…

— Надо кормить кур или отдавать коровам…

— Нет у нас, Омардада, ни кур, ни коров.

— Плохо, дочка, плохо! — качая головой, вздыхал Омардада.

Клава и Люба пошли спать к подругам, Омардада остался ночевать в общежитии. Мы долго говорили о наших близких; Омардада рассказал мне все новости аула, а ложась спать, сообщил, что собирается утром идти в Мавзолей. Я решила пойти с ним вместе, тем более что завтра воскресенье и лекций у нас не будет.

Я проснулась рано, но Омардада был уже одет и ходил из угла в угол. Он не мог понять, как это можно не встать вместе с солнцем!

— Подожди, Омардада, надо позавтракать!

— Я боюсь, что опоздаем, дочка. Говорят, что в Мавзолей всегда большие очереди…

Все-таки поесть я его уговорила, но никак не могла упросить, чтобы он не брал с собою бурки.

— Не помешает она, доченька. Бурка в пути — это шалаш.

Так и шагал он по Москве, несмотря на жару, в высокой лохматой папахе, с тяжелой буркой под мышкой. Время от времени он взмахивал свободной рукой и восклицал:

— Машаллах! Если бы я умер, не увидев всего этого, считай, зря бы жил на земле, доченька!

— А куда ты денешь свою бурку, Омардада? Ведь тебя с нею в Мавзолей не пустят.

— Оставлю здесь! — И Омардада положил свою ношу прямо на ступеньки. К счастью, никто из окружающих нас людей не выразил удивления по поводу этого необычного поступка.

Задумчиво спускаясь по ступенькам, Омардада снял папаху. Губы его что-то шептали. Он был взволнован и, как всегда в таких случаях, часто моргал.

Поклонившись гробу, Омардада остановился как вкопанный.

Я тихонько потянула его за руку. Омардада резко выдернул руку и так и стоял, широко расставив ноги. Женщина, стоявшая за ним, легонько подтолкнула старика в спину… Омардада с явной неохотой тронулся с места. Подойдя к своей бурке, он молча сел на нее, вытащил из кармана кисет, насыпал табаку на бумажку.

— Что же вы мне и постоять не дали? Не насмотрелся я вволю, — сказал он обиженно.

— Все хотят, Омардада. Ты же сам видел, сколько народу и перед нами и позади нас.

— А ты ведь сюда каждый день можешь ходить, — сказал он завистливо.

Не успела я ему ответить, как раздался бой кремлевских курантов. Омардада оглянулся вокруг.

— Это часы, — сказала я, показав на башню.

Омардада, широко расставив ноги, приложил козырьком ко лбу ладонь.

— Машаллах! Машаллах! Как жаль, что я не взял с собой Халун, — повторил он несколько раз. Потом снова сел, взял меня за руку. — Знаешь, Патимат, тебя тогда еще не было, один год мы очень бедствовали. Нечего было есть, нечего на себя надеть. До того доходило, что, когда женщины шли за водой, глашатай с крыши объявлял, чтобы мужчины не выходили из домов — такие на бедняжках были лохмотья… И по приказу Ленина нам в аул привезли и еду и одежду. А иначе бы погибли. С тех пор я все мечтал увидеть его…

— Мы еще раз придем сюда!

— Конечно, доченька!

— А теперь, Омардада, поедем на выставку. Селим, наверное, давно уже нас ждет.

— Лахавлавала! — Омардада встал и взял под мышку бурку.

Восторгам Омардады не было предела. Еще у входа, прищурив один глаз, он долго смотрел на женщину, держащую над головой сноп пшеницы.

Вот здесь ценят труд пахаря! Хлеб — основа жизни, здесь понимают это.

Целый день ходили мы по выставке от одного павильона к другому. И прежде всего Омардада подходил к пшенице, брал зерна в ладонь, пробовал зубами. Он заставлял меня задавать вопросы тем, кто показывал плоды своего труда. «Какая у них земля? Когда они сеют? Чем молотят?»

Когда мы дошли до уголка нашей республики, Омардада сам начал все объяснять посетителям… Я еле успевала переводить.

…Он пробыл в Москве десять дней. Уезжал очень довольный, увозя множество подарков Халун, Нажабат, Асият, маме. На прощание сказал:

— Если мне суждено еще жить, я приеду снова вместе с Халун, пусть и она посмотрит все эти чудеса.

VI

Не знаю, что ждет меня впереди, но, если меня сейчас спросят, какие годы были самыми счастливыми в моей жизни, я, не задумываясь, отвечу: пять лет учения в Тимирязевской академии.

Москва! Сколько неизвестного она мне открыла!

Первый курс. Самое простое событие представлялось мне чудом. Мои глаза видели только солнце, цветы, они не замечали ни туч, ни колючек. Сколькими сокровищами в первый же год одарила меня Москва.

Второй курс… Я на все смотрела спокойнее, стремясь во всем разобраться, глубже понять увиденное и услышанное. Меньше удивлялась, старалась быть рассудительнее и умнее.

Третий курс! Третий курс — это путеводная звезда всей моей жизни. В этот год передо мною распахнулись ворота счастья!

И сейчас мое сердце радостно сжимается, когда я вспоминаю последний день мая! Мы всем курсом поехали на выставку. Гурьбою ворвались в троллейбус, расселись по местам, и тогда наш друг, седобородый профессор, улыбнувшись, сказал, посмотрев на нас — девушек и юношей разных национальностей:

— Пусть каждый из вас посчитает до десяти на своем языке! Я хочу сравнить звучание разных языков.

Нам показалась просьба профессора забавной. Сперва посчитала кабардинка, за ней азербайджанец, потом я.

— Цо, киго, лабго, ункго… — начала я.

— Ункго! — повторил профессор, стараясь скопировать звуки. — Еще раз, Патимат, пожалуйста! У меня ничего не получается.

Считать я больше не стала, а произносила самые звучные слова, которые приходили мне на ум. Девушки в общежитии часто просили меня говорить на моем родном языке. Но редко кому удавалось правильно повторить. С непривычки звуки как бы застревали в горле. И профессор тоже удивлялся гортанным звукам аварского языка…

Вдруг ко мне подошел незнакомый черноглазый парень.

— Красиво ты говоришь, горянка! — сказал он по-аварски.

— Ты аварец?

— Да…

Что может быть приятнее встречи вдали от родных мест с человеком, владеющим твоим языком. В первую же минуту человек этот становится близким, как старый друг, как брат.

— Ты что, учишься здесь? — спросил незнакомец.

— Учусь, а ты?

— Я приехал в командировку. Хочу посмотреть выставку.

— Патимат встретила земляка, теперь мы ей не нужны, — услышала я за спиной.

— Какой красавец! — шепотом сказала Клава.

А я как зачарованная смотрела на черную родинку, висящую над веком. «Где, когда я видела эту родинку и эти глаза?»

— Сколько раз я хотел пойти к врачу и срезать эту бородавку, все никак не соберусь, — сказал он, перехватив мой взгляд.

— Я вспоминаю, где я тебя встречала…

— Я тебя никогда не видел, если бы видел — не забыл.

— Нет, мы встречались…

— Нет, Патимат, увиделись мы впервые.

— Откуда же ты знаешь, как меня зовут?

— Девушки так тебя называют, — он улыбнулся, открывая ровные белые зубы.

— Патимат, познакомь меня с ним, — нагнулась ко мне Клава.

Я покраснела и почему-то знакомить не стала.

— Авария-то велика. Откуда ты, Патимат?

Я назвала свой аул.

— Что ты, — он удивился, — я действительно был в этом ауле. Там меня приютил хороший человек, устроил меня в детский дом. Я всем обязан Ахмеду.

— Ахмеду?

— Да. Это был редкий человек. Он погиб, упал с лошади. Мы с братом писали его семье, потом началась война. Ты, случайно, о них ничего не знаешь?

— Все знаю! Перед тобой старшая дочь Ахмеда, — я улыбнулась. — Правда, без куропатки, которую ты для нее поймал.

— Вот какая ты стала, Патимат!

— Теперь и я узнала, что ты Садулаг!

— Видишь, где нам пришлось встретиться!

— А где Хизри?

— Он погиб, Патимат. Подростком сбежал на фронт.

…Казалось, что только ради нас были открыты двери павильонов выставки. Только нам, не скупясь, дарило солнце свои лучи и только нами любовалось безоблачное ясное небо. Люди шли за нами, навстречу нам. Они выражали удивление, восхищение, восторг. Мы никого не замечали, будто искали друг друга всю жизнь и, наконец, нашли.

— Ну, рассказывай, Садулаг, как ты жил все эти годы?

— Не знаю даже с чего начать. Учились с братом в ремесленном. А тут грянула война. Хизри сбежал на фронт — ты это уже знаешь, а я работал на военном заводе до сорок четвертого. Потом тоже воевал. После войны учился в институте. Сейчас работаю на Сулакгэсстрое. Вот и все. Пожалуй, и нечего добавить. Приехал в командировку… встретил девушку. Может быть, это новая страница моей жизни?

— Кого ты встретил, Садулаг?

— Да тебя же, тебя! А ты, наверное, сразу, как мы с братом уехали, выпустила куропатку и забыла меня.

— Я-то первая тебя узнала. А ты долго еще доказывал, что мы незнакомы и видимся впервые.

— А я ведь тебя не забывал и на войне вспоминал не раз. Все представлялось мне, как ты держала куропатку и плакала, когда твой отец увозил нас. Теперь бы ты, я думаю, не стала плакать.

— И ты, наверное, не стал бы лазить по горам за куропаткой для меня.

— Теперь я готов не только влезть на самую высокую гору ради тебя, но и взлететь до седьмого неба.

— Зачем так высоко? Ведь нам и на земле не так уж плохо…

— Ты за словом в карман не полезешь.

— У меня просто нет карманов.

…Поздно вечером мы расстались у общежития, сговорившись завтра опять встретиться.

— Что с тобою, Патимат, ты словно по льду ходишь? — спрашивали меня девушки.

— Сама не знаю, что со мной.

Я то плакала без причины, то принималась хохотать. Мне все чудилось, будто Садулаг появится перед открытым прямо в сад окном. Листья могучих деревьев сегодня напевали какую-то незнакомую мне песню. О чем эта песня? Почему она меня волнует, не дает заснуть? Я чувствовала, что-то новое зажглось во мне… Что именно? Не было конца у этой радости и у грусти не было границ. Куда бы я ни смотрела, я видела счастливое лицо, слышала ласковый голос. Зачем я встретилась с ним? Почему это произошло? Он говорил, что работает на Сулакгэсе. Наверное, давно женат. Эта мысль обожгла меня. Не может быть! А почему бы и нет, ведь ему далеко за двадцать! Нет! Нет! Не может быть, чтобы у него была жена…

Какая удивительная сегодня ночь, я впервые не сплю так долго и вижу на улицах огоньки. Зеленые, красные, желтые, яркие, похожие на звезды. Они манят, зовут к себе… Скорей бы наступил завтрашний день.

Вот и утро. Я разгладила любимое платье. Туфли со сбитыми каблуками легли под молоток сапожника. Какой сегодня праздник? Самый обыкновенный день, праздник — в моей душе.

Садулаг ждет меня в условленном месте.

— Я так боялся, что не придешь, Патимат…

— Идем! — смущенно сказала я. Этого смущения вчера не было. Сегодня мне трудно глядеть ему в глаза.

— Куда пойдем, Патимат?

— Не знаю!

— Пойдем, куда ты хочешь!

Я молчала.

— Я вчера во сне видел высокую гору. Стою и не знаю, как проложить дорогу к вершине. Гора неприступна, — он смотрел мне прямо в глаза.

— Удивительный сон! — пробормотала я, не поднимая глаз. — Но как бы ни была гора неприступна, орел может долететь до ее вершины.

— Ты так думаешь, Патимат?

— Я в этом уверена!

…Через неделю я стояла на вокзале, готовая вот-вот заплакать: уезжал Садулаг. До последней минуты мы молчали. Как много надо было сказать друг другу, а мы молчали!

— Патимат! — Садулаг взял меня за руку. — Мы взрослые, должны быть откровенными. Я чувствую, что без тебя уже не смогу… Ты прислушайся, что тебе подскажет сердце. И напиши мне.

— Напишу, Садулаг!

Поезд стал медленно отходить от платформы. Садулаг все еще не садился в вагон.

— До свидания, Патимат! — крикнул он и прыгнул на ступеньку. Сквозь слезы, как сквозь туман, я видела его отдаляющееся лицо. Многолюдный вокзал вдруг опустел для меня. Десятки глаз смотрят на меня, но среди них нет похожих на его глаза. Он один в моем сердце. Волшебные двери распахнулись передо мною, и я очутилась в новом мире.

Как стаи птиц, улетающих на юг, летели мои письма на самолетах.

И каждый день, как на иголках, сидела я на последней лекции, первая выбегала из аудитории. Среди сотен писем мне сразу бросался в глаза конверт с его почерком. Даже маме я стала писать реже. Сегодня получила от нее посылку и записку. Она упрекает меня, что редко пишу. «Милая, дорогая мама, как тебе рассказать, что со мной происходит? Сколько ночей ты не спала, думая о моем счастье? Каких только снов не видела, предрекавших мне удачу. Но того, что произошло со мной, не смогла бы предсказать. Ты мечтала для меня о джигите из нашего аула. Как хочется написать тебе о Садулаге, но я не решаюсь. Ты скажешь, наверное: «Покупателя червонного золота незачем искать в чужом ауле, и хорошей девушке не к чему бросать родное гнездо».

Что же делать, мамочка! Сердце нельзя заставить соблюдать все обычаи наших предков. Любовь не спрашивает избранника, где он родился и где границы его аула.

Он царь моего сердца, герой моих мечтаний. Его глазами смотрел когда-то на меня Алибег, его голосом говорил со мною Мажид. Но ради них я бы не преступила горских обычаев. Я знаю, немало нашлось бы джигитов, которые ради меня, как когда-то ради моей матери, готовы были расщепить самое толстое полено, укротить самого дикого коня… Но они не смогли бы завоевать мою любовь, не смогли бы обуздать мое своенравное сердце. Это сделал Садулаг.

Душа моя пела:

VII

Прощай, родной город! Радость моя, гордость, печаль, мечты мои. Прощай, академия! Прощай густо-зеленая Лиственничная аллея. Помню, как я, девушка далекой Аварии, пробежала здесь, как по горной тропинке, подпрыгивая и размахивая руками. Прижав к груди книгу, смотрела я на эти деревья, будто прося помочь на экзаменах. А потом прошла я здесь, счастливая и веселая, желая обнять сразу весь мир.

Пять лет мои дешевые туфли топтали эти дороги. По этим дорогам я бежала влюбленная на первое свидание.

Прощай, родной город! Я в долгу перед вами, добрые москвичи! Спасибо водителю троллейбуса, что вез меня от вокзала в институт, коменданту, который принял меня, как родную дочь… Моим преподавателям, профессорам — спасибо! Перед всеми, кто сказал мне ласковое слово, я в долгу. Ко всем вам у меня такое доброе чувство, как было к землякам, что провожали меня учиться в далекую Москву.

Прощай, город ночных огоньков! Вот я на поезде «Москва — Махачкала» уезжаю в родной Дагестан. В моем сердце живут теперь не только дагестанские седые горы, но и подмосковные рощи в снегу. Своими земляками я буду называть теперь не только жителей моего аула, но и вас, дорогие москвичи!

…Садулаг просил прислать телеграмму, когда я буду ехать домой, — он хотел встретить меня в Чирюрте. Но я колебалась — хотелось поехать сначала к маме, все рассказать ей, а потом увидеться с Садулагом. Но на ближайшей же остановке я послала телеграмму.

На утро второго дня мы подъезжали к Чирюрту. Я не отходила от окна, глаза мои тревожно искали Садулага среди встречающих. Поезд замедлял ход. Я увидела в окно Садулага. Он тоже увидел меня — лицо его просияло, он прыгнул в тамбур. Не успела я опомниться, как Садулаг обнял меня и поцеловал — это был наш первый поцелуй. Он усадил меня, сам сел напротив. Мне хотелось говорить, но я не могла вымолвить ни слова и молчала. Мне было весело, но я плакала.

Конечно, Садулаг ехал со мной до Махачкалы. Прямо с поезда мы прошли в Медицинский институт — там сдавала весенние экзамены Нажабат. Мы долго бродили втроем по берегу моря и придумывали, как подготовить маму к известию о моем скором замужестве, но так и не придумали.

Нет, не пришлось мне на этот раз трястись в грузовике! В наш аул из Махачкалы летал самолет. Весть о моем возвращении мгновенно облетела аул. На аэродроме меня встретили земляки. К нам бесконечной вереницей шли гости, обнимали, целовали, хвалили за то, что хотя я и была в Москве, но не обрезала кос, по-прежнему ношу платок. Мама с любовью посматривала на меня, накрывая на стол, как в праздник. Глаза ее сияли. А что за взрослая девушка у нас в доме? Ой, да это же Асият. Омардада при людях задавал мне вопросы, как знаток достопримечательностей Москвы. Дополнял и украшал мои ответы новыми, не всегда известными мне подробностями.

На следующее утро я пошла с мамой в поле, и она громко советовалась со мной. Уже через неделю после моего приезда она с достоинством говорила соседям: «Патимат не советует сыпать так много удобрений… Патимат считает, что не надо делать так… Об этом я спрошу у Патимат…» При этом в ее голосе звучала такая гордость, такая уверенность в моих знаниях, что мне становилось неудобно. Мой авторитет так вырос, что однажды утром соседка пригласила меня проверить молоко коровы, которую хотела купить. В этом-то я ничего не понимала!

Дней через десять после моего приезда мы сидели дома и шили маме платье. Материю я привезла ей в подарок. На пороге нашего дома появились Халун и Омардада.

— Парихан, — сказал он, присаживаясь, — ну, как ты решила, отпустишь с нами Патимат?

Халун вопросительно посмотрела на маму.

— Ой, я и забыла ей сказать. Что ж тут такого, пусть едет, если хочет. Патимат, завтра Халун и Омардада едут в Чирюрт сватать девушку за Мажида. Они хотят, чтобы ты поехала с ними. Ведь, кроме вас троих, нет у Мажида сестер.

Я засмеялась.

— Конечно, поеду! А сейчас покажу вам фотографию невесты Мажида.

Три пары глаз с удивлением уставились на меня.

— Да вот она, у меня в сумочке. Мажид попросил вам ее показать, когда наступит время. По-моему, оно наступило?

Халун встала со стула, опять села. Омардада взял карточку, как нечто священное, вытер ее рукавом, очевидно, чтобы скрыть волнение. Подошел к окну, где было больше света. Сразу за его спиной вытянули шеи мама и Халун.

— Красивая девушка! — первая нарушила молчание мама.

Халун исподтишка посмотрела на меня и вздохнула.

— Лишь бы она оказалась хорошим человеком, — сказал Омардада, всматриваясь в фотографию.

Мама открыла крышку сундука и достала оттуда белый шелковый тастар и коралловые бусы.

— Вот, Патимат, подаришь от нас невесте. А ведь мы так и не знаем, что случилось с его первой женой, — помолчав, добавила она.

На аэродроме в Чирюрте я услышала знакомый голос и вздрогнула от неожиданности.

— Омардада! Омардада! — кричал Садулаг и шел нам навстречу. «Откуда они знают друг друга?»

Омардада обнял Садулага.

— Хорошо, что ты здесь, сынок!

Садулаг бросил на меня мимолетный, но многозначительный взгляд.

— Я по делу ехал в Чирюрт. Мажид просил подвезти вас.

— Ты не узнаешь этого джигита, Патимат? Садулаг работает вместе с Мажидом, — объяснил Омардада. — Помнишь, Ахмед устроил их с братом в детский дом?

Еще бы я не помнила!

— Времени мало! — слегка покраснев, сказал Садулаг. — Идемте к машине.

Но по дороге Халун что-то шепнула Омардаде. Он, вытаскивая из кармана деньги, сказал:

— Халун просит, чтобы я купил ей «холодные конфеты».

Когда старики отошли от машины, я спросила Садулага:

— Как ты здесь очутился?

— Глупенькая моя, так я ведь через Мажида устроил твой приезд.

— А разве Мажид знает?

— Он давно вместе со мною проводит «разъяснительную кампанию».

Подошедшие Халун и Омардада прервали наши переговоры.

— Садись, Халун, впереди, — распахнул перед ней Садулаг дверцу кабины.

— Она может и сзади посидеть с Патимат, — заявил Омардада и сел рядом с шофером.

— Он всегда зовет меня вперед, но пропускает только следом, — пошутила Халун, поднимаясь вместе с нами в кузов. «Как я скучал, как я счастлив!» — говорил мне взгляд Садулага. «Я тоже, я тоже», — отзывалось мое сердце.

У поселка строителей гидростанции Омардада попросил остановить машину:

— Халун должна переодеться!

— Без переодевания обойдется. Все знают, что я с дороги, — отмахнулась Халун.

— Не спорь, Халун! Не забудь, что ты едешь смотреть невесту сына, — настаивал Омардада.

— Мы же невесту для Мажида берем, — улыбнулся Садулаг.

— Халун, надо переодеться, — поддержала я Омардаду; ему это всегда нравилось.

— Слышишь, Халун, что говорят ученые люди? Дерево красят листья.

— Раз надо, переоденусь! — Халун вышла из машины.

— Что это? — крикнула я, увидев молочную полосу, застывшую на ее спине. Все замерли.

— Что там?! — удивилась Халун, снимая с шеи небольшой сверток. — Чудо свершилось, чудо! Это привет аллаха! — крикнула она.

— Больше некому, наверное, было ему привет послать! Ты почему спрятала на шее «холодные конфеты»? — смеялся Омардада.

— Я хотела отвезти их сыну! Положила в сумку, перекинула за спину.

— Вот тебе и чудо!

Халун переоделась, и мы снова сели в машину.

— Мажида, наверное, еще нет дома, заедем к нам, — предложил Садулаг.

— Я приехал к сыну, — возмутился Омардада. — За столом я его много видел, хочу теперь видеть на работе. Посмотрим, за дело ли вы его хвалите…

Машина повернулась влево.

— Вот, Омардада, и сын твой!

Мы вышли из машины, взобрались на скалу и нагнулись над ущельем, где раньше буйствовал Сулак. Там, в каменном ложе реки, работали бетонщики.

— Смотри, Халун, на своего сына, — подтолкнул Омардада жену локтем. А сам стоял, прищурившись, и шептал: — Чудо, чудо!

И действительно, это было чудо. Мажид и его друзья были похожи на сказочных богатырей, о которых мы в детстве слышали от стариков. Вокруг взорванные скалы. Здесь возводится железобетонная стена. Ее укрепляют десятки рук. Среди бетонщиков и Мажид. Я почему-то вспомнила, как Сайгид укротил коня; бешеную реку укрощает сейчас Мажид…

Подъезжали машины с бетоном, одна быстро сменяла другую. Мажид вытер пот со лба, сделал какой-то знак. Из кабины высунулась девушка в голубой косынке. Издалека лицо ее показалось мне красивым. Она открыла дверцу, выпрыгнула, дошла до края скалы и что-то крикнула. Мажид помахал ей рукой.

Девушка снова села за руль.

— Вот ваша невестка, — сказал Садулаг.

— Что ты, сынок, говоришь? А разве девушки бывают шоферами? — удивилась Халун.

— Вижу, что моя будущая невестка достойна мужчины! — лицо Омардады просияло. — Такую можно и с конца света взять. Когда у женщины мужские повадки, это я люблю. А вот если у мужчины повадки женщин — это пропащее дело.

Машина двинулась, а потом остановилась прямо над обрывом.

— Аллах, что делает наша невестка, как бы она не упала! — Халун закрыла глаза руками.

— Почему ты свой чемодан оставила в машине? — нагнулся над моим ухом Садулаг. Он, смеясь, показывал мне на хурджины, висевшие за спиной Омардады. Но старики ничего не слышали. Они, как зачарованные, смотрели на свою невестку.

— Чудо! Чудо! Почему я не могу вернуть свои молодые годы! — качал головой Омардада.

До полуночи не кончалась длинная цепь новостей, которые Омардада рассказывал сыну. Все разговоры старика, как всегда, были связаны с землей. Он ни о чем не забыл упомянуть — и о соседке Тухбат, которая из жадности переложила в землю навоза, и о том, что у них к столу уже была ранняя картошка. Сегодня старик хвалил Хафизат.

— Ему всегда надо одного человека превозносить, другого ругать, — смеялась Халун.

— Хафизат со мной работала в прошлом году в бригаде. Место, где она косит, как голова после бритвы, жнет — ни одного колоса не найти следом. Никто за ней не может угнаться, а она ведь кормящая мать!

— За кого она вышла замуж? — спросил Мажид, многозначительно посмотрев на меня.

Халун удивилась:

— За Алибега, ты что, не знаешь?

— Вот как бывает в жизни! — Мажид вздохнул.

— Замечательная пара. Он тоже с горским намусом джигит, куда протянет руку — достает, куда поставит ногу — входит. И любят друг друга. Вот таких молодцов называют «орел от вороны».

— Ну, Омар, мы же не Хафизат и Алибега хвалить приехали! Поговорим о невесте, о свадьбе!

— Правильно, Халун, — согласился Омардада.

— Сегодня же и поженим! — предложил Садулаг.

— Нет, сынок, мы не так думаем справлять свадьбу Мажида. У нас дома все приготовлено. И быка мы откормили, и муку помололи, и бузу приготовили. Не так ли, дорогая Халун?

— Честь твоей голове, ты сам знаешь, Омар! — нежно ответила Халун.

— После свадьбы я вас держать не стану! Живите, где хотите, но свадьба должна быть дома. И свадьбу Патимат сыграем.

Я покраснела и, собрав со стола посуду, вышла.

— Патимат, ты не убегай! Прошли те времена, когда девушки скрывали свои мысли! — крикнул мне вслед Омардада.

— Ради аллаха, Омар, не приставай к ней, — вступилась за меня Халун.

— Пока не услышу ее слова глухим ухом, от меня не получите согласия. Клянусь землею-кормилицей, солнцем, которое нас греет, сам я не женился на нелюбимой. И сын мой не женится, и дочь моя не пойдет, — говорил он весело, обнимая Халун.

— Теперь он уже пьян, — заметила Халун.

— Как же мне не пьянеть, когда дети доросли до свадьбы! Вспомнил нашу молодость. Четыре руки, две головы — работали мы дружно!

— Почему же мы сегодня не пригласили невесту Мажида? — спросил Садулаг.

— Нет такого обычая у горцев. Завтра, как полагается, сами пойдем к ее родителям. Мы должны соблюдать горские законы. Конечно, время изменилось. Вы из этих законов и обычаев, дети мои, берите только то, что вам подходит. Добавляйте своего, самого хорошего, берегите как зеницу ока и передавайте детям.

Через десять дней у Омардады собрался весь аул. За невестой в Чирюрт с Мажидом поехала я.

Как заведено по обычаю, мать невесты накинула на меня белый платок. Невесту сопровождали ее подруга и Садулаг.

В аул мы добрались не скоро. На дороге то и дело нас останавливали, узнавая по белому платку, привязанному к машине, что едет невеста.

— Надо выпить за здоровье жениха и невесты! — кричали нам, и бутылок, захваченных на свадьбу из Чирюрта, стало заметно меньше.

У въезда в аул нас встретили музыкой и песнями. Машину, окруженную веселой толпой, шофер вел медленно. У ворот моя мама предложила невесте войти и подарила ей кувшин. Соседка Халун, насыпав полный подол конфет, бросала их с веранды. Пари, нарядная и красивая, ждала у двери, чтобы помочь невесте в первый раз переступить через порог. Я заметила в ушах Пари золотые серьги, на плечах ее лежал нарядный кружевной шарф, через руку был переброшен самотканый узорчатый шерстяной платок. Увидев невесту, Пари немного опечалилась. Нурулаг шепнул что-то жене, и лицо ее просияло, потухшие было глаза загорелись огоньками. Путь невесте преградил Омардада — он за рога тащил большую упитанную корову.

— Вот, дети, не обвиняйте меня потом, что отец заставил вас без фундамента закладывать дом. Это ваша корова. — Он ловко отрезал ей кончик уха.

— Маржанат, наверное, и доить ее не умеет, — пошутил Мажид.

Невеста, усмехнувшись, промолчала.

— Она, говорят, водит машину! — сказал кто-то.

— Такими маленькими руками? Наверное, швейную! — сострил другой.

Соседи судачили:

— В газете была ее фотография. Она в брюках стоит у грузовика.

— Я газет не читаю!

— Да ведь Омардада приносил вырезку в поле и хвастался: «Вот невеста Мажида, она выворачивает скалы, укрощает реки».

Соблюдая все правила горской свадьбы, мы поднялись на веранду. Грянула музыка, все принялись хлопать в ладоши. Женщины танцевали. Я, держась за кончики платка, подаренного матерью невесты, тоже прошлась на цыпочках. Кто-то вытолкнул в середину Омардаду, он, играя хитрыми глазами, оглянулся:

— Халун!

Покрепче завязывая платок, Халун тоже вышла в круг.

— Вспомним молодость!

— Когда сама была невестой, не пришлось мне танцевать, — сказала Халун, скользя на кончиках пальцев в такт музыке.

…Утром мы готовили завтрак «Заря» — так называют в горах завтрак новобрачных. Я прислушивалась к шагам Садулага, прохаживавшегося по веранде. На людях мы старались не встречаться. Мама еще ничего не знала, а ей достаточно было перехватить один мой взгляд, чтобы понять, что творится в моей душе.

И тут мне помог Омардада.

Он просунул голову в дверь, многозначительно посмотрел на меня и позвал маму. Я сразу поняла, что он что-то затеял. Мама вошла в комнату, вытирая подолом платья руки.

— Парихан, видишь ты моего сына? — спросил Омардада, положив руку на плечо Садулага и пропуская его вперед.

— Это что, от секретной жены? — пошутила мама. — Я его еще мальчиком помню, бедного сиротку.

— Садулаг мужчина с горским намусом.

— Пусть даст аллах ему здоровья.

— Здоровье, Парихан, от нас не зависит, а дочку мы можем выдать за него, если ты согласна.

Мама растерялась.

— Да что с тобой, Омардада? Разве можно, не подготовив ничего, выдавать девушек замуж? Так только скот на базаре продают.

Омардада насупился.

— Почему «не подготовив ничего»? Я еще в Чирюрте дал Садулагу свое согласие.

— Ну, если у вас обо всем договорено, при чем здесь я? — мама развела руками.

— Ты не думай плохо, Парихан. Мы с Патимат уже уговорились.

— Оказывается, меня спрашивают только для приличия. — Голос мамы дрожал от обиды.

— Ты, Парихан, не сердись. Здесь необычное дело…

«Мама, мама! — хотелось мне крикнуть. — Прости, что не решилась я тебе сказать. Ведь ты надеешься, что я вернусь в родной аул! А я задумала уехать!»

Разговор прервала поднявшаяся на веранду Хандулай. Она несла большую миску, прикрыв ее сверху кончиком платка.

— Ты, видно, ждал моего отъезда, Омардада, чтобы сыграть свадьбу Мажида. — Хандулай шутила, но было заметно, что она немного обижена. — Слыханное ли дело — в середине лета, в самую горячую пору приводить в дом невесту для сына!

Омардада шагнул навстречу гостье.

— Я не собираюсь, Хандулай, посылать невестку на полевые работы. Хоть и сыграли свадьбу летом, а закрома у меня полны, как осенью. Я заходил к тебе пригласить на свадьбу, и не моя вина, что ты уехала в Махачкалу. Семеро одного не ждут! А тебя прошу об одном — у меня праздник, обойдись без критики!! Нет в моей семье четырех сыновей, как у Алмасила Мухумы, чтобы на следующей свадьбе исправить ошибки.

Хандулай забыла про обиду.

— Пусть новобрачные живут счастливо, Омардада, — она отбросила с миски платок — в ней лежали яйца, творог, сливочное масло. — Дай аллах, чтобы у них родились мужественные сыновья, красивые дочки, чтобы невестка дома была покорная, а вне дома командовала другими. Пусть ровно через девять месяцев у нее родится сын, и ты станешь дедушкой. — Хандулай взяла Омардаду за руку.

— Пошли аллах, чтобы и твой рот наполнился медом, — сказал растроганный Омардада.

— Омардада, как это Алмасил Мухума исправлял ошибки? — спросил Садулаг.

— А вот послушай. Его звали Алмасил Мухума. Алмасил — значит лезвие. Так вот он был Насреддином нашего аула, без него даже двое за стол не садились. В остроумии никому не уступал. Но был у него один недостаток. Он вечно боялся, как бы про него чего дурного не сказали. Было у него четыре сына и дочь. Ну вот, Алмасил Мухума женил своего первого сына весной. «Смотрите, — говорили люди, — свадьбу весной играет, когда работа на поле начинается. Не жена ему была нужна для сына, а работница в доме». Алмасила огорчали эти разговоры. Второго сына он женил поздней осенью, когда полевые работы кончались. И тут люди его осудили: «Ну и дурак этот Алмасил Мухума, привел в дом лишний рот да еще и корову, приданое невесты, чтобы больше сена ушло за зиму!» От этих разговоров Алмасил даже похудел. Свадьбу третьего сына играли летом. И тут не обошлось без людских пересудов: «Алмасил женил сына, когда короткая ночь и длинный день, чтобы бедная женщина больше работала». В полном отчаянии решил Алмасил женить четвертого сына зимой. «А Алмасил Мухума не дурак! Привел в дом работницу, чтобы было кому топить печи и сбрасывать снег, с крыши!» Алмасил понял, что людских пересудов ему не избежать, и, когда пришли к нему сватать дочь, он заявил: «Пусть пройдет весна, лето, осень, зима — тогда выдам дочку замуж. Приходите за ней ни днем ни ночью». Вот какие дела, сын мой.

…Выдали меня замуж за Садулага, и уехали мы с ним на работу во вновь организованный виноградарский совхоз «Дагестан», недалеко от Чирюрта.

Прошло больше года. После замужества я еще ни разу не была в родном ауле. А когда приехала, попала на Праздник первой борозды, где последний раз видела Омардаду. Таким я его и запомню, каким он был в тот день. Мы возвращались домой вместе.

— Зайди сначала к нам, доченька, — попросил Омардада.

— Ведь мама меня ждет…

— Когда думают приехать погостить Мажид и Маржанат? — крикнула с веранды Халун, услышав мой голос.

— Они, наверное, уже с сыном приедут, пошли аллах это счастье! — сказал Омардада.

Халун спустилась с веранды.

— Вчера во сне видела, что Мажид надевает на руку золотые часы. Уверена, что у нас родится внук. Я всегда перед родами золотые часы видела, — Халун вздохнула.

Вдруг я заметила на дороге хорошенького кудрявого мальчика. Он бежал изо всех сил, босиком, без штанишек и горько плакал… Халун, увидев его, вернулась в дом. Омардада взял ребенка на руки, вытер своими грубыми руками ему слезы. Мальчик крепко обнял Омардаду за шею.

— Кто же это такой красавец? — спросила я.

— Это… он… Сайгид! — Омардада понес ребенка на веранду. Я пошла следом. Задыхаясь, вбежала Пари. Увидев мальчика на руках Омардады, она замедлила шаги.

— На минуту нельзя одного оставить, — сказала она, как бы оправдываясь перед Омардадой.

Мальчик крикнул: «Мама!» — и потянулся к Пари. Губы ее дрожали, она не могла больше вымолвить ни слова и медленно с ребенком на руках пошла по дорожке на улицу…

Омардада с веранды смотрел вслед Пари. Я бросилась за ней.

— Когда ты приехала?

— Сегодня, Патимат, — она обняла меня. — Прости меня, я растерялась. Неудобно перед Омардадой, пойми меня и прости…

— Где Нурулаг?

— Он теперь заместитель председателя колхоза, все время на кутанах. А ты как, Патимат? Я выберу время, зайду.

— И Сайгида возьми, Пари! — крикнула я ей вслед.

…Мало ли о чем нужно поговорить с матерью, если давно не виделись?! Не помню даже, когда мы уснули. Нас разбудила Халун.

— Вставай, Парихан! — кричала она, барабаня в окно. — Не знаю, что с Омардадой! Иди скорее, мне страшно.

Она убежала, а мы, накинув на себя, что попалось под руку, бросились в дом Омардады. Асият дрожала, как лист от ветра.

Омардада лежал на небольшом ларе, посредине веранды. Его могучее тело казалось еще длиннее, упавшие на белоснежную подушку седые волосы сливались с ней. Поверх одеяла лежали его грубые, шершавые руки. Всю жизнь они трудились, чтобы украшать землю, и были такого же цвета, как и она. Омардада весь горел, как в огне.

Когда мы подошли, он с трудом улыбнулся и поднял тяжелые веки. Потом снова прикрыл глаза.

— Рука у него как огонь! Что с ним случилось? — спросила мама, проходя за Халун в комнату.

— Откуда ж я знаю? Среди ночи услышала какой-то шум. Поднялась, смотрю — горит лампа. Омардада развернул сверток, что приготовил для похорон, перебирает вещи. Я молчу. Он вытащил из-за ларя свой надмогильный камень, стер с него пыль и поставил вот здесь.

Действительно, мы увидели камень. На одной стороне его было вычеканено: «Сын Абдулмуталима Омар, родился в 1860 году, умер…»

— Ради аллаха, Халун, накрой это! — мама стащила с гвоздя бурку и бросила на камень.

— Вы-то все это видите только сегодня. Вот уже четыре года, как этот надмогильный камень хранится в доме. Омардада готовился к смерти, как к празднику.

— Халун, тебя зовет Омардада! — вбежала в комнату Асият. — Идет доктор!

Рассветало. Омардада дал себя выслушать, но от укола отмахнулся. Он зна́ком подозвал к себе Халун. Она села на ларь. Омардада прерывисто дышал.

— Халун, сообщи сыновьям!

— Беги, Асият, на почту, пошли телеграмму Мажиду и Садулагу! — шепотом распорядилась мама.

Омардада с трудом поднял веки.

— Халун, меня прости, я тебе жить не давал спокойно. — Он положил свою как-то помертвевшую руку на руку жены.

— О чем ты говоришь, Омар? Разве ты обижал меня когда-нибудь? Я тебя недостаточно ценила, хотя всю жизнь гордилась тобою. Мало для тебя делала! Это ты должен меня простить.

— Не все согнувшиеся деревья ломаются, не все заболевшие умирают! — сказала мама. — «Болезнь проникает в дом через дверь, уходит через игольное ушко», — говорят мудрецы. Ты нас не пугай, Омардада! Поправишься. Простудился, когда прокладывал первую борозду…

Омардада посмотрел на нее. Было видно, что он что-то хочет сказать, но не решается.

— Воды с Черного родника! — попросил он, задыхаясь.

Асият, только вернувшаяся с почты, схватила кувшин и исчезла. Омардада посмотрел вверх. Под крышей веранды лепили гнездо ласточки. Омардада попытался приподняться, но не хватило сил. Мама помогла ему.

— Ласточки! Ласточки прилетели! — сказал он с восторгом.

— Да, дорогой Омар, да! Ты же очень любишь их. — Халун положила руку на его голову.

Прибежала Асият. Халун налила воды в любимый глиняный кувшинчик Омардады и склонилась над мужем. Омардада провел побелевшим языком по сухим, потрескавшимся губам и припал к кувшину, но смог сделать только три глотка. На шее у него поднимался и опускался кадык.

— Может быть, ты хочешь чего-нибудь поесть, Омар? — спросила моя мать.

Сперва он отрицательно покачал головой, потом как будто вспомнил о чем-то.

— Меду, — тихо вымолвил он.

Халун мигом принесла мед, покормила Омардаду с ложечки.

— Запах травы и цветов! Поешь тоже, Халун. Пахнет той лужайкой, помнишь, за селом, — он потерял сознание.

В полночь приехали Мажид и Садулаг.

— А где же Маржанат?

— Ее отвели в больницу, — ответил Мажид. — А как отец?

— Отец! — голос Халун дрожал. Она впервые громко зарыдала — при сыне вылилось наружу все, что пряталось в глубине души.

Омардада бредил.

— Халун, принеси ножи, топор и точило… Притащил ли ты, Тажудин, ярмо? Убери со двора плуг… Зерно в земле! Пошли, аллах, дождя…

На рассвете следующего дня Омардады не стало. Глядя на него, я поняла, что в смерти есть что-то величественное. Мудрая голова старика тяжело придавливала подушку. На широкой груди, одна поверх другой, лежали его неутомимые в работе руки, сотни раз налегавшие на плуг, вырастившие колосья из миллионов зерен… Руки цвета земли…

Халун, сгорбившись, ходила из комнаты в комнату. Она мне напоминала птицу со сломанным крылом или дом, у которого обвалилась одна стена. Трудно было представить Халун без Омардады! Омар и Халун, Халун и Омар — всегда они были вместе!

Постепенно в дом Халун собирались люди. Умер Омардада! Ни один человек в тот день не вышел в поле.

Сиял ясный весенний день, пели птицы, бормотали речушки. Жизнь шла своим чередом. А Омардаду мужчины несли на кладбище. Место он давно выбрал сам.

Тело Омардады было прикрыто спутником его дорог — черной андийской буркой, у головы, сложенная вдвое, лежала золотистая каракулевая папаха. Впереди всех, держа доску, на которой лежал Омардада, шли Мажид и Садулаг.

От дома Омардады до самого кладбища тянулась длинная цепь людей, мужчины несли в руках шапки. Какой-то всадник, остановив коня, спросил: «Кого хоронят?»

— Умер пахарь, — ответил ему кто-то, не поднимая головы.

Незнакомец спрыгнул на землю, снял шапку и присоединился к моим землякам.

Мама и другие женщины, засучив рукава, хлопотали в доме, угощая всех, кто пришел выразить соболезнование.

Халун в черном платке сидела в углу. Она не плакала. Только глаза ее глубоко запали и как-то очень глухо звучал голос.

А вокруг только и слышалось:

— Хороший был человек Омардада. Как радуга небо, украшал он наш аул. Пошли, аллах, остальным здоровья!

— Дай, аллах, всем здоровья и долголетия, — отвечала Халун. — Ничего не поделаешь! Роса не выбирает траву, на которую упасть…

…Когда, похоронив Омардаду, люди возвращались с кладбища, при ярко светившем солнце прошел проливной дождь.

— Дай, аллах, Омардаде омовения всех грехов, это его любимый дождь, — вздохнула Халун.

— Он был частью земли. Сама природа скорбит о нем! — вытерла слезы моя мама.

Через день Халун получила телеграмму из Чирюрта: Маржанат родила сына.

— Горе и радость одновременно пришли ко мне! — прослезилась Халун.

— Родился бы хоть на три дня раньше. Ведь внук — об этом Омардада всегда мечтал. Пусть растет здоровым, похожим на дедушку, — говорили соседки.

— Хорошие люди не умирают! Умер старый, а на свет появился снова Омар, — сказала Хандулай. — И он, когда вырастет, возьмет в руки плуг деда. И будет любить землю, как любил дед.

— Тебе придется ехать к сыну, нянчить внука, Халун! — решительно заявила Унайзат.

— Внука я возьму к себе, как только его отнимут от груди! Я не покину могилы Омара, не потушу огня в родном очаге. В этом доме мы с Омаром провели всю жизнь. Не оставлю я наши горы.

Садулаг посмотрел на меня. Никто не понял мягкого упрека, скрытого в его улыбке. Я прочла по глазам мужа: «Почему опаздываешь ты, Патимат? Сыну мы дадим имя нашего отца!»

…В день отъезда мы все пошли на кладбище. Чья-то рука вычеканила на камне год смерти Омардады, плуг и косу.

— Спи спокойно, дорогой, добрый Омардада, — шептала я. — Урожай обещает быть богатым. Мы не дадим заржаветь твоему плугу. Ты оставил в наследство любовь к земле. Комок земли не унесет ветер. И никакой огонь не сожжет нашей любви к земле, с который ты уже сроднился.

И мне казалось, что эти слова повторяют за мной и свежая трава и цветы, поворачивающие головки к солнцу.

Вот и минул год со дня смерти Омардады. Я снова в ауле. И снова здесь Праздник первой борозды. И будто бы ничего не изменилось. Все кругом так же цветет и радуется жизни, словно и не ушел от нас Омардада. Так же по-весеннему светит солнце, улыбается поле, вся в бледно-розовом облаке яблоня на краю нашей делянки.

— Патимат, что ты все здесь стоишь! — окликнула меня мама. — Идем со мной!

Тажудин только что начал прокладывать первую борозду…

Молодые джигиты стояли у тракторов, как орлята, готовые к полету. Как и в прошлом году, в воздухе звучали восторженные крики людей. В Тажудина полетели комья земли. Не обращая на них внимания, Тажудин шел за плугом. Одна из женщин поспешно накрыла крышкой кипящий котел, другая прикрыла бумагой кувшин бузы, стоявший у камня.

Тажудин шел за плугом, оставляя за собой ровную борозду. Издали, пожалуй, его можно было принять за Омардаду, но волосы у моего любимого старика были белее, борода длинней.

Концы борозды соединились, и, как и в прошлом году, запела зурна, заговорил барабан.

Молодежь закружилась в танце, и я готова была войти в круг, если бы не боялась потревожить маленькое сердце, что билось под моим.

…После скачек молодежь отправилась к горным родникам… Мама угадала мое желание пойти вместе со всеми.

— Ну что ж, иди! Но я пойду с тобой. Боюсь теперь оставлять тебя одну…

— Не тревожься, мама! Время еще не подошло.

— Нет, я пойду. Так мне будет спокойнее.

Молодые джигиты и девушки, сидя парами у родников, заглядывают в воду, чтобы видеть, не сливаются ли их лица в одно — ведь это хороший признак!

Я сижу у родника, передо мною аул как на ладони. У каждого дома своя судьба, и каждый дом дорог мне чем-то. Отсюда видно и кладбище — на могиле Омардады растут полевые цветы, такие же скромные, каким был он.

И вдруг во мне что-то вздрогнуло. Мой будущий сын, видимо, был недоволен, что сегодня я почти забыла о нем, слишком много думаю о прошлом.

Я провела рукой по животу.

— С какой стороны он больше бьет, доченька?

— С левой.

— Значит, будет сын!

Сын! Я уверена, что будет сын. Я хочу, чтобы он был похожим на моего отца. Люди скажут: «Он весь в дедушку, похож и на Омардаду!»

Ну, а если будет девочка? Я посмотрела на маму. Какую трудную жизнь она прожила, но прошла по ней чистой и незапятнанной, как родник, что шумит у нас под ногами. Пусть если будет дочка, то возьмет ее черты, ее характер. И когда моя крошка будет играть на руках мамы, пусть говорят земляки: «А ведь дочь Патимат — вылитая бабушка!»