Родные дети

Ей вдруг стало страшно. А что, если это и вправду снится? Что, если ей все только приснилось-пригрезилось: и детдом, и школа, и санаторий над морем, и дети в белых маечках и синих трусиках?

Пароход прогудел и важно пошел дальше. Куда он? Может, в чужие земли? Тоня вздрагивает. «Чужие земли» у нее связываются в мыслях с той «чужой землей», на которой она была. Ей кажется, что везде за рубежами родной земли — страшно, темно и одни люди ненавидят и мучают других. Нет, нет, она никуда не хочет. Если бы только кто знал, как ей хорошо здесь!

Морские волны набегают, целуют, ласкают камешки и откатываются, словно играют. И о чем-то все говорят-говорят. Мелкие камешки тут же засияют на солнце, будто обрадуются, да вмиг высыхают и ждут новой волны.

Тоне кажется, что ее ласкают море, и солнце, и небо.

Рядом лежит Зиночка, и у нее такое блаженство на лице написано, что даже затрагивать ее разговорами не хочется.

— Дети! Все легли на живот! Быстренько! — подает команду воспитательница, и все переворачиваются, кроме двух шалунов.

Тоня удивленно смотрит на них. Как это можно здесь не слушаться? Тоне даже стыдно иногда, что все так нянчатся с ней и с каждым из детей. Она лежит себе на берегу моря, маленькая Тоня Мидян, и о ней все заботятся. Тоне кажется, она всех так любит!

Как Тоне хочется учиться, чтобы вырасти и хорошо работать! Кем?.. Она не знает. Ведь все интересно, лишь бы хорошо работать. Может, она будет новатором на заводе или учительницей, а может... может, она будет писать книги? Об этом она никому не говорила, даже Светланке, она для нее просто придумывала бесчисленное множество сказок и разных историй. При мысли о Светланке в груди стало тепло-тепло. Жаль, нет ее рядом, Светланки. Когда они вырастут, они никогда не будут разлучаться, они вдвоем везде будут ездить, вдвоем работать. Придумывает всегда Тоня, а Светланка, конечно, со всем соглашается. «И я!» — говорит она.

Тоня так замечталась, что и не заметила, как дети поднялись и побежали под душ.

— Я сейчас! Сейчас! — закричала она и бросилась догонять стайку ребятишек.

После душа идут домой — в санаторий, красивый белый дом с колоннами, балкончиками, верандами. Повсюду, на всех балкончиках, по всем стенам вьется зелень, цветут розовые и фиолетовые цветы. «Как дворец из сказки», — думает Тоня, глядя на это здание, на кипарисовую аллею, ведущую к нему.

На веранде уже ждет обед. Тоня и Зиночка серьезно и торжественно пообещали Марине Петровне обязательно поправиться и потому, даже если и не хочется, съедают все, напоминая друг дружке о данном слове.

Вот только Зина заметила, что Тоня не ест шоколадных конфет, которые всегда дают на полдник.

— Я потом съем, — сказала Тоня, когда ее Зина об этом спросила, и отвела глаза.

Зина не очень приставала. Так многие делают, а потом, уже укладываясь, тайком от дежурной няни жуют конфеты.

Но Тоня совсем не ела конфет. В маленьком чемоданчике, где лежали письма от детей, картинки, камешки с пляжа, хранился и мешочек, сшитый из платочка, и в него Тоня складывала конфеты, чтобы отвезти их в подарок Светланке.

Иногда ей самой хотелось съесть, но нет, она даже кусочка не откусила. Если она там, в концлагере, всегда бо́льшую часть свеклы или картошки отдавала Светланке, то разве не легче во сто раз не есть этих конфет? Здесь ведь дают и фрукты, и пирожные, и разное сладкое печенье, значит, не так уж трудно отказаться от конфет. Она лишь однажды лизнула разок — но не откусила ничуть, просто попробовала.

А как это будет приятно — она приедет с моря с подарком, целой сумочкой шоколадных конфет!

Когда никого нет, она иногда пересчитывает их — к отъезду наберется 90! Вот обрадуется Светланка! А камешки она раздаст всем девочкам и немного оставит себе на память о сказочном белом замке над морем, о стайке белокрылых чаек и о детях в синих трусиках и белых маечках — ребятах из разных городов Советского Союза, которых прислали сюда поправляться, хотя ни у кого из них нет ни матери, ни отца...

* * *

В детский дом часто приезжали корреспонденты газет, фотокорреспонденты, что, по правде говоря, начинало уже немного раздражать воспитателей и старших детей.

Это всегда нарушало режим дня, пробуждало тяжелые воспоминания, ведь каждому корреспонденту самому хотелось услышать рассказы о концлагере, поговорить с детьми, и собственными глазами увидеть выколотые номера. Марина Петровна понимала, какое большое значение имеет освещение в прессе работы дома, но ей было жаль детей.

Когда приехал из детской газеты тоненький черненький юноша, вооруженный фотоаппаратом, дежурная Лина Павловна встретила его не очень любезно:

— Извините, пожалуйста, мы сегодня ужасно заняты и не сможем уделить вам внимания. Может, в другой раз? Сегодня наши дети возвращаются из санатория в Крыму.

— Так это же чудесно! — обрадовался юноша, черные глаза его забегали, и он сразу напомнил Лине молодого охотничьего песика, который еще не умеет охотиться по-настоящему, но прекрасно чует дичь.

Лина немного ошиблась. Фотокорреспондент был хотя и молодым, но достаточно опытным в газетном деле.

— Чудесно! — воскликнул он. — Пожалуйста, я даже прошу вас, не обращайте на меня никакого внимания, разрешите мне лишь поснимать детей и вас.

— Но мне же некогда! — пожала плечами Лина.

— Пожалуйста, занимайтесь своими делами, вы и не заметите, как я вас увековечу на пленке.

— Возможно, совсем не тогда, когда мне хочется, — засмеялась Лина.

— О, не волнуйтесь! Я привезу все кадры и увеличу то, что вам понравится. И давайте познакомимся. Вадим Гаркин — фотокорреспондент пионерской газеты. А сейчас, имея ваше официальное разрешение, я бегу к детям.

Лина махнула рукой и заспешила по своим делам.

Вадим совсем не был похож на взрослого, просто веселый парнишка, и он совсем не надоедал вопросами, а лишь обещал всем и каждому сделать отдельное фото и научить фотографировать, если ему помогут. И дети с удовольствием повели его по всему дому, саду. Через полчаса он казался им своим человеком, никто из взрослых не обращал на него никакого внимания, тем более тогда, когда машина с «курортниками» подъехала к дому.

«Чудесно! — с восторгом думал Вадим. — Какой фитиль всем газетам и журналам!».

И он щелкал, щелкал непрерывно, извинялся, ласково улыбался и ко всей радостной суете одним своим присутствием прибавил что-то своеобразное, веселое и необходимое каждому празднику. Что за праздник или парад без настырных фото- и кинокорреспондентов? Он и сам увлекся встречей, кричал вместе с ребятами: «Ура, курортники!», восхищался тем, как поправились Зина, Гришин, Маня, Тоня, хотя раньше их никогда не видел. Но об этом кричали дети, и он не хотел отставать от них. Но более всего его растрогал один «кадр». Из машины выпрыгнула темноглазая девочка и остановилась, отыскивая глазами кого-то в толпе детей. Все закричали:

— Вот, вот Светланка! — и тут же вытолкнули вперед белокурую розовую девочку с двумя большими бантами на голове.

— Тоня! Тоня! — завизжала она, и обе подружки схватились за руки, и не обнялись, и не поцеловались, а запрыгали, и завизжали, и заплясали на месте.

— Наконец! Наконец! Я так соскучилась по тебе! — пищала Светланка.

— Постой, погоди, я тебе вот что привезла! — и Тоня, не в силах далее сдерживаться, тут же раскрыла чемоданчик и вынула из него свой потаенный мешочек с шоколадными конфетами. — Это тебе подарок, — сказала она тихо и, смутившись посмотрела исподлобья на Светлану.

— Ну, зачем? — пролепетала Светланка и умолкла. Потом припала щечкой к Тониному плечу, так они и пошли в свою спальню.

— Она никогда не ела конфет! — удивленно сказала Зина. — А я не могла понять, почему!

Вадим побежал за девочками, сфотографировал их в разных ракурсах, но только вдвоем,— поодиночке они сниматься не хотели.

Он дал им слово отпечатать карточки специально для них.

— Три карточки, хорошо? Три карточки! — запрыгала вокруг него Светланка. — Тоне, мне, и еще мы обещали нашим подругам в Ленинград. Мы с ними переписываемся. Вы сделаете для нас?

— Обязательно! — твердо заявил Вадим. — Сейчас запишу. Пожалуйста, кому? Светлане Комарович и Тоне Мидян — три снимка.

Вадим мог у себя в редакции похвастать, своевременно не сделать, но то, что он обещал детям,— всегда выполнял.

Через неделю он примчался на мотоцикле, и сразу же вокруг него поднялся шум и крик. Дети встретили его, как старого знакомого:

— А мою карточку? А нашу привезли? А ту, где мы в саду под знаменем? — окружили его со всех сторон.

Он с победным видом вынул объемистый пакет с фотографиями и помахал им над головой.

— Спокойно. Садитесь. Сейчас всем раздам.

Кроме более или менее обычных снимков, для которых дети специально позировали, было много и неожиданных, смешных.

Тоня и Светланка отплясывали танец дикарей. Леночка удивляется, насколько поправилась Зина, у нее даже глаза на лоб полезли. Лину Павловну душат в объятиях малыши.

— Это вам! Светлана Комарович и Тоня Мидян встретились после долгой разлуки.

Это было действительно замечательное фото, оно понравилось всем: и детям, и взрослым. На нем девочки, положив руки на плечи, смотрели друг на друга и улыбались!

— Пожалуйста, прошу, — скромно, но с чувством собственного достоинства показал Вадим эту карточку Лине Павловне. — Может, и вы теперь разрешите сфотографировать вас с детьми и отдельно?

Ну, сегодня, после такого подарка детям, Вадиму ни в чем не было отказа. И Лина Павловна, и Марина Петровна рассказали ему обо всем, что его интересовало, и в его голове уже родился гениальный фотомонтаж под названием «Возвращенное детство» или что-нибудь в этом роде!

— Нам можно карточку послать в Ленинград, в детдом, девочкам, с которыми мы дружим? — спросила Тоня.

— Конечно, и напишите хорошее письмо. И постарайтесь без ошибок и без клякс, — сказала Марина Петровна.

* * *

Это еще ничего не значит, что Киев так далеко от Ленинграда. Раньше Киев был лишь кружочком на карте над рекою Днепром. Днепр впадает в Черное море. На Днепре — Днепрогэс, Киев — столица Украины, «мать городов русских». Это учат на уроках географии и истории. Теперь же, когда в школе на уроках истории вспоминают Украину, Киев, девочки и мальчики детдома имени Кирова поднимают руки и, перебивая друг друга, с удовольствием отвечают. Еще бы! Что-что, а об Украине им стыдно не знать. У них там друзья живут в Киеве, с которыми они уже второй год переписываются.

В их спальнях висят фото — например, в комнате третьего отряда, где старостой Ирочка Баранова, как раз над ее тумбочкой висит фотография Тони Мидян и Светланы Комарович.

Ирочка приглашает в комнату двух женщин и моряков. Это к детям приехали гости. Моряки Балтфлота и их жены шефствуют над этим домом.

Одна женщина, молодая, красивая, круглолицая, улыбается приветливо детям, гладит их по голове. Она впервые в этом детдоме, и ей все нравится.

— Здесь наша спальня — девочек третьего отряда, садитесь, пожалуйста, — вежливо приглашает Ирочка, пододвигая стулья.

— Как у вас хорошо! — говорит молодая женщина. — Уютно так, везде цветы, картины, фотографии. Как дома.

— А это ваши девочки на фото? — спрашивает моряк.

— Нет, — с затаенной гордостью говорит Ирочка. — Это наши киевские подруги. Мы с ними давно переписываемся и уже хорошо их знаем. Тоня пишет такие интересные письма. Она была летом в Крыму и так описала море и санаторий, просто как рассказ в журнале.

— Они тоже сиротки? — спросила молодая женщина, а пожилая дернула ее незаметно за блузку. Шефы раз и навсегда условились никогда не называть детей сиротками и вообще в детдоме о родителях не вспоминать.

Моряк недовольно покрутил усы, а Ирочка сдержанно ответила:

— Да, у них у обеих отцы погибли, а матерей сожгли фашисты в концлагере. Их освободила Советская Армия.

— Бедные дети! — вздохнула тяжело молодая женщина.

— Хотите поближе рассмотреть их карточку? — продолжала Ирочка, снимая фото. — Они дружат еще с концлагеря, Светланка и Тоня, и письма всегда вдвоем пишут. Эта черненькая — Тоня Мидян, а эта круглолицая — Светланка Комарович.

— Светланка Комарович! — вдруг закричала молодая женщина, схватила карточку и упала на небольшую кроватку, застеленную белым вышитым покрывалом.

—Что, что с вами? — бросились к ней вторая женщина и моряк?

— Светланка Комарович!.. Светланка Комарович!.. — повторяла женщина. — Посмотрите, посмотрите на фото. Боже мой, я оставила ее двухлетним ребенком. Но она похожа, взгляните, это она, моя дочь... Я думала... она давно погибла. Мне сказали, что все село сожгли... Я на лето привезла ее к сестре, а сама поехала в Ленинград к мужу... и началась война... а Белоруссия оказалась в оккупации... Боже мой, моя дочь...

— Она действительно из Белоруссии, — сказала Ирочка и тихонько положила руки на плечо женщины. — Не плачьте, не плачьте, это, наверное, ваша Светланка.

Прибежали воспитательницы и директор, старшие дети. Все разглядывали карточку. Они и вправду похожи — мать и дочь — круглолицые, светлоглазые, с ямочками на щеках...

Так неожиданно нашлась мать Светланки Комарович.

Ее, Светланкину мать, хотели проводить домой. Но она отказалась. Ей хотелось побыть одной. Она шла, и слезы струились по щекам, она не вытирала и не смахивала их. Встречные видели: идет красивая молодая женщина в модном берете, с большими подкрученными ресницами, подкрашенными губами, и так не вяжутся эти неудержимые слезы с ее внешним видом. Но чего только ни насмотрелись ленинградцы за эти годы! Они проходили мимо, а она несла одна свою большую радость и свое большое горе.

Действительно, ей бы радоваться, Софии Леонтьевне, Зосе — как ее сызмала звали в Белоруссии.

Она старалась представить себе дочку, давно оплаканную как умершую, и воображение рисовало что-то розовое, пухлое, улыбающееся, в ямочках и перевязочках. Она была с нею мало. Чаще возилась с ребенком бабушка, а она, веселая, беззаботная Зося, ездила за своим мужем-лейтенантом, который подолгу не засиживался на месте.

Летом 41-го года Зося отвезла дочку в село к сестре и матери «на дачу», а сама поехала в Ленинград, устраиваться на новом месте — там и настигла ее война. Она успела выехать на Урал. В 41-м же году погиб на фронте муж, и она осталась одна... Во второй раз вышла замуж в 43-м году за ленинградца, моряка Балтфлота, лежавшего в госпитале, где она работала санитаркой после гибели мужа. Она никому ничего не рассказывала о своем прошлом. Была новая семья, семья ее мужа, не очень приветливая, замкнутая, новые взаимоотношения, новая жизнь. Муж после госпиталя снова уехал на фронт, вернулся в 45-м году без ноги. Они переехали в Ленинград. Зося пошла работать на фабрику и делала все, чтобы создать для мужа уют и покой, чтобы он не ощущал своего увечья. Через год у них родился сынишка. Она его назвала почему-то Святославом, звала Светиком, хотя Светик был черноволосым, с угольками-глазенками. Почему она никогда никому не рассказывала о Светланке, о первом муже? Может, потому, что второй муж, тоже молодой, красивый, очень любил и ревновал ее, и встретился тогда, когда она уже немного отошла от своего горя, выглядела совсем молоденькой девушкой — держалась беззаботно и независимо. На самом деле ее страшно угнетало одиночество. Она привыкла, что с детства с ней носились, ею любовались, баловали, и она не столько влюбилась, сколько обрадовалась, что кто-то ее снова будет любить, будет с ней, а она будет ждать и писать ему, и когда закончится война — будет своя жизнь, семья, уют.

Она просто не могла, не могла оставаться одна! А моряк был к тому же милым, красивым, непосредственным, и она стала его женой — верной, искренней, заботливой. Когда он возвратился без ноги, она и глазом не повела, и, когда он болел, а он часто болел после своих контузий и ран, она ухаживала за ним, как за ребенком.

...Она шла и плакала — от радости и от горя.

Как прийти и сказать мужу: «Я лгала тебе, у меня есть дочка, и она жива, а я думала, что она умерла, и спокойно жила с тобой...».

Может, лучше ничего не говорить? Подождать? Написать Светланке и подождать, как будет дальше. Светланка. Боже мой, ей уже десятый год! Где же она была все время? Как это она, мать, могла сразу поверить, что дочь погибла, и не разыскивать ее! Но как было не поверить?

Зося подошла к своему дому, даже не заметила, как поднялась по лестнице, машинально открыла ключом дверь, вошла в квартиру — маленькую, очень чистенькую, уютную, где повсюду на всех стенах висели фотокарточки, рисунки, искусственные цветы, везде лежали салфеточки, накидки, вышитые и связанные Зосей, на диване множество подушек, игрушек Светика. Светик спит в беленькой кроватке, раскинувшись в беленькой вышитой рубашонке. Муж сидит у стола, читает газету. Такая спокойная, устоявшаяся жизнь. Она оглядела все широко раскрытыми глазами. Ей показалось, что все это она видит в последний раз.

Но сразу перед глазами встала Светланка, ее родная маленькая Светланка, в каком-то далеком детском доме, сиротка без отца и без матери... Она забыла, что только ведь была в детском доме, и сама удивлялась, как там уютно, аккуратно, приветливо, она забыла, что только недавно видела Светланку на фото — улыбающуюся, веселую девочку с большими бантами на голове. Ей представлялось что-то жалкое, маленькое, обстриженное, одинокое — без матери, без бабушки, без отца... и она упала вдруг на колени и забилась об край дивана.

Муж испугался, он никак не мог нащупать костыль, стоящий за креслом, он не мог сразу подойти к жене.

— Что с тобой? Зосенька, что случилось?

Стуча костылем, он наконец подошел. Этот знакомый стук костыля, всегда такой горький для нее, привел сейчас в чувство.

Она глянула на мужа, глубоко вздохнула и сказала почти спокойно:

— Моя дочка Светланка жива. Жива моя дочка Светланка, — повторила она еще раз. — Мне сказали, что село под Витебском сожгли, а она, оказывается, жива.

Она с ужасом смотрела на мужа, не зная, плакать ей или смеяться.

— Я никогда тебе не говорила. Мой муж погиб на фронте в 41-м году, а село, где оставалась Светланка с моей сестрой и мамой, сожгли фашисты. Мне сказали, что никого не осталось в живых. А теперь, выяснилось, Светланка жива. Она в детдоме в Киеве.

Муж неуклюже опустился рядом с ней на ковер и, погладив рукой по голове в голубом берете, сказал:

— Чего же ты, глупенькая, плачешь? Радоваться надо и поскорее забрать.

Тогда Зося зарыдала еще сильнее, уронив голову на обрубок его ноги.

* * *

Тоня простудилась, и вечером у нее немного повысилась температура. В школу ее не пустили.

— Счастливая! — позавидовала Светланка. — Сегодня ведь контрольная по арифметике!

В самом деле, на втором уроке будет контрольная по арифметике. Что там ни говори, а это не такая уж и большая радость — контрольная. Конечно, приятно потом получить хорошую оценку — но до того столько переволнуешься! Даже Тоня, у которой почти одни пятерки, всегда волновалась; а Светланка вообще не очень любит задачки. Была бы еще Тоня рядом, в трудную минуту она бы помогла.

В школу Светланка шла с видом обреченной, и лицо ее то бледнело, то краснело. Но когда учительница написала на доске условие задачи, Светланка сразу успокоилась и быстро начала решать прямо в тетради, хотя дома Лина Павловна предупреждала ее, чтобы всегда решала сначала в черновике. Но задачка оказалась легкой. Светланка быстро решала, прикусив язычок и чуть насупив пшеничные бровки. И вдруг остановилась. В последнем действии получалось три с половиной колхозника! Что за чепуха! Светланка покраснела, засопела, начала проверять и вдруг поняла, что с самого начала сделала ерунду, но как решить, она не знала. Она зачеркнула и начала снова. Ей нужен был намек, толчок, потому что она запуталась окончательно. Была бы Тоня — все, конечно, было бы в порядке.

Она оглядела жалобно класс, и ее взгляд остановился на Зине. Но Зина сосредоточенно, серьезно и, вероятно, правильно решала задачку, не отрывая глаз от своей тетради. Тогда Светланка, поняв, что помощи ждать неоткуда, начала решать на промокашке. А другие девочки уже сдавали тетради! И спокойно, с чувством облегчения возвращались на место. Вот прошла Зина и шепотом сообщила решение.

— И у тебя так?

У Светланки было совсем не так! В совершенном отчаянии она начала делать с конца и, уже когда прозвенел звонок, раскрасневшаяся, взволнованная, подала свою тетрадь.

— Я видела, Светланка, как ты мучаешься с задачкой, — сказала ей учительница. — Ты всегда рассчитываешь на помощь Мидян, а сегодня осталась одна и едва выпуталась. Нужно самой больше работать, не всегда ведь рядом будет Тоня!

—Что вы! Всегда! — непосредственно махнула рукой Светланка. — Мы с нею всегда будем вместе, — уверенно закончила она.

—А если я вас рассажу? — спросила учительница, едва сдерживая улыбку.

— Нет, нет, Анна Ивановна, не рассаживайте. Я даю слово, буду работать, только не рассаживайте. Я не могу без Тони.

Светланка испугалась еще сильнее, чем на контрольной, даже слезы появились в круглых светло-голубых глазах.

— Ну хорошо, хорошо, сидите уж вдвоем, только ты дашь мне слово поработать с арифметикой дома. Пусть тебе Тоня поможет, но в школе ты должна все делать самостоятельно.

Ну, закончилось все-таки хорошо!

Светланка вприпрыжку бежала домой и еще с улицы увидела, что Тоня смотрит в окно изолятора — ждет ее. Светланка подпрыгнула еще выше и показала знаками:

— Все нормально! Контрольную написала — хотя было трудно. Хотели пересадить, но оставили.

Через две минуты, тайком пробравшись в изолятор, она уже обо всем рассказывала Тоне.

— А тебя Марина Петровна звала и сюда ко мне присылала, думала, наверное, что ты после трех у меня сидишь, — сообщила Тоня. — У меня уже температура нормальная, и после обеда врач посмотрит и разрешит спуститься в рабочую комнату, уроки учить.

— А когда поучим, будем платья шить! — таинственно подмигнула Светланка. У них завелась кукла. Ее подарили шефы, и девочки обшивали ее на досуге.

— А зачем меня звала Марина Петровна? — вдруг забеспокоилась Светланка. — Ничего такого? — спросила она, припоминая, не было ли чего-нибудь недозволенного в ее поведении или в школе, за что бы могла вызвать заведующая. Единственное — контрольная, но о ней учительница еще не могла рассказать.

— Тогда что же? — тоже старалась вспомнить Тоня. — Вроде бы все в порядке. Беги, а потом расскажешь. Я буду ждать! Ты ведь заглянешь ко мне, никто не увидит, и я уже не заразная, — убежденно добавила Тоня.

Нет, ничего «такого» не было.

Марина Петровна плотно прикрыла дверь и ласково усадила Светланку на широкий диван. Он предназначался для интимных разговоров и назывался «диван Марины Петровны». Но это всегда означало что-то серьезное. Светланка притихла, сложив на коленях ручки и глядя прямо в глаза Марине Петровне.

— Ты помнишь маму, Светланка? — спросила тихо Марина Петровна.

Светланка часто заморгала от неожиданного вопроса.

— Нет... немножко... да... помню. Ее сожгли в Освенциме, тогда и Тонину, и Лебединских...

На самом же деле она ничего не помнила. Воспоминания других детей стали и ее воспоминаниями. Марина Петровна положила руку на плечо девочки и произнесла как можно спокойнее:

— Светланочка, в концлагере была твоя тетя, а не мама. Твоя мама жива, и папа жив, они живут в Ленинграде, и мама прислала письмо и свою фотографию. У тебя большое счастье, Светланочка!

Светланка смотрела, и глаза ее округлялись, и ротик удивленно раскрылся. До нее ничего еще не доходило. У детей находились родители, писали, приезжали и забирали их, но она с Тоней никогда об этом и не мечтала. Они же знали, что матери их замучены. Она взяла фото: на нем была молодая, веселая, красивая женщина, как киноактриса на открытке, и подпись крупными буквами — «Твоя мама Зося».

— Какая красивая! — прошептала Светланка, но она еще не осознавала, что это — ее мама, родная мама! У нее есть мама! Но вдруг очень захотелось, чтобы так было на самом деле — чтобы эта красивая женщина оказалась ее мамой.

— Она приедет за тобой на каникулах, и ты поедешь к ней в Ленинград. Ты должна сегодня написать письмо своей маме.

— Я напишу, чтобы нас вдвоем с Тоней забрала, — обрадовалась Светланка. — Я побегу показать ей карточку, она уже не заразная!

— Беги, беги, — разрешила Марина Петровна, понимая, что лишь вместе с Тоней Светланка сможет прийти в себя. И вдруг, когда Светланка выбежала, Марина Петровна приложила руки к щекам, будто ее что-то поразило. Как воспримет это Тоня?

Если бы она видела, как Тоня схватила эту карточку, как улыбнулась, с каким восхищением рассматривала она эти загнутые кверху ресницы, локоны, берет! Через минуту девочка была уже пылко влюблена в «маму Зосю».

Письмо вечером писали, конечно, вдвоем, а праздновал, как всегда в таких случаях, весь детский дом.

— Моя мама жива, и папа жив, и мы с Тоней поедем в Ленинград! — сообщала всем Светланка, и дети дружно радовались, немножко, но откровенно завидовали — к родным папе и маме! И ничуть не удивлялись, что поедут вместе Светланка с Тоней.

А как могло быть иначе?

* * *

А как могло быть иначе?

Все было так просто и ясно для Светланки, и, конечно, она и представить не могла, как воспримут это мама Зося и папа.

«Мама Зося» цвела от счастья и не знала, как и угодить мужу за такое отношение к дочери. Он сам предложил:

— Малышка, вероятно, не помнит своего отца, ну, так и не говори ей ничего.

Они вдвоем читали старательно выведенные строки, и матери все еще не верилось, что это пишет ее Светланка, та пухленькая белокурая куколка.

«Со мной тут всегда Тоня. Мы еще с концлагеря вместе, и спали там вдвоем, и она поедет со мною в Ленинград, потому что мы дали слово не разлучаться, и что мы сестрички», — сообщала Светланка. И подпись была: «Ваши Светланка и Тоня».

— Какая это Тоня? — спросил муж. — Что за сестричка?

Зося, улыбаясь, пожала плечами.

— Обычные детские выдумки, — сказала она, — наверное, ее самая близкая подружка. Знаешь, у девочек постоянно какие-то фантазии, клятвы, дружба до гроба, тайны. Хватит с нас и одной доченьки, правда? А сынок у нас уже есть.

И она ласково прильнула щекой к мужу.

Но у мужа лицо не прояснилось. Почему оно вообще стало хмурым, когда она читала письмо?

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Зося видела: что-то поразило мужа. Она засуетилась по комнате, начала собирать на стол завтрак, что-то говорила, рассказывала, чтобы развлечь его. Чем он все-таки недоволен? Почему он замолчал? Но муж замолчал совсем не по той причине, о которой думала Зося. Его поразили слова: «Мы еще с концлагеря вместе...». Бедные девочки... Их осознаваемое детство началось в фашистском концлагере. О, ему известно, что это такое! Он был несколько дней в плену, и лишь чудо помогло ему сбежать, хотя и пришлось поплатиться ногой.

Он замолчал, чтобы не говорить об этом с Зосей, не бередить ее материнской раны, он никогда не забудет, как она плакала в первые дни, когда узнала, что Светланка жива.

Когда Зося ушла на работу, он снова проковылял к стене, где висела карточка обеих девочек, и стал внимательно всматриваться, как делал уже не однажды.

Нет, на личике Светланки уже не было следов ужаса. И до чего же она похожа на Зосю!

Конечно, он будет любить ее, как и Светика, ведь ее отец — его боевой товарищ, его фронтовой брат, хотя они, вероятно, и находились далеко друг от друга, на разных фронтах Отечественной войны. А кто родители этой темноглазой тоненькой девчушки с таким глубоким, проникновенным взглядом?

— Спали вместе в концлагере... — прошептал он. — Сестрички... — Он хорошо знает, что это значит! А вот жизнь вас и разлучит, сестрички!

И вдруг он почувствовал неизъяснимую жалость к этой девчурке, так нежно положившей ручки на плечи Светланки, и с ненавистью взглянул на свой обрубок ноги, на костыли. Ведь все тянет Зося. Он — инвалид, еще не приспособился к жизни, не приобрел специальность, потому что все время болеет. Его вклад — лишь инвалидская пенсия. Какое он имеет право сказать Зосе:

— Возьми и эту девочку. Они вдвоем выросли в концлагере, они вместе спали где-то там, под нарами, согревая друг друга. Нельзя их разлучать!

Он не может этого сказать, не имеет никакого права.

И он поковылял к своему креслу, обессиленно опустился в него и уронил голову на руки.

* * *

Марина Петровна читала письмо и не знала, как показать его Светланке. Если Светланке, значит, и Тоне, а что будет с ними, когда они прочитают написанное «мамой Зосей»...

А «мама Зося» писала, что приедет за Светланкой, когда начнутся каникулы, раньше она не сможет, и не стоит прерывать Светланке учебу. Про Тоню — ни слова.

Не очень-то она спешит...

Марина Петровна вспомнила мать братика и сестрички Марковых, которая еще в 1945 году, в лютые морозы, узнав, что ее сын и дочь живы, немедленно приехала, отморозив себе в кузове грузовика руку. Но она ни на что не обращала внимания. «Деточки, деточки мои живы», — радовалась она и сразу забрала их домой.

Впрочем, неизвестно, что там дома у Светланкиной матери. Вот она пишет: «У тебя есть еще маленький братик Светик, ему всего год».

Да, Марина Петровна начинает догадываться. Вероятно, у нее другая семья, второй муж, не Светланкин отец. Но дальше идут слова: «Папа целует тебя крепко и мечтает поскорее увидеть».

А в самом конце Марина Петровна читает: «Поцелуй свою подружку Тонечку, пусть она считает нас своими родственниками, и, если она захочет, мы похлопочем и переведем ее в один из ленинградских детских домов, здесь тоже есть очень хорошие».

Марине Петровне стало больно. Она поняла, что там сложные обстоятельства. Но если бы кто видел этих двух девочек! Она вспомнила, как Тоня привезла шоколадные конфеты из санатория, как они прыгали вдвоем со Светланкой.

Как поступить, чтобы радость одной не обернулась большим горем для другой?

Стук в дверь прервал ее мысли.

— Можно, можно, заходите! — сказала Марина Петровна и, подняв голову от письма, увидела Лену, Катю, Асю, Розу и новую пионервожатую Машеньку.

Марина Петровна улыбнулась. В последнее время, когда она смотрела на своих старших девочек, на сердце становилось спокойно.

«Все, все будет хорошо!», — подумала она и в этот раз, глядя на родные, умные, озабоченные лица.

— Что-то случилось? Такое срочное? Очень важное? — спросила она, улыбаясь. — Садитесь на диван и рассказывайте.

Девочки расположились на любимом всеми детьми диване Марины Петровны и, перебивая друг друга, начали:

— В субботу мы хотим провести пионерский сбор.

— Пора уже переизбрать совет дружины.

— И сделать это нужно торжественно. Мы пришли с вами посоветоваться.

Отчеты и выборы совета пионерской дружины! Это же очень важное событие для всех. Недаром девочки так волнуются. С приходом Машеньки забурлила пионерская жизнь в детдоме.

Ася села за стол, чтобы записать все предложения, девочки горячо взялись обсуждать предстоящий отчет, выдвижение кандидатур.

— Надо хорошо наладить связь с шефами, — сказала Машенька. — Вот у вас и танковое училище числится, а пионеры никогда их не приглашают. А какие интересные встречи можно организовать, надо это поручить мальчикам. Мальчиков вообще следует активнее вовлекать в работу, а то у нас везде девочки впереди. Плохого в этом нет, только надо, чтобы и все мальчики принимали участие — не один Леня Лебединский.

— И кого-нибудь из младших в совет ввести, то есть из средних, — сказала Леночка, — а то получается, мы всем распоряжаемся, а им только приказываем.

Марина Петровна прислушивалась к их горячему разговору, вставляла свои замечания.

— А теперь, девочки, и вы мне помогите, — попросила она, когда план в основном был намечен. — Все вы знаете про Светланку.

— Ну, конечно, — сказала Леночка, — ее мама нашлась, и она с Тоней Мидян поедет в Ленинград.

— В том-то и дело, что нет.

— Как? — в один голос воскликнули дети. — Что случилось?

— Поедет только Светлана, — пояснила Марина Петровна. — Мать, вероятно, живет в стесненных обстоятельствах и не может взять обеих девочек. Она предлагает устроить Тоню в ленинградский детдом.

— С какой стати? — возмутилась Ася. — Ни за что мы не отдадим Тоню в другой дом. Если бы в их семью, тогда другое дело.

— Не надо Тоне ничего говорить, — сказала Катя, нахмурив брови, — ей будет очень грустно.

— Девочки, — неожиданно включилась в разговор пионервожатая Машенька. Машенька пришла в дом совсем недавно, ее направил райком комсомола. Она мало еще знала детей и почти ничего — об их прошлой жизни, но ей искренне хотелось подружиться с ними и увлечь всех пионерской работой, стать для всех самым близким другом. Она и сама росла сиротой и воспитывалась в детском доме; она понимала детей и старалась, чтобы им было хорошо-хорошо. — Девочки, — сказала Машенька, — я только немного знаю Тоню. А что, если сделать так, чтобы ей самой не захотелось ехать из нашего дома, даже со Светланкой? Ну, вот мы, пионеры, смогли бы это сделать?

Катя радостно взглянула на Машеньку, на Марину Петровну.

— И вправду, Марина Петровна, девочки, только так, давайте так и сделаем. Тонька славная, мне ее очень жаль, я представляю, как она будет плакать. Но давайте так сделаем. Ну, примем ее торжественно в пионеры, поручим ей что-то, давайте чаще бывать с нею, чтобы она не только со Светланкой дружила.

— Ведь и мы ей родные, — молвила Леночка. — Надо, чтобы ей и нас жаль было оставлять, и чтобы Тоня не мечтала о той семье.

— Мы же ей родные, — немного даже ревниво сказала Ася.

Материнская радость заливала сердце Марины Петровны. Какие хорошие у нее дети, как все поняли!

— Только не следует этого подчеркивать, — сказала она, — надо очень тактично все наладить. И потом обязательно сказать о письме.

— Если разрешите, — тихо промолвила Леночка, — я с нею поговорю через несколько дней. А пока пусть Катя ей разные поручения дает, поговорит о пионерских обязанностях. Катя это умеет.

— Хорошо, — серьезно ответила Катя. — Я теперь буду с нею. Я хочу, чтобы Тоня не грустила.

* * *

Куклу звали Ясочкой. Про Ясочку учили стихотворение в школе, и Светланка читала его на празднике. Всем очень понравилось. Когда после праздника шефы вынули из длинной коробки довольно большую куклу, Тоня сразу предложила назвать ее Ясочкой.

Это была, наверное, очень дорогая кукла, она закрывала и открывала глаза, у нее были нежные розовые щечки и кудрявые волосы.

—Ой, осторожно, не разбейте! — всплеснула руками Светланка, когда куклу вынимали из коробки.

— Малыши ее разобьют сразу, — сказала ревниво Зиночка.

— Она, наверное, фарфоровая, — заметила Катя.

— Может, отдать ее средним? — предложила Лина Павловна, заметив, какими глазами смотрят на куклу Светланка, Зиночка, Тоня, Надя и другие девочки.

— Пусть у нас! Пусть у нас будет! — даже запрыгала Светланка. — Мы ей будем платья шить, кроватку сделаем.

— Такие взрослые девчонки — и в куклы играть! — презрительно произнесла Роза.

Но Марина Петровна рассудила, что куклу лучше оставить в средней группе, и в свободное время девочки садились в любимом уголке — за роялем в зале — и шили, шили, шили...

Кастелянша Елена Ивановна дала лоскутков, и кукле готовилось приданое. Больше других шила Светланка; Зина и Надя обставляли без конца апартаменты для куклы, а Тоня придумывала нескончаемые истории из жизни Ясочки.

Это была длинная, бесконечная игра. Конечно, Ясочка ходила в школу, Ясочка хорошо училась, Ясочка писала контрольные, и она каждый раз боялась арифметики. Кроме того, Ясочку наделили всевозможными талантами: она замечательно декламировала стихи (это за нее делала Зина), имела прекрасный голос (за нее пела Надя, и хотя немного пищала, всем представлялось, что Ясочка поет чудесно) и была лучшей балериной школы (об этом только рассказывалось!).

Катя отыскала девочек в зале, в углу за роялем. Катя остановилась посмотреть ноты на рояле, и девочки не обратили на нее внимания.

Их игра выглядела очень странной.

Кукла Ясочка спокойно лежала на коленях у Светланки. Светланка, Зина и Надя сидели тихо-тихо, не сводя глаз с Тони, а Тоня шепотом им что-то рассказывала.

— Ах, — сказала мама (Тоня рассказывала, словно читала по книге), — нашей Ясочке завтра восемь лет. Мы устроим ей день рождения. — Я испеку ей чудесный пирог, — сразу сказала бабушка.

— С чем? — заинтересовалась Светланка.

— Не перебивай. Пирог будет с яблоками, — быстро ответила Тоня и продолжила тем же тоном, будто читала. — Я подарю ей чудную толстую тетрадь, — сказал папа, — чтобы она записывала в нее собственные стихи и повести, и все, что ей понравится. — А я подарю ей великолепный альбом для открыток, — сказала тетя Лина. — Я сошью ей белый фартушек с узором, — сказала мама, — разрешу созвать всех подруг и накрою для них чай. — А я подарю книгу «Четвертая высота», — сказал дядя, — и портрет Ленина.

Все подарки они держали в секрете, и Ясочка ничего не знала до самого дня рождения, и даже бабушка испекла пирог, когда Ясочка была в школе.

— А день рождения будет завтра, — неожиданно закончила Тоня.

— Мне очень нравится день рождения. Но я только в книгах об этом читала, — вздохнула Светланка.

— Какой же у нас может быть день рождения, если ни у кого нет документов и никто не знает, когда нужно отмечать, — рассудила Зиночка.

— Конечно, — покорно согласилась Светланка.

— Ну, твоя мама наверняка знает, — сказала вдруг Тоня, — она устроит.

— Действительно! — обрадовалась Светланка. — И я ей скажу, чтобы подарки были и мне, и тебе.

Катя все слышала. Нет, не надо, чтобы этот разговор продолжался. Его нужно прервать — но какие неподходящие условия для намеченной беседы!

— Тоня! Я тебя везде искала. Я уже прочитала «Четвертую высоту», — сказала она. — Если хочешь, бери. Только сейчас, а то там Ася намеревается взять.

— Ой, дай мне сначала! — сразу подхватилась Тоня. — Девочки, вы подождите, я сбегаю с Катей.

— А Зину, по-моему, Ира искала, — сказала Катя.

Но игра и без того на сегодня окончилась.

Катя дружески обняла Тоню.

—Ты только быстрее читай, а то меня девочки ругать будут, что я сначала меньшим отдаю.

— Разве я маленькая? — даже обиделась Тоня. — Я же средняя.

— Ну, все-таки. И Ася, и Роза уже пионерки, а ты еще в куклы играешь.

Тоня покраснела.

— А разве пионеркам нельзя в куклы играть? — спросила она так серьезно, что Кате стало даже жаль девочку.

— Нет, я не знаю, разве есть такое правило? — чистосердечно призналась она.

—Знаешь, я просто люблю придумывать разную жизнь, — объяснила Тоня.

— Я понимаю, — вдруг сказала Катя. — Но я люблю такое придумывать, чтобы можно было самой и сделать. Ты знаешь, мне до сих пор странно, что мы можем что-нибудь придумать, решить и исполнить! Я никак не привыкну к этому.

— Ты же всегда чем-то занята, — восхищенно сказала Тоня. — И сад, и стенгазеты, и все праздники, и совет дружины — ты везде и ни от чего не отказываешься. Другие берутся — и бросают, а ты нет, — все по-настоящему делаешь.

— Понимаешь, я все проверяю, — откровенно, но словно по секрету, сказала Катя. — Я все проверяю, на что мы на самом деле способны. Ведь я пионерка. Зачем же тогда называться? — она улыбнулась — разговор завязался!.. — Вот ты прочитаешь книжку про Гулю Королеву. Она была настоящей пионеркой, и если поставит перед собой цель — обязательно достигнет.

— А меня еще не скоро смогут в пионеры принять? — потупив глаза, несмело спросила Тоня и снова покраснела. В самом деле, куда там! Только что в куклы играла, а теперь — в пионеры! — Ты думаешь, я еще не сознательная?

— Нет, я вовсе так не думаю, — честно ответила Катя. — Наоборот, уверена, что очень скоро примут, и, я еще думаю, ты сможешь помогать нам со стенгазетой и журналом. Почему только старшие должны? Надо, чтобы и средние во всем помогали. И я думаю, вы уже вполне выросли, чтобы вас приняли в пионеры. Только, конечно, надо подготовиться, надо же знать, что такое — пионер, для чего вступают в пионерскую организацию.

— А ты расскажи, — шепотом попросила Тоня.

Светланка была еще маленькой. Ну, просто маленькая. Она тоже слушала Катю и Машеньку, но ее по-настоящему интересовал сам ритуал: как принимают, что надо говорить, сразу ли повяжут красный галстук. Их готовили к вступлению вместе, четырех средних девочек, — Тоню, Светланку, Зиночку и Надю.

А про подслушанную игру Катя рассказала Лене и Лине Павловне, и неожиданно все трое начали вспоминать, как когда-то, давным-давно, праздновали их именины.

— Нам хоть успели отпраздновать, — с грустной улыбкой сказала Лена. — А вот средним и малышатам — совсем нет... Я помню, Зинин день был в августе, а числа, конечно, не помню. Надо будет в августе ей что-нибудь подарить.

— О Светланкином теперь мать вспомнит, — сказала Катя. — А мой был в марте. Я в марте родилась. 15 марта.

— И мой в марте, я ни разу не вспомнила за это время, — сказала Лина Павловна. — Это же скоро. Что подарить тебе, Катя, а?

— Ну вот, получается, что я напросилась, — покраснела Катя. И, чтобы перевести разговор на других, сказала: — А вот когда Тонин день рождения — совершенно неизвестно. Правда, можно придумать, — прибавила она вдруг.

А до конца все додумала Марина Петровна.

Сначала она посоветовалась с воспитателями. Потом собрала старших девочек, и то, что девочки услышали, им очень понравилось!

— Мы решили отмечать именины всех наших детей, — сообщила она, — точнее, дни рождения. Но вы сами знаете, большинство не помнит, особенно малыши. Но мы всегда можем выбрать соответствующий день. Вот, например, Тоню на днях примут в пионеры. Почему бы этому дню не стать днем ее рождения?

— Ой, как здорово! — обрадовалась Лена.

— И с нынешнего года она всегда будет отмечать этот день, всю свою жизнь. Будем считать, что именно в этот день ей минет десять лет. О Зиночке мы уже знаем — она родилась в августе, а Надя, говорил ее старший брат, — в июле. Мы сможем их день праздновать вместе. А вместе с Тониным мы устроим и именины Кати, ты ведь в марте родилась. Согласны, девочки? И как раз на каникулах.

Девочки были в восторге, они визжали, вскакивали с мест. Лишь Катя очень покраснела и сказала:

— Да и Лина Павловна именинница. На следующий день после меня.

— А-а, — протянула Марина Павловна и так поглядела на Лину Павловну, словно поймала ее на горячем. — О себе она промолчала! Хорошо! Будет у нас три именинницы и пироги трех сортов!

Это разве педсовет? Обсуждали, какие подарки приготовить, какие платья сшить, какие пироги испечь, кого приглашать в гости.

— Я не буду вести протокол, я просто все по-хозяйски запишу! — сказала Лина, секретарь педсовета.

— Нет, обязательно давайте голосовать! Я, например, за пироги с яблоками! — залилась смехом Машенька.

— Девочки, не шалите, — остановила их Марина Петровна, но ей и самой было весело смотреть на них. И Машенька, и Лина с таким пылом спорили с Еленой Ивановной, надевать ли именинницам что-то отличающееся от других, или нет; с Ниной Иосифовной — что готовить на обед; и так волновались, чтобы кого случайно не пропустить в списке гостей, что на них нельзя было смотреть без улыбки. Потом Машенька вдруг посерьезнела и сказала почти торжественно:

— А прием в пионеры должен быть необычным. Я уже все обдумала!

Конечно, «старые соратники» — Ольга Демидовна, София Мироновна, другие опытные воспитатели — были крепкой опорой во всей работе, но иногда Марина Петровна думала, что в доме чего-то не хватало бы без этих девочек с их юной пылкостью. Она вспоминала слова своего учителя, замечательного педагога Антона Семеновича Макаренко, о том, как надо умело подбирать педколлектив, что рядом с опытными, до педантизма точными педагогами обязательно должна быть молодежь, горячая, увлеченная, пусть с ошибками в работе, но с мечтами, нерешенными вопросами, спорами, которая сама еще учится у старших, но с которой дети чувствуют себя свободнее, проще, легче — они же почти ровесники, и в которую дети немного влюблены, пытаются подражать.

Именно так было в доме с Машенькой и Линой. Марика Петровна незаметно для них много занималась и их воспитанием. «Мои дочки», — любовно думала она, и ей хотелось передать им весь свой опыт, свое педагогическое умение. Они любили поздно вечером забегать к ней, делиться всем, что беспокоило их.

И сейчас, после «веселого педсовета», они обе спокойненько устроились на диване.

— Мы немного с вами побудем! — заявила Машенька.

— Может, Марина Петровна устала и хочет отдохнуть? — заметила Лина.

— Сидите, сидите, я тут еще на столе немного бумаги в порядок приведу.

— Я люблю наши педсоветы, — сказала Машенька, — так интересно всегда. И всегда не похоже на педсоветы!

— А на что же? — улыбнулась Марина Петровна.

— Это просто наша жизнь. Даже когда мы не к именинам готовимся, а воспитательные планы обсуждаем.

— Так это же и есть планы нашей жизни, — несмело сказала Лина. — Я сначала не мечтала быть педагогом, а теперь вижу, что это — самое интересное в жизни.

— Конечно! — подхватила Машенька. — А вы, Марина Петровна, вы мечтали быть именно педагогом?

— Да, девочки, очень мечтала. — Марина Петровна присела рядом с ними. — Можно сказать, с раннего детства. Моя мать была учительницей церковно-приходской школы в детском приюте. Вы и представить себе не можете, что это такое. Несколько десятков никому не нужных сирот, которые должны были в свободное от школы время работать на пекарне, делать все по хозяйству, отрабатывая в мастерских, петь в церковном хоре. Кто их только ни учил пинками и подзатыльниками! И только учительница, моя мама, их любила, лечила, ласкала и хотела вывести в люди. С какими невероятными усилиями доставала она для них стипендии то в духовном училище, то в ремесленном и как горько плакала, когда ее хлопоты разбивались, как волны о каменный берег. Даже для того, чтобы устроить хотя бы бедненькую елку, приходилось кланяться всем попечителям и госпожам-благотворительницам.

Я еще маленькой мечтала: вырасту — буду учить детей, и жить они будут совсем-совсем иначе, «даже приютом не назову», говорила я маме. Когда началась революция, мне шел тринадцатый год. И вот, вместо старых школ, приютов большевики начали организовывать трудовые школы! Вы не представляете, каким открытием, какой радостью было это для матери и для меня! Новые принципы воспитания, стремление к всеобщей грамотности! Мама с первых дней стала активным организатором новой школы, уже немолодой она вступила в Коммунистическую партию. Она говорила: «У нас, в новой жизни, воспитание детей — это и есть строительство коммунизма».

И мне хотелось скорее вырасти, получить высшее образование и своей педагогической работой тоже помогать осуществлению коммунизма, оправдать звание комсомолки, а потом — члена партии. Я помню, какими мы были увлеченными студентами факультета социального воспитания, я оказалась в первом выпуске этого нового факультета, и никто из нас не боялся, наоборот, мечтал, чтобы его послали в село, на Донбасс, в Запорожье, чтобы проводить в жизнь то, чему нас учили не менее увлеченные новыми идеями профессора. А мне очень повезло, я поехала работать в колонию имени Горького к Антону Семеновичу Макаренко, и это мне дало еще больше, чем институт. Сейчас вам намного легче. А тогда было столько экспериментов, столько проблем возникало на каждом шагу!

— Но ведь как интересно! — мечтательно произнесла Машенька.

— И сейчас не менее! — сказала Марина Петровна. — Жизнь выдвигает новое и новое, но, конечно, мы идем теперь увереннее, и я знаю, что в трудные минуты мне всегда поможет моя партия, потому что она меня воспитала и послала на эту работу. А на смену нам растете вы, еще более задорные комсомолочки! — потрепала она Машенькины кудри.

— Но это нелегкое дело — воспитание детей! — вдруг загрустила Машенька. — Это только кажется, что легко, а надо все, все продумывать — и праздники, и будни, и каждую мелочь, и о каждом мальчике, каждой девочке надо много-много передумать.

— Зато вы хорошо продумали относительно Тони, — сказала Марина Петровна. — Я уверена, что это — самый верный путь. Примете ее в пионеры и увидите, как это захватит ее целиком.

* * *

Она скоро будет пионеркой!

Ей казалось, что начнется совсем иная жизнь. Во всяком случае, она должна стать другой.

Вечерами она разговаривала с Катей, и Катя была как близкая подруга. Светланка засыпала, а Тоня перебиралась в Катину кровать или Катя садилась возле нее. Катя все понимала, с ней можно было говорить обо всем: о книгах, о Гуле Королевой, и Тане-Зое, и о Лизе Чайкиной — так, как ни с кем другим. Как-то и Лина Павловна, она дежурила в тот вечер, присела с девочками и неожиданно сказала:

— А я видела Гулю Королеву. Еще перед войной. Она тогда окончила школу.

— Где? Как? — схватила ее за руку Тоня.

— Она жила в Киеве. Вы же знаете мою подругу Таню? Дочь Галины Алексеевны? Их мамы дружили, Танина и Гулина. И когда-то мы ездили на выставку собак. Гулина мама взяла меня и Таню. У Гули был пес, она его сама воспитывала, он ее понимал даже по взгляду. Удивительно — на выставку собак ездили и не думали, что Гуля станет героиней.

— А какая она была, Гуля?

— Знаете, когда мы с Таней ее увидели, мы сразу в нее влюбились. Она была такая милая-милая, простая девочка, такое открытое лицо и глаза светлые-светлые, чистые, откровенные. Казалось, не только сама она никогда в жизни не солгала, но и при ней никто солгать не мог. И она до всего хотела самой дойти, все самой научиться делать. Мне так жаль, что мы только один раз виделись. Она приглашала нас побегать с ней на лыжах, ведь она была прекрасной спортсменкой. Но мы так и не собрались.

— Вот жаль! — вздохнули девочки.

— А Катя наша на нее похожа? — спросила вдруг Тоня.

— Ну, вот еще выдумала! — рассердилась Катя. — Гуля — героиня!

— Я думаю, — сказала серьезно Лина Павловна, — все настоящие пионеры на нее немного похожи, а она была настоящей пионеркой. У всех пионеров должны быть общие черты. У Кати, например, настойчивость и упорство в работе, сила воли. Надо, чтобы у всех это было.

— Я очень сердитая, — молвила, нахмурив брови, Катя. — Я знаю, что я часто несдержанна, резко высказываюсь, если мне что-то не нравится, но ведь и я часто ошибаюсь! Нельзя же воображать, что ты один не ошибаешься! А Гуля была мягкой и доброй. Вот Леночка, вероятно, на нее похожа. А «общие черты», правда, должны быть у всех пионеров.

Общие черты! Легко сказать!

Какие общие черты могут быть у маленькой Тони с выдержанной, независимой Катей или с бесконечно доброй Леночкой? О Гуле и говорить нечего! Но она должна подражать им и избавиться от своих недостатков. Например, ссоры. Разве можно представить себе, чтобы Катя так визжала, плакала и ссорилась с Леночкой, Асей, Розой, как Тоня со Светланкой и другими девочками из-за всяких пустяков? Потом — упрямство. Тоня никогда не грубит ни воспитательницам в детдоме, ни учительнице в школе. Но она может надуться и замолчать. Борис как-то в сердцах сказал: «Хоть кол на голове теши — ни слова не дождешься!». И сама же понимает, как это невежливо и, возможно, обиднее, чем явная грубость, — что ее самые близкие люди, они так заботятся обо всех детях, о ней, Тоне.

Потом — секреты. Это недостаток или нет? Ее часто упрекают и Леночка, и воспитатели. У нее вечно секреты со Светланкой, и из-за этого на них обижаются другие девочки. Но что поделаешь, если о многих вещах действительно можно поговорить только со Светланкой.

Хотя непонятно — почему, например, секрет для Зины и Нади то, что в воскресенье у них будет кино? Ведь все равно все узнают. Для чего же тогда делать страшные глаза и говорить: дай честное слово под салютом, что никому не скажешь? Или что у Аси за контрольную по литературе не пять, как обычно, а четыре с минусом. Или что Елена Ивановна шьет к праздникам новые блузки старшим и, возможно, средним, и все лоскутки обещала отдать для Ясочки. Это же все такое, что все могут знать! А они привыкли в своем уголке: шу-шу-шу да шу-шу-шу. И мальчики не без оснований презрительно говорят: Тонька и Светланка, как две кумушки, все у них тайны да секреты.

Как никто не понимает, что это — совсем не для того, чтобы кого-то обидеть, просто так интереснее. Все-таки надо об этом поговорить с Катей. Как она относится к секретам и есть ли с кем у нее секреты?

У старших девочек тоже, наверное, имеются свои тайны, только об этом никто не знает. А о Тониных и Светланкиных секретах — всегда весь детдом знает!

Конечно, у них были свои тайны и секреты — у старших девочек. Сейчас они готовились к именинам. Тоня еще не знала, что в тот день, когда ее примут в пионеры, в детдоме отметят день ее рождения. О дне рождения (а не о том, что его будут отмечать) ей сказала накануне Марина Петровна.

— Ты знаешь, Тоня, какое получилось совпадение. Мы с Леночкой установили, (ну, Леночка все знает — у Тони даже капли сомнения по этому поводу не возникло), что именно завтра тебе исполняется десять лет. И как раз в пионеры тебя принимают. Видишь, какой у тебя знаменательный день.

— Завтра Тонин день рождения, правда? — засмеялась Светланка. — Вот здорово.

— И так уж совпало, — едва сдерживая смех и стараясь говорить серьезно, продолжала Марина Петровна, — завтра день рождения у Кати и Лины Павловны. Не забудьте поздравить их!

Ну, это уже в самом деле — столько событий в один день! И почему раньше Марина Петровна не сообщила! Неизвестно, что думали старшие. Малышам, конечно, дела до сего было мало, а вот средние действительно зашушукались, и не только Тоня со Светланкой начали готовить подарки.

Что касается Лины Павловны, Тоне сразу пришла в голову блестящая идея — оклеить небольшую коробочку ракушками, в большом количестве привезенными из Крыма, — получится коробочка для пудры!

— Она же не пудрится! — возразила Зина.

— Ничего, — сказала Тоня, — пригодится для иголок, или для марок, или для чего захочет. А Кате?

— У меня есть платочек, который я обвязала для Ясочки. Пусть будет для Кати, а Ясочке я другой обвяжу, — предложила Светланка.

— Так это же будет только от тебя, а нужно от всех, — заметила Надя.

— У меня есть очень хорошая открыточка, — сказала Зина, — девочка с кошечкой.

— Давайте всё соберем: платочек и открытку, еще что-нибудь, перевяжем красной ленточкой, у меня есть, сохранилась от конфет! — сказала Надя.

Тоня молчала. Она думала: а что есть у нее? Это же для Кати! Такой замечательной Кати!

— Хорошо! — вдруг сказала она. — Давайте поскорее сделаем коробочку Лине Павловне, а потом Кате, а то мы не успеем.

Конечно, коробочка получилась не такая аккуратная, как те, что продавались на морском пляже, но и не намного хуже. На крышке, на которую ракушек не хватило, Надя нарисовала синее море и белый парус. Девочкам, во всяком случае, понравилось! Кате приготовили тоненький крохотный платочек, обвязанный синим мулине.

— Понятно, вытирать нос им нельзя, — наставительно сказала Светланка. — Он не для того, он лишь для красоты. Когда Катя пойдет в театр, платочек следует надушить одеколоном и положить в кармашек на груди, чтобы выглядывал. Вот так!

Светланка приложила платочек к воображаемому кармашку на груди и закатила глазки, представляя, как она сидит с таким прекрасным платочком в театре!

Открытка тоже была очень симпатичной. Девочка, чуть похожая на Светланку, и котенок, немного похожий на Зиночку. С такими же большими зеленоватыми глазами. Это заметила Тоня, и все согласились.

Красную узенькую ленточку старательно разгладили, и она стала как новенькая.

— А я, — вдруг тихо прошептала Тоня, — может, я напишу ей стихи на обороте. Я сама придумаю.

Зина и Надя удивленно и недоверчиво посмотрели на нее. Светланка же восхищенно залепетала:

— Конечно, конечно! Ты придумай стишки. Вот будет здорово! Никто не догадается такое подарить, и никто не поверит.

Но его еще надо было написать! И стихи должны походить на настоящие, которые печатаются в книжках.

Тоня села писать, а Светланка устроилась спиной к ней с таким видом, будто Тоне поручили важнейшее государственное задание, а Светланке — охранять ее.

Когда проходила Роза и хотела что-то спросить, Светланка просто зашипела:

— Т-с-с! Тоня пишет стихи!

Роза прыснула и убежала.

— Никому не говори! — строго приказала Тоня, не поворачивая головы. — Может, еще и не получится. Не думай, что это так легко. Я же никогда еще не сочиняла.

Она что-то зачеркивала, писала, переписывала. А Светланка сидела молча — так приказала Тоня — и время от времени вздыхала. Нелегко писать стихи! А когда сочиняет Тоня, муки творчества должны терзать и Светланку.

— Слушай! — испуганным шепотом отозвалась, наконец, Тоня.

Светланка вытаращила и без того круглые глаза.

— Только не смейся, — вдруг попросила Тоня.

Светланка замотала головой: как можно?

И Тоня взволнованно начала читать:

Весною я гулять пойду,

У нас цветы растут в саду.

Цветами полон сад прекрасный,

Но нет пышнее розы красной.

А посадила розы эти

Подруга лучшая на свете.

Пусть и она всегда цветет

И, как цветок в саду, растет.

Среди подруг, среди друзей,

Ты лучше всех и всех милей!

Нет, в первое мгновение Светланка не могла вымолвить ни слова! Затем она бросилась душить подругу в объятиях, а потом закричала:

— Зина! Надя! Скорее! — словно что-то загорелось и надо немедленно гасить.

Тоня сидела молча, побледневшая и испуганная, будто что-то натворила, а что — и сама не понимает.

Стихи были прочитаны и раз, и второй, и третий, а подруги никак не могли прийти в себя от восхищения.

Особенно нравились прекрасные и пышные розы!

— Ты станешь поэтессой! — убежденно произнесла Светланка.

— Ты еще будешь сочинять стихи, правда? — спросила Зиночка.

— Напиши о том, как нас завтра будут в пионеры принимать! — подсказала Надя.

— Хорошо, я попробую, — шепотом ответила Тоня. — А Зиночка пусть перепишет стихи на открытку.

— Нет, ты сама перепиши, — отказалась благородно Зина. — У тебя почерк только чуточку хуже, чем у меня. У тебя только «д» плохо выходит и «р», но ты постараешься. Пусть сразу видят, что стихи твои.

Тоня старательно начала выводить стихи на обратной стороне открытки. Потом задумалась. И что-то написала на клочке бумаги и сказала:

— Девочки, слушайте, только никому не говорите:

Все пионеры стали тут

И дружно отдают салют.

Нам красный галстук в первый раз

Надели в этот чудный час.

Я очень счастлива теперь,

Я так же юный пионер!

И я хочу, чтоб в целом свете

Для счастья, мира жили дети!

В целом свете!

Маша читала вчера «Пионерскую правду»; в ней напечатали о маленьких греках в фашистском плену, о голодных детях, безработных в Америке, о маленьких неграх, которых не пускают в школу. И еще там писали о детях в приютах англо-американской зоны. Затаив дыхание, слушали ребята, и старшие вспоминали о себе: Аушвиц, Люблин. А Катя насупила брови и закусила губу — Леночка поняла бы, почему, но Леночки здесь не было. Они вместе вспоминали и говорили только вдвоем об исчезнувших неизвестно куда малышах, и всякий раз, читая в газетах об этих приютах, думали: а может, там и Ясик, и остальные, о которых теперь ни за что и никому не узнать...

Катя посмотрела на свою подшефную четверку — Тоню, Светланку, Зиночку и Надю. Кто бы мог сказать, что и они когда-то пережили все это! Такие обыкновенные милые девочки в коричневых формах с белыми воротничками, в черных передниках и с большими бантами в косах. С веселыми огоньками в глазах. Они все волнуются.

Наконец наступает этот знаменательный день.

Они, все четверо, чувствовали себя настоящими именинницами. Сегодня их принимают в пионеры!

Не меньше волнуется и Маша, милая Маша, которая очень «пришлась ко двору», как говорит Марина Петровна.

Во-первых, Машеньке хотелось, чтобы детям было хорошо, ну совсем, совсем хорошо, лучше, чем могло быть дома; во-вторых, чтобы кипела настоящая пионерская работа, которая бы «воспитывала и помогала»; и, в-третьих, ей все-таки хотелось, чего скрывать! — хоть она и совсем не из честолюбивых, — чтобы их пионерская дружина вышла на первое место в районе и, кто знает, может быть, и во всем городе! Она любила свою работу и в последнее время дневала и ночевала в детдоме, невзирая на рабочие часы. Да и кто здесь и когда считался со временем? Для всех детдом стал будто родным домом. А тут еще появилась неугомонная Маша — увлеченная, непосредственная, искренняя, твердо убежденная в том, что таких чудесных ребят нет больше нигде!

В самом деле, стоит лишь взглянуть на них сейчас, когда они стоят на торжественной линейке. Даже Светланка серьезна и сосредоточенна, словно на всю жизнь хочет запомнить это мгновение. Она выходит и проникновенным голосом произносит пионерскую клятву. Светланке первой Маша повязывает красный шелковый галстук. Ей очень хочется поцеловать Тоню, а за ней — Зиночку, Светланку и Надю, но это никак не предусмотрено ритуалом приема в пионеры! Но она первой сделает это сразу же после торжественного пионерского сбора.

На торжественный пионерский сбор, проходящий в зале, собрались все жители детдома, даже малыши, приехали в гости шефы из танкового училища, шефы из Ботанического академического сада, артистка Галина Алексеевна, школьные подруги. Новых членов пионерской организации поздравляли, целовали, желали хорошей работы и успехов в учебе.

— А теперь, — сказала Марина Петровна, — мы приглашаем дорогих гостей в столовую, — сегодня у нас еще один семейный праздник, совпавший с таким знаменательным событием, как вступление в пионеры. Сегодня в нашем доме целых три именинницы. Нашей Тоне исполнилось сегодня десять лет, нашей Кате — четырнадцать, а нашей Лине Павловне...

— Ой, не говорите сколько! — с притворным страхом перебила Лина Павловна. — Я уже старая!

Марина Петровна засмеялась и не сказала, сколько лет воспитательнице Лине Павловне, и все дети засмеялись. Лишь пятилетний Игорек из группы малышей серьезно сказал Орисе Лебединской:

— А я думал, тетя Лина молодая, а она старая.

Шестилетняя Орися несколько пренебрежительно, свысока, потому что она и впрямь была немного выше мальчика, ответила:

— Они нарочно так сказали, чтобы мы засмеялись!

Игорьку это очень понравилось, и он засмеялся громче всех.

Столики в столовой были поставлены буквой П, и в центре должны были сидеть именинницы. Сегодня все обедали в одну смену — и старшие, и средние, и малыши. Потому столики принесли даже из рабочих комнат, чтобы все — и свои, и гости — разместились.

— У нас именины! — сообщала каждому Орися. Она впервые в своей жизни была на именинах!

Столовая выглядела по-именинному. На столах стояли цветы, а рядом с приборами именинниц были сложены подарки.

Ой, что лежало против Тониного прибора!

Сначала на глаза попалась толстая тетрадь в твердом коричневом переплете. «Стихи, рассказы и повести Тони Мидян», — было написано на первой странице.

— Ой! — только тихо прошептала Тоня.

Кроме него, были альбом для открыток, альбом для стихов, целая стопка открыток с нежными надписями — это дарили подруги, а еще вышитый белый воротничок и платочек, и наконец — новая книга «Четвертая высота» и рисунок: Ленин-гимназист в саду с книгой в руках.

— Ой, — только тихо ойкала Тоня.

А шефы подарили лото, интересную настольную игру, мяч и скакалку.

Перед Катей тоже лежала гора подарков: платочки, тетради, альбомы, книги, рисунки, готовальня, краски.

Перед прибором Лины Павловны стоял флакон одеколона от старшей группы, коробочка и открытки от средних, от персонала — красивенький портфельчик, а сверху лежал самый дорогой для нее подарок — телеграмма от отца.

После рассказа Тани и Галины Алексеевны об отце она обратилась в военкомат, и ей довольно скоро сообщили, где он. Лина сразу написала ему, и они стали переписываться. Он часто писал, и вот сейчас, не забыв о дне рождения дочки, прислал длинную телеграмму.

Еще перед каждой именинницей лежала коробка шоколадных конфет! Их принес Петр Петрович — «садовый шеф», профессор-академик, ну, а шефы-танкисты и гости из издательства принесли много книжек, конфет, яблок и даже несколько тортов.

Пироги, как обещала Марина Петровна, испекли трех сортов. Пирогами угощали сами именинницы. На пироге с мясом было вылеплено «Л. П.», на пироге с капустой «Катя», а на пироге с яблоками «Тоня». Они вышли довольно большими — как их только Нина Иосифовна испекла! После того, как все дети убедились в том, что на каждом действительно вылеплено имя именинницы, и даже Орися прочитала серьезно по слогам: «Ка-тя», «То-ня», Марина Петровна разрезала их на маленькие кусочки, чтобы каждый попробовал именно именинных пирогов, но кроме них еще много чего было испечено!

Это были настоящие именины. Даже тосты провозглашали, только вместо вина пили фруктовые соки и ситро, но из рюмок!

Катя раскраснелась и, счастливая, рассматривала подаренные ей рисунки и открытки, читала трогательные надписи и дошла до открытки с девочкой, похожей на Светланку, и с котенком, похожим на Зиночку.

— Это от нас! — сообщила радостно Светланка. — А стихи Тоня сама придумала! Она теперь всегда будет стихи придумывать и станет писательницей.

Даже Катя удивилась, что Тоня сама сочинила стихи! Хотя она собственноручно и написала на тетради: «Стихи, рассказы и повести Тони Мидян», но больше из-за подслушанного случайно разговора про именины Ясочки и думала, что это дело далекого будущего.

А тут вот вам — Тоня сочинила стихи, да еще посвятила ей!

— А Тоня стихи сочинила! — объявила она на всю столовую.

— Пусть прочтет! Пусть сама прочтет!

Тоня покраснела, опустила голову и ни за что не хотела вставать.

— Зачем вы сказали? — чуть не плача, укоряла она Светланку и Катю.

Но и Маша, и Лина Павловна, и Марина Петровна подбодряли ее:

— Это же прекрасно! Стихи в день рождения! Можно только позавидовать Кате. Встань, Тонечка, и громко прочти.

Наконец Тоня встала и начала читать почти шепотом, потом осмелела и середину прочитала громко, а под конец снова застеснялась, едва закончила и быстренько села, опустив голову. Все аплодировали и кричали «браво!».

— У нее еще есть, о том, как нас принимают в пионеры, — пискнула Надя.

— Как принимают в пионеры? — вспыхнула Маша. — Тоня, ты должна быть дисциплинированной пионеркой и слушаться пионервожатую. Приказываю тебе немедленно прочитать стихотворение!

— Да оно коротенькое! — попробовала протестовать Тоня.

— Ничего, читай!

— Читай, читай, Тоня! — кричали дети.

Тоня встала и, со всей серьезностью глядя на пионервожатую, прочитала:

Все пионеры стали тут

И дружно отдают салют.

Нам красный галстук в первый раз

Надели в этот чудный час.

Я очень счастлива теперь,

Я также юный пионер!

И я хочу, чтоб в целом свете

Для счастья, мира жили дети!

Мгновение действительно было волнующим! Маша сияла от счастья. «Какая я умная, — подумала она, — что не отказалась, как некоторые комсомольцы нашей группы, от пионерской работы и пошла именно в этот детский дом. Таких детей больше нигде нет!»

Катя провозгласила тост, и все выпили виноградный сок и ситро за то, чтобы Тоня стала поэтом.

— Хорошо? — подмигнула Катя Леночке.

— Прекрасно! — шепнула та. — Все в порядке.

Но и другую именинницу не забывали. О ней каждому хотелось сказать: и детям, и учителям школы, и Маше! И даже один из гостей, «садовый шеф» Петр Петрович, профессор-академик, взял слово и провозгласил тост за юного мичуринца, своего будущего помощника, которому вместе с молодым отрядом лесоводов и садоводов предстоит украшать землю цветущими садами и зелеными лесами. Он, конечно, говорил о Кате.

— Вот красиво сказал! — перешептывались дети.

— Какая у нас Катя!

Катя сидела, обнявшись с Тоней, обе раскрасневшиеся, смущенные и очень счастливые.

Разве это не настоящие, прекрасные именины!

А после обеда танцевали, разгадывали шарады. И танкисты, и Петр Петрович, и воспитатели, и школьные учителя, и Галина Алексеевна тоже танцевали и веселились вместе с ребятами.

Светланка уснула быстро.

— Жаль, что мама не приехала и не увидела, как нас в пионеры принимали! — сказала она, когда Тоня укрывала ее, но стоило белокурой головке коснуться подушки, как веки бессильно опустились, и через минуту она спала крепким сном.

А Тоня долго не могла уснуть. Какой хороший день! Если бы можно было, она бы встала и начала писать в новой тетради. Рассказ? Нет, целую повесть не про куклу Ясочку, а про одну девочку, как она жила в детдоме и как ее всё любили.

— Ты не спишь, Тоник? — услышала она. Это Леночка вошла посмотреть на Зиночку, а заодно и на всех ее подруг. Так она делала каждый вечер, и нынешний приход не удивил Тоню. Она и не подозревала, что сегодня Леночка пришла больше ради нее, чем ради сестренки.

— Все спят, а ты не спишь, — сказала она, присаживаясь на краешек кровати. — Ты не простудилась, случайно, когда гостей провожала?

— Нет, я просто не могу уснуть.

— Весело было, правда? — спросила Леночка.

— Очень весело. Никогда мне так хорошо не было.

— Хочется, чтобы всегда мы так жили в доме — весело, дружно. Для меня все здесь самые родные, — сказала Леночка.

— И для меня, — прошептала Тоня.

— Но ты же собралась в Ленинград, к Светланкиным родителям...

Она и забыла. Да, правда, сколько они мечтали об этом со Светланкой! Ей почему-то казалось особенным счастьем жить в семье, где есть мама, папа... Даже если они Светланкины, а не ее. Но в последнее время оказалось, что ее очень здесь любят — и Катя, и Леночка, и Зина, и Лина Павловна, и Марина Петровна, и Маша... все... все... Разве можно бросить их, да еще теперь, когда она уже пионерка, когда у нее появились свои поручения, свои обязанности?

— Тонечка, — спросила ласково Лена, положив руку девочке на плечо, — ты уверена в том, что там ты будешь роднее, чем здесь, и тебя там больше любить будут?

Она, Лена, словно подслушала Тонины мысли и продолжила их.

«Но ведь Светланка уедет, как же мы будем не вместе?» — попробовала было отгородиться и от своих сомнений, и от Лениных вопросов Тоня.

— А вдруг им тяжело будет, если сразу две девочки приедут, — сказала Лена. — Ведь ты уже большая и должна понимать. Это не детский дом. А вдруг они одну Светланку хотят. И ты бросишь здесь своих, родных, и поедешь, собственно, к чужим.

— Так Светланка им уже написала. Как же без Светланки?

Нет, правда, как же ей остаться без Светланки? Пусть Лена во всем права, но как же без Светланки?

— Леночка, а ты? Ты бы поехала или осталась?

— Даже если бы меня очень звали, я бы не поехала, — твердо сказала Лена. — Мой дом здесь. Здесь обо мне Советская власть заботится. И я закончу школу, техникум и пойду работать, чтобы за все отблагодарить. А там бы я приемной была. Мучилась бы оттого, что они Светланку больше любят. Она же все-таки родная дочь. А здесь мы все равны и родные для Марины Петровны, Лины Павловны, Маши, для всех. Нет, я бы ни за что не поехала.

— Может, и мне не ехать? — тихо спросила Тоня.

— Ты сама решишь, когда они позовут, — сказала Леночка. — А сейчас — спи! Сегодня такой хороший день, но я уверена, в доме будет все лучше и лучше. Вот Маша хлопочет, чтобы пионерскую комнату устроить, наладить как следует работу кружков, ты в журнал стихи сочинять будешь... Спокойной ночи, Тонька! — Она наклонилась и поцеловала Тоню, и Тоня прижалась к ней, родной старшей сестре всем детям, как прижималась в те страшные далекие времена. И вдруг почувствовала — ей очень не хочется, чтобы что-то изменилось.

Дом, дети, старшие девочки, школа, пионерская дружина... Пусть так будет еще долго, долго, пока она не вырастет.

Вот только как быть со Светланкой?

* * *

Светланка не знала: броситься ей к маме или почтительно поздороваться. Она поглядывала то на Тоню, то на красивую женщину и растерянно моргала.

Они с Тоней только что вернулись из школы, и еще на улице их встретили криками бежавшие навстречу дети:

— Светланка, твоя мама приехала!

И они обе побежали что есть силы, но перед кабинетом Марины Петровны замедлили шаги... пошли тише... тише... И тихонькие да смирненькие вошли в кабинет.

— Вот вам и Светланка! — сказала Марина Петровна. — Узнаёте?

— Не узнала бы! — искренне призналась женщина и привлекла к себе дочь. — Светланочка, вот я и приехала к тебе.

Она едва сдерживала слезы, «мама Зося».

— А это Тоня! — сказала Светланка.

— Здравствуй, Тонечка! — сказала Светланкина мама и поцеловала Тоню.

— Тонечка, пойдем приготовим комнату для нашей гостьи, — сказала Марина Петровна. — Мы вас устроим в комнате завпеда, вы, наверное, устали с дороги. Мы сейчас придем.

Тоня послушно вышла с ней за руку.

— Сбегай, Тоник, быстренько к Елене Ивановне и скажи ей, чтобы дала чистую простынь, пододеяльник, наволочку, и принеси все это в комнату Софии Мироновны. Надо же все устроить наилучшим образом.

Тоня побежала. Конечно, надо все устроить наилучшим образом!

Как хорошо, что Марина Петровна так радушно принимает Светланкину маму. Так уж повелось в детдоме. Кто из родителей приезжает, тот обязательно живет в доме два-три дня, а то и целую неделю, и расстаются с ним, как близкие родственники. А какая красивая мама Зося! Еще красивее, чем на карточке! Тоня с особым старанием стелет ей постель на диване, приносит графинчик с водой и горшочек цветов из зала.

— Можно? — спрашивает она Марину Петровну.

— Ну, конечно. А теперь пойдем пригласим обедать гостью.

Марина Петровна тревожится и за Тоню, и за Светланку, и... за эту красивую, молодую женщину. Но странно — менее всего она волнуется за Тоню. Леночка и Катя рассказали ей о своих разговорах с Тоней и о своих наблюдениях.

— Вот увидите, она сама не захочет ехать! — убежденно говорила Леночка.

— Но ей будет обидно, если ее не пригласят, — строго сказала Катя.

Тоня тоже взволнована. Она очень красивая — Светланкина мама, она поцеловала и Тоню, но не такой представлялась ей встреча с «мамой». И она обрадовалась, когда Марина Петровна позвала ее с собой и попросила помочь. Тоня вдруг прижимается к руке Марины Петровны, между плечом и локтем, и ей становится уютно, тепло и спокойно, словно маленькому птенцу под крылом матери. Марина Петровна молча гладит темную, гладко причесанную головку.

Только как же без Светланки? Это же будет изменой с ее, Тониной, стороны.

Вдруг Марина Петровна говорит:

— Тонечка, Светланкина мать писала, что если ты захочешь, то она похлопочет, чтобы тебя перевели в ленинградский дом. И ты сможешь приходить к ним в гости, к Светланке.

Тоня вздрагивает, молчит некоторое время, а потом говорит тихо:

— Нет, я хочу здесь, дома остаться.

Марина Петровна крепко привлекает к себе девочку и говорит:

— Вот и хорошо, родная моя детка. Пойдем скорее, скажем, чтобы принесли завтрак, а то неудобно заставлять гостью ждать до обеда.

А в кабинете Светланка сидит на маминых коленях необычайно серьезная и подробно, по-взрослому, рассказывает о том, как их принимали в пионеры, и через каждые два слова — «мы с Тоней», «я с Тоней», «а Тоня говорила»...

Мать слушает лишь ее голосок и словно ничего не понимает. Время от времени она вытирает слезы и спрашивает об одном и том же:

— А ты хорошо учишься?

— Ну, да я и говорю, в табеле у меня всего две четверки, а у Тони — одни пятерки. У меня по арифметике и по английскому языку.

— Ты уже учишь английский язык? — удивляется мать.

— А как же! Я ведь уже в третьем классе. Мы с Тоней с самого первого класса сидим за одной партой. Нас хотели рассадить, но я плакала, и нас не рассадили.

Светланка почему-то избегает в разговоре слова «мама», но вот несмело говорит:

— Мама... — И Зося вся дрожит от волнения, услышав впервые это слово. — Мама, а нам с Тоней надо полные билеты брать или можно один на двоих?

— Какие билеты? — не понимает мать.

— Ну, на поезд в Ленинград.

— А-а, — краснеет мать, — нет, тебе полбилета хватит.

— И Тоне полбилета. Вот и выходит полный. Я же ей говорила, что нам одного билета хватит, — смеется Светланка.

— Ты очень хочешь, чтобы твоя подружка ехала в Ленинград? Она согласилась, чтобы ее перевели в какой-нибудь ленинградский детский дом? — спрашивает мать, не зная, что письмо Светланке прочитала Марина Петровна без последних слов.

— Почему в детский дом? — не понимает Светланка. — Она же поедет к нам домой.

— Светланочка, — говорит мать, — у нас очень маленькая квартира, твою кровать мы с папой поставим рядом с кроваткой маленького братика Светика.

— Да мы можем вдвоем спать! — успокаивает Светланка маму и опять смеется. Подумаешь, беда, спать вдвоем с Тоней! — Когда дежурные не видят, — говорит она таинственно, — я всегда в Тонину кровать перелезаю, особенно зимой. Только Марина Петровна не разрешает, и вы ей не говорите.

— А почему ты говоришь мне «вы»? — улыбается мама.

— Я еще не привыкла, — смущенно отвечает Светланка.

— Там очень хорошие детские дома, в Ленинграде, — говорит мать, — и со временем мы сможем Тоню перевести туда.

Светланка не отвечает.

— Ну, расскажи мне еще что-нибудь, — просит мать.

Но Светланка уже не знает, о чем рассказывать. И в это время входят Марина Петровна с Тоней.

— Прошу вас, пойдемте перекусите до обеда. Светланочка, приглашай маму в столовую, а потом отдохнете с дороги.

— Тоня, можно тебя на минуточку? — вдруг просунулась в дверь голова Кати.

— Тоня пойдет с нами! — схватила Тонину руку Светланка.

— Я сейчас! — бросила ей Тоня и, не глядя в глаза, побежала к Кате.

Кате необходимо было срочно выпустить стенгазету. А Ася и Леня больны, и Надя — все художники, будто сговорились.

— Ну, полчасика, Тоська, хорошо? А то я не успею уроки выучить.

Потом дежурная Лина Павловна попросила помочь выкупать малышей. Потом надо было учить уроки!

Светланке разрешили не учить. Но она тоже села.

— Я завтра еще схожу в школу, — сказала она, — и меня могут вызвать. Я быстро выучу, пока... мама отдыхает...

И она сидела, как всегда, рядом с Тоней и старательно переписывала упражнения из учебника по языку, потом решала задачи. Иногда поглядывала на Тоню грустными глазами и ничего не говорила. Тогда Тоня, видя, как она мучается, сказала сама тихо:

— Ты не сердишься, что я не поеду в Ленинград? Я не хочу в чужой детдом.

И тогда они обе заплакали. Но подошла Леночка и, хотя и сама едва сдерживала слезы, спокойно сказала:

— Ну вот, глупенькие! Вы же переписываться будете, и мы все поедем на экскурсию в Ленинград и придем к Светланке в гости.

Но все, даже мальчики, понимали, насколько обеим подругам грустно, и эта гостья не принесла им радости, как все мамы, приезжавшие за найденными детьми.

На второй день стало немного спокойнее, хотя Светланка была то непривычно серьезной, то растерянной. Лена, Катя, Марина Петровна и Маша с Линой Павловной догадывались, как на самом деле ей грустно и что она только сдерживает себя.

Правда, вечером «мама Зося» со Светланкой, Тоней, Зиной и Надей ездили по городу. Девочки показывали ей Киев, и все немного развеселились.

Но на третий день знакомая нам быстрая почтальонша Полечка неожиданно принесла телеграмму на имя Светланкиной матери.

Та ужасно испугалась. Что-то со Светиком, мелькнуло в голове, или с мужем. Но то, что она прочитала, одновременно и успокоило, и ошеломило ее. В телеграмме было:

«Привози обеих девочек. Получил персональную пенсию. Целую дочек. Папа».

Вокруг нее столпились удивленные дети — Светланка, Катя, Лена, Зина, Ася, Леня, Ваня.

— Что случилось? — спросила обеспокоенная Леночка.

— Нет, ничего. Муж пишет, чтобы и Тоню привозила. Поедешь, Тонечка, с нами? Папа зовет. — И она прочитала: — «Привози обеих девочек. Целую дочек. Папа».

Тоня посмотрела в умоляющие глаза Светланки, чистые и строгие глаза Кати, родные, ласковые глаза Леночки, на взволнованную Машу, Лину Павловну, всех ребят, на Марину Петровну, — покачала головой и повторила то, что сказала вчера, но громко и совсем спокойно:

— Нет, я дома останусь, — и прибавила: — Я вам писать буду — и Светланке... и папе.

Ей на мгновение показалось, что там, далеко — действительно ее папа. Во всяком случае, она будет считать его своим папой!

И всем сразу стало легко, и даже Катя, строго поглядывавшая на Светланкину мать, вдруг улыбнулась и сказала:

— Мы приедем летом, шефы обещали организовать экскурсию для отличников!

— Я приеду обязательно! Я буду очень стараться, чтобы и меня взяли, — сказала Тоня Светланке, взяв ее за руку.

Два дня, проведенные в доме «мамой Зосей», были совершенно спокойными. Теперь, наоборот, все старались развлечь Светланку и сделать для нее что-нибудь приятное. И Катя с Леной даже высказали сомнение, будет ли там Светланке хорошо, но Лина Павловна их успокоила:

— Судя по всему, отец — очень хороший, чуткий человек. Да и к матери Светланка привыкнет, у них у обеих легкие натуры, это Тоня из-за любой мелочи переживала бы.

— Хотя бы поскорее письмо от нее получить, как там ей будет, — сказала Лена.

На вокзал пошли провожать Лина Павловна, Лена, Катя, Тоня, Зиночка и Надя, и там, естественно, не обошлось без слез! Зиночка и Надя несли по очереди длинную коробку. Это девочки подарили Светланке свою любимую куклу Ясочку.

— Взглянешь на нее и нас вспомнишь! — сказала Зиночка.

Светланка всхлипывала и не выпускала Тонину руку, но старшие старались ее развеселить, они шутили, смеялись по поводу и без повода.

— А теперь — скорее домой! — сказала Катя, когда поезд тронулся. — У нас ведь на сегодняшнем пионерском сборе встреча с краснодонцем Жорой Арутюнянцем. Маша велела не опаздывать!

КАТЯ

Хозяйкой в саду была Катя.

Это чувствовали все дети. И не только потому, что уже второй год она была руководителем кружка юных мичуринцев и членом совета пионерской дружины.

Ее, наверное, потому и выбрали на эти ответственные посты, что она была настоящей хозяйкой этого молодого сада.

Ее очень уважали все дети и даже немного побаивались — была она справедливой и прямой, иногда даже до суровости. Ласковая Леночка Лебединская всегда хотела найти смягчающие обстоятельства, всегда заступалась перед Мариной Петровной то за одного, то за другого нарушителя дисциплины, а то и за лодыря. Были и такие — в большой семье не без этого! А Катя — была строга и неумолима и к себе, и к другим. Начав какое-то дело, она уже не бросала его, пока не доводила до конца. Она, например, взялась подтянуть Бориса. Ох уж этот Борис! Он всегда был с ленцой, а после поездки в санаторий и вовсе отбился от рук и тянул назад показатели всего дома в школе. Детям было стыдно! На совете пионерской дружины поручили Кате ему помочь. Ну и взялась же она за него!

Она учила его усердно и строго, и даже перед контрольной в его классе сама не пошла со старшими детьми в театр, как ни уговаривали ее и Марина Петровна, и Лина Павловна.

— Я должна с ним все повторить, — твердо сказала Катя.

— Я с ним повторю, — сказала Лина Павловна.

— Нет, — покачала головой Катя. — Это дело мне поручили, и я должна довести его до конца. Ведь я знаю все его слабые места и все его хитрости. Если я сегодня пойду в театр, а он завтра принесет двойку, я себе места не найду.

Лене, Асе, Лёне да всем девочкам и мальчикам было очень жаль, что Катя не идет, но они знали — слово Катя не изменит. Как же не уважать и не слушаться такой подруги.

Трудно решить, кто был ее самым близким другом. У Кати были хорошие отношения со всеми, даже с младшими — Тоней, Зиночкой, но, пожалуй, больше всего она дружила с Леней Лебединским и с немым Ваней большим, да еще с теми девочками из Ленинграда, которым впервые написала письмо.

Иногда она садилась где-нибудь в уголке и писала, писала, забыв обо всем на свете. Наверное, с ними она была откровенна, как ни с кем.

Катю никогда не видели ни грустной, ни чересчур веселой, но всегда озабоченной. И действительно, дел у нее было много помимо школьных уроков. Главное — сад.

Когда дети только приехали, за детдомом они увидели большой пустырь.

— Вот тут у нас будет сад, — сказала тогда Марина Петровна.

Возле них на много гектаров тянулся сад Академии наук. Как-то работники сада заметили, что дети стоят у забора и смотрят в сад.

Невысокий, уже немолодой мужчина, с черными свисающими усиками, придававшими ему очень домашний вид, набрал полные пригоршни слив и протянул ребятам.

— Нате, детки.

Но дети тут же разбежались. Кто-то из малышей, наверное, бы и взял, но старшая девочка с темными серыми глазами, темно- русыми волосами строго посмотрела на всех, словно запрещая брать.

«Они считают, — подумала Катя, а это была именно она, — что нас сливы и яблоки соблазняют. Мне просто на сад приятно было смотреть».

Небольшой человек с усиками — профессор-академик, как выяснилось позже, задумчиво посмотрел ребятам вслед, — какие они были тогда еще худые и бледные! — почесал совсем не по-профессорски затылок и сказал своим сотрудникам:

— А почему бы нам не пустить их в сад? Если и съедят они какое-то яблоко или грушу, что нам — убыток будет? Ведь дети...

И в тот же день он послал одного из своих помощников на переговоры к Марине Петровне.

После этого Марина Петровна собрала детей и сказала им:

— Вам разрешают гулять в Академическом саду, но за это вы поможете собрать фрукты. Вы понимаете, как вам доверяют? Это большая честь для нашего дома. И я уверена, что вы не подведете во время сбора фруктов и мне не придется за вас краснеть.

Ей все-таки пришлось покраснеть, но не от стыда, а от удовольствия.

Работники сада радушно встретили детей, а профессор Петр Петрович, глядя почему-то в сторону, словно ему было неловко, произнес:

—Ешьте, детишки, сколько хотите. Видите, урожай какой, а вам поправляться надо.

Но та же русая девочка многозначительно посмотрела на всех, особенно на Бориса и Илька, и ответила:

— Спасибо. Мы пришли помогать вам, а не есть.

Ну, неизвестно, конечно, как кто себя вел, ручаться нельзя, но работали на совесть — подбирали падалицу, сгребали и жгли листья. Было так весело и интересно работать всем вместе. А Катя все время расспрашивала Петра Петровича обо всем: и что это такое и для чего.

«На дорожку» (перебежать от калитки к калитке) им все же положили в карманы яблок, а после нескольких дней работы сторож сада привез в детский дом на тачке три большие плетеные корзины яблок, груш и слив.

— Это заработано на трудодни, хорошо поработали! — разводя руками, серьезно пояснил Петр Петрович, — мол, хочешь не хочешь, а расплачиваться надо.

Марина Петровна расплылась в улыбке.

— Мы берем над вашим садом шефство, — продолжал профессор. — Разве можно, чтобы такое прекрасное место пустовало! Это просто преступление! Решили выделить для вас саженцы, даем клубни многолетних цветов, — пусть приучаются дети растить цветы и деревья. Помните, как говорил Антон Павлович Чехов устами одного из своих героев: «Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью».

Катя подошла поближе и внимательно слушала, неотрывно глядя на профессора, — как хорошо он говорит!

— А о цветах вы знаете, — он обращался уже к детям — Кате, Лене, Асе и, забыв про их возраст, говорил как со взрослыми: — Сейчас нам поручили разработать большое положение — это будет постановление самого Совета Министров. Подумайте, Совет Министров одобрит постановление о распространении цветов в быту людей! Вот! — Он поднял палец вверх. — А как же! Мы идем к коммунизму — жизнь наша должна быть красивой, благородной, и это все возможно, все в наших руках! Правда? — Он положил руку на плечо Кати, завороженной его словами. — Мы вместе с вами должны сделать прекрасный сад!..

Прекрасный сад!

На следующий день Катя и Леня целый вечер сидели и рисовали план прекрасного будущего сада, так как Петр Петрович пообещал прийти и вместе с ними все разработать. Они хотели подготовить план к его приходу.

— Это будет аллея, — объясняла потом ему, слегка волнуясь, Катя, — тут, вокруг пионерской линейки, можно посадить смородину, крыжовник и малину. Вот здесь вишни и сливы, а яблони на этой стороне, да? Клумбы с цветами должны быть везде, а на линейке, вокруг мачты с флагом, самая главная — как звезда, правда? А там, за яблонями, — Катя чуть-чуть покраснела, — мы посадим табак.

— Табак? — удивился Петр Петрович. — Зачем?

— Он так хорошо вечерами пахнет, — тихо объяснила Катя. — И потом мы срежем листья, и у нас будет свой табак, — сказала она совсем смущенно. — Я умею складывать табак в папуши.

— Разве у вас курят? — засмеялся Петр Петрович.

Но Катя уже овладела собой.

— Нет, — засмеялась и она. — Мы подарим табак взрослым. Ну, в госпиталь... Нашим шефам... Разве плохо?

Петра Петровича взволновал разговор с этой девочкой с таким открытым умным лицом, — и он не только согласился, он горячо поддержал ее желание посадить табак.

Он внес в план небольшие поправки.

— Дубки надо посадить тут, среди кустов, чтобы тень от кустов охраняла деревца от солнца и жары. А потом, наоборот, дубки будут охранять ягоды! А вот яблони на хорошем месте. Линейку надо немного сдвинуть, чтобы не так близко к беседке. А вообще — хорошо! Пойдемте разметим.

Они ходили по пустырю — Петр Петрович, Катя, Леня, Ася, Тоня и другие ребята — и уже видели будущий сад.

Катя все свободное от занятий время отдавала саду. Она читала книги, которые давал ей Петр Петрович, она выписывала из журналов все, что касалось разведения цветов, плодовых деревьев. Тогда же создали кружок юных мичуринцев, а ее избрали председателем.

Горячая работа началась весной.

Катя никому не говорила, но мечтала, чтобы этот сад хоть немного напоминал тот далекий прежний сад возле школы, который посадил ее отец. Она вспоминала: и там много мальчишек и девочек — школьников работали в саду.

Она никому об этом не говорила. Может быть, она и не помнила хорошо, как там было, но ей так хотелось, чтобы и тут поскорее стало густо-густо, зелено-зелено. Чтобы высоко-высоко выросли каштаны и тополя и чтобы молодые дубки, посаженные ею вместе с Леней и Ваней, стали крепкими деревьями, а яблони и груши сгибались под тяжестью наливных плодов.

...И чтобы было много-много цветов...

«Цветы расцветают — земля улыбается», — пела когда-то мама. И каких только веселых улыбок не было в том саду около школы! И розы, и маки, и белые лилии, и множество разнообразных пышных георгин.

С ранней весны до поздней осени школа была словно огромный букет. Она, Катя, всегда бегала в веночке, и мама вплетала цветы в косы.

— Русалочки вы мои, лесовички, — смеялся папа.

В первое лето яблони, груши, дубки, посаженные детьми в саду детского дома, были еще тоненькими, слабенькими. Это были еще «деревья-дети», как сказала Тоня, а Светланка добавила: «Они еще в малышовой группе».

Той же весной посеяли и посадили множество цветов. С какой радостью все дети бегали в сад, их собственный сад!

У каждого звена была своя клумба. Даже дошкольники, «малышата», как все их звали, под присмотром старших детей и воспитательниц копались в земле.

С первым весенним теплом начали цвести цветы — сначала весенние, а потом и летние, и осенние.

Странно! Все годы Катя никогда не вспоминала ни о саде, ни о цветах в нем.

А теперь каждый цветок, распускавшийся на клумбе, напоминал ей далекое детство.

— Ты помнишь Ясика? — вдруг спросила она Леню, глядя на малышей, копавшихся на своей грядке. — Он был с нами в Аушвице.

Ваня закивал головой, а Леня спросил:

— Сначала с бабусей, а потом один?

— Да, маленький, синеглазый такой. Куда он исчез? Так никто и не знает... — задумчиво сказала Катя. — Помнишь, Лина Павловна рассказывала Галине Алексеевне, что видела какого-то Ганса. Может это и был Ясик?

— А почему ты вспомнила его?

— Давно, до войны еще, они жили рядом с нами. Его мама, тетя Оля, была маминой подругой. Ясик всегда крутился в нашем саду... Тогда не только Ясик пропал, а еще много маленьких детей. Ты ведь знаешь, на Урале Галина Алексеевна встретилась с тетей Олей. Тетя Оля была тяжело ранена. Она и сейчас лежит в санатории под Москвой. Ее разыскали. А дядя Гриша, ее муж, погиб.

— Ты писала ей? — спросил Леня.

—Нет. Мы решили не писать. Пока не найдут Ясика.

Катя задумалась.

— Наши семьи были очень дружны... — продолжала она после минутного молчания. — Когда я родилась, папа посадил елочку, а когда Ясик — ясенек. Елочка была уже большой... Но они сгорели, и елочка, и ясенек. Сгорело все село. Как бы я хотела, чтобы Ясик был жив. Чтобы его спасли, как нас... Чтобы мы когда-нибудь встретились...

— Вы могли бы и не узнать друг друга. Может, ему и на самом деле поменяли и имя, и фамилию.

Вдруг Ваня начал разводить руками, показывал то на землю, то на деревья, что-то мычал, волновался. Катя внимательно посмотрела на него.

— Он умер? Ты думаешь, что он умер и его закопали? — спросила она.

Но Ваня качал головой и показывал руками, как садят дерево.

— Посадить дерево в память о Ясике? — спросила Катя.

И Ваня закивал — да, да, посадить дерево.

— Если оно примется — значит, он жив, — сказала многозначительно Катя. — Только не говорите никому, ладно, мальчики? Мы посадим тут ясенек.

Они посадили за «плантацией табака» маленький ясенек не в ту пору, когда сажают деревья, и никому об этом не сказали.

«Плантацией табака» Катя и мальчики с гордостью называли небольшую грядку с табаком. Леня посадил там еще елочку. Он не сказал, почему именно елочку. Вначале Катя покраснела, но потом, умея обо всем говорить прямо в глаза, сказала:

— Тогда нужно не только елочку, а еще и твое и Ванино дерево. Я бы хотела клен и дуб — когда все они вырастут, будет так красиво!

Вот так, по секрету от всех, в конце сада над оврагом они посадили эти четыре деревца, и, к огромной радости, деревца эти принялись.

Леня, как и Катя, учился отлично по всем предметам. Когда их детскому дому выделили одно место в школе с английским языком обучения, неудивительно, что Марина Петровна и все педагоги сразу же подумали о Лене. А сам Леня никак не мог решить — радоваться ему или нет. Он искал глазами взгляд Кати — как она отнесется к этому. Конечно же, он был горд, что выбор пал на него.

— Он будет дипломатом, — сказала Лина Павловна, — будет ездить на международные ассамблеи и там выступать против англо-американских поджигателей войны.

— Правда? — серьезно спросила Зина. — Ой, Ленечка, какой ты умный!..

Все рассмеялись, а Катя сказала:

— Нет, правда, это очень интересно. Я уверена, ты будешь хорошо учиться, знать языки и пойдешь на дипломатический.

Леня обрадовался, но тут же с укором посмотрел на нее. Неужели Кате все равно, останется он в доме или будет где-то в другом месте? А Катя, как обычно, спокойно сказала при всех:

— Конечно же, мне без тебя будет грустно, я привыкла везде работать вместе с тобой. Ты обязательно приходи каждое воскресенье. Не забывай нас там, в своей школе.

Больше других переживал Ваня большой. Он теперь не отходил от Кати. Его учила отдельно Лина Павловна. Она водила его и к врачу-логопеду, и в школу глухонемых. Но ведь он не был глухим! Врач-логопед помочь не смог — Ваня так и не заговорил. Лучше остальных его понимала Лина Павловна и Катя. Катя терпеливо, как никто из детей, разговаривала с ним. Она рассказывала ему все то, чему учили в школе, диктовала те же диктанты, и Ваня писал и решал задачи не хуже других. Да, Катя всегда была занята, ей не надо было напоминать — сделай то, сделай это. На нее можно было положиться, потому что она ко всему относилась сознательно и ответственно. Знали об этом и дети, и воспитатели.

Перед праздниками у Кати, как у всех старших пионеров, всегда было много забот. А особенно перед Новым годом. Перед елкой.

Заседание совета пионерской дружины было строго закрытое. Присутствовали там Марина Петровна, Лина Павловна, а распоряжалась всем Машенька.

— Дадим слово для информации Марине Петровне, — сказала председатель совета дружины Ася.

— Дети, — начала Марина Петровна. — В этом году шефы выделили нам специальные средства, чтобы мы устроили большой веселый праздник. Мы очень довольны вашими успехами в школе и хотим, чтобы каникулы вы провели как можно лучше. Побываете в театрах, кино, встретитесь с писателями и даже с дважды Героем Советского Союза Сидором Артемьевичем Ковпаком.

— Ой! — воскликнули девочки.

— Вот здорово! — восторженно выкрикнули мальчики.

— Но мы должны хорошо обдумать, — продолжала Марина Петровна, — как поинтереснее устроить елку, какое у нас будет представление. Вот об этом я и прошу сегодня подробно поговорить.

— Кто возьмет слово? — спросила важно Ася.

Почти все подняли руки.

— Я буду давать слово всем по очереди, — решила Ася. — Говори ты, Валя.

— Пусть старшие дети сами украсят елку и в зал никого не пускают, пока ее не зажгут.

Хоть высказано это было не очень складно, но всем понравилось.

— Из школы пригласить учителей и детей в гости!

— Выучить новогодние стихи!

— Приготовить малышам подарки!

Записывали все, каждое, даже самое маленькое предложение. Но вот очередь дошла до Кати.

— Я предлагаю, — сказала она, — чтобы все дети приняли участие в представлении: и малыши, и мальчики, которые всегда стараются увильнуть и не берут участия в представлении. Чтобы это был настоящий новогодний карнавал, чтобы все были в карнавальных костюмах, вот и будет тогда всем весело.

— А как же малыши будут выступать вместе со старшими? — спросила Валя.

— Только под ногами будут путаться, — заметил Илько.

— Нет, нет, пусть и малыши тоже! — поддержала Леночка. — Ты, Катя, наверняка уже что-то надумала.

— Я действительно кое-что придумала, но если не так — вы поправьте. Я думала, откроем праздник песенкой снежинок и их танцем. Вот это и будут роли для малышей. Мы сами пошьем им костюмы. Надо только попросить, чтобы Елена Ивановна раскроила.

Елена Ивановна была кастеляншей и портнихой в детском доме.

— Ну, и, конечно, должен быть Дед Мороз, — продолжала Катя, — что это за елка без Деда Мороза? Он всех с Новым годом поздравит, расскажет, как живут дети в других странах, а потом начнет рассказывать сказки. А сказки будут пушкинские, и мы будем их представлять. Там для всех детей роли будут. Мы покажем сказку о царе Салтане — там должно быть тридцать три богатыря, а еще и танец морских волн, и царевна Лебедь нужна, и сестрицы. Всем ролей хватит!

Как это всем понравилось! Сразу зашумели, стали добавлять что-то свое, придумывать дальше.

— А кто же будет Дедом Морозом?

— Пусть кто-нибудь из мальчиков!

— Нет, надо кого-то повыше, у нас мальчики еще не такие высокие.

— Вот бы сделать так, чтобы никто не знал, кто будет Дедом Морозом. Пусть только Марина Петровна знает, — предложила Катя.

— Нет, пусть знает одна Елена Ивановна, — поправила Леночка. — Одевать будет Елена Ивановна, — значит, только она и будет знать. Пусть это даже для Марины Петровны будет секретом. Елена Ивановна, вы никому-никому не скажете?

— Будьте спокойны, — прищурила глаза Елена Ивановна, когда ей сообщили об этом важном постановлении. Она и сама любила разные затеи!

Елену Ивановну дети очень любили. Когда-то она работала в костюмерной оперного театра и готовила костюмы к праздникам, карнавалам — это была ее стихия! Она часто любила рассказывать детям о театре, о постановках опер и балетов, о выдающихся актерах, которые приезжали на гастроли. И главным при этом становилось, конечно, то, какие костюмы приготовляла для них сама Елена Ивановна. И выходило, что значительная часть успеха зависела именно от нее.

Девочки часто придумывали, то им надо ленты погладить, то подшить юбку, лишь бы забежать в «костюмерную», как, по старой привычке, называла свою рабочую комнату Елена Ивановна. Кроме того, Елена Ивановна учила всех, кому нравилось вышивать. В спальнях уже много тумбочек были покрыты салфеточками их работы. А старшие девочки, те просто соревновались в искусстве обвязывания платочков.

Теперь возле Елены Ивановны вовсю толпились дети.

— Не отразилось бы это в табелях, — всерьез забеспокоилась Марина Петровна. — Катя, смотри мне!

Но Катя, Ася, Роза и сами беспокоились — подтягивали отстающих. Что это за праздник, когда в табеле двойки? Стыдно будет смотреть в глаза и Марине Петровне, и шефам, всем дорогим гостям. Ведь обязательно спросят — а как вы в школе учитесь?

Нет, нет, все обошлось благополучно. Даже «вредный» Борис, Катино горюшко, вытянул последние контрольные на тройки.

В зал за три дня до праздников никого не пускали, кроме членов совета пионерской дружины и Леночки, которую уже приняли в комсомол. Но, конечно, нельзя было и представить, чтобы что-нибудь обошлось без Леночки, хотя она дни и ночи училась и даже перескочила через класс.

Накануне праздника все члены совета дружины легли в одиннадцать часов. Они раскладывали подарки малышам и средним ребятам, помогали украшать елку. А Марина Петровна, Елена Ивановна, Машенька, Лина, другие воспитатели и повар Нина Осиповна, наверное, и вовсе не ложились. Заканчивали шить. Ведь одеть в карнавальные костюмы больше ста человек — это не шутка! Надо было все прибрать, подготовить выставки детских работ, и, наконец, — надо же было напечь коржиков, хворост и приготовить разные закуски!

Точно так же, как Елена Ивановна ни секунды не сомневалась, что вся соль праздника в ее костюмах, так и Нина Осиповна, большая, внешне строгая, пожилая уже женщина, была уверена, что успех всего праздника зависит от нее — от ее пирогов и хвороста.

Одна только Марина Петровна всегда думала, что все зависит не от нее, а от всех этих заботливых рук: и от Нины Осиповны, и от Елены Ивановны, и от Лины, и от Лены, и от Тони и Зиночки, и даже от самых маленьких — Ориськи и Игорька. Но сама она должна всюду поспеть, сама все осмотреть, направить. Марина Петровна везде вносила без лишней суеты порядок и спокойствие. Надо было все заметить, ничего не упустить во время подготовки, и главное — на самом празднике.

И она все замечала и ничего не пропускала.

Но вот во время веселого праздника, когда уже закончилось представление и дети, возбужденные, радостные, толпились вокруг Деда Мороза, стараясь отгадать, кто же это, Марина Петровна заметила, что нигде нет Кати. Да, Кати нигде не было, ни с подругами по школе, ни возле взрослых гостей, ни у выставки работ, ни около елки.

Все эти дни Катя была правой рукой Марины Петровны. Она помогла «художникам» — Ване, Саше и Насте украшать портреты, рисовать декорации, проверила, как Таня, Зина и Валя пишут приглашения. Перед представлением она одела малышей в наряды снежинок, тут же что-то наскоро пришивая и повторяя с ними слова. Потом одела Леночку — царевну Лебедь — и успела сама одеться сестрой царицы. Как всегда приветливая, она встречала гостей — шефов из издательства и танкового училища, профессора Петра Петровича из Академии и, главное, — легендарного героя Сидора Артемьевича Ковпака. Мальчики так и бросились ему навстречу, окружили, но застеснялись и не могли произнести ни слова, и София Мироновна тоже как-то смутилась. А Катя выручила — она подошла и, от души улыбаясь, просто сказала:

— Мы так рады, что видим вас, товарищ Ковпак. Мы читали вашу книгу и столько слышали о вас! Просим к нам на праздник.

Тогда и дети сразу осмелели. Ковпак прошел в зал, посмотрел на нарядных детей, на пышно украшенную елку.

— Дорогие дети, дорогие наши родные дети, — начал он, и вдруг слезы не дали ему говорить дальше. Он протянул Кате и маленькой Ирочке подарок, который привез, — чешские и болгарские детские книжки, и, придя в себя, сказал несколько слов о том, как радостно видеть их такими счастливыми, веселыми...

Тоненькими голосками спели снежинки, вышел Дед Мороз.

— Кто? Кто это? — зашумели дети. Но догадаться не мог никто! Даже когда Дед Мороз заговорил, ведь говорил он нарочно густым басом.

Потом началась сказка о царе Салтане. Как это было чудесно! Неужели под елкой сидели Ася, Роза и Катя, а не настоящие три сестрицы пряли под окном? Царя Гвидона играл Илько, а царя Салтана — Борис. Да, да, Катин Борис — и как он чудесно играл!

А про царевну Лебедь нечего и говорить! Леночке распустили ее золотистые косы, а на голове в короне блестела звезда. Платье было из белой марли, усеянное елочным золотым дождем — вся она так и сияла!

Понравился всем и танец морских волн — Надя, Тоня и вообще все из средней группы, а больше всех понравилась Золотая рыбка. Золотой рыбкой была Зиночка Лебединская — маленькая, грациозная, с зеленоватыми глазами. Она прекрасно танцевала и декламировала.

В конце концов появился Дед Мороз. Он привез подарки. Потом были танцы для всех детей и взрослых вокруг елки, и, когда уже Дед Мороз повел всех в столовую, он вдруг заговорил голосом... Нины Осиповны:

— Прошу к столу!

Никто не ожидал такого от «серьезной» Нины Осиповны, и дети подняли такой шум и гам, что даже Марина Петровна испугалась.

Кати уже не было с детьми, как не было ее и в хороводе вокруг елки.

Но Марине Петровне надо было пригласить гостей ужинать, рассадить всех. Да разве мало хлопот у хозяйки во время такого большого праздника?

Только когда уже все разъехались, когда утомленные шумным праздником дети заснули и все стихло, Марина Петровна, немного волнуясь, зашла в спальню старших девочек.

Все было в порядке! Марина Петровна облегченно вздохнула.

Катя спокойно спала в своей кровати, уютно подложив руку под правую щеку.

На следующий день Катя, как всегда, была занята разными делами, и Марина Петровна решила, что вчера она ее просто не заметила. Ведь все оказалось в порядке.

Минули веселые каникулы: дети ездили в театр, устраивали лыжные походы, в саду залили огромный каток, и Леня Лебединский, приходя в гости, учил всех необыкновенным фигурам. С ним прекрасно каталась Лина Павловна, хотя вначале и говорила :

— Я, наверное, совсем разучилась. Я все, все забыла, даже как коньки надевать.

А в конце недели выпал, наконец, свободный вечер и дети сели писать письма.

Теперь уже не всегда Марина Петровна «проверяла ошибки», хотя дети доверительно давали ей свои письма в незапечатанных конвертах.

Меньше всех надо было проверять Катю. Но когда Марина Петровна осталась в кабинете одна, она первым взяла Катино письмо.

«Дорогие Верочка и Томочка! — писала Катя. — У нас сейчас каникулы, как и у вас. Два раза нас водили в оперу, мы слушали там «Ивана Сусанина» и смотрели «Лебединое озеро». Еще мы ходили на партизанскую выставку и в Музеи русского и западного искусства, а дома у нас был великолепный праздник. Елка была такая роскошная, какой я в жизни не видела и представить не могла, даже читая книжки. К празднику нам пошили новые формы с белыми передниками, а на елке все мы были в карнавальных костюмах. Всем раздавали столько яблок, конфет и всяких сладостей, что и есть уже не хотелось. К нам приезжал дважды Герой Советского Союза Ковпак. Он был главным среди партизан во время войны. Всем было весело, все пели и танцевали, а я спряталась в уголочке классной комнаты и плакала оттого, что никогда уже не увижу моих папу и маму и что их убили фашисты...»

Так вот где была Катя, спокойная и выдержанная Катя!