Рождение командира

1

Ранним утром третьего июля 44-го года две машины из батареи капитана Потапова двигались в глубоком тылу немцев по дороге на Несвиж.

Потапов сидел в кабине первой машины, а командир огневого взвода лейтенант Лещенко ехал со вторым расчетом и пушкой метрах в двухстах вслед за своим командиром. Накануне эта первая истребительно-противотанковая артиллерийская батарея выступила из города Копыль вместе с кавалерийским полком, которому была придана, но отстала от него из-за поломки автомашин недалеко от Траянова. Исправив повреждения и не дожидаясь последней машины, батарея — теперь в составе двух пушек — продолжала двигаться по заданному маршруту, догоняя свой кавалерийский полк.

Лейтенант видел не раз, как Потапов, приоткрыв на ходу дверцу кабины, становился на подножку и подолгу вглядывался вперед и в стороны в светлую зелень полей. Один раз на повороте, когда машины сблизились, Потапов оглянулся, встретился глазами с лейтенантом и крикнул:

— Что-то конницы нашей не видно! — Потом обвел рукой широкий полукруг по холмам, где веером развертывались полосы хлебов и прибавил: — Пестрота!

— Да, да, — кивнул в ответ лейтенант.

Лещенко чувствовал себя сегодня свободнее и легче, как будто летел он над этой бедной землей, освобожденной после трехлетнего фашистского гнета. Для того и участвуют они в большом наступлении наших войск в Белоруссии, успешно продвигаясь в составе конно-механизированной группы генерала Плиева в рейде по тылам врага. Три дня назад в бою за город Слуцк они на руках выкатили пушки к самому мосту через реку Случь. Их первая батарея Потапова отбила все контратаки врага и удерживала переправу до подхода главных сил. Как их ждали здесь, Лещенко видел на лицах встречавшихся белорусов.

Перед наступлением он боялся, что задачу могут переменить, и рейд не состоится, или пошлют вместо них другую противотанковую бригаду. Представлял себе, как, сопровождая легких, подвижных конников, он со своими пушками будет двигаться без дорог где-нибудь по лесу или болоту в близком присутствии врага, готовясь отразить его нападение с любой стороны. Ну что ж! Он будет постоянно деятельным, он молод, здоров, его тянет отдавать себя, не жалея сил!

Первая ночь в рейде была именно такой: темная дорога в лесу, движение большой массы людей, коней, машин и ощущение открытости и опасности со всех сторон. Сильная машина «студебеккер» казалась ему слишком громоздкой и заметной. Бойцы расчетов сидели у бортов с автоматами наготове. Понятно, что и они беспокоились.

Это разгадывалось словами: «В рейде — впервые!» Их батарея побывала в серьезных боях: летом прошлого года они с честью выдержали жаркую битву у Понырей, на Курской дуге. Но пока перед вводом группы генерала Плиева в прорыв немецкой обороны бригада находилась вместе с боевыми порядками наступающих частей, везде в этой подвижной полосе людей с флангов и с тыла была опора на соседа. Когда же, снявшись с огневых позиций, бригада вместе с конницей вышла из полосы наших войск и, обогнав их, стала проникать в глубину расположения противника, порядок движения изменился. Полки ее были розданы по кавалерийским дивизиям, а там их побатарейно придали кавполкам. В походе конница вытягивается в колонну: впереди едут всадники по три в ряд, на конях же тянут пушки дивизии, а за ними в обозе везут боеприпасы, продукты, фураж, идут санитарные повозки. Кони кавалерийские — могутные кони, выдерживают долгие переходы. В обозе им подвяжут к оглобле пучок сена, конь идет и жует на ходу. В начале рейда два дня и две ночи так и шли без остановок.

Думали, что батареи во время рейда пойдут рядом с конниками, а дороги были узки, обочины не проезжи, и пришлось идти вслед за конницей. Но движение колонн прерывалось остановками, иной раз длительными, и шоферы артиллеристов или ждали, не выключая газ, или глушили моторы, чтобы потом заводить их снова. Конница уходила вперед, поэтому батареи часто отставали, и, вероятно, не одному Лещенко представлялось, что теперь надо думать и заботиться обо всем самому. Но маневренность и подвижность конницы были свойственны и бригаде. Через несколько дней к лейтенанту и его товарищам вернулось прежнее чувство опоры друг на друга.

Лейтенанту было спокойно и оттого, что впереди него ехал капитан Потапов, тот Потапов, кого он уважал, как своего непосредственного командира, считал самым знающим, лучшим из всех командиров батарей, как, впрочем, почти все молодые горячие офицеры, вроде Лещенко, считали лучшими своих командиров. Но лейтенант знал о капитане и еще одно.

Однажды перед рейдом, придя обедать в столовую, устроенную под открытым небом в молодом сосняке, он сел против капитана Потапова и, откинув салфетку, которой была накрыта тарелка, взял с нее кусок черного хлеба и отломил корочку.

За столом заговорили, что хорошо бы не то чтобы повидать домашних, а хоть бы посылочку получить от них из дому.

— Мне бы прислала жена платочек или кисет… и пол-литра, — сказал лейтенант Кленков, самый молодой из собеседников. Он только перед войной женился и, выговорив заветное, что хотелось иметь, чего касались милые ему руки, он вдруг с таким волнением представил себе этот кисет — шелковистый, мягкий, с вышитыми его инициалами, и платочек, который можно приложить к губам, ощущая присутствие жены, что смутился, покраснел и у него сорвались эти несчастные слова.

Они и дали тон общей беседе. Капитан Ильин вспомнил про хороший табак, который жена привезла ему однажды с Кавказа, майор Озимцев — о завтраке дома в выходной день, когда все сидят вместе за столом, и ребята чистые и умытые.

— У тебя кто? — спросил его Ильин.

— Сын и дочка, — ответил Озимцев с гордостью.

— Хорошо. У меня — дочка, я еще ее и не видел…

— Нет, у меня — большие. Дочке уже десять лет. Прислала бы мне кисет с табачком для трубки.

Все смеялись и каждый придумывал, что бы еще пожелать.

Потапов, и всегда-то серьезный, молчаливый, с худощавым сосредоточенным лицом, отодвинул тарелку с остатками мяса и картофеля и сказал:

— А мне из дому могут послать только пепел… Да, пепел, товарищи. У меня на родине все сожжено.

И все замолчали.

Потапов взял чайную ложку и начал медленно помешивать ею в стакане с чаем. Едва ли он замечал, что делает.

— Д-да, — сказал неловко Ильин, — это все, конечно, мелочишка: там завтрак, уют, фигли-мигли разные… Все это чепуха. Все это не существенно. Были бы целы жена и ребятишки.

— У меня уцелел только сын… Один из всей семьи. — Потапов взял фуражку со стола, молча встал, как бы отделил себя своим горем, и посмотрел на всех. Но, понимая в наступившей тишине мужское сочувствие, захотел ответить товарищам: — Вот прислал мне… — Он достал из левого кармана гимнастерки письмо и картинку, нарисованную ребенком лет шести: красноармеец стрелял из маленькой пушечки в огромный немецкий танк… Пунктиром были показаны летящие снаряды, из танка шел дым, как из трубы: он горел. Под красноармейцем было подписано печатными буквами: «Папа».

Потапов с просветлевшим лицом показывал всем картинку, и Лещенко почувствовал такую скорбную, горькую жалость к этому серьезному, мужественному человеку, что побоялся зареветь, если еще раз посмотрит на картинку.

— А с кем твой сынишка живет? — спросил Озимцев, широкоплечий, плотный человек, которому неловко стало вспоминать своих, удобно живущих, крепких, сытых и здоровых детей.

— В детдоме. Да там хорошо, — поспешил прибавить Потапов, чтобы товарищи не думали, что надо жалеть его или сына. — Письма оттуда получаю исправно. Есть чудесные люди… — Он помолчал, хотел что-то сказать, но, взяв картинку из рук лейтенанта, бережно положил ее в конверт, спрятал в карман на груди и провел рукой по карману, как будто заключая в свое сердце, и пошел.

Пока он, высокий и худой, пробирался между столами, все заговорили о постороннем. И только когда Потапов скрылся за сосенками, майор Озимцев сказал негромко лейтенанту Кленкову:

— Дернуло тебя с этой посылочкой. И на черта тебе вино, когда ты и выпить с толком не можешь.

— Я не хотел совсем, — сказал виноватым голосом Кленков. — И водка мне ни на что не нужна.

— «Не хотел, не хотел»!.. — передразнил Озимцев и, навалившись грудью и протискиваясь, стал вылезать из-за стола. — И я дурак — кисет с табачком мне понадобился! Размечтались! Разбередили человеку душу. Ведь он как живет? Пока вы собираетесь, мечтаете о подвигах и славе в будущем наступлении, он уже там мыслями: бьет немцев, перерезает дороги. Он себя не пощадит, а их в дугу согнет, помяните мое слово! Беспощадный человек.

Таким лейтенант и знал капитана Потапова. Он и молодых умел учить и воспитывать; только вчера у Траянова, где чинили машины, между ними был недолгий, но значительный разговор. Потапов похвалил лейтенанта за быстрое развертывание и выдержку в ведении огня в недавнем — четыре дня назад — столкновении с танками противника в районе Савойя. Там немцы пытались задержать 9-ю гвардейскую кавдивизию, чтобы дать своим частям отойти из района Бобруйска на Барановичи. 18-й иптап — истребительно-противотанковый артиллерийский полк — отбил в этом районе контратаки противника и уничтожил два танка, самоходку, две автомашины и около полутораста солдат и офицеров. В этом бою взвод Лещенко подбил один танк.

— Но другие-то танки все-таки ушли, — сокрушенно сказал лейтенант.

— А зачем стрелять на таком расстоянии? — ответил Потапов.

— Нет, товарищ капитан, я недоволен собой, поторопился. Если бы повременить еще несколько, не бить по первому танку сразу и выждать, пока продвинется ближе второй. А то он завернулся и ушел.

— А вы что, заметили второй еще до стрельбы?

— В том-то и дело, что заметил. Правда, он был далеко, он шел наискось, приближаясь к нам.

— Возможно, что и действительно следовало выждать. Надо привыкать всегда продумывать каждый бой со всей беспощадностью к себе. И после проверять себя на этом. Вот в Слуцке вы действовали правильно.

Потапов командовал первой батареей, и Лещенко, постоянно видя его действия, понимал, что это командир большой культуры, он многое замечает и потом умеет все объяснить. Он был строг и к подчиненным, и к себе. В этом и заключалось для Лещенко обаяние капитана. При Потапове он чувствовал себя спокойнее еще и потому, что, не сознавая этого сам, был уверен: когда будет нужно — старший подумает за него.

Сегодня все окружающее виделось Лещенко необыкновенно отчетливо. Вот среди двух полос ржи показалась межа, повернулась, как стрелка часов, и пропала, а ему еще ясно видится комковатая серая земля, редко поросшая отдельными колосьями и кустиками васильков. Лиловый пятилистник куколя нарядно мелькнул во ржи, дерево встало у дороги, дуплистое и огромное, как крепость. В поле было спокойно. Старик белорус, высокий и худой, в домотканой холщовой рубахе, косил полоску клевера, остановился и долго смотрел им вслед. Потом что-то понял и, сорвав шапку, согнулся в поклоне. Мальчик лет десяти побежал к шоссе посмотреть на машину, испугался и остановился. Две женщины жали серпами ячмень.

Направо от дороги из-за холма появилось темное пятно леса и стало приближаться. По опушке этого леса на карте лежала линия дороги на Столбцы, по ней должна была пройти сначала 9-я кавалерийская дивизия, а за ней и 10-я. Но ни дороги, ни даже следов конников не было видно.

«Не слишком ли мы их обогнали?» — подумал Лещенко. Он продолжал пристально вглядываться. Лес двигался навстречу машине, высылая вперед отдельные деревья. Густая его темно-зеленая стена так и осталась в километре от дороги и загородила собой широкое пространство, видимое прежде с шоссе.

«Как зеленые кулисы, точь-в-точь!» Дорога повернула и пошла под уклон. Солнце оказалось точно позади, и перед Лещенко легла ослепительно белая песчаная полоса. По ней убегал кузов машины Потапова, задние колеса ее, быстро вращаясь, выбрасывали бурунчики пыли и печатали за собой однообразный и резкий узор. Легко катилась прицепленная к машине задом наперед пушка.

— Где все-таки наши? Как думаешь, Беляев? — сказал Лещенко своему шоферу. — У Несвижа так и так придется нам остановиться.

Налево, в полутора километрах, показались две деревни, разделенные широким лугом. И четко, как бывает в утренние часы, возник впереди город Несвиж с ярко-белыми стенами домов, колокольнями, зеленью деревьев, красными скатами черепичных крыш. Направо у дороги, на взгорье, за широкой полосой поспевающей ржи, показались строения — машина Потапова уже подходила к ним, — длинные, низкие, сложенные из кирпича здания, высокая кирпичная труба завода, несколько деревянных сараев, полуразвалившиеся кладки кирпича около них — все это попадало в поле зрения лейтенанта на несколько секунд, но и промелькнувшее оставалось запечатленным. Солнце уже поднималось, а свежесть и яркость красок были те же. Дома города становились виднее и все приближались…

Звук выстрела и разрыв снаряда возникли одновременно. Машина Лещенко бежала по-прежнему. Впереди машина Потапова, свернувшая у завода вправо и на миг загороженная кустами и деревьями, снова показалась, и расстояние до нее стало резко сокращаться. Она повернулась боком, из мотора вырвалось пламя. Беляев круто затормозил. Лещенко выскочил из кабины — дома и деревья у дороги словно толкнулись вперед и остановились — и побежал к машине Потапова. Огонь вился по ее борту, по скатам, брезентовый верх загорался высоким костром. Дым заволакивал черным клубом кабину шофера.

Мгновенное изменение всего вида машины, только сию минуту стройно и легко катившейся по дороге, еще казалось лейтенанту невероятным, неправильно им понятым; вот сейчас все станет, как было! Но уже ясно видна непоправимость случившегося: убитый боец, лежащий около заднего колеса, неуклюже осевшая набок искалеченная пушка, бегущий навстречу ему Потапов… Груздев, шофер первой машины, шатаясь, почти падая и выпрямляясь, шел через дорогу, страшно мотая опаленной головой и срывая с груди клочья горящей гимнастерки.

— Занять боевой порядок у завода! — приказал Потапов, сбегая с дороги и показывая рукой в сторону кирпичных сараев. — Тащи всех сюда!

— Заворачивай машину! — крикнул Лещенко.

А Беляев уже поворачивал. Лейтенант побежал туда же, куда и Потапов, сближаясь с ним; в мыслях мелькнуло, что он как бы ожидал опасность, но где-то дальше, впереди, не сейчас… Наводчик Задорожный спрыгнул с машины и, догоняя лейтенанта, на ходу снимал автомат.

…Второй снаряд — Лещенко почувствовал страшное нагнетание воздуха на себя — разорвался, когда до Потапова оставалось полсотни шагов. Сам ли он успел упасть или отбросило его воздухом, лейтенант не понял, вскочил, провел рукой по груди, по животу — все было цело. В ушах гудело, будто по ним ударили тяжелым. Впереди на зеленой траве, обхватив руками правую ногу выше колена, приподнимался и падал Потапов. Кровь темным пятном смачивала его выгоревшие солдатские шаровары. Лещенко оглянулся позвать бежавшего следом Задорожного… А наводчик уже неподвижно лежал ничком со свалившейся пилоткой, почерневшим от крови затылком, выбросив вперед руки, как бы стараясь обхватить землю, неудержимо уходящую от него. Все развертывалось с непостижимой стремительностью, события набегали одно за другим.

Лейтенант подбежал к Потапову.

— Кость перебита, — показал капитан.

Лещенко перевел глаза в сторону горящей на шоссе машины: люди около нее оттаскивали в сторону раненых, выбрасывали из кузова ящики со снарядами, противотанковые мины, срывали горящий брезент. Он взглянул, где его пушка: быстро развернувшись, Беляев уже съехал с дороги и вел машину прямо по желтеющей ржи к кирпичным сараям.

— Засаду устроили под Несвижем, — сказал Потапов. — Танк стрелял. Убирай всех с дороги. Иди, Николай. Я сам… доползу.

Но ползти ему было невозможно. Кровь густо просачивалась между пальцами и капала на траву. Лещенко быстро наклонился.

— Берись за шею… — твердо сказал он, обращая это нечаянное «ты» раненому товарищу, и посмотрел, чем бы зажать кровь.

— Поясным ремнем, что ли, затянуть? — спросил Потапов.

Лещенко снял с него ремень и туго перетянул ему ногу в бедре, выше ранения. Теперь распоряжался лейтенант. Капитан, не возражая, обеими руками ухватился за шею товарища, и Николай почувствовал, как вздрогнул этот сильный человек.

Крепко обхватив его, лейтенант шел по высокой ржи в гору, тяжело ступая и глядя, как Беляев подъехал к сараю, вышел и осматривался, куда поставить машину. Навстречу командиру бежал высокий худой Рублев и шустрый, похожий на мальчишку, Атмашкин. Лицо лейтенанта покраснело от напряжения, лоб взмок от пота. Тело Потапова тяжело тянуло вниз, все труднее было удерживать его… Рублев и Атмашкин подбежали и подхватили капитана.

— Пушку поставить к углу сарая и зарядить! — крикнул Лещенко командиру орудия Снегуру.

Еще снаряд разорвался рядом с шоссе, никого не задев осколками.

— Ты… раненых не таскай… — трудно дыша, сказал Потапов. — Теперь ты командир! Твое дело — задачу выполнять. Иди!

— Иду! — ответил Лещенко. Он уже видел, что его дело сейчас не задерживаться около раненого командира — он сам стал командиром. И то легкое, беззаботное, что несло его утром, как на крыльях, над этой бедной землей, которую много проще было освобождать, когда тебе старший командует — указывает, что и как ты должен делать, исчезло. Лейтенант вдруг остановился: капитан сказал «Иди!» Он еще не мог осознать всего и не пытался, но понял, что, ответив: «Иду!», он обещал все продолжить, как Потапов, который «себя не пощадит, а их в дугу согнет…»

Со стороны города слышался шум идущего танка. Лейтенант увидел, что Потапов озяб, схватил с машины чью-то шинель, укрыл и подоткнул, потом крепко сжал его руку, сказал:

— Оставляешь, как на себя! Все сделаем.

В этих словах его не было и доли успокаивания раненого командира, он просто принимал на себя его дело. Впрочем, Лещенко об этом даже не думал.

И побежал к сараям.

2

Если бы любого человека из взвода лейтенанта Лещенко спросили о последовательности развернувшихся на шоссе событий, ни один из них, не исключая и самого Лещенко, не мог бы точно восстановить, что происходило раньше, что позже. В какой момент выскочил на шоссе немецкий танк, подмявший и раздавивший пушку, прицепленную к подбитой машине, никто потом не мог сказать. Лещенко и Снегур видели, как танк, выскочив справа, «обрезал» машину сзади. Четыре человека из расчета второго орудия ставили в это время пушку у сарая, они дали выстрел по танку, но он свернул за шоссе и ушел в лощину. Шофер Беляев, пятясь задом, уводил машину под сарай, наводчик Арбаев и раненые из первого расчета пробирались во ржи. Рублев и Атмашкин тащили Потапова, и каждому казалось, что его дело началось сразу же после выстрела немецкого танка по машине Потапова и по времени происходило раньше других событий.

Лейтенант приказал раненым собираться у сараев, около колодца. Туда от шоссе пробежали еще два бойца, один поддерживал раненую руку, у другого на лице была кровь, но оба бежали легко. Лещенко отметил это себе, быстро осматривая пересеченную здесь местность. За сараями и кирпичным двухэтажным домом была невысокая, подходившая к лесной опушке насыпь; отвалы заводского брака — обломки кирпича, слежавшиеся от времени, глина, известь образовали ее и поросли бурьяном. Низко пригнувшись, он побежал туда. Первое, что он увидел, был спускавшийся во ржи по пологому склону немецкий танк; от насыпи до него было меньше полутора километров.

Танк шел медленно, пересекая узкие полосы поспевающих хлебов, тяжело приминая и отваливая в сторону колосья. Над рожью отчетливо была видна башня с орудием, направленным в сторону горящей машины. Из дульной части вырывалось длинное желтое пламя: танк стрелял на ходу. На лугу за машиной взметывались черные столбы земли и дыма.

Одним взглядом лейтенант охватил две дороги — их будто черкнул кто-то двумя резкими взмахами карандаша, пересекая шоссе. Ближайшая, обсаженная деревьями, проходила метрах в четырехстах от сарая. Между деревьями, мелькая большим черным телом, справа по ней, вслед за первым, выходил еще один немецкий танк. Приближаясь к заводу, этот, второй, дал пулеметную очередь по сараям. С насыпи была видна лощина между дорогами, где мог укрываться противник, и ломаная линия траншей перед городскими домами. Кое-где вдоль по траншее передвигались темные точки голов немецких солдат. «…Они нас не видят, не знают, сколько нас и сколько у нас пушек. Мы про них скорее узнаем, чем они про нас», — мелькнуло у него.

Лещенко опустил бинокль и осторожно отполз от края насыпи.

— Снегур! Перекатить пушку сюда, к самому краю насыпи. Вести наблюдение за танками! Сержанту Юсупову занять огневую позицию в дальнем конце отвалов!

Юсупов, большой физической силы крепыш невысокого роста, был ручным пулеметчиком и часто управлялся один и за первого и за второго номера. Забирая диски к пулемету, он многозначительно подмигнул командиру орудия Снегуру, словно повторяя любимую свою шутку: «Воевать пошел! Один татарин в две шеренги стройся!» — и проворно побежал вдоль сарая.

«Теперь заварится история, — подумал лейтенант. — Надо скорее увозить раненых!»

Потапов и сильно обожженный шофер Груздев лежали под сараем. Радист, комсорг полка Ященко, ехавший с расчетом второго орудия, стащил сапог с ноги капитана и, распоров ножом штанину, умело перевязывал рану. Лещенко увидел в темных спутанных волосах радиста сгустки крови.

— Голову-то себе перевяжи! Сколько тут у нас раненых?

— Пять человек. Тяжелых трое… командир первого орудия и два бойца его расчета… — Ященко осторожно подпихивал бинт под отяжелевшую ногу Потапова. — На шоссе три убитых.

— Надо выносить сюда! Рублев!

— Разрешите, товарищ лейтенант, я сейчас перевяжу и вынесу, — сказал Ященко.

— Нет, делай свое! Скорей вызывай полк. Почему рация не развернута?

— Осколком пробило, товарищ лейтенант. Вышла из строя.

Лещенко выругался. И это еще!

Всегда быстрый Рублев побежал по ржи к шоссе, за ним кинулся Атмашкин. На открытом месте по ним справа, со стороны дороги, защелкали пули: танк стрелял из пулемета.

— Назад! — крикнул Лещенко.

Оба бойца побежали обратно.

— На шоссе убитых не видать, товарищ лейтенант, — доложил Рублев.

Изо ржи, подвигая на поясе кобуру пистолета, поднялся младший лейтенант Кучеров, работник политотдела бригады, ехавший с Потаповым на первой машине, смуглый, горбоносый, всегда открытый к людям. Четыре дня назад он заменил раненого под Слуцком замполита батареи. Лещенко все искал его глазами, не находил и боялся, что он погиб.

— Кучеров! Ох, ты живой? — крикнул он, радуясь, что верный в слове и деле замполит батареи с ними.

— Ребятам на шоссе уж никто не поможет, оттащил я их в рожь, потом похороним. — Кучеров без расспросов понял, что тут делается: шофер Беляев и подносчик второго орудия Палеев, по приказанию лейтенанта, снимали с машины ящики со снарядами.

— Скорее! Возитесь долго! — сказал Лещенко. — Эти оставь. Грузите раненых! Как вы, товарищ капитан?

— Ничего, все в порядке. Выполняй задачу!

Потапова и других тяжелораненых подняли и осторожно положили в кузов машины, подостлав шинели. Лейтенант развернул перед шофером карту, показал дорогу в лесу, по какой, считал он, прошла их 9-я дивизия и должна подходить 10-я.

— Поедешь по направлению «Бобовня» им навстречу. Доложишь о засаде, сдашь раненых и сейчас же возвращайся. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант. Карту запомнил. Вы не ранены?

— Откуда ты взял? — Лещенко с недоумением провел рукой по лбу, куда указывал шофер, и посмотрел на пальцы: откуда взялась кровь? Нес Потапова, утирал пот со лба, вот она откуда! — Поезжай скорее!

Он не видел, как вслед ему смотрел Потапов, тая горькое сожаление, что сам он выбыл…

Беляев вскочил в кабину и повел машину наискось к лесной опушке так, чтобы строения завода укрывали его от противника. Первый немецкий танк, дойдя до перекрестка, медлил идти дальше. Но кругозор от него был достаточно широк, и когда Беляев доехал до леса и повернул в глубину, лейтенант вздохнул с облегчением и сам перебежал к орудию.

В десяти шагах, на самой насыпи, в это же время старший сержант Снегур готовил орудие к бою. Большой, плечистый сибиряк Глазырин и подоспевший Рублев уже подкопали площадку и устанавливали пушку. Угол дома, насыпь, поросшая бурьяном, и край близкого леса хорошо скрывали и орудие и людей.

Наводчик первого расчета Арбаев, заменивший убитого Задорожного, смотрел в окуляр прицела и ругался на плохой обзор.

— Кусты-то вон те посеки, — говорил распоряжавшийся всем Снегур вертлявому Атмашкину, — бурьян заломай! — И тут же, подозвав к себе Палеева, молодого артиллериста, всего два месяца как прибывшего из пополнения, заговорил с ним. Снегур не только командовал вторым орудием, он был парторгом батареи, и — лейтенант знал — уж если в такое время он говорит с Палеевым, значит, у того в чем-нибудь неустойка. Два бойца таскали снятые с машины ящики к орудию. Часть боекомплекта была выложена около пушки на землю.

Увидев лейтенанта, Снегур по-строевому выпрямился:

— Площадку велел подкопать здесь. Аккуратно будет. — Стройный, соразмерный, он был выше Лещенко на полголовы. — А запасную оборудуем вон там.

И то, что он так хозяйственно устраивается, успокоило лейтенанта. Он чувствовал, что с первого выстрела вражеского танка излишне заторопился. Никакого сомнения оставаться здесь с пушкой или не оставаться у него не было. Выполнять задачу — не допустить, чтобы танки противника преградили путь коннице, — значило вступить в бой с танками здесь, под Несвижем, у завода.

Но, подумав прежде всего о раненых, Лещенко не рассчитал, что, пока машина не вернется, расчет с пушкой делается малоподвижным.

«Успел уже наделать ошибок! И главное, оставил лишь половину боекомплекта… — Лейтенант взглянул на Снегура и встретил его прямой открытый взгляд: Снегур, конечно, понимал весь риск отправки машины, и что тогда снарядов надо бы оставить больше, однако он и виду не показал. — Он, парторг, видит правильное в спешной этой отправке и доверяет мне, как своему командиру… Будем держаться».

Лещенко поднял к глазам бинокль.

— Ага, вижу! Один… другой… Сколько ты видел танков?

Снегур видел три танка: один на перекрестке, один в посадке молодых деревцев вдоль дороги да на дороге у Несвижа один.

— На дороге у Несвижа их уже два.

Лещенко чуть опустил бинокль и теперь уже слева направо медленно переводил его от начала посадки до опушки леса и обратно. На пологом склоне во ржи осталась промятая танком полоса, она скрывалась внизу лощины, возникала вновь и продолжалась до перекрестка. И там, черный и тяжелый на фоне голубого и зеленого, грузно стоял танк. Желтые его кресты были ясно видны в бинокль. Лейтенант тихо показал рукой Снегуру: приготовиться! Сердце его с шумом гнало кровь в виски, он слышал скорый-скорый ее бег.

В танке открылась крышка люка. Высунулась голова и плечи немецкого офицера. То опуская, то поднимая бинокль, он вел его… И остановил в направлении завода. Несколько секунд он смотрел. Лещенко, не сводя с него взгляда, углом глаза видел все поле боя со всеми перемещениями на нем. Немец юркнул внутрь танка, люк за ним опустился. Танк рывком сдвинулся с места и пошел к заводу, башня его стала быстро разворачиваться на орудие Лещенко.

Своя команда: «Огонь!» показалось лейтенанту, прозвучала негромко. Необычно резко видел он сейчас всё: и своих людей, и орудие. Нагнувшись, Арбаев смотрит в окуляр, руки его легко подвертывают маховички механизмов: он не отпускает из перекрестья прицела идущий танк. Небольшое ухо наводчика, потемневший от пота край пилотки на запыленных коротких волосах, напряженные мускулы шеи, угол щита, вмятину от пули на нем, выкрашенные зеленым станины, — сколько мелких деталей увидел Лещенко за секунду, протекшую от его команды до знакомого резкого звука своего выстрела…

Привычно вздрогнул и откатился назад ствол пушки. Снаряд попал в крышку люка. От танка по щиту ударили пули.

Орудие зарядили вновь. Танк проскочил полсотни метров от перекрестка, стреляя на ходу по заводу. Сзади пушки у сарая с особым звуком раскалывания, точно треснуло что-то, разорвался один, за ним другой снаряд. Осколки ударили среди людей расчета. Палеев вздрогнул и вскочил со своего места.

— Куда? — крикнул Снегур. — Дурная голова!

Палеев снова присел к ящику, откуда вынимал и подавал снаряды.

— А ну, пусти, пусти! — бешено крикнул лейтенант. Отстранив рукой Арбаева, он подскочил к панораме и стал наводить… — Веду, веду его! — говорил он вслух. — О-гонь!

Он попал прямо в борт танка. Танк задымился и встал.

Лещенко перевел дух: так и должно быть! Уверенность в точности своих действий у него была такая, что за миг до выстрела он уже знал, куда попадет. Разорвавшийся рядом снаряд обдал его землей, и он пригнулся, едва ли заметив это сам. Себя, своего тела он не чувствовал, оно было где-то не с ним.

И тут же он увидел, как справа по ближней дороге между деревьями с шумом и лязгом гусениц, как кабан, на середину посадки стремглав выскочил тот, другой, танк и, все время стреляя, на большой скорости понесся по полю тоже к заводу.

Пушку мгновенно развернули ему навстречу. Наводя перекрестье тонких черных нитей на цель, Лещенко нащупывал, куда стрелять, но видел лишь лобовую броню. «Надо сюда, под гусеницу. Развернуть его боком! Так, так… Давай, давай ближе…»

Метрах в двухстах от завода, когда лейтенант уже решил стрелять, танк вдруг сполз правой гусеницей в старый окоп и неожиданно повернулся бортом к пушке. Лещенко воспользовался этим, выстрелил.

Танк дал белую вспышку дыма, перешедшего в клубы черного с языками желтого пламени. На лейтенанта нанесло запах пороховой гари и смрад горящей резины. Как вытолкнутые пружиной, два немца выскочили из этого танка и побежали в сторону леса. С конца насыпи Юсупов дал по ним две короткие очереди из пулемета.

— Попал, однако! — крикнул Глазырин.

В горящем ближнем танке стал взрываться боекомплект. Все происходило с такой быстротой и четкостью, как будто Лещенко не сам вызывал эти действия, а смотрел со стороны на кого-то, действующего безупречно правильно. «Все равно они не смогли захватить нас врасплох, не смогли!..» К прицелу снова стал Арбаев. Лещенко вытер ладонью пот, катившийся градом по лицу и груди.

По дороге от Несвижа, только что миновав перекресток, шел на полном ходу еще один танк. Первым выстрелом по нему Арбаев заклинил башню. От второго — танк вспыхнул.

— Так-то лучше, — сказал лейтенант, — молодец Арбаев!

Возбужденный происходящим, в мокрой от пота рубахе, он увидел Атмашкина, с длинной его шеей и голубыми глазами на курносом лице, Снегура, всех остальных. Поймал напряженный взгляд Палеева. Глядя на командира, он сказал виновато:

— Теперь немцу вовсе капут!

— А говорил: «Ну, мы пропали!» — подмигнув, легко усмехнулся Снегур.

— Почему-то боюсь до первого танка. Потом ничего…

— А ты бойся, да бодрись! — посоветовал Снегур.

Лещенко продолжал наблюдать: из появившихся вдали немецких танков два, видимо, поостереглись, вошли в рожь, стреляя, — подкалиберный снаряд с противным визгом дал рикошет, — развернулись и ушли вправо от шоссе. Два других повернули обратно. Первый, подбитый между перекрестком и заводом, горел вспышками, будто кто-то набирая духу, раздувал в нем жаркий, неистовый пламень.

Надо было воспользоваться передышкой: огневую позицию сменили.

Бойцы, кто без пилотки, кто с распахнутым воротом, горячие от напряжения, заговорили, повторяя, как повернулся танк «на миг один», как его подбили, и как Юсупов «не прозевал» бежавших к лесу немцев.

Лейтенант сел на ящик от снарядов, удивляясь, что устал, снял пилотку, зачесал назад светлые густые волосы и снова надел. Возбуждение его улеглось, но что-то волнующее еще дрожало в сердце. Мысли куда-то пропали. Было жарко, лицо его горело. Полдень уже приближался, и по количеству событий трудно было подумать, что прошло не больше часа от первого выстрела немцев по машине Потапова.

— Начало есть, — сказал Снегур, — теперь будем ждать продолжения. А потому — закурим!

Он достал кисет, бумагу, к нему потянулась широкая жилистая рука Глазырина, мальчишеская — Атмашкина, худощавая — Рублева, и все эти руки, сближенные у кисета с махоркой, разные руки разных людей, только что участвовавшие вместе в смертельном поединке с врагом, спокойно, как всегда, взяли бумагу, насыпали табачку, стали сворачивать. Снегур говорил с командиром. В голосах их не было волнения, и только в глазах Снегура мелькали быстрые, живые, совсем бесовские искры.

…Немного времени прошло с тех пор, как Лещенко заменил Потапова. С восемью бойцами расчета и одной пушкой, теперь он должен был отбивать танки противника, нанести им как можно больше потерь, а своих предупредить о танковой засаде у Несвижа.

Пушку снова перекатили на более удобное место к середине насыпи и устанавливали в окопе. Глядя на работающих, лейтенант думал, что и выполнение задачи, и жизнь всех их зависит теперь от него. Нет Задорожного, прекрасный был товарищ… Отличный наводчик! В трудное положение попали они. Из огневого взвода только одна пушка осталась и половина людей. Трое убиты… Тяжела потеря товарищей. Нет, не было ошибки в том, что он отправил раненых с машиной Беляева. Они и предупредят о засаде. И никто из ребят не оплошал… Он смотрел на своих, чувствуя особую связь с ними, какую, может быть, и не сумел бы назвать словами. У него вертелось какое-то одно, им бы можно выразить то, что ему хотелось. Но слово не давалось.

Лещенко поднялся и пошел к своим артиллеристам, устанавливающим пушку у насыпи. Отсюда широко открывалось поле недавнего смертельного поединка.

«Да, да, молодцы, — подумал он, вспоминая недавний бой. — Так мы и будем держаться…»

— Вплотную! — сказал он громко и не заметил, что нужное ему слово нашлось.

Люди в расчете работали дружно и споро, переговаривались, поглядывая на догорающие, почерневшие танки. Снегур говорил как бы всем, но Лещенко понял: для Палеева.

— Бывает, новички пугаются танков. Вполне понятно, я сам пугался. Потом стал думать: а чем он пугает? Мне казалось, танк, когда идет на нас, вроде как издали видит меня всего, отовсюду, и сразу обнаруживает. А ведь это совсем не так. Он-то большой, да гляделка у него маленькая. Он видит узко и мельком, в нем тряско, и все перед ним от тряски смещается. Чтобы в танке хорошо работать, надо большую расторопность и ловкость. Слов нет, есть и у немцев хорошие танкисты, да ведь и у этой пушечки, — он любовно положил руку на казенную часть орудия, — неплохие артиллеристы стоят…

— «Орудие поединка»! — сказал Лещенко. — Так его наш капитан называл.

— Оно и верно! Можем помериться с самым лучшим немецким танкистом, — закончил Снегур. — А тот, что против нас идет, может, еще и не самый лучший.

«Да, тут надежно, — с одобрением взглянув, подумал лейтенант, — он всегда на месте!» — и услышал, как Снегур сказал небольшому, плотно сбитому Арбаеву:

— Ты, Арбаев, ладно подоспел, не стал долго готовиться.

— Готовиться… Сам себе надо готовиться. Твой наводчик ранили, сменяишь наводчик. Командир орудия надо заменять? Заменяишь. Тогда расчет в бою делаится меньше, а сила его больше.

— Ну, сила-то отчего больше? — буркнул Глазырин: не подумавши говорит Арбаев!

— А как же? — Арбаев повернул к нему темно-розовое мальчишеское лицо с тугими щеками. — Патеряишь товарищ, очень плоха, очень тяжело сердцу, сердце кипит… человек делаится быстрый, как огонь.

— Что ж, приходилось тебе так?

Арбаев кивнул головой, и круглое его лицо как бы ушло в тень, посерело.

— Канешно, приходилось. На Курской знаишь как было?

— Знаю, — ответил Глазырин уже другим тоном.

Наблюдатель с насыпи доложил: из Несвижа вышли два бронетранспортера, у траншеи с них соскакивают немецкие солдаты.

— Сейчас полезут к нам! — насмешливо сказал Снегур.

А лейтенант уже командовал:

— По местам! К бою! По бронетранспортеру осколочным… Огонь!

Первый снаряд, перелетев, разорвался у белых домиков Несвижа, второй упал хорошо — у траншеи. Немецкие солдаты, разбегаясь по ржи, стали спускаться в лощину. Было часа три дня. Так начался бой артиллеристов с немецкими автоматчиками.

Кучеров, по приказанию Лещенко, взяв с собой Рублева, Ященко, Глазырина и Атмашкина, прячась за сараями, ползком по одному выдвигались к сожженному танку, чтобы залечь там в кювете и встретить немцев, как полагается. Взяли гранаты. Чтобы отвлечь внимание, из орудия дали по немцам два выстрела.

— Ну, теперь наш расчет — четыре человека, — сказал Снегур Палееву и, увидев вопросительный взгляд его, засмеялся: — Посчитай: ты, да я, да мы с тобой — четверо! Нам так и полагается действовать за четверых.

Палеев тоже рассмеялся. Ох, какой он, Снегур! Говорит тогда: «Я на тебя надеюсь!» Смелый, дерзкий он человек! Палеев хотел бы сказать: «дерзновенный», но не сумел подобрать слово. Да он и не знал такого. Вот Снегур стоит около своей пушки, высокий, плечистый, даже сейчас подтянутый и опрятный, хоть гимнастерка его и темна от пота.

Немцы, наступая перебежками, все приближались к заводу. Кучеров и его автоматчики молчали.

— Может, наши не добрались еще? — озабоченно сказал Палеев.

— Давно уже там! — махнул рукой Снегур. — Немцев ближе подпускают. Ну, а если не добрались, мы за них сыграем! — И Палеев почувствовал, что для этого человека все понятно, все удобно: он не теряется ни в каких случаях. Палеев стал тоже удобно для себя раскладывать снаряды. Снегур смотрел на него с одобрением.

Немцы были теперь в двухстах метрах от Кучерова и немного дальше от затаившегося со своим пулеметом Юсупова. Словно замерла тишина долгого жаркого дня. Лещенко слышал, как пролетела ласточка и, шурша крыльями, порхнула в отверстие гнезда под крышей сарая.

Все услышали резкую команду внезапно поднявшегося немецкого офицера. И сразу же — треск выстрелов, вспышки огня во ржи. Немецкие автоматчики с криками поднялись и, стреляя на ходу, кинулись к заводу.

Выстрелы своих бойцов из засады у дороги и короткие очереди Юсупова возникли тут же. От пушки было видно, как падают убитые и раненые немцы. Движение их приостановилось, стрельба почти затихла. И сразу же от сожженного у перекрестка танка выделилась длинная «своя» автоматная очередь.

— Вот дурень! — сказал Снегур. — Так сгоряча может весь диск высадить! Палеев! Давай скорей осколочный.

Немецкие автоматчики оказались зажатыми с трех сторон. Атака их сорвалась, огонь окончательно смолк. Даже появившиеся для их поддержки танки не остановили отступавших.

Лещенко снова удалось отбиться. Танки открыли огонь, но так и не пошли на пушку, а повернули назад и ушли по лощине.

3

После ухода танков можно было думать, что немцы отказались от попытки уничтожить группу русских артиллеристов: все затихло. Даже в траншеях у города прекратилось всякое движение. Ходившие с Кучеровым вернулись запаренные, пропыленные насквозь, зато все до одного. Не было раненых и у орудия.

Лещенко стоял у сарая, немного наклонив голову.

— Ты ничего не слышишь, — спросил он Кучерова, — в той стороне, откуда мы ждем своих, вдали глухие выстрелы? Да ты прислушайся! Это наши дерутся… Понимаешь, какая штука! Может быть, нам придется отсюда уходить самим.

— Да, ночевать здесь не стоит. — Фраза эта как будто не заключала никакого другого смысла, кроме простого совета товарищу. — Там, — Кучеров указал влево в сторону шоссе, — лощина каверзная. Во-он та, между дорогами, она за шоссе поворачивает и выходит таким раструбом слева от нас. Скопится туда пехота, и веселое дело может получиться.

— Нет, ты скажи: почему наших не видно? По времени они давно бы должны обозначиться на дороге справа от нас.

— И машина не возвращается… А пора бы.

— Да, если она с ними встретилась.

— Ты что же? Думаешь, они могли не встретиться?

— Кто их знает… Возможно, и там немцы устроили засаду.

— А как мы будем выбираться отсюда?

— Дотемна побудем, а там станем отыскивать своих.

…В пяти шагах от Кучерова и Лещенко бойцы орудийного расчета, кроме Юсупова, который находился все еще на правом фланге, собирались заняться едой. Достав из колодца котелками воду, они открыли большую банку тушеного мяса и, усевшись в кружок, размачивали сухари и галеты. Рублев достал из вещевого мешка завернутые в тряпицу хлеб, консервы, кусок сала и разложил все это на полотенце. Одернув привычным жестом гимнастерку, он пригласил офицеров закусить. Когда Лещенко и Кучеров подошли, сказал:

— Товарищ лейтенант, разрешите доложить! Я осмотрел сараи: там хомуты есть. Если пушку тянуть…

— А кого ты будешь в эти хомуты заводить? — поинтересовался Кучеров.

— К хомутам можно и коней подобрать. Тут километрах в двух полный тыл. Поймаем пару коней и уедем.

— Без передков как ты уедешь? — спросил Лещенко. — Надо что-нибудь придумать для передков.

— Придумаем, товарищ лейтенант. Разрешите нам с Атмашкиным заняться?

Лещенко разрешил. Через сорок минут были приведены две крупные сытые лошади. Позади Атмашкина верхом, держась за его поясной ремень, обхватив широкие лошадиные бока маленькими босыми ногами, сидел парнишка лет десяти. Рублев и Атмашкин спешились.

— Парнишку-то зачем привез? — спросил Кучеров.

— Да пусть коней назад отведет, — ответил Рублев. — Чего нам с ними потом делать? А бросить — так жителей обижать неохота.

Парнишка смотрел несмело серыми грустными глазами, на носу у него густо высыпали веснушки. Лицо было бледное, худенькое.

— Ну, слезай, — сказал Рублев. — Колбасы хочешь?

Парнишка кивнул головой и, навалившись животом на конскую спину, слез на землю.

— Я вас видел давеча, как вы ехали по дороге, — сказал он. — Мать рожь жала, говорит: «Гляди-ко, сынок, это ведь наши едут!» Я было побег, да испугался: ну-ко немцы!.. — И он бережно взял ломоть хлеба с колбасой.

…Третья атака танков противника налетела с такой быстротой, которую позднее никто из бойцов не мог определить иначе, чем словами: «как вихрь». А Палеев говорил: «Как гром и молния!»

Внезапно среди предвечернего спокойствия, охватившего и поле, и дальнюю кромку леса, и людей, все услышали напротив в лощине урчание танков. На быстром ходу немецкие танки друг за другом вырывались из посадки и, не стреляя, проносились мимо завода по дальней дороге. Проскочило сразу два. Потом три. Еще два… Вдали у Несвижа на дороге появились бронетранспортеры. Что-то тормозящее волю, как ни противься, было в этом стремительном движении грозной управляемой силы тяжелых машин мимо насыпи, мимо восьми человек, стоявших у одной семидесятишестимиллиметровой пушки. Лейтенанта на миг обволокло оцепенение. «Что же это! Мы так и пропускаем их?» — мелькнуло у него. Вражеские машины мчались, не стреляя; уже три из них проскочили насыпь, где дорога, поднимаясь, пересекала шоссе, и за перекрестком стали спускаться в лощину, ту самую, о которой говорил Кучеров.

Лещенко поймал взгляд Снегура, устремленный влево, к лощине, очнулся и дал команду стрелять бронебойным. Он уже услышал звук открываемого орудийного замка, как вдруг — молниеносная догадка! — все понял:

— Отставить! Поворачивай пушку на сто восемьдесят градусов! Направление…

Снегур схватился за станину.

Лещенко подбежал сам к пушке и, чувствуя, что со Снегуром их объединяет совместное понимание маневра врага, стал поворачивать орудие на ожидаемую цель.

— Бронебойных давай, бронебойных! — крикнул он.

И Палеев быстро стал подавать бронебойные…

Кучеров вместе с Глазыриным доворачивал правую станину. Он выпрямился, вглядываясь в движение танков.

— А ты знаешь…

— Они хотят по той лощине, — перебил Лещенко, — где ты был с автоматчиками. Давай снова туда! Возьми с собой…

И не докончил. Танк, мчавшийся к перекрестку, выскочил на шоссе, на миг показался весь целиком за обгорелым танком, что был подбит утром, и ушел в лощину влево от завода. Тотчас же метрах в четырехстах впереди него из раструба лощины над травой показалась башня танка. Он помчался прямо на пушку. Выдвигаясь почти рядом, его догонял второй.

— По первому танку… Бронебойным! — крикнул Лещенко.

…Посланный первым танком снаряд разорвался, пробив крышу сарая. Снегур наклонился к прицелу, лицо его стало сосредоточенным, строгим.

Дальше все приняло невообразимо быстрый, тревожный темп. Лещенко слышал собственные команды: «Еще бронебойным! О-гонь!» — выстрелы своей пушки, возникавшие с короткими промежутками, частый стук осколков и пуль о щит, мельком ловил ощущение разорвавшегося близко вражеского снаряда, и то, что это, кажется, уже не первый, и что опять никого не задело. Он вдруг почувствовал, что бой он ведет с танками врага на равных, и то, что происходит сейчас, — это его особенная минута, когда, несмотря на численное превосходство противника, он может навязать ему свою волю. Все шло на большом душевном подъеме, когда человек поверил в себя.

От близких попаданий загорелась крыша сарая, с насыпи сыпалась земля. Почему около пушки нет Кучерова, Рублева, Атмашкина? Ах да, он же сам их послал к лощине. А Глазырин? Ар баев? Они залегли впереди ворот завода с противотанковыми гранатами.

Третьим выстрелом Снегур остановил танки. Атака их была верно рассчитана противником: гусеницы машин были скрыты до самого выхода их из лощины. Когда до пушки оставалось всего метров триста, Снегур попал в гусеницу первого танка. Круто повернувшись, он стал. Еще два снаряда, и Снегур зажег его.

Второй танк, обходя первый, как градом, посыпал крупнокалиберными пулями по огневой позиции. Палеев удивленно провел у себя по волосам: ему показалось, будто над его головой кто-то махнул железным лезвием, — и не нашел пилотки. Некогда было искать. Второй танк вспыхнул на ходу; с оглушительным взрывом у него отлетела башня, и оба они загородили собой выход из лощины. Третий был зажжен сразу с одного выстрела; пытаясь обойти два первых, он подставил Снегуру левый борт. На секунду-другую как будто наступило затишье. Лещенко и Снегур выпрямились, Палеев поднял свою пилотку. Она была прострелена в двух местах.

Палеев вдруг сообразил, что за это время горячей работы он не думал, что его могло убить, и, поднимая снаряд за снарядом, заряжая, нагибаясь и снова выпрямляясь, когда близко летели осколки, чувствовал, что вот и он держит себя в бою, как надо! И тут он, сам худенький, узкоплечий, в мокрой от пота гимнастерке, увидел бледное, испуганное лицо парнишки, приехавшего с лошадьми. Он не успел уйти и теперь, боязливо скорчившись и прижавшись к крутой стенке ровика, смотрел с выражением страха и любопытства, вздрагивал и мигал ресницами при каждом выстреле.

— Не бойся, — сказал Палеев, — оно — ничего! Не высовывайся только поверх земли, тогда не тронет… — И, услышав снова команду: «Бронебойным!», кинулся за снарядом.

На том месте, где у него были разложены снаряды, кругло и гладко лежали три «востроносые» — бронебойные… Подальше лежала «грудочка», как называл Палеев, осколочных.

— Товарищ сержант, — крикнул он, — бронебойные на исходе!

— Сколько осталось? — услышал и спросил лейтенант.

— Три штуки…

— Чередуй с осколочными!

И Палеев стал чередовать. Странное чувство наполнило его сердце. Снаряды кончались, танков в лощину прошло много, а горело из них только три. Значит, отбиваться будет нечем… Подходило что-то неизведанное, Палеев знал, что оно называется смертью, и все же чувствовал не страх, не ужас, а расширяющую сердце веселость. Это он, молоденький комсомолец, артиллерист, истребитель танков, стоит рядом со Снегуром и лейтенантом Лещенко у пушки; их мало, но они до сих пор выстаивают против железного, тяжелого, скрежещущего — того, что вот-вот ринется и раздавит и пушку, и их всех… И он не дрожит, не спасается сам, не вскакивает, чтобы убежать, а вместе со всеми выполняет боевую задачу.

И Палеев вдруг запел громко, так, как — рассказывали ему — пели на Курской дуге под Понырями обожженные Орлов и Семковский:

— «Врагу мы скажем: «Нашу Родину не тронь!»

…И тут случилось совсем удивительное. Снегур обернулся к Палееву, поправляя на голове пилотку, пошарил в кармане, извлек оттуда кисет и сказал:

— Теперь можно и перекурить. Хочешь?

— Почему перекурить? — Палеев широко раскрыл глаза.

— Драпают! — спокойно сказал Снегур. — Сколько у тебя чего осталось?

— Осколочных девять штук… — И тут Палеев вдруг понял, что происходившее сейчас напряжение всех чувств, страшное их обострение, чтобы все сделать точно, как надо, не прозевать, не опоздать, не дать преимущества врагу, — это соревнование на быстроту и смелость, ум, сообразительность, выдержку кончилось. Только сейчас прошумело над его головой железное веяние смерти и славы, и как же хочется не отдыха, не безопасности, а еще такого же!

— Товарищ лейтенант, — обратился Снегур, — если еще раз они на нас кинутся, нечем будет отбиваться.

— Надо бы ехать, — ответил Лещенко, — за передками дело.

— А это ничего не составляет, — сказал Снегур, — ребята давеча нашли передки и сбрую. Кони тоже есть.

Вернувшийся с автоматчиками Рублев уже докладывал:

— Тут водовозная бочка, самое подходящее…

Пока стреляли беглым огнем по уходящим к Несвижу танкам, у Рублева кони были подведены к бочке и запряжены. Подцепили пушку к передку повозки и, укрываясь за строениями, быстро выехали на дорогу к лесу. От стоящего вдали на склоне холма подбитого танка немцы открыли пулеметный огонь. Но Рублев схватил под уздцы лошадей и побежал вперед. Парнишка, увидев, перепугался, закричал и кинулся за конями. Кучеров сказал ему:

— Ты не беспокойся, мы коней у тебя не отымем. А так не беги, попадешь под пулю.

Когда выбрались из зоны обстрела и убедились, что немцы не собираются их преследовать, Лещенко послал Глазырина и Палеева с автоматами вперед для охранения и разведки пути, а Кучерову приказал с Юсуповым и еще тремя бойцами прикрывать отход. Так прошли около десяти километров, никого не встретив.

— Знаешь, Снегур, — сказал Лещенко, — я думаю, нашей дивизии дали другое направление. И полк наш повернули перед нами, далеко не доходя до Несвижа! Вот увидишь, так и окажется.

Когда дорога, по которой двигался Лещенко со своим расчетом и пушкой, вышла на шоссе, ведущее к городу Столбцы, была уже звездная, тихая ночь. Посланные вперед в разведку Глазырин и Палеев заметили впереди конную повозку. Они притаились у обочины и услышали тихий говор. Похоже, ехали два русских бойца по направлению на Столбцы.

— Куда едете? — спросил, внезапно подойдя, Глазырин.

— Э, батькови вашему сто чертив, як вас нанесло, шо мы и не чулы, — сказал спокойно густой хрипловатый голос.

Глазырин посветил фонариком: сухое, немолодое лицо с обкуренными черными усами на мгновение появилось перед ним, и другое — молодое, бритое.

— Больно спокойно ездишь, отец. Ну, как бы это не мы, а немцы были?

— А чего немцу ночью по дорогам ходить? — усмехнулся встречный. — Он ночью по хатам ночует. А хоть бы и немец, от нас бы не утек.

— Да-а? — с сомнением протянул Глазырин.

— А гляди! — Встречный внезапно выхватил шашку и со свистом рассек ею воздух над головой разведчика. — Удобная штука.

Все становилось на место.

— Из какой же вы части, отец? — с хитрецой спросил Глазырин.

Из названия части, о которой «говорить не полагается», оказалось, что все они «одного батька сыны», и дивизия их не какая иная, а именно девятая.

— Когда так, мы, выходит, с тобой с одной части, — сказал казак.

— Я же так и признал. Куда это вы запропали? Мы с немецкими танками бьемся, до черта их, однако, набили… — Глазырин чувствовал, что перехватывает лишнего, но не мог удержаться: уж очень хорошо было это ощущение так удивительно окончившегося боя! — Вас обороняли с фланга, а вас-то нет и нет!

— Нас к северу завернули; як его… город-то называется? — спросил усатый своего спутника.

— Столбцы.

— Ну вот, так воно и есть: Столбцы. А я отстал, починялся в дорози…

— Вот оно как! — протянули одновременно Глазырин и Палеев. — Ну ладно, значит, все в порядке.

А по лесной дороге шел остальной расчет пушки около своего орудия. На конях сидели Атмашкин и парнишка. Лейтенант шел рядом, дыша лесной свежестью. Все в душе его открывалось навстречу тому родному и спокойному, что было еще не близко, но наступит. Будет продолжаться жизнь, в которой, он помнит, как совсем маленький сидел перед фотоаппаратом, обняв любимого щенка, и улыбался. Карточка и сейчас, наверное, стоит у матери на комоде. Помнит, как он входил в светлый класс и лица ребят оборачивались ему навстречу. И тот день, когда в железнодорожном клубе своего города — отец его был машинистом! — вышел на сцену и пел: «Скажите, девушки, подружке вашей…», и сам услышал, как верно и прекрасно зазвучал его голос. И все окружили его, и он, уже кончавший школу мальчик, с серыми ясными глазами и светлыми волосами, радовался, что вот так хорошо получилось. Потом — на второй год войны — краткосрочные арткурсы и… напряженный, опасный боевой труд на фронте.

Сейчас, отдыхая на ходу после трудного дня, он думал, как случилось, что их батарея оказалась одна против танкового заслона немцев под Несвижем. Он догадывался, что после их отъезда из Траянова шедшая впереди 9-я кавалерийская дивизия на марше получила новую задачу и повернула куда-то в другом направлении. Лейтенант не мог знать, что машина, посланная им с приказанием сдать раненых, выехала к развилку дорог, когда конники уже повернули к Столбцам, о чем шофер Беляев догадался по следам, оставленным копытами коней и колесами обоза. Беляев поехал туда, где оставалась третья машина их батареи, и нашел ее на месте. Оттуда раненых направили в лес на медпункт 2-й зенитной дивизии, а машину он повел обратно, как оказалось, навстречу своему лейтенанту и всему уцелевшему в неравном бою расчету орудия. Лещенко не знал, как произойдет их встреча, но ему были известны сметливость и точность Беляева в выполнении полученных приказаний. На это Лещенко мог надеяться.

Ему и в голову не приходило, что за этот бой с сильным танковым заслоном, оставленным под Несвижем 4-й танковой дивизией немцев, его представят к званию Героя Советского Союза. Они делали все, как полагается. Как же иначе? Не глядя, он видел всех своих дорогих ему людей, слышал их шаги, чувствовал, как надежно и легко шагает позади своей пушки Снегур, как тихонько поскрипывают под тяжестью станин маленькие деревянные колеса передков водовозки. Они тарахтели сначала, и Снегур распорядился обернуть их тряпьем. Глазырин и Рублев уверяли, что теперь они скрипят совсем, как у них в деревне. И лейтенант сказал, что это ничего, это мирный звук, простой, и даже лучше, что он сопровождает орудие, бывшее уже много раз грозным для врагов этой прекрасной мирной жизни, которая непременно наступит.

● Москва

1965 г.