Рулетка господина Орловского

Глава первая

Весенним солнечным днем Орловский возвращался из Москвы в Петроград вместе с Затескиным. Они, заплатив лишнее, оказались вдвоем в купе отечественного вагона международного класса, считавшегося по комфортабельности лучшим в мире в начале XX века. На московский манер пили чай и обсуждали прошлые и дальнейшие совместные действия.

— Что ж, Сила Поликарпович, — подытожил Орловский неспешный разговор, — наше сотрудничество в Москве по розыску раки Александра Свирского было безукоризненным. Лишь по причинам, от нас не зависящим, это предприятие сорвалось. Вы показали себя знатоком своего дела.

— Благодарю вас, Виктор Глебович, за столь лестную оценку моей скромной персоны, — кивнув, ответил сыщик. — Вы не в претензии, что я и в Петроград напросился помогать вам?

— Если бы не проявили инициативы, я бы сам сделал вам предложение поработать со мной. Буду откровенен, хотя у нас с вами по разведке пусть и союзнические, но все же разные начальники. Я располагаю в Петрограде довольно разветвленной и опытной агентурной сетью политического шпионажа, но у меня нет специалиста вашего класса по уголовным делам. То есть имеются люди, работающие в советском уголовном сыске, даже в чрезвычайке, да я не хотел бы доверять им розыск раки святого.

— Мне это господин Вакье разъяснил.

— Эдуард имел в виду мой крайне скудный выбор в Москве. А я сейчас подчеркиваю, что и в Петрограде нет сыщика, который был бы мне столь близок по православным, монархическим воззрениям, к тому же столь профессиональный, как вы.

Затескин смутился, но произнес с присущей ему величавостью:

— Спаси вас, Господи, за слова, преисполненные огромного достоинства и приличия в мой адрес.

— Итак, Сила Поликарпович. что у нас с рулеточного круга? Отыграли серьги с изумрудами и «Сапфир-крестовик». Серьги я собираюсь оприходовать у себя в комиссариате как вещественное доказательство порученного мне расследования по ограблениям кабинетов нашего учреждения бандой Гаврилы.

Затескин, переживавший с самого начала московского сыска, что эти ценности Империи окажутся в большевистских руках, был в восторге, когда Орловский не сообщил Ахалыкину о судьбе «Крестовика» и забрал с собой екатерининские сережки.

Сейчас он вновь расстроился, буркнув:

— У одних уголовных отнимаем, другим преподносим.

— Не беспокойтесь, Сила Поликарпович! Я, как и вы, укреплять красных ничем не собираюсь. В конце концов, ежели придется мне покидать мой комиссариат на Екатерининской, серьги я ни в коем случае не забуду из своего кабинета. А пока пусть они у меня там полежат под надежной охраной, ведь это и очевидный результат моей московской командировки, и успешное продвижение расследования по банде Гаврилы. Теперь, когда выяснилось, что саркофаг Александра Свирского в руках гаврилок, оно мне необходимо, чтобы официально продолжать заниматься этим сыском в самом широком плане. Ну, а «Сапф^»-крестовик» пойдет в фонд Белого Дела, как и реквизированные мною у подпоручика Кузьмина золото и валюта. Это уже не мне решать: продавать все здесь в крайнем случае или переправить на нужды Белой армии, или — за границу в наши авуары.

— Главная наша с вами цель в Петрограде, как я понял-с, — это сыск банды Гаврилы, чтобы добраться до саркофага. Мои услуги вы собираетесь там использовать легально или конспиративно? — более определенно выразился Затескин, поворачивая разговор в нужное ему русло.

— Сделаю вам паспорт с вымышленной фамилией, как и я нынче в совдепии работаю.

— Отменно-cl Потому как я считаю необходимым войти в преступный питерский мир под видом «залетного» «ямника» из Москвы. В лицо-то меня в Питере никто не знает-с по полицейской части. Всю жизнь я отдавал Москве-матушке.

— Как вы это себе представляете поподробнее?

— Нуте-с, поселюсь я прежде всего на Лиговском проспекте. На всю Россию известно, что наиболее криминальные места ныне в Питере — Лиговка да Сенной рынок, так же как на Москве — Хитров-ка и Сухаревка. Огляжусь там осторожно, ну и начну вынюхивать этих самых гаврилок.

— Почему вы, Сила Поликарпович, решили скупщиком краденого стать, а не хотите выступить в другой уголовной роли?

— Самая подходящая в нашем с вами деле роль-с, Виктор Глебович! — воскликнул он, потом лицо его потухло.

Затескин уныло взглянул на мелькающий за окном пейзаж и словно от ужасающего этого однообразия прикрыл глаза, а когда открыл, продолжил с болью:

— Очень трудно-с сейчас настоящим сыщикам в России работать. Почти все кадры, специалисты разогнаны, в уголовном мире тоже произошли огромные перемены. Как следователь вы прекрасно знаете, что сыскной труд совершенно не похож на его изображение в сыщицких романах. Мы пользуемся в основном нашим знанием преступного мира и слежкой за ним — легавым вынюхиванием. Так раскрываются девяносто девять процентов профессиональных преступлений.

— Да-да, — усмехнулся Орловский, — но дилетанты во все времена плохо это понимали и понимают. Я в Москве Ахалыкину плел даже о дедукции и, представьте, он слушал с весьма серьезным видом.

— Нуте-с, — продолжил Затескин, — скупщики краденого всегда стоят одной ногой в преступном мире, а другой — в сыскном. Сыщики отчасти закрывают глаза на их деятельность, если «ямники» не наглеют. Скупщики — самая полезная публика для раскрытия преступлений. Из-за них нашему брату все время приходилось воевать с прокурорским надзором, ибо прокуроры призваны всячески препятствовать сыщицким связям со скупщиками.

— Неужели воры не более подходящи для агентских услуг?

— Нет-с, Виктор Глебович. Именно «ямники» — наилучшие осведомители, и фартовые отлично знают, что те их постоянно предают! А куда «деловым» без них деться? Схоронить концы при краже часто куда легче, чем при сбыте краденого, и на том попадается большинство уголовных. У скупщиков жизнь тяжела-с: ежели они чересчур на воров работают, сыскные чины их к ответу притягивают, если они сыщикам слишком помогают, их приканчивают уголовные… Так было и так должно быть, покуда этот мир под пятой дьявола лежит. Поэтому моя будущая роль на Лиговке проверенная и удобная, ежели кто из фартовых заподозрит, что я в Питере справляю не только интерес «ямника».

— Хорошо, — подытожил Орловский. — А я по своим связям пройдусь, с другого, так сказать, кон ца. На одного из моих агентов весьма небескорыстно трудится осведомительницей петроградская кокотка по кличке Брошка, эта она навела меня на поездку Куки с драгоценностями в Москву. Особа эта постоянно обретается в кругах с Лиговки и Сенного рынка. Правда, до сих пор ничего не было слышно об использовании Гаврилками в налетах женщин.

— Это неважно, Виктор Глебович. Громилы, фартовые предпочигают-с пьянствовать, резвиться в своей среде, где без шлюх не обойтись. Так или иначе, но проститутки близки с «марухами» — подружками воров и всегда очень полезны для сбора информации об уголовных. Однако кто же такой все-таки предводитель самой знаменитой питерской шайки, этот Гаврила, закусай его блохи с тараканами?

Орловский развел руками.

— Феноменальная у него конспирация! Сам он на дела, видимо, никогда не ходит, а лишь планирует операции, ну и наверняка «тырбанит слам», то есть распределяет добычу в своем воинстве. И сама кличка, и рисунок его поведения крайне подозрительны, наводят на определенные размышления.

— На какие? — оживился Затескин. — Не политика ли тут замешана-с? Может, что-то вроде истории с одесским громилой Котовским? После сплошной уголовщины этот «атаман Ада» сошелся с большевиками и в феврале, как я знаю из разведисточ-ников, конную сотню Котовского включили в Тираспольский отряд Особой советской армии.

— Недолго в этой роли Котовский пробыл, уже вышел из подчинения красным и самостоятельно грабит со своей бандой в районе Бендер… Я, Сила Поликарпович, поначалу тоже задумался: не чекисты ли стоят за гаврилками, чтобы списывать свои расправы с врагами власти и реквизиции на уголовную стихию? Ведь фантасмагорические нападения банды Гаврилы превосходно организованы, да и вообще она якобы неуловима. Еще больше укрепился я в этом мнении, когда узнал, сколь тщательно ЧеКа скрывала от московской милиций сам факт ограбления гаврилками эшелона петроградских ценностей.

— Полагаете, не просто так скрывали чекисты налет?

— Да. И все же теперь думаю, что, как всегда, ответ на вопрос о Гавриле где-то на царском пути, то есть посередине между двумя противоположными предположениями. Кажется мне, что инкогнито, скрывающийся под кличкой Гаврилы, не совсем уголовник, но и не ставленник чрезвычайки. Эго у него некая особая игра; может быть, вынужденная, но какая?

Они подъезжали к Петрограду. Затескин стал надевать пиджак поверх неизменной жилетки.

Орловский, собираясь на выход коснулся последнего, что следовало сейчас обсудить с сыщиком:

— Не возражаете, ежели я оформлю вам паспорт на Тесина, а кличка в преступных кругах у вас будет по приблизительному созвучию с настоящей вашей фамилией — Тесак?

Сила Поликарпович хохотнул с удовольствием. — В самую точку! У меня ведь кулак что тесак.

Господин Орловский, добравшийся с вокзала на извозчике до своей Сергиевской улицы, вышел на ее пересечении с Литейным проспектом. Ближе к набережной Фонтанки находилось Училище правоведения, в котором учился будущий композитор Петр Чайковский, живший на Сергиевской в доме № 41, а перед Орловским оказался Сергиевский всей гвардейской артиллерии собор, стоящий тут с конца XV века.

Бывший артиллерист Виктор Глебович, сняв фуражку с черным околышем, зашел под своды собора, как всегда при возможности, и отстоял до конца идущую вечерню. Орловский воздавал Богу благодарность за удачную поездку, за обретение императорских сокровищ.

Главное же, он благодарил Господа, что тот послал ему в помощники такого единомышленника, соратника, как Сила Поликарпович. Разведчик всегда одинок, и дорого ему, когда судьба сводит на каких-то своих поворотах с человеком, родным по вере, по душе, со схожим воззрением на жизнь.

Дома его встретила радостно зарумянившаяся Мари, только что пришедшая из Комиссариата юстиции, где она приступила к работе делопроизводительницей после отъезда Орловского в Москву.

Он часто думал о ней в столице и сейчас залюбовался, увидев ладную, полногрудую Мари в юбке-клеш, подчеркивающей рельеф бедер. Эту форму юбки много ниже колен, похожую на колокол, подчеркивала комбинация, отделанная белым рюшем, мелькавшая при ходьбе.

Следуя за Мари в комнаты, Орловский украдкой разглядывал ее и видел все милое, по чему он, оказывается, тосковал в Москве: каштановые кольца волос на высокой шее за изящным ухом, черепаховый гребень, поддерживающий локоны… Кружевные рюши, выглядывавшие из-под края юбки, заставляли ненароком опускать глаза, будили воображение столь долго не обнимавшего женщин Виктора Глебовича.

Сели ужинать, а Орловского все не отпускало острое влечение к этой женщине, вдруг вспыхнувшее, едва только он ее сегодня увидел. Орловский волновался и плыл словно в тумане, рассеянно слушая ее милую болтовню.

Не в силах больше сдерживаться, Виктор Глебович отбросил салфетку, встал из-за стола. Мари замолчала, приподнялась навстречу. Он шагнул к ней и прижался губами к открывшемуся влажному рту.

— Виктор, Виктор… — горячо зашептала она, когда он понес ее на руках в спальню.

Орловский судорожно срывал с нее комбинацию, подвязки, чулки… Все ближе его руки подступали к ее телу, все больше ее нагота открывалась ему. Сколь потрясающе шелковиста была кожа Мари, как манили ее бюст и клубящиеся завитки на выпуклости ниже пупка.

Они не спали всю ночь, то предаваясь ласкам, то болтая на разные темы. Мари сводила с ума Орловского некой экзотической прелестью новой русской женщины, рожденной в вихре нынешнего жестокого противостояния. Конечно, его привлекали свойства его невесты Лизы Тухановой, дочери фрейлины, благородной, аристократичной и по наружности, и по душевным качествам. «Гусарка» Мари Ли-сова. ненамного уступая породой невесте Орловского. закалила дух и тело в ратных испытаниях, ценой своей и чужой крови в боях и терроре приобрела необычные для женщин ее круга качества: твердость характера, самостоятельность а главное — чувство личной причастности, ответственности за судьбу России.

Госпоже Лисовой ни на йоту не грозило стать эскадронной шкурой или шлюхой, которые весело сопровождали средневековых ландскнехтов. Она поднялась вместе с честными офицерами против осквернителей православной империи и была этим благородным призванием защищена от нравственного падения. Уже вливались в Белое Движение другие отважные русские девушки, женщины, чтобы помочь мужчинам хотя бы в качестве сестер милосердия. Об их подвигах ходили легенды, они спасали раненых на поле брани, отважно бились с большевиками, а среди женщин-кавалеристок в рядах добровольцев особо прославилась наследница славной воинской фамилии баронесса де Боде.

Вот даже и зрелому Орловскому пришлось забыть аристократку-невесту ради воительницы, прекрасной Мари Лисовой, сражавшейся наравне с мужчинами за великую святорусскую троицу — Веру, Царя, Отечество…

— Как товарищ Крестинский отнесся к Марусе Лысцовой, полюбившей Ленина сильнее постаревшего кумира Маркса? — шутливо поинтересовался Орловский, упоминая имя-фамилию Мари, под которыми она работала в комиссариате.

— Я не удостоена политбесед на таком уровне, зато эта рыжая скотина Турков постоянно лезет в твой кабинет, который я обжила.

— Он, на мой взгляд, самый опасный для нас с тобой человек в комиссариате. Уязвлен, что я занимаюсь делом по взяточничеству, в котором он замешан, а также историей с екатерининскими серьгами. После того как эта драгоценность завтра появится на моем служебном столе, Мирон Прохорович с новой силой начнет против меня интриговать и всячески провоцировать.

— Завтра, Виктор, господин Захарин с группой офицеров по нашим документам будет пытаться пересечь советско-финскую границу.

Орловский озабоченно приподнялся на локте.

— Насколько надежными показались тебе эти бумаги? — спросил он, потому что Мари во время его отъезда выдавала фальшивые документы офицерам группы, в которой старшим был полковник Захарин.

— Витя, прости, но ведь я только осваиваю работу делопроизводителя. Мне гораздо проще было бы завтра пробиваться вместе с этими господами с оружием, нежели заметить в паспортах неточность той или другой закорючки.

— Обними меня с такой же простотой! — весело прорычал он, жадно приникая губами к мраморно белеющему в полумраке плечу Мари.

Глава вторая

С утра на пограничной станции, последнем клочке советской земли, в зале перед таможенными постами, досматривающими багаж убывающих в Финляндию, галдела толпа народа. Другая часть публики, убегающей из совдепии, разместилась в соседнем помещении, это было нечто вроде зала ожидания. Здесь неприметно по скамейкам меж отъезжающих и багажей расположились трое офицеров из группы полковника Владимира Петровича Захарина, поджидая последнего из попутчиков в их пятерке.

Владимир Петрович в поношенном рединготе и шляпе, чтобы не бросаться в глаза и так вызывающей офицерской статью, стоял невдалеке от входа. Наконец ожидаемый гусарский поручик Бельмасов. тоже в пальто, вошел в зал с объемистым чемоданом. Он поймал недовольный взгляд Захарина, ответил извиняющейся улыбкой, и прошагал к стене как незнакомый ни с кем человек. Полковник по очереди оглядел подчиненных и тронул правой рукой мочку уха — условленный знак, чтобы выходили за ним в таможенный зал.

Офицеры, все как один в гражданском, но с заряженными револьверами за пазухой, поднялись с мест. Захарин сделал шаг к двери, а она распахнулась, и в зал. словно горох из лопнувшей торбы, хлынули вооруженные люди. Они были в кожаных куртках и картузах с красными звездочками, с перекрещенными на груди пулеметными лентами, в руках — наганы.

— Именем революционной власти обыск всех присутствующих! — закричал, видимо, главный из них.

Публика всколыхнулась, люди повскакивали, раздались возмущенные возгласы:

— Почему? Какой беспорядок! Советчики проклятые…

Один из «кожаных», невысокий человек в пенсне, громко призвал:

— Успокойтесь, граждане! Обычная проверка, нам так приказано.

Он протянул руку к недалеко стоящему от него Захарину, и тот предъявил ему свой выездной паспорт.

Человечек взял документ, едва взглянул в него и указал на баул полковника:

— Что там?

Владимир Петрович собрался продемонстрировать его нутро с безобидными носильными вещами, но в этот момент разыгралась сцена между поручиком Бельмасовым и остановившимся против него «кожаным». Несмотря на строгое указание полковника не брать с собой ничего из офицерских вещей, гусар затолкал на самый низ своего чемодана парадный мундир. Вдруг не будут рыться в багаже? Как оставить алый ментик, расшитый витым шнуром, опушенный белой овчиной, и узорчато выделанные красные штаны в обтяжку — чакчиры!

Мрачный тип документов у Белъмасова не спросил, а требовательно ударил сапогом по его туго набитому чемодану.

— Нельзя-я ли поосторожнее? — презрительно протянул Бельмасов.

— Открывай! — рявкнул детина, поднимая наган к груди поручика.

Такой прыткий неминуемо должен был обнаружить в чемодане мундир и угадать в Бельмасове офицера, хотя по паспорту он значился мещанином Кор-жиковым. В то же время в боковом кармане пальто поручика лежал браунинг, и гусар не опустил руку, чтобы открыть чемодан, а вскинул ее к борту пальто за оружием.

Захарин, поняв, что Бельмасов сейчас выстрелит, глянул в окно на случай отхода. Там он вдруг увидел, что один из «кожаных» на улице, так же как его сотоварищи тут, выхватил наган — ио при виде приближавшегося к нему пограничника!

Полковник, привыкший мгновенно соображать и не в таких переделках, закричал:

— Господа, это бандиты!

Он ударил очкарика в пенсне, разбивая его в стеклянное крошево, отчего тот завопил и схватился за залитые кровью глаза. В это же мгновение Бельма-сов влепил пулю в лоб «кожаному», а другие офицеры принялись стрелять в налетчиков.

Публика истошно взвыла, бросаясь к углам и к двери. Бандиты, тут полковник не ошибся, переодетые в чекистов, стали бить из наганов в открывших по ним огонь офицеров.

— Вздохов, окно! СЬходим! — перекрывая грохот пальбы, приказал полковник.

Рослый штабс-капитан Вздохов, уложив выстрелом очередного «чекиста», преграждавшего ему путь к окну, пронесся туда. Он вскочил на подоконник и спиной высадил стекло. Люди, смяв тех и других стрелков, выскакивали через открывшийся проем и двери наружу.

Бельмасов, сразу убитый после своего единственного выстрела, лежал на полу, а неподалеку — еще один офицер из пятерки. Захарин показал оставшемуся в зале молоденькому прапорщику на дверь, а сам кинулся к выбитому окну. Когда полковник вскочил на подоконник, с улицы по нему ударили из нескольких наганов! Одна из пуль попала ему в левую ногу выше колена, и Захарин вывалился на улицу.

Рядом с командиром мгновенно очутился Вздохов, а прапорщик, прорвавшийся через дверь, уже бежал к ним.

— Прикрывай! — крикнул ему штабс-капитан и сунул прапорщику свой второй, запасной смит-вессон с полным барабаном.

Вздохов помог встать Захарину, подставил ему плечо и в обнимку с хромающим полковником бросился к ближнему лесу, уходившему на финскую» сторону. Они влетели за густой кустарник на опуш-кв, пробежали еще немного, и полковник со стоном опустился на землю.

— Одну минуту, ваше высокоблагородие! — сказал Вздохов и вернулся назад, к кустам, чтобы оглядеться.

Никто не собирался их преследовать. На станции бандиты теперь вели жаркий бой с пограничниками. Рассредоточившись вокруг зала ожидания, «кожаные» слаженно били по настоящим чекистам, попавшим между двух огней: сзади была граница с белофиннами, впереди — упорно наседающая банда.

Вскоре к месту боя один из бандитов подогнал грузовик. Несколько налетчиков стали затаскивать в него своих раненых и убитых. Тем временем другие вздернули за ноги на столбе у дверей труп прикрывавшего отход захаринцев прапорщика. Так же вниз головами повесили трупы поручика Бельмасо-ва и третьего погибшего в перестрелке захаринско-го офицера.

Когда Вздохов вернулся к полковнику и, играя желваками на скулах, начал его перевязывать, тот спросил:

— Где остальные?

— Остальные, Владимир Петрович, пали смертью храбрых и за ноги повешены перед станцией этой сволочью в кожанках.

Полковник перекрестился.

— Значит, это банда Гаврилы, — совершенно точно определил он противников по их манере издевательски вешать трупы своих врагов.

Пробиваться в Финляндию раненому Захарину и его товарищу было нельзя, так как все приграничье кишело поднятыми по тревоге красноармейцами. Вздохов срезал полковнику палку для опоры, и они двинулись через лес в сторону Петрограда. К обеду кое-как добрались до ближайшего городка, откуда на попутках вернулись к вечеру в Питер.

Захарин решил просить убежища у Орловского, потому что его адрес на крайний случай указала полковнику Мари, отдавая ему документы на всю офицерскую группу. Да и не было у Захарина в городе иного надежного укрытия. Перед попыткой ухода за границу он жил в случайных местах, часто ночевал на вокзалах, почему и попался однажды с оружием патрулю.

Когда Орловский на стук Вздохова открыл дверь, тот доложил:

— Господин полковник приказал обеспокоить вас, — и помог командиру войти в дверь.

Орловский подхватил раненого с другой стороны, они прошли в гостиную. и резидент крикнул Мари:

— Господин Захарин ранен!

Она выглянула из кухни и распорядилась:

— Давайте же его на диван!

Устроившись полусидя на диване, Владимир Петрович обратился к ним:

— Господа, ежели можно остаться у вас до утра, буду весьма признателен.

Мари подошла. склонилась над ним, рассматривая рану. и деловито указала:

— До утра? По вашему ранению, кирасир, здесь придется лазарет открывать по меньшей мере на неделю.

— Простите великодушно, спаси, Господи, — поблагодарил Захарин.

Штабс-капитан попытался откланяться:

— Весьма признателен! Рад оставить господина полковника в столь милых и совершенно надежных ручках!

— Это ка-ак понимать? — нарочито грозно воскликнула Мари. — Вы с чего это собрались лезть под пули патрульных? Как вас величать?

Вздохов представился.

— А я — Мари, это — Виктор Глебович, — показала она на Орловского, ловко освобождая раненого от одежды. — Сейчас справимся с Владимиром Петровичем и сядем ужинать.

Орловский спросил Вздохова:

— Что на границе случилось?

— Судя по всему, на зал ожидания налетела банда Гаврилы. В перестрелке с ней мы потеряли троих.

— Помогайте, господа, — позвала Мари.

Они стали стелить Захарину на диване в гостиной постель, потом — носить воду, чтобы помыть полковника, переодеть в чистое исподнее и перевязать сквозную рану.

Когда даже расчесанный на пробор Захарин оказался в свежей постели, он оперся спиной о взбитые подушки и напомнил Вздохову, у которого они вчера собирались дома:

— А как славно мы с господами офицерами после раздачи документов попили вина и спели.

Сидевший у дивана штабс-капитан сгорбил широкие плечи.

— Я более всех о Мише-прапорщике печалюсь: мальчишка еще, мы с ним из одной бригады.

— Что же вы вчера пели? — спросил Орловский, сидевший за столом, пока Мари носила из столовой приборы.

Полковник прикрыл глаза и тихо вывел:

А завтра, может, в эту пору Нас на пиках понесут И корнетскую рубашку Кровью алою зальют…

— Это чудесные стихи гвардейцев-кавалеристов, — задумчиво проговорил Орловский и обратился к Вздохову: — Вы какому роду оружия изволили служить?

— Полевая артиллерия.

— А я крепостной артиллерист! — Виктор Глебович весело глянул на Захарина. — Ну-с, полковник, в этом доме двое пушкарей никак не уступят вам с Мари!

— При чем здесь дама? — удивился кирасир.

— Госпожа Мари Лисова всю войну прошла…

— Вот как! — в один голос воскликнули Вздохов и Захарин, который добавил — Так Мари — это сама Мария Викентьевна Лисова, о гусарской удали которой легенды ходят?

В комнату со стопкой тарелок вошла Мари, успевшая услышать последние захаринские речи, и мужчины неловко замолчали.

— Осторожнее, господа! — шутливо воскликнула она, расставляя посуду на столе. — За любое оскорбительное для меня слово тут же могу п^эоткнуть дуэльной шпагой.

Они ужинали при свечах, подавая полковнику в постель; выпили за упокой души погибших сегодня офицеров.

Ночной город грозил красногвардейскими патрулями; на Гороховой в чекистском подвале вели к расстрельным стенкам соратников господ Орловского, Вздохова Захарина, госпожи Лисовой…

Двое артиллеристов и «гусарка», думая о своих однополчанах, не изменивших золотым погонам. будто на офицерской пирушке в стародавние времена. слушали оживившегося после вина гатчинского лейб-кирасира:

— Каким праздником для нас был каждый приезд нашего шефа полка. вдовствующей императрицы Марии Федоровны! А в день смотров на военном поле для нее устанавливался белый полотняный шатер, устланный коврами. В нем ставились мягкие кресла. Царица в коляске выезжала к полку в сопровождении придворной дамы. Наш командир встречал ее рапортом, и вороные дивной красоты тихой рысью везли экипаж вдоль полкового фронта…

Мари, сняв нагар со свечки, отчего та ярко вспыхнула, прервала:

— Я Марию Федоровну отлично помню на торжественных выездах: маленькая, худенькая, с перетянутой поясом талией, вся в темном и в старомодной черной шляпке, она сидела в коляске прямо, как девушка.

— Да-да — подтвердил Владимир Петрович, — а еще Мария Федоровна умела взглянуть на тебя с особой приветливостью, и каждому командиру эскадрона кивала неподражаемым движением.

Снова не утерпела Мари:

— Лучшая актриса, и та не сумела бы придать этому легкому жесту столько величественной фации.

Полковник продолжил:

— По этому кивку по эскадрону проносилось: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» Объехав фронт, царица возвращалась к своему шатру, где гайдуки помогали ей выйти из коляски. Туда карьером выдвигались от полка офицер-ординарец и штаб-трубач и начинался смотр. Все мы очень волновались и лезли из кожи вон, чтобы не ударите лицом в грязь. Каждый взводный офицер, да и простой солдат чувствовал, что если подкачает, то осрамит всех и навлечет на себя бурю негодования однополчан. Апофеозом же смотра была бешеная атака в сомкнутом строю прямо на шатер императрицы под громовое «ура» — захватывающее зрелище! В десяти шагах от шатра центр атакующей линии на полном ходу круто останавливался! Это вызывало самые восторженные похвалы Марии Федоровны, которая, еще раз всех поблагодарив, отпускала полк… У переезда, на границе поля, нас нагонял сияющий командир, кричавший своим кирасирам: «Спасибо, молодцы, за отличный смотр! Всем по бутылке пива от меня!» Богатый человек был командир!

…Горели свечи в старинной гостиной на когда-то аристократической Сергиевской улице. И только луна, выглядывающая из-за мглистых туч в эту еще одну проклятую петроградскую весну, оставалась неизменной.

На следующее утро в кабинет Орловского, с вызовом озираясь по сторонам, вошел Мирон Прохорович Турков с вопросом вместо приветствия:

— А чего это Марусечки вашей нынче здесь не наблюдается?

— Товарищ Лысцова занимала мой кабинет на время моей поездки в Москву. Теперь она будет размещаться вместе с другими делопроизводителями Почему это вас заботит и отчего Маруся «моя»? Чем вы недовольны? — с ответным напором проговорил Орловский, спиной опершийся на православную звезду на спинке кресла, чувствуя, что не зря спозаранку Турков закрутился, словно бес перед заутреней.

— Да так, — присев на стул перед столом, ответил Мирон Прохорович, щуря зоркие глаза под кустами бровей. — Может быть, оттого, что вспомнил наш последний разговор и то, как плохо вы отнеслись к моим замечаниям.

— К каким именно? Не припоминаю.

— Как же-с? Я тогда сказал, что сослуживцы о вас говорят: «Больно он высоко крылья стал забирать, зашибает воздуха-то много!»

Орловский мрачно уставился на него.

— И что же? Давайте понятнее и быстрее, товарищ Турков! Мы на ответственной службе.

— Именно-с, а теперь я и другое вам из народной мудрости скажу: своего не разбрасывай и чужого не захватывай!

— Это вы о екатерининских серьгах, которые я в Москве изъял у гаврилки Куки?

Турков нагло ему подмигнул.

— Так уж у самого Куки и забрали?

Орловский с интересом поглядел на него.

— А у вас об этом имеются более точные сведения?

— Слухом земля полнится, — с прежним нахальством сказал Турков. — О московских ваших делах не будем-с, упивайтесь ими на здоровье. А вот какой вопросик: у вас, кажись, проходил задержанный с оружием Захаров?

Вчера кирасирский полковник рассказал Орловскому, что налетчик в пенсне забрал у него фальшивый паспорт на фамилию Захарова, но не успел вернуть, так как затем началась схватка в зале ожидания, Вряд ли вопрос Туркова мог иметь отношение к тем событиям, но раз так легли карты, значит, от вчерашней пограничной истории и вообще от всего, связанного с фамилией Захарова, стоило открещиваться или хотя бы запутать разговор на эту тему.

— Сразу не могу сказать, — ответил Орловский.

— То мои замечания не припоминаете, то сразу не можете отвечать… Перетрудились на Москве?

Орловский остро взглянул на него и резко произнес:

— Турков, хватит ваньку валять! О Москве или о Питере будем говорить? Ты что, допрос мне устраиваешь?

— Ага-а, — протянул Турков, не собираясь в таком тоне дальше разговаривать, но и не думая уходить; потом решительно закинул ногу на ногу. — Норов-то скрыть не удается! Вот и Марусечка ваша с такой же амбицией. Я ее потому вашей и называю-с, что порода у вас одинаковая, не рабоче-крестьянская.

— Уже говорил вам, что я из разночинцев, и Маруся такого же происхождения. У нас в Совнаркоме, к вашему сведению, почти все такие, а товарищ Ленин даже из дворян.

— Ага, — нарочито с простецкой интонацией повторил рыжий, — это вы, Бронислав Иваныч, хорошо запомнили. Однако по некоторым вещам в памяти провалы наблюдаются. Так что подумайте-с все же как следует над поговоркой, что я сегодня привел. Народ не станет зря говорить.

— Непременно постараюсь усвоить народный опыт, Мирон Прохорович.

— Превосходно-с! Ежели действительно крепко примете это к сведению, мы с вами ой как дружно сможем вместе работать, действительно по-товарищески!

Взяточник, проходимец, демагог Турков явно намекал на возможность каких-то их выходящих за рамки службы отношений.

«Почему он на это отважился со мной, пользующимся известностью неподкупного комиссара? — подумал Орловский. — Что-то вынюхал, очевидно, случайно: или через своих знакомых в Москве, или от людей на советско-финской границе. Худшее, ежели заподозрил меня по вчерашнему инциденту! Паспорт Захарова могли в зале подобрать пограничники-чекисты и после опроса свидетелей установить, что именно этот Захаров и вел бой с бандитами, при этом командовал явно офицерами. Проверка же официального пути выдачи выездного паспорта Захарову обнаружила бы, что советские органы такового не выписывали. А после уточнения номеров паспортных бланков выяснилось бы, что бланк паспорта Захарова числился именно за комиссаром Орлинским. Руководивший же схваткой с налетчиками на границе Захаров совсем недавно был задержан патрулем с оружием и подлежал тюремному заключению, но был освобожден как психически больной человек при помощи того же Орлинского. Выходит, что комиссар Орлинский клепает фальшивые паспорта!»

Орловскому было опасно продолжать игру с Турковым, ибо невероятная ставка в этой рулетке могла стоить головы десяткам сподвижников резидента Орги.

Поэтому Орловский решил сменить тон, улыбнулся как можно дружелюбнее и проговорил:

— Какие мы с вами колючие, Мирон Прохорович! Вот и в прошлый раз начали спорить, а расстались все-таки на вполне дружеской ноте. Вижу, что и сегодня к этому идет. Действительно, чего нам делить?

Тот одобрительно усмехнулся и впервые за время их взаимоотношений перешел на «ты»:

— Фартовые намеки, значит, ты понял? Смекаешь, как наши подследственные выражаются?

— Даже больше, чем ты думаешь, — ответил Орловский и постарался в турковской манере подмигнуть ему.

— Полагаю, в ближайшее время можно не опасаться, что ты будешь из пыли вытаскивать это старье, давным-давно отработанные дела по сережкам и по следователям-взяточникам Кухаркину, Полте-ву, Прямокобыльскому?

— А мне, Мирон Прохорович, так и так по крайней занятости не до этого, честное партийное слово! Живи спокойно. — Орловский, стараясь завершить разговор на скользкую тему, начал перебирать бумаги на столе…

Глава третья

Поздним вечером этого дня постояльцы квартиры Орловского, помолившись, укладывались спать, когда во входную дверь черного хода постучали. Стук был осторожный, но не условный, как давали о себе знать являвшиеся к резиденту в крайних случаях агенты Орги. Однако вряд ли это были и представители власти, обыкновенно барабанившие хамским образом. Кого же принесло на ночь глядя, когда на улице небезопасно от бандитов и патрулей, придирчиво проверяющих документы?

Никто из посторонних не знал и не должен был знать, что у Орловского живет Мари Лисова и отлеживается раненый полковник. На случай неожиданного вторжения чекистов Орловский приготовился и сейчас дал команду. Они с Мари подхватили Захарина под руки и помогли ему дохромать к шкафу с львиными головками в дальней комнате. Отодвинули в нем заднюю стенку, сначала устроили полковника в потайной чулан, там же спряталась Мари.

Орловский наскоро собрал одежду гостей, бросил ее на свою постель, прикрыл накидкой. Погасив везде свет, вернулся в прихожую и прислушался к тому, что происходит на лестнице. Там было тихо, но вот настойчивый стук повторился. Если бы в квартире раньше не горел огонь, видный через окна на улице, можно было попросту не открывать: комиссар уголовной службы часто по работе не ночует дома. Склонялся к этому резидент и сейчас, думая, что посетитель за дверью вряд ли знает, где окна его квартиры, а если и заметил свет, можно в крайнем случае ему объяснить — мол, был с дамой и не мог ее компрометировать.

Однако человек на лестнице словно видел через дверь и читал его мысли, он еще раз постучал, потом глухо представился:

— Бронислав Иваныч, это я — Колотиков Иван Мокеич!

Узнав голос бывшего привратника комиссариата, Орловский зажег в прихожей свет и открыл дверь, приглашая того зайти.

Колотиков вошел в прихожую, сдернул картуз с седой головы, в большом смущении прижал его к груди под бородищу и залепетал:

— Бронислав Иваныч, простите Христа ради! Не обессудьте, что в столь неурочный час! А как мне иначе, я от Туркова, вы ж подсказали, скрываюсь. Днем боюсь по городу ходить — знакомые опознают, в темнотище сподручнее. Беда у меня! Как уходил со своей квартиры, забрал все деньги, ценности и обретался в подвале у знакомого дворника, человека церковного. А поди ж ты, вчера ночью он меня обокрал и ноги унес. Остался я гол, помогите чем можете! Мне обратиться больше не к кому!

— Откуда ты знаешь мой адрес? — первым делом уточнил разведчик, снова закрывая дверь на все запоры.

— А курьера-то, помните, я отправлял сюда однажды в воскресенье со срочным пакетом из Совнаркома на ваше имя? Потому как был в тот выходной день я один в комиссариате и пришлось ваш адресок в списке начальства разыскать и тому скороходу вручить, — обстоятельнейше объяснился Иван Мокеевич.

Этот подробный пересказ истории, которую и так нетрудно вспомнить, не понравился Виктору Глебовичу. Подозрительным было и то, что лакейски услужливый Колотиков теперь, заявившись в ночь, будто его близкий знакомый, быстро успокоился и зорко осматривался вокруг. Орловский перехватил его взгляд на стоявшие под вешалкой сапожки Мари, которые сам не заметил…

Пришлось Орловскому небрежно проговорить:

— Никак не соберусь очистить квартиру от рухляди прежних владельцев… Остался без средств, говоришь? А сын-то не помог?

Привратник вытянулся перед ним, словно перед министром в старые времена, и доложил:

— Андрей мой отбыл на Дон к их превосходительствам генералам Алексееву и Корнилову Россию освобождать от красной нечисти.

— Вот как? Проходи, — указал ему в сторону кухни Орловский и пошел туда, зажег свет.

На кухне Колотиков с торжественным выражением налице уселся рядом со столом для прислуги на табуретку. Орловский, опустившись на стул у буфета, внимательно посматривал на странно ведущего себя и сделавшего только что смертельно опасное для себя заявление Ивана Мокеевича.

Тот, огладив усищи и бороду, вдохновенно продолжил:

— Скажу как на духу. Много по роду службы своей повидал я разных людей в министерстве при государе. У меня привратницкий глаз что алмаз. И давно почуял, что вы, Бронислав Иваныч, не совсем тот, за кого себя выдаете! Вот как хотите: Мирошка Турков никогда рабочим не был и вы никаким революционером не состояли.

— А кем же я был? — с деланной веселостью осведомился Орловский.

— Думаю так, что вы из тех господ, какие в министерство мимо меня хаживали через парадный подъеззд Уж больно вы холены и отменно знаете следовательское, судейское дело. Потому вам напрямки сейчас и обсказал о своем Андрейке.

Орловский, развалясь на стуле, иронически поглядывал на привратника, думая, что нельзя ему верить. Человек, скрывший свой допрос Целлером, давший чекистам какую-то подписку, никоим образом не мог быть подпущен к разговорам на такие темы не то что с резидентом, а и с любым членом его Орги.

— Я рад Иван Мокеевич, что произвожу такое впечатление. А то нашу большевистскую партию генералы, к которым твой сын неосмотрительно направился, называют сбродом, сворой хамья. Лоск же и знания мои оттого, что я по отцу поляк, родом из Варшавы, там же в университете неполный курс закончил и долго работал у мирового судьи. Кроме того, немало жил за границей. — Он мрачно взглянул на Колотикова. — Липшее мне ты сказал про сына-ком-тру. А помочь я тебе могу лишь снова попасть на Гороховую, откуда по доброте своей вызволил. Убирайся подобру-поздорову! Прощаю тебя с условием, чтобы ты мне на глаза не попадался больше никогда.

Иван Мокеевич не растерялся, не запаниковал, а только глаза его на мгновение сверкнули ненавистью. И все же он нашел силы сохранить на лице некое смирение, поклонился и молча засеменил в прихожую, надевая на ходу шапку.

Орловский уже почти не сомневался, что старика подослали провокатором.

«Кто? — быстро соображал он, идя за Колотико-вым и сторожа каждое его движение. — Скорее всего, Целлер, который, очевидно, сумел найти с ним общий язык на допросе. А ежели Колотиков чекистский прихвостень, что он мог успеть здесь заметить? Сапожки Мари? Однако можно поверить и в то, что они остались от бывшей хозяйки. А может быть, уловил запах лекарств, перевязочных средств Захарина, который, возможно, еще витает в воздухе? И посуды на кухне многовато для одного человека… Теперь моя очередь проверять тебя, Иван Мокеевич».

Резидент распахнул перед Колотиковым дверь и нарочито возмущено с грохотом захлопнул ее за ним вслед. Потом стремглав пронесся к шкафу перед чуланом, скомандовал отбой тревоги. Надевая шинель, засовывая в ее карман кольт, он коротко объяснил Мари положение и необходимость сейчас же проследить за привратником.

Затем Орловский осторожно отворил входную дверь, скользнул на ни разу не мытую после исчезновения господ лестницу и, прислушиваясь, спустился вниз. Через запыленное оконце он увидел, что Колотиков, сгорбившись и сунув руки в карманы поддевки, быстро уже выходит из двора на улицу. Орловский ускорил шаг и вскоре в потемках Сергиевской пристроился в «хвост» Мокеевичу.

Нисколько не похожий на скрывающегося от кого-то, Колотиков вышел на Литейный проспект и размашисто зашагал к Невскому. Вскоре он свернул на него и взял курс на Адмиралтейство.

Едва поспевающий за ним Орловский подивился прыткости старика и своему везению:

«Неужели на Гороховую идет, сразу доложить в ЧеКа о результатах своей провокации?»

Когда привратник, пару раз оглянувшись, направился к Гороховой, сомнений не осталось. Колоти-ков скрылся за дверями ведомства Урицкого, а Орловский в подъезде дома напротив, подняв воротник шинели, приготовился ждать сколько нужно, чтобы довести свою проверку до конца.

Колотиков снова вынырнул на Гороховую уже за полночь. Поеживаясь от прохлады, он надвинул картуз поглубже и двинулся куда-то уже глухими улочками.

Резидент нагнал его около арки, ведущей во двор двухэтажного особняка, и, уперев ствол револьвера в спину провокатора, приказал:

— Поворачивай в подворотню, шваль, сейчас побеседуем начистоту.

Привратник вздрогнул, обернулся и, узнав Орловского, обреченно произнес, переходя на «ты»:

— Ей-Богу, всеми печенками чуял я, Бронислав Иваныч, что не обхитрит тебя Целлер.

Орловский подтолкнул стволом между лопаток теперь еле плетущегося Колотикова.

— То ты, каналья, во мне контру учуял, то мудреца несусветного. Хватит молоть! Рассказывай все как есть, иначе останешься здесь навсегда.

Привратник остановился и обернулся, привалившись спиной к кирпичной стенке, выщербленной, словно около нее уже кого-то расстреливали. Взглянул в глаза Орловского и устало сказал:

— Мне теперь куда ни кинь, всюду клин. Расскажу правду — Целлер убьет, совру — ты прикончишь. А главное, Андрейке я уж никак не помогу.

— Где он все-таки?

Иван Мокеевич тряхнул головой, стянул картуз и вытер им вспотевшее лицо.

— Да вроде как в заложниках у Целлера. Тем, что сына ему отдал, я окончательно и продал душу свою чекистскому дьяволу. Оно как получилось? Стал Целлер меня тогда допрашивать, я про портсигар-то ему все и выложил. А они (Густавсон там тоже был — такой маленький) принялись меня все равно по спине — бить, почки отбивать. Я ими и так маюсь, смерть моя подошла. «Чего еще надобно? — спрашиваю. — Все исполню». Целлер и начал меня сговаривать против тебя на дело.

— Именно против меня? — спросил Орловский, видя, что, оказывается, его персоной, даже не появись он на Гороховой, и так бы чекисты занялись.

— Ага, Бронислав Иваныч. Ты ему, видать, был с самого начала нужен. Мы кумекали, как мне за тебя в комиссариате взяться, когда я из ЧеКа выйду. А тут ты сам выручать меня, мерзавца, пожаловал. Лишь ты на проходной появился, Густавсон ко мне в камеру забежал и приказал действовать по обстановке. Ну, а потом Целлер продолжил наш театр. Сына же моего, беспутного пьяницу, они позвали служить в свою отдельную роту ЧеКа. Андрейка согласился, ему, дураку, и на такое пойти, что штоф вина выпить…

Слезы текли по лицу старика, они тонули в его усах, бороде. На губах Колотиков их слизывал почти беззубым ртом, продолжая — мямлить:

— Я Целлера да Густавсона просил, чтобы не отнимали сынка-то единственного у меня, супруга моя от тифа зимой померла. Мало им, что ли, из меня, православного, Божью душу вынуть? А они: «Разве мы отнимаем сына? Он человеком при нас будет». Не знаю, чем Андрейка у них занимается. Я тогда после ЧеКа, как ты велел, с нашей старой квартиры съехал, и он у них в казарме где-то за городом живет. Чего там делают? Может, людей расстреливают… Тем убивцам перед казнью по бутылке спирта дают, я на Гороховой слыхал, Господи.

Переживания чекистского агента, определившего сынка в расстрельную команду, Орловского не занимали, и он вернул разговор в нужное русло:

— В чем же должна состоять твоя работа со мной?

— А вот сегодня послали тебя попытать про происхождение. Тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ну и как сейчас оценили на Гороховой твой отчет? Кому ты рапортовал?

— Сам Целлер выслушивал, — вздохнул и вытер картузом мокрые глаза Колотиков. — Какое у него впечатление, не могу знать. Он свои мнения и мыслишки прячет наглухо. Я подробно доложил наш разговор и твои ответы, возмущения. Он приказал за новым заданием явиться через три дня.

Орловский спрятал кольт в карман шинели, проговорил мягче:

— Вроде не врешь ты мне. Теперь вот что скажи. А почему ЧеКа решила мной заняться, как думаешь?

Старый привратник взглянул на него как многоопытный человек.

— Об этом мне не докладывали. Но думаю, что не поверили на Гороховой в ограбление твоего кабинета. Ты в ограблении у Туркова сомневался, а чекисты — у тебя.

— Выходит, что один Турков глупый, — усмехнулся резидент, — заподозрил лишь твою особу.

— Нет, — покачал головой Колотиков, — умен и Мирошка. Я так подумываю, а не сдал ли он меня дружку своему Целлеру для того, чтобы против тебя чего вынюхать?

— Вон даже как? И ты не прост, Иван Мокеевич. Хитроумие сразу различаешь.

— Эх, Бронислав Иваныч, будь я вам всем под стать, разве ж мне почки на Гороховой стали отбивать да пьяного сына душегубом делать? Однако насколько моей смекалки хватает, тебе подскажу, что в последние дни прямо ополчился против тебя Целлер. Затягивали-то они меня с Густавсоном в это дело больше, думаю, на всякий случаи. А вот задание к тебе домой идти давали вчера уже специально, словно после той кражи еще разведали про тебя что-то подозрительное.

Орловский понял, что это «что-то» наверняка паспорт Захарова-Захарина. Значит, нашли его чекисты после перестрелки офицеров с гаврилками в зале ожидания таможни и заинтересовались происхождением документа. То есть произошло так, как он себе представлял, с самыми худшими для себя последствиями.

Резидент поглядел на Ивана Мокеевича, обреченно стоящего у стенки, и заметил:

— Ты, я вижу, все-таки относишься ко мне неплохо.

— А как я могу иначе, Господи! Вы мне и про портсигар тогда поверили, — снова уважительно перешел на «вы» привратник. — И вообще, не их вы гнилого роду-племени, это я вам сегодня от всего сер>дца сказал. Привратника да швейцара, официанта тут не проведешь. Что я, барина не почую? От ваших разговоров, батистовых подворотничков на гимнастерке, походки и другого прочего породой столбовой несет, — бормотал Колотиков, жалко всхлипывая.

— Неужели? Ты так и сказал Целлеру?

— Ничего такого я ему не говорил, — отозвался Мокеевич. — Чтобы целым остаться, мне достаточно приказания Целлера формально исполнять. Много чести будет, чтобы такой гниде я нутро свое выкладывал… Эх, как Андрейка к ним свернулся, жизнь мне уж не больно мила.

— Ежели ты находишь нужным чекистам кое-что не договаривать, не поделишься ли этим со мной; например, твоими впечатлениями от посещения моей квартиры? — попросил Орловский.

— Извольте, Бронислав Иванович. Не поверил я, что дамская обувка у вас в прихожей от старых хозяев. А на кухне — фартучек, каким женщина только сегодня пользовалась, с пятнами от воды. Вы такого фартука не наденете на себя. Ясно, что не один живете, но зачем-то скрываете этот факт. И еще подозрительно, что пахнет у вас даже в прихожей будто в лазарете. Этот запах нынче любой петроградец за версту различит. Болезнь да смерть как косой косят… И в комнаты почему-то не захотели вы меня пустить. Как барин вы вели себя правильно, но комиссар простого человека никогда на кухне принимать не станет. Это все тоже не докладывал я Целлеру.

— Спаси тебя Христос, Иван Мокеевич, ежели правду говоришь, — вырвалось у Орловского. — А убивать я тебя так и так не стал бы. Тебе, это ты верно сразу отметил, у чекистов теперь клин. Я ведь могу сейчас же, лишь тебя отпустив, к Целлеру пойти и наш разговор пересказать. И он поверит, потому что про службу у них твоего сына я не мог узнать ни от кого, кроме тебя. Провалившийся агент у чекистов заслуживает лишь пули. Поэтому снова отпускаю тебя на все четыре стороны.

Иван Мокеевич упал перед ним на колени, согнулся в земном поклоне и запричитал, словно евангельский мытарь:

— Прости меня, грешного!

Выйдя на Исаакиевскую площадь, Орловский поглядел на возведенную в начале этого века гостиницу «Астория», где проживал популярный петроградский журналист Ревский, его агент.

В роскошном фойе «Астории», захваченной в первые дни февральской революции отрядами рабочих и солдат, теперь было спокойно, как встарь. Орловский, предъявив дежурному комиссарское удостоверение, стал подниматься наверх.

Ревский, слава Богу, ночевал сегодня без очередной дамы. На стук Орловского он открыл дверь своего номера и, увидев гостя, любезно кивнул. Потом с извиняющимся видом переложил приготовленный на всякий случаи револьвер из кармана стеганого, отороченного золотистой каймой атласного халата снова под подушку огромной кровати с расшитым райскими птицами одеялом. Как человек, готовый и привыкший к любым неожиданностям, если и среди ночи поднимут, он молча сел на диван и закурил папиросу, внимательно глядя на резидента непроницаемыми глазами.

Опустившийся в кресло напротив него Орловский без обиняков изложил историю с провокатором Мокеевичем.

— Довольно ловко за вас товарищ Целлер взялся, — усмехнулся Борис. — Прикажете мне провести ответную акцию?

— Вы правы, действовать придется вам, — одобрил его готовность резидент. — В Орге нет человека, более приближенного к Целлеру, чем вы.

— Нетрудно об этом догадаться, Бронислав Иванович. Я же за всеми подручными и приятелями Якова Леонидовича присматриваю с тех пор, как вы впервые заговорили о нем.

— Насколько помню по вашим сведениям, самые доверенные у Целлера комиссары это Густавсон, Бенами и Коссель?

— Так точно.

— Я выделяю Густавсона, который ходил на Гороховой за мной по пятам. И Колотикова он с Целлером готовил к провокации. Этот господин, судя по всему, поставлен на надзорную работу по моей персоне. Им и займитесь, пожалуйста.

Ревский затушил папиросу в пепельнице из яшмы, поглубже запахнул халат на широкой груди, протянул руку с браслетом, который и на ночь не снимал, к тумбочке и достал табакерку с кокаином. Вложил щепотку порошка в ноздрю, втянул в себя и произнес уже оживленно:

— Роман Игнатьевич Густавсон как нельзя более подходящий господин товарищ для того, чтобы его поймать с поличным на служебном преступлении. Труслив, мало выдумки, алчен. Я ему предложу продать мне присвоенное им при обысках золото.

Орловский скользнул глазами по шикарной обстановке номера и заметил:

— Несмотря на вашу богатейшую событиями жизнь и эти апартаменты, вы вряд ли на искушенного Густавсона произведете впечатление человека, скупающего золотые слитки или червонцы.

— Помилуй Бог, чтобы я эдаким миллионщиком попробовал предстать перед Романом Игнатьевичем. А насчет моей биографии вы изволили заметить совершенно справедливо. Именно из-за нее Густавсон мне все-таки поверит. Вы слыхали, что я у самого Алексея Николаевича Хвостова был особо доверенным лицом?

— Поговаривали, что вы в бытность Алексея Николаевича министром внутренних дел в пятнадцатом и шестнадцатом годах являлись едва ли не его близким приятелем.

Ревский неторопливо поправил полу халата на колене, обтянутом розовыми шелковыми кальсонами, пригладил белокурую волну растрепавшихся волос, придав лицу достойнейшее выражение.

— Считайте, как вам будет угодно, а история наших взаимоотношений с Алексеем Николаевичем такова. Мы сошлись, когда господин Хвостов был губернатором Нижегородской губернии, откуда я родом из дворянского семейства начальника уездной полиции. Я начал исполнять его секретные поручения, в особенности во время выборов в Государственную Думу видного местного деятеля «Союза Русского народа», издателя газеты Барана. Когда Алексей Николаевич стал министром внутренних дел. я, уже петербургский журналист, был принят по его личному желанию в агентуру Департамента полиции.

— Во время Великой войны вы были известны и другой деятельностью, — проявил осведомленность Орловский, занимавший тогда должность главного военного прокурора при штабе войск Западного фронта.

Ревский согласно кивнул:

— До этого на балканской войне я воевал добровольцем в болгарской армии, где получил знаки отличия. А в упоминаемый нами отрезок времени на Великой войне я был помощником уполномоченного Красного Креста Северо-Западного района.

— Хорошо помню и вашу знаменитую статью в «Биржевых Ведомостях» под названием «Мы готовы», появившуюся перед войной и наделавшую столько шуму, — уже с умыслом сказал Орловский.

Он знал, что эта статья была написана Ревским едва ли не под диктовку тогдашнего военного министра Сухомлинова в присутствии его сподвижника жандармского подполковника Мясоедова, уволенного со службы за взятки, а с началом Мировой войны назначенного в разведотдел 10-й армии. Военным следователем при Ставке Верховного Главнокомандующего в 1915 году Орловский расследовал дело Мясоедова о шпионаже в пользу немцев, за что того казнили. А в 1916 году сняли с должности Сухомлинова и отдали под суд по обвинению в злоупотреблениях и измене. На процессе это не удалось доказать, но бывший министр признал себя виновным в слабой подготовленности армии к войне. Из-под стражи его освободили пришедшие к власти Советы.

Таким образом на все «готовые» вдохновители борзописца Ревского расплатились за свои успокаивающие декларации, и Орловскому было интересно, как теперь его агент относится к той истории. Но беспардонности у Бориса Михайловича не убавилось, а, очевидно, еще прибыло после плавания в кровавом болоте ЧеКа, потому что Ревский лишь снова польщенно закивал.

— У вас отличная память. Но еще более я прославился, когда мне удалось проникнуть в келью Фло-рищевой пустыни, где был заточен враждующий с царской семьей и Григорием Ефимовичем Распутиным монах Илиодор, он же Сергей Труфанов, и напечатать в газетах беседу с ним.

— Как же, отменно помню и эту публикацию. Ежели не ошибаюсь, с нее у вас и начались неприятности по распутинским делам?

Борис огорченно поморщился.

— В общем, да. Как раз в этом история наших взаимоотношений с Хвостовым довольно печально и продолжилась. Когда расстриженный Илиодор сочинил свои грязные «воспоминания» о Распутине, теперь известные как книга «Святой черт», я сообщил Алексею Николаевичу, что могу оказать русскому правительству большую услугу, убедив Илиодора отказаться от выпуска мемуаров, компрометирующих Двор и особенно Цесаревича. Его высокопревосходительству господину министру мое предложение показалось весьма приемлемым, так как стало известно, что немцы собираются разбрасывать с аэропланов в наши окопы прокламации с заключающимися в рукописи сведениями.

— И тут, как всегда это бывает, с дурными последствиями вмешались деньги, — подсказал ему Орловский, чтобы Борис был определеннее и откровеннее.

— Увы, Бронислав Иванович. Для того чтобы ехать к Илиодору, жившему тогда в норвежском городе Христиания, я для начала взял у Алексея Николаевича пять тысяч рублей. Отправился к Труфанову и вел с ним переговоры…

— …уже об убийстве Распутина, как стало потом понятно из вашего покаянного к старцу письма, — продолжил уважавший друга царской семьи Распутина Орловский, чтобы Борис не вилял.

Безмятежный и благородный только на вид красавчик Ревский, сокрушенно вздохнув, согласился:

— Увы, с самого начала господин Хвостов предложил мне уговорить Илиодора на убийство Григория Ефимовича. Вы ведь не могли забыть и то, что едва ли не все эти так называемые лучшие люди России видели в Распутине лишь персону, марающую государя. Притом Хвостов уже едва держался на посту министра, и мог из-за ставшего тогда премьером Штюрмера слететь и даже попасть под суд.

— Как же спланировал покушение Илиодор? — продолжал направлять Орловский собеседника ближе к делу.

— Ему потребовалось пять фальшивых паспортов для исполнителей из Саратовской губернии, оружие и шестьдесят тысяч рублей деньгами. Ну, а потом все это просочилось вплоть до государыни, и меня арестовали.

— При обыске у вас, кажется, нашли пять револьверов и талон министерства внутренних дел на шестьдесят тысяч рублей золотом, еще не полученных из казначейства? А также, по-моему, были найдены свидетельствующие о замысле покушения записка Илиодора к Хвостову и ваше письмо к министру.

— Приблизительно так. Бронислав Иванович. В общем. Алексей Николаевич потом уже не смог конспирировать по этому делу, и был снят с поста министра. А чтобы мне самому уцелеть, я тогда действительно обратился с письмом к Григорию Ефимовичу. В нем я раскаялся, что по поручению «высокопоставленной особы» согласился организовать покушение на жизнь Распутина и предостерегал его, что оно уже подготовлено. Просил у Григория Ефимовича прощения и заступничества.

— Возможно, молитвами Григория Ефимовича вы и до сих пор живы, Борис… Ну что ж, ежели обо всех этих фактах вашей биофафии хотя бы понаслышке знает Густавсон, он может вообразить, что ваши бывшие покровители, «высокопоставленные особы» до сих пор кредитоспособны, чтобы приобрести золото.

Ревский вальяжно откинулся на спинку дивана, обитого штофом с золотой ниткой.

— Ежели лично мне сам министр доверял суммы по шестьдесят тысяч целковых золотыми рублями, почему бы не клюнуть грязному комиссаришке с Гороховой? Кстати, на той же улице в доме шестьдесят два проживал и умученный Григорий Ефимович, Царствие ему Небесное.

На следующее утро секретный сотрудник ЧеКа Ревский стучался в кабинет к Роману Игнатьевичу Густавс ону.

С обычной резиновой улыбочкой комиссар принял его в своем кабинете и учтиво молчал, пока по-свойски усевшийся в кресло перед столом Ревский не заговорил:

— Роман Игнатьевич, я на днях просматривал кое-какие дела у Целлера, вы же знаете, он мне предоставляет их читать, — с нажимом произнес он, — и нет-нет да натыкался на некоторые знакомые фамилии. Имею в виду людей из бывшего окружения Распутина, например, чиновника по особым поручениям при председателе Совета Министров Штюрмере Мануйлова-Манасевича, а также фрейлину Вырубову. Ежели слыхивали, я когда-то в качестве репортера имел определенный вес в этих кругах и писал об Илиодоре.

— Ну да, в качестве репортера, — ехидно подчеркнул Густавсон и с усмешкой посмотрел на него.

— Я вижу, Роман Иванович, что вы не только об этом слышали, но и определенно что-то хорошо знаете, — льстиво продолжил Борис.

— Как же, как же, кое-что нам действительно известно, — самодовольно едва ли не пропел фальцетом Густавсон.

Он встал из-за стола и подошел к одному из дубовых шкафов у стены, распахнул дверцу и, приподнимаясь на цыпочки из-за маленького роста, достал с верхней полки папку. Вернулся на место, аккуратно положил ее перед собой и долго развязывал тесемки, возможно, нарочно выводя Ревского из терпения.

Наконец вытащил оттуда несколько бумаг и еще потомил:

— Как не знать, если мы приняли обагренное кровью революционеров архивное наследие от царской охранки.

Роман Игнатьевич отделил из стопки лист, подержал его ближе к носу, будто обнюхивая, и протянул Ревскому со словами:

— Читайте уж, коли товарищ Целлер вам доверяет просматривать даже нынешние донесения.

Ревский уже узнал серую плотную бумагу, на которой писали текущую информацию в Департаменте полиции, и, взяв в руки страницу, ознакомился с ее содержанием, в оригинале изложенным согласно старой орфографии:

Степан Петрович Белецкий с 1911 по 1914 год был директором Департамента полиции, а в 1915 и 1916 годах — товарищем министра внутренних дел А. Н. Хвостова и недругом его личного агента Ревс-кого. Он старался держаться подальше от подготовки покушения на Распутина и не мог напрямую передавать на это средства. Однако для задуманной провокации Густавсена Ревскому было удобнее, чтобы он считал Белецкого их с Хвостовым ближайшим сообщником, ворочавшим для этого десятками тысяч рублей.

Борис вернул бумагу комиссару, многозначительно промолвив:

— Огромные суммы ассигновались царскими сатрапами, министром Хвостовым и товарищем министра Белецким на расправу с царским Гришкой из-за его влияния на кровавый трон. А я как ненавистник самодержавия был готов ликвидировать Распутина, чтобы ускорить приближение революции… Нынче же рублевые средства уже мало кого интересуют из состоятельных людей, другое дело — золото. Некоторые из тех, о ком я вам говорил, мне и по сей день не дают покоя. Неймется им и при народной власти.

После этих слов Роман Игнатьевич вытянул шею, словно почуявшая дичь охотничья собака.

— Вы хотели донести на них?

— Скорее — посоветоваться. Они не замышляют ничего контрреволюционного, хотя тут имеется спекулянтский душок.

— Да кто же это? — не выдержал Густавсон, попавшийся на удочку Ревского.

— Хотя бы те, кого мы в числе других упоминали: Хвостов и Белецкий.

— Ах, ах! — воскликнул Роман Игнатьевич, — так они не покинули Петроград и продолжают благоденствовать? Как же их миновали наши обыски?

— Этих «бывших» не то что обыскать, а и обнаружить в городе невозможно. На меня они выходят только через своих агентов.

— Да что же вы, ей-богу, тянете, Борис Михайлович! Какие у них предложения?

Ревский изобразил на лице недоумение, на какое только был способен, и развел руками.

— Представьте себе, просят приобрести для них золото в царских червонцах. Вероятно, собрались драпать за границу и желают вложить деньги надежнее.

Комиссар откинулся на спинку кресла, возвышавшуюся над его кукольной головкой, и произнес с негодованием:

— Ну и негодяи, много награбили у народа! Кровососы, мерзавцы… Что же с ними делать?

— Прикажете войти в сношения с гражданами Хвостовым и Белецким для подготовки их ареста?

Комиссар испытующе посмотрел на Ревского и одобрил только первую часть предложения:

— Обязательно свяжитесь с ними.

— О чем же с ними разговор вести, Роман Игнатьевич? Обещать на продажу золото?

Густавсон вскочил с кресла, подошел к окну и, сцепив ручки на груди, уставился через стекло на улицу. Потом обернулся и бесшабашно воскликнул:

— Непременно обещайте. Даже так скажите: «Достану в любом количестве!»

— Да? А не лихо так будет заявлять?

— Ну не тонну же этим господам требуется золотишка. Я знаю, им столько надобно, сколько уместится в обычном дорожном бауле.

Ревский кивнул, закурил папиросу.

— Хорошо. Нам осталось согласовать операцию с товарищем Целлером.

Снова Густавсон отвернулся к окну, буркнув:

— Не надо.

— Отчего? — с крайним недоумением воскликнул секретный сотрудник.

Роман Игнатьевич подошел к нему и, пользуясь тем, что Ревский сидит, склонился над ним и повнушительнее отчеканил:

— Мы это дельце должны обделать только с вами. Никому ни слова! Даже Урицкому. Согласны так действовать со мной?

Агент растерянно смотрел снизу на комиссара и цедил:

— Я сыскную службу знаю назубок еще с личной выучки министра царя, но тут не совсем вас понял. Вы что, хотите конспирировать ото всех, чтобы не утекла информация? Желаете преподнести сюрприз начальству, спровоцировав и арестовав таких знаменитостей?

Густавсон вернулся за стол, сел, поскреб зачесанные височки, портя прическу, и ответил с бегающими глазами:

— Конечно, все в этом роде, Борис Михайлович! Я решил даже для такой операции негласно рискнуть вещественными доказательствами из служебного сейфа — золотом, изъятым при обысках.

Борис, будто восхищенный дерзким замыслом комиссара, таращил глаза.

— Неужели?! Вам виднее, Роман Игнатьевич. Я очень рад вам помочь…

Они еще долго обсуждали детали «золотой» операции.

Глава четвертая

Получив от Мари паспорт на фамилию Тесина, господин Затескин начал обустраиваться на Лиговке.

Для съема квартиры Сила Поликарпович выбрал на углу улицы довольно мрачный двухэтажный дом, из которого легко можно было исчезнуть в переулке, далеко тянувшемся на этой петроградской окраине среди подозрительных лачуг. От них вились тропинки, уходившие в кусты и на пустыри, соседствующие с этими местами неподалеку от Обводного канала.

Дом обратил на себя внимание сыщика прежде всего близостью местного трактира. В его двор за дубовыми воротами постоянно шастала всякая уголовная публика: шпана, нищие, иногда даже появлялись молодчики, походившие на забирох, громил. Все они не работали поодиночке, а явно состояли в преступных артелях, головка которых, возможно, и находилась в том доме. Ясно, что основная часть тамошних встреч, переговоров и прочей деятельности происходила ночной порой, и многие посетители заскакивали к дому не с уличной стороны, а с пустырей, через лазы в высоченном заборе, ограждавшем всю территорию.

Пока у Затескина не было новых документов, он попивал чаи в трактире и ночевал у его хозяина в задней комнатушке, никуда больше не показываясь. Получив паспорт, Затескин тем же вечером появился на проспекте, прогулялся по нему, а потом двинулся за ворота намеченного дома на углу.

Однако стоило пройти внутрь и оказаться в просторном, неосвещенном дворе, как сзади сыщика схватили за руки и попытались их выкрутить!

Сила Поликарпович, разумеется, ждал приблизительно такой встречи, заранее надев на голову приказчицкий картуз с основательной ватной подкладкой и прямо на рубаху — широкое полупальто, воротник которого поднял, а шею замотал шарфом. В эдаких дворах ловко умели действовать «закладкой» — заложенной в рукавицу гирькой, — или кистенем, коли привязана она на ремне. Ударяли сзади с такой силой, что не спасали даже поднятый воротник пальто, но ежели шапка набита ватой, а шея замотана толстым шарфом, тут вполне можно было потягаться сноровкой со специалистами этого. Тем более Затескин превосходно владел навыками отечественного рукопашного боя, обогатив их со времен русско-японской войны кое-какими приемами восточной борьбы.

Он сумел ловко вывернуться из цепких лап нападавших и отскочил, прижавшись спиной вплотную к воротам, дабы снова не обошли сзади. Теперь он увидел, что наступают трое. Сила Поликарпович не просто так заверял Орловского, что его руки не хуже тесака. Обе мгновенно превратились в «руки-ножи»: большой палец прижат сверху к открытой ладони.

Противники втроем ринулись на сыщика, и тот начал их разить: бил сверху вниз с оттяжкой в момент соприкосновения с очередной рожей! Затес-кин без долгой практики вспотел, отбиваясь, но не щадил налетчиков, нанося им удары со всей мощью богатырских дланей.

Один из них уже катался со сломанным носом по земле, а двое других еще яростнее, слаженнее бросались на Затескина. Требовалось уравнять силы. И тут более нервный подлетел как раз справа. Затес-кин со всего маху двинул ему по левой ключице ребром ладони! Тот охнул от боли в переломанной кости, и Сила Поликарпович страшно ударил ему между глаз «клювом цыпленка»: все пальцы плотно прижаты к большому, образуя остроконечный выступ, кисть повернута тыльной стороной вверх. Раненый свалился без памяти.

Тогда оставшийся литовец выдернул из-под чуйки нож.

— А кличут меня в Белокаменной — Тесак, и вы, ребята, зря со мной связались, — весело подал голос Затескин, встряхивая плечищами.

Он знал много способов защиты от ножа: уклоны, захваты руки и тому подобное. Но самым впечатляющим было крепко зажать лезвие ладонью. Решиться на такой прием способен лишь крайне собранный человек. Искусство в том, чтобы не сопротивляться, когда нападающий потянет нож на себя для его освобождения, а следовать за этим движением.

Сыщик перехватил лезвие литовца левой рукой и, подавшись вперед, немедленно пустил в ход свободную правую руку, впечатав задрепанцу кулаком в рот, превращая в месиво его губы. Когда тот выпустил нож и согнулся, закрыв лицо ладонями, сыщик опустил сцепленные в замок руки на его затылок.

Трое налетчиков валялись на земле перед утирающим лоб под козырьком картуза и тяжело дышащим Затескиным.

От дверей дома его окликнули:

— Эй, московский! Как там тебя? Тесак? Заходь к Курёнку.

Затескин усмехнулся про себя этой несерьезной кличке, очевидно, местного главаря. Он, осторожно обходя поверженных и поправляя одежду, прошествовал к говорившему и увидел, что перед ним стоит лысый битюг с пудовыми кулаками.

— Я — Филька Ветошный, — представился тот. — Наконец-то пожаловать соизволил! А то огольцы тебя давно срисовали в трактире, да все в толк взять не могли, что ты за птица.

Они двинулись длинным сводчатым коридором, в который из камор по сторонам подслеповато лился свет, а в комнатухах копошились какие-то люди. Затескин присмотрелся и узнал хорошо знакомые ему по Хитровке «рачьи» квартиры: в таких обычно портные-пропойцы перешивали для «ямников» ворованные носильные вещи для продажи на базаре.

Сыщик воодушевился, подумывая: «В самое нужное место — лиговскую «яму» московский «ямник» Тесак и попал! Понятно, почему сюда заглядывают фартовые, это их «слам» здесь пускают «раки» в дело. А почему тут еще крутятся и нищие? Ну, Куренок сейчас разобъяснит, я же для своего респекта проделал во дворе все необходимое».

Филька провел Затескина по отдельной узкой лесенке на второй этаж. Предупредительно стукнул в дверь условной дробью и на отклик: «Милости просим!» — зашел с гостем в жилище Куренка.

Местный главарь вполне законно получил свое прозвище из-за невысокого роста, худосочности и тонкой шеи. Однако опытный Затескин сразу оценил, что жилистые руки Куренка, как бойцовские петушиные лапы со шпорами, не уступят железкам, а узкая грудь, что надежный щит, судя хотя бы по глубоким шрамам на ней, выглядывающим из ворота атласной черной косоворотки. Такие же отметины пятнали лицо Куренка, на котором действительно по-куриному моргали глазки-бусинки.

— Присаживайся, — указал хозяин на стул около стола с водочным штофом и разными закусками. — Глядел я с окошка, как ты внизу упражнялся. Что ж у тебя за ремесло на Москве? Явно ты не «тумак» и не «сундук», — так именовались на жаргоне не понимающий ничего в воровской жизни человек и не знающий, что имеет дело с ворами.

Сила Поликарпович неторопливо сел, снял картуз, размотал шарф и положил их на колено, оглядел комнату в поисках иконы.

Не найдя ее, перекрестился на восток и пробасил:

— На Хитровке меня Косопузый знал, с ним мы ладились в приемке и отправке «слама». Как к тебе мимо «раков» шел, вспомнил и наших «утюгов» да «волков» «Сухого оврага».

— Это какой же такой Косопузый? — прикинулся несведущим Куренок, слыхавший об этом московском «ямнике», но для проверки недоуменно пяля на гостя глаза. — Это с Тулы, должно, Косопузый?

— Рязанский он всегда был и, дай Бог, есть еще на свете.

— Ага-а, — удовлетворился правильным ответом Куренок и кивнул на пггоф, рядом с которым на под* носе стояли чистые граненые рюмки, — ну тада выпей, Тесак.

Сыщик налил себе не до краев, чтобы не упрекнули в жадности и развязности, снова перекрестился и выпил, закусив квашеной капусткой.

— Не хочет и Бога-то обидеть! — с усмешкой оценил этот жест Куренок, подмигивая Ватошному.

Филька, видимо, набожный разбойник, одобрительно улыбнулся, взял табуретку из угла и подсел к столу.

Затескин разгладил баки и ответил:

— В любом деле, а особенно в нашем, без почтения Господа Бога никак нельзя! Возьмите, братцы, хотя б такую историю. Я ее от Тришки-каторжного в хитровской «Сибири» слыхивал… Задумал один кучер обобрать богатейших сестер-хлыстовок, принадлежавших к обществу скопцов. Жили эти две старые девы на Москве в собственном двухэтажном доме с моленной, называемой у них «ивановским кораблем». Ездил с ними кучер по разным дальним монастырям, но не помышлял убить их на дороге, хотя знал-с, что в поездку весь капитал свой они забирали с собой. Известно ему было и то, что старшая сестра возила ломбардные билеты, зашитые в салфетку, которой она и опоясывалась по телу.

— Сколько ж богатства у девиц имелося? — заинтересованно воскликнул Ватошный.

— Тысяч двадцать пять… Да-с, но мысль обмануть их и отобрать деньги никак не отпускала этого человека.

— Неглупый этот кучер был, — важно вставил и Куренок.

Затескин согласно кивнул и продолжил:

— Однажды он обратился к сестрам, что надобно ему сто рублей на какую-то нужду. Сни пригласили кучера в комнаты, старшая вынула из комода большой, туго набитый ассигнациями бумажник, вынула из него две пятидесятирублевые бумажки и, подавая ему, сказала: «На вот, Христос с тобой, разживайся!»

Филька ударил кулаком-гирей по столу.

— Этим хотели отделаться!

— Именно-с, после того не спал кучер ночей, а только и думал, как дельце обланшировать без душегубства. Пошел он на погромку как-то под утро, желая обокрасть сестер спящими. Но как пролез он в окно на кухню, а потом прошел в залу, его по башке ухватом и угостили! Это младшая его усмотрела-с. Задушил немедленно кучер ее веревкой, на какой через забор лез. Потом поднялся на верхний этаж, а там старшая сестра аж с храпом спала и эту можно было не трогать. А вот поди ж ты, подошел он к постели довольно тихо и при свете лампады сначала ударил ее по голове камнем, что со двора прихватил. Затем, бросив на лицо ее две подушки, задушил, затянул на всякий случай покрепче и веревку на шее. Из комода забрал деньги, ломбардные билеты. Спять мало ему, разломал сундук, там денег не нашел ни полушки. С досады взял оттуда короб со святыми книгами и две иконы, в чем не имел-с надобности.

— Небось, то, что короб, иконы взял да давил при лампадке, его и сгубило? — забежал вопросом вперед Филька.

— Обязательно, — подтвердил Тесак-Затескин. — В ту же ночь проезжий на постоялом дворе углядел кучера с узлами. Постоялец не спал, видит, что мужик в отведенную ему комнату прошел, дверь плохо закрыл, словно полоумный, достал деньги, бумаги, сел на кровать и давай их перебирать, бормотать: «Пять тысяч, десять тысяч…». Постоялец моментально и донес городовому на него. На каторге потом тот кучер говорил: «Как бы то ни было, а мне, братцы, этих сестриц, право, жаль. Всему виновник — дьявол!»

Куренок кивнул Фильке, тот разлил по рюмкам, выпили. Главарь вытряхнул из плисовых штанов на стол тряпицу, развернул ее, там оказалось несколько фальшивых целковых старой чеканки.

Он спросил Тесака:

— В этой науке понимаешь?

— Нет, Куренок. Мое ремесло лишь барахло прибирать да сплавлять.

— А чего на Питер прихрял?

— Уголовка не больно еще наладилась на Москве, а чрезвычайка сильно наседает на хвост. Того и гляди, снесут Хитровку нашу. Решил попробовать свою коммерцию у вас вот, ежели не будут возражать артельные.

— Да отчего же? — доброжелательно проговорил Куренок, почесывая под роскошной рубахой израненную грудь. — Друг друга обижать не будем, мы один другому пригодимся.

— Вижу, что и у вас ребят хватает, каким все равно: воробья ли сшибить камнем али человека ошеломить кистенем по голове, — заявил Затескин с подковыркой насчет случившегося с ним во дворе.

Ватошный ухмыльнулся, потирая ладони.

— Не греши, Тесак! Кабы тебя закладкой аль кистенем лупанули, ты б не стоял столь героически против троих обломаев, ладило б тебя на осину.

Во избежание недоразумений, да и чтобы не наболтать лишнего. Затескин перевел беседу на другое:

— О «раках», которые по первому этажу, мне все понятно, а вот чего нищеброды тут шарятся, я из трактира еще наблюдал.

Куренок оживленно улыбнулся, поскреб грязными ногтями щеку со шрамами и сообщил:

— О-о, Тесак, нищая братия — фартовая стихия! Ты в масть ее помянул. Кто на Хитровке ныне этим промыслом еще кормится? — снова, чтобы проверить москвича, спросил он.

— Да кто же-с? «Странники» с Румянцевского дома наиболее успешные, им пока подают православные. Митя-монах вон, Культяпый, Досифей Клюка. Митя-монах, правда, и у нас с Косопузым на подхвате, бывало, потел, — валил Затескин в кучу всех хит-ровцев, которых когда-то использовал или хотя бы прикрывался их именами в сыщицких целях, чтобы при возможном выяснении всего этого Куренком через его московских дружков не попасть впросак.

— Не бывает Митя в Оптиной-то? — показал Куренок, что хорошо знает то, о чем его спрашивают.

— Видать, бывает, раз весточки передавал от старца Аристоклия Афонского.

— Какие же? — заинтересовался Ветошный. Затескин вспомнил, что ему Митя-монах и вправду говорил:

— В победу Белой армии старец не верит, но и то сказал: «Россия еще будет спасена. А пока будет много страдания, много мучения. Вся Россия сделается тюрьмой».

— Эге! — торжественно воздел кривой палец Куренок. — Святой старец глупого не скажет: все должны отсидеть! — Он закурил и продолжил о давешнем: — Известно ль тебе, Тесак, какие у нищих существовали старинные артели? Бывали на Руси такие братства, как целые нищенские цеха. Рассказать, что ли?

— От Мити-монаха не слыхал я такого.

Куренок, видимо, севший на любимого конька, небрежно дернул рукой с папироской.

— Какое понятие о том может быть у Мити? Он как церковной рванью был, ею и остался. Ты послушай меня — как я есть зеленые ноги, — указал он этим определением на себя, бывалого, что не только, дескать, каторгу прошел, а и бегал оттуда. — В тех цехах выбирался начальник, то есть цехмистр с особенными правами согласно обычаям.

— Это откуда ж такой порядок взялся? — заинтересованно спросил Затескин.

— Взято с европ, конечно, а было в Минской губернии лет сорок назад, там самая близь западная. Да-а, каждый член цеха именовался «товарищем»…

Затескин и Филька дружно захохотали.

— Честное варнацкое слово! — поклялся Куренок. — Оттуда, видать, краснопузая голь и стала это словцо использовать… Да-а, для вступления в тот цех всяк должен был быть иль увечен, иль инвалид. Обязан был походить учеником у нищего во звании «товарища», вписывался в специальную тетрадь и вносил в цеховую братскую кружку определенную плату. Учились обычно шесть лет, платили кажный год шестьдесят копеек. Присвоение ученику звания товарища происходило с особой церемонией. В собрании нищих цехмистр экзаменовал молодого в знании молитв, нищенских песнопений и ихнего тарабарского языка. Потом ученик кланялся и целовал руку каждому из старших, после чего садился за общий стол, а в таких случаях полагалось застолье, уже полноправным товарищем.

— Научили господа нищие «товарищей» революции на свою голову, теперь и подавать им некому, — проворчал Затескин.

— Разве ж то, что большаки удумали, тем брат* ским приходило в голову? Нищие по уму все делали. Цехмистр избирался на неопределенное время и в основном из слепых, он собирал цех на обсуждения, для наказания виновных. Раньше с той «правилки» пороли, потом за провинность больше причиталось покупать воску для братской свечи. А самым позорным было, когда обрезали торбу, суму-то, лишался тем самым нарушитель права на нищенство. Для хранения общих сумм избирался ключник. Сбирались же обсудить, что да как, обычно иль в понедельник первой недели Великого поста, иль к Троицыну дню. В этот праздник ставилась в церкви новая братская свеча.

— Все у них шло благолепно, с церковным благословением, — отметил Затескин.

Ватошный же заметил уныло:

— Это все Куренок и тут прививает не только нищим, а и ворам артельным.

— А чем плохо, когда по порядку все идет? — зыркнул на него главарь, только-только закладывающий в этом мрачном лиговском доме азы организованной преступности.

— Можешь устроить меня на своей «долушке»? — спросил Затескин у Куренка.

Тот в последний раз изучающе посмотрел на Тесака.

— Для надежного «залетного» всегда пожалуйста.

— Можешь не сомневаться, — отвечал сыщик, — я человек мертвый- ткни ножом — кровь не пойдет, а притом и из воды сухим вылезу.

Господин Орловский после донесения Затескина о ею вселении к Куренку попытался проделать брешь в преступный мир со своей стороны. Для этого он повел в «Версаль» Мари Лисову, собираясь ее выставить дамочкой, близкой к московским уголовным кругам.

В кабаре Орловский прошел с Мари в свой обычный кабинет. Там он распорядился официанту Яшке пригласить к ним для беседы замеченную агентур-щиком в зале Анну Сергеевну по кличке Брошка, для «случайной» встречи с которой они и пришли.

Стол был накрыт, когда портьера на двери кабинета шелохнулась. Вкрадчиво вступила Аня Брошка, смешавшаяся оттого, что увидела пригласившего ее господина с лихо разодетой и накрашенной дамой. Густо намазанные ресницы Аннет взметнулись, рука в черной перчатке раскрыла веер, который заходил около почти голых в декольте грудей, напоминающих небольшие пушечные ядра.

— Заходите, Анна Сергеевна, не смущайтесь! — воскликнул Орловский. — Я вас позвал, чтобы как раз познакомить с Машей.

Мари подняла обнаженную руку, унизанную сегодня фамильными кольцами, с которыми после исчезновения из родового имения она не расставалась, по-свойски приглашая гостью в их компанию. У Брошки от вида неподдельных драгоценностей спутницы Орловского занялся дух, она сложила веер, приблизилась к столу и присела на кресло.

— Меня, если помните, Борис Ревский вам представлял, — сказал Орловский, наливая Ане ее любимый лафит, — величают Брониславом Ивановичем.

— Как не помнить, — охотно откликнулась Брошка, с поклоном принимая ухаживания и любезность Мари, придвинувшей к ней поближе вазу с фруктами, — вы, Иваныч, почти что «Иван», раз интересуетесь коллекционными вещичками эрмитажного класса, — упомянула она прозвище, каким иногда величают главаря шайки, который не желает выдавать свое истинное имя или кличку.

— Ну, Аннет, тогда и имечко этой женщины Маши правильно пойми, — уже на «ты» и так же иносказательно, как это принято у варнаков, дал понять ей Орловский, потому что «Машей», как и «Иваном» среди непосвященных, обычно прозывалась предводительница группы женщин-воровок.

— Во-он что, — с уважением произнесла Анька Брошка как проститутка, иногда наводчица воров, стоящая неизмеримо ниже такой особы в уголовной иерархии. — Где и как же вы, Маша, «щекотитесь»? — спросила она об уголовном промысле собеседницы и ее подопечных.

Мари распахнула свой ридикюль, откуда глянули на Брошку два маленьких тусклых револьвера.

— Сразу из двух? — что-то осмысляя, проговорила Аня, потом воскликнула: — Да ты не Машка ли Гусарка?

Теперь смутилась до пунцовых щек Мари, но Орловский мгновенно понял: Брошка потому совершенно правильно угадала, что в терактах, проведенных госпожой Лисовой в Петрограде, она стреляла в комиссаров одновременно из двух стволов. Выходило, что слава о «ночной гусарке» в Москве, так же расправлявшейся с тамошними комиссарами, уже распространилась и здесь. А такая известность в соединении с легендами о петроградских акциях Мари обеспечивала ей в уголовном мире респект, с каким можно было напрашиваться на любое знакомство, хоть с самим Гаврилой. Криминальные преступники — враги любой государственной власти, они всегда готовы протянуть руку всевозможным борцам против нее.

Теперь, как раньше резидент задумал, выдавать Мари за некую московскую Машу, руководившую воровками на погромках, не требовалось, и он, ухмыльнувшись, уточнил.:

— С чего ты, Анечка, Машу так назвала?

— Гусарка-то? А хипесницы ее так величают.

«Хипесницами» кликали проституток, промышлявших тем, что они обкрадывали клиентов. Они вслед за «чистыми» воровками: карманницами, до-мушницами и так далее, — не занимавшимися проституцией, имели сношение с ворами и громилами и вообще с «деловыми» и, значит, могли общаться с петроградскими гаврилками или что-то знать о них. Эта зацепка, невольно слетевшая с напомаженных губок Брошки, напрямую выводила Орловского и Мари к их цели.

— Вот и славно, Аня, — взяла инициативу на себя Мари, — а мне как раз надо поговорить с этими девицами.

Она открыла коробку с длинными дамскими папиросами и предложила их Брошке. Та вытащила пахитоску и прикурила ее от спички Орловского.

— За здоровье милых дам! — провозгласил разведчик, вставая.

Он чокнулся сначала с Аннет, потом с Мари и галантно выпил только после того, как дамы осушили свои бокалы.

Анна Сергеевна затянулась папироской и решительно произнесла:

— Нравишься ты мне, Маша! Я тебя познакомлю с хипесницами, — пообещала Брошка и, зачарованно пялясь на кольца Мари, попросила, робко указав пальчиком: — Дай померить то, с бриллиантами. Они настоящие?

— У меня все настоящее, вплоть до свинца, — шутливо проговорила Мари, имея в виду револьверные пули, сняла с руки и передала ей понравившееся кольцо.

Брошка, помешанная на бижутерии, драгоценностях, стала расспрашивать, трогать, просить померить другие кольца Маши Гусарки, пока та не напомнила:

— Где же я могу увидаться с твоими знакомыми?

— Ой, так их сразу две сегодня здесь кавалеров ловят: Танька Черная и Гуня. Танька невезучая, она как на хипесничество встала, так и попалась, только недавно из острога вышла. А Гуня — завзятая, вряд ли влипнет, не гулящей, а только воровкой себя считает. Она клиентов никогда не доводит до постели. Опаивает вином с «малинкой» — с порошочком-то, да чистит сонными. Бывало, что и не просыпались… Я девок сейчас позову, ежели не смылись еще.

Она отпила из бокала, заблаговременно наполненного Орловским, и выбежала.

Тот с улыбкой сказал Мари:

— Я ухожу, не могу присутствовать при интимном дамском разговоре.

Орловский оставил ей деньги, вышел в зал, сделал распоряжение Яше обслуживать дам по высшему классу и удалился.

Приглашенные Брошкой девицы впорхнули в кабинет, обрадовавшись девичнику, на котором можно без церемоний. Гостьи вызвали Яшку и стали заказывать всякую всячину наперебой, исподволь рассматривая Машку Гусарку.

Наконец жгучая брюнетка Таня Черная томно обратилась к Мари:

— Мадамочка, угостите папиросочкой.

— Пожалуйста, дамы, — пригласила Мари всех и спросила Черную: — Вы — Таня?

Та выпустила облачко дыма из щели тонкогубого рта и подтвердила:

— Ага, меня Танькой Черной фартовые зовут, а фамилия моя Зобовская. Я иногда ее забываю, потому что много их переменила.

— Зачем же? — поинтересовалась Мари.

— Наше ремесло такое.

Весьма полная Гуня, прозванная так за гнуса весть голоса, не выдержала ее похвальбы как заслуженная хипесница:

— Какое у тебя ремесло, если ты в нем без году неделя?

— А ты меня не задевай! — скривила губы Черная. — Не знаешь, с какими кавалерами я гуляла, на отдельной фатере жила.

Верткая, подливающая всем Брошка погасила ссору, вежливо обратившись к Черной:

— Как же ты попала в острог?

Танька нервно повела оголенным плечом.

— Пустяк. Бока рыжие с цепочкой, — по-воровски назвала она золотые карманные часы и обратилась к Мари: — Ах, мадамочка! Вот я такая глупая, не поверите. Влюбилась. Армяшечка, такой душка, глаза-огонь, одет прилично, запонки золотые, костюм аглицкий. Шик! Влюбилась по уши, и он ничего не жалел для меня… Только ремесло проклятое сгубило. Заснул он. А я не сплю, бока рыжие его не дают мне покоя. Не вытерпела, встала, оделась, ухватила часы да бежать. Только из дверей, а он меня — цап. Засыпалась…

Опьяневшая Брошка тряхнула кудельками и неожиданно запела:

Она закурила, обвела глазами смолкнувших подружек по застолью и проговорила совсем складно, употребляя выражения, которых нахваталась, будучи поклонницей Есенина и заядлой читательницей бульварных романов:

— Каждая женщина в любовном деле должна быть подобна эротической поэме, дышащей огненным жаром и страстью. Предстает ли она перед мужчиной гордой или смиренной, всегда должна помнить, что она есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина…

— Девки, поэмы… — оборвала страстный монолог Гуня, от выпитого погрузившаяся в меланхолию. — Едемте к ребятам, а то меж собой заскучаем. Колька Мохнатый в свою «долушку» звал, там даже из гаврилок один, Ленька Гимназист, будет.

Мари насторожилась, спросила Гуню:

— А я как же?

— И ты с нами! — оживляясь, пригласила та. — Мы с тобой дружбу будем водить, ты, я вижу, своя в доску.

Гусарка сказала:

— Я о фартовых делах хотела с вами поговорить.

— Там и потолкуем, — подхватила Танька, истомившаяся в тюрьме по мужской воровской компании. — Приличные, вишь, деловые у Мохнатого в сборе, сам Гимназист от Гаврилы.

Воодушевилась и Брошка, по низкому своему ремеслу не смевшая в одиночку, без приглашения уголовных появиться на той или другой «хазе». Однако с такими приятельницами, как Черная, Гуня и сама Машка Гусарка, ей все «долушки», «рай», «за-водиловки», «хаверы» Петрограда были открыты.

Все же с хитрованством, выработанным долгой службой осведомительницы, Брошка проговорила, словно нехотя соглашаясь:

— Ну, едемте. Всегда на руки найдутся муки.

Глава пятая

Домой, на Сергиевскую, Мари попала лишь под утро. Несмотря на страшную усталость, будто вернулась из кавалерийского рейда, она вынуждена была рапортовать о своих приключениях в тревоге поджидавшим ее Захарину и Орловскому.

Когда Мари стала описывать гаврилку Гимназиста на «хазе» у Мохнатого, полковник ее прервал:

— Простите великодушно, что вмешиваюсь. Нет ли у него возле глаз ссадин, порезов?..

— Еще какие! Заклеены пластырем, впечатление такое, словно о лицо бутылку разбили. Пенсне носит.

— Так это тот, кого я на границе в пенсне и ударил! Стало быть, обзавелся новым. А почему его зовут Гимназистом? — спросил Захарин, уже оправившийся от раны настолько, что мог свободно сидеть на диване.

— Думаю, этот бандит — полуинтеллигентного происхождения; может быть, учился в гимназии, которую, вероятно, не закончил, но прозвище все-таки получил. Во всяком случае, в среде Мохнатого, Гуни и им подобных он, видимо, человек наиболее образованный.

— Как же ты изложила цель своего знакомства этому обществу? — затронул Орловский более важный вопрос.

— Да так, как мы с тобой, Виктор, и условились. Я сначала хотела в «Версале» с хипесницами объясниться, но Гуня это отложила до «малины» Мохнатого. А там сам хозяин у моих приятельниц осведомился, что я за краля. Когда узнал, что — Машка Гусарка, весьма удивился и подвел меня к самому уважаемому на гулянке Гимназисту. С ним я уже объяснялась тет-а-тет.

— Удалось? — взволнованно поторопился с вопросом Орловский.

— Мне трудно судить. А разговор пошел так. Я сразу заявила: в результате терактов у меня оказались большие деньги, которые я хотела бы вложить в покупку драгоценностей. Сказала, что особенно меня интересуют художественные изделия из золота и серебра церковного предназначения. Например, вроде между делом упомянула я такую вещь, как саркофаг из монастыря Александра Свирского, изготовленный из чистого серебра на высочайшем ювелирном уровне. В общем, закинула удочку, как мы и намечали.

— Не уточнил Гимназист, каким образом достались тебе деньги?

— Конечно, спросил. Ответила правду, потому что в Москве однажды под утро на пустыре действительно расстреляла «мотор» с пассажиром в кожанке. Видимо, это был чекист, и ехал он после обыска или реквизиции, как они еще называют свои грабежи. Пассажира с шофером сразу уложила наповал, машина врезалась в дерево и остановилась. Место глухое, у меня было время на осмотр. В машине оказались узлы с сервизами, столовым серебром, антиквариатом и баул, заполненный купюрами. Его-то я и экспроприировала.

— Не удивило Гимназиста, что ты связь с преступным миром искала почему-то через хипесниц, а не прямо через воров или скупщиков краденого? Притом, ежели тебе надобно вложить свои деньги в ценности, не проще ли их приобретать в обычной торговле?

— Живущей в подполье или на нелегальном положении Маше Гусарке это вовсе не проще, — разумно объяснила Лисова. — Кроме того, ворованное идет вполцены. Спрашивал Гимназист что-то в этом роде, прощупывал. Но жеищиим, Витя, могут объяснить что угодно, не заботясь о логике. Ведь только дама способна из ничего создать шляпку, скандал и салат, — Мари победно скользнула взглядом по лицам мужчин.

— И верно, на что даме логика, а попу гармонь, офицеру — филармонь? — весело поддержал ее Захарин.

— Мерси, — кивнула ему Мари. — Я Гимназисту и сказала, что попыталась найти общий язык с теми, кого судьба мне послала: с Аней Брошкой, потом по оказии с Черной, Гуней и вдруг — немыслимое счастье, удалась встреча даже с ним, одним из приближенных легендарного Гаврилы, о чем мне девочки подсказали!

— Как он отозвался на это? — спросил Орловский.

— Видно было, что польстила моя аттестация, но все же смолчал. Этот Гимназист умеет держать себя в руках, поэтому я так и не поняла, поверил ли он моим россказням.

— Главное, что для них ты настоящая Маша Гу-сарка, — указал Орловский. — Значит, не можешь сотрудничать ни с чрезвычайкой, ни с уголовкой, а это для воров, бандитов самое главное. И все же не подозрительно ли, что ты готова вложить средства в такую громоздкую вещь, как серебряный саркофаг?

— Помилуй, Виктор! Я так ясно и не выражалась. Я этот саркофаг упомянула как бы невзначай, и только. В основном интересовалась предметами церковной утвари: украшенными наперсными крестами, филигранно выделанными панагиями, иконами, Евангелиями в драгоценных окладах и тому подобным. Расчет ведь на то, чтобы гаврилки поняли, что я не прочь и раку купить. Для них сбыт такой крупной вещи — сложное дело.

— Спаси Христос, Мари, — подвел итог Орловский. — Еще немного, и пойдешь спать. Извини, но сегодня тебе все равно придется отправляться на службу именно для возможного алиби, ежели гости Мохнатого вдруг до утра попадут в какую-нибудь переделку. Как вы договорились с Гимназистом о связи?

— Через «Версаль». Я там должна появиться еще на этой неделе, и кто-то из постоянно бывающих в кабаре, типа Брошки, Черной, Гуни, даст мне знать о следующей встрече с этими выдающимися фартовыми господами, — она заулыбалась.

— Обо мне Гимназист тебя не расспрашивал?

— Нет.

Орловский задумчиво проговорил:

— Это плохо. Должен был такой матерый бандит поинтересоваться, кто же тебя с Брошкой сводил, кто твой сообщник. Значит, Гимназист, а то и сам Гаврила, если заинтересуются, будут по своим связям устанавливать мою персону и, не дай Бог, — тех, кто со мной обычно встречается в «версальском» кабинете.

Мари с иронией уточнила:

— Похоже, Гимназист действительно решил заняться нашим вопросом всерьез. Когда стали кутить, он усадил рядом Брошку, а потом приблизил ее к себе в буквальном смысле — не спускал с коленей.

— А на вид хлипок, — усмехнулся Захарин. Мари игриво возразила:

— В мужчине важнее его внутренний огонь.

Не понравилась эта кокетливая пикировка Орловскому, который после ночи любви с Мари из-за пребывания полковника был лишен интимного общения с ней, но не мог забыть об объятиях Гусарки. Он уже не впервые улавливал какие-то флюиды, замечал симпатию, установившуюся между Мари и Владимиром Петровичем. И было ли тут дело лишь в том, что оба служили в элитарной кавалерии!?

Таких переживаний еще не хватало резиденту, руководившему агентурной сетью, скрывающему у себя отъявленную антисоветскую парочку, а теперь вдобавок замешанному и в хитроумные игры с петроградскими ворами и бандитами!

Наблюдательная Мари не ошиблась, отметив, что из всех женщин в «долушке» Леня Гимназист выделил Аню Брошку, с нею он и улегся в кровать.

Наутро в комнате, где они ночевали и под руководством Брошки изощренно предавались постельным утехам, Гимназист проснулся первым. Он нашарил на тумбочке рядом с изголовьем пенсне, осторожно водрузил его на нос и поморщился от неумеренно выпитого давеча. На похмелье Колька Мохнатый поставил на комод рядом с ночной тумбочкой поднос с заветным графинчиком, острыми закусками и фруктами.

Ленька покосился на голую спину Аннет, крепко почивающей рядом под сползшим одеялом, приподнялся и взял поднос. Расположил его рядом с собой на краю огромной кровати под балдахином в стиле времен французского Консульства. Он налил рюмку водки, выпил ее залпом, бросил в рот соленый корнишончик. Внимательно осмотрелся, так как впервые гулеванил на «малине» Мохнатого, недавно отпраздновавшего здесь новоселье, и ночью ничего не увидел, пьяным пробираясь сюда с Анькой в темноте.

Мари в общих чертах правильно охарактеризовала Орловскому происхождение Гимназиста. Сейчас ему вполне хватило образованности, чтобы оценить убранство комнаты и полюбоваться мебелью, хотя тумбочка и комод были одного стиля, кровать — другого.

Леонид усмехнулся, подумав: «Все же это «хаза», а не гостиница «Англетер».

Аня, услышавшая его движения, пробуд илась, повернулась, прижалась к Гимназисту бюстом и спросила:

— Ленечка, миленький, ты уже похмелился?

— Слава Богу, — жуя, ответил он. — Ты будешь?

— Не откажусь.

Гимназист поставил поднос между ними. Брошка налила и выпила, закусила персиком, призывно обнажила бедра.

Однако Леониду, как и предполагала Мари, надо было учинить допрос, и он для начала обратил внимание Аньки:

— Гляди, у Мохнатого какая красота. Тумбочка и комод, а? Видать, из красного дерева. Барельефы на них бронзовые, видишь — с фавнами и вакханками, лозами виноградными.

— А вон гирлянды полевых цветов!

— Кровать художествами аккуратнее будет. — он провел рукой по отделанной золоченой латунью спинке ложа.

Брошка, по унизительному своему ремеслу постоянно мечтающая спать не с клиентом, а с мужем под таким балдахином, да и без балдахина сошло бы, молчала, накручивая на палец прядь волос.

Гимназист перешел к делу:

— Машка Гусарка еще не в таких спальнях выросла, а поди ж ты, к нам вдруг прибилась.

— Где же это она выросла?

— А ты не знаешь? Она дворянка, на Великой войне в гусарском полку воевала и кресты с медалями имеет, газеты писали.

— Неужто? — от удивления привскочила Анька. — Впервые слышу¹ Знала лишь, что она красным самолично войну объявила за то, что они кокнули ее супруга. Надевает ночью белый-белый гусарский ментик, два револьвера в ручки под белыми замшевыми перчатками с золотой вышивкой — и «огонь» по хамовозкам!

Обнаженная, раскрасневшаяся от водки, она так изящно и живо изобразила террористку, что Гимназист залюбовался ею, однако поправил:

— Мужа ее, лейб-гвардейца, еще в Великую войну убили, за это Маша пошла в гусары немцам мстить. А с большевиками у нее счеты были, поскольку имение ее разорили. Вот откуда идет. И что? Целое поместье потеряла, а сейчас снова добро приобретать наладилась? Куда оно Гусарке, когда ее за подвиги пол-ЧеКа ищет! Да норовит еще на грпшики пятаков накупить: у «ямников» вполцену «рыжего» и «скуржавого» барахла нахватать, — он назвал на жаргоне золото и серебро. — Кто эту Машку тебе сосватал-то?

Пролаза Брошка мгновенно насторожилась Поняла, что от ее ответа ой как многое может зависеть!

«Скажу про Бронислава Иваныча, придется указать и на Бореньку Ревского, который нас с ним свел, — лихорадочно соображала она. — А Боренька человек в Питере у всех-всех на виду. Одно слово — журналист! Но ведь и о его старой работе на полицию немало народишка теперь знает, в архивы полиции на Фонтанке какая только рвань после переворота не лезла. А о том, что старается Боря нынче на ЧеКа и уголовку в придачу, разве гаврилки не могут иметь сведений? Ох, могут, могут’ Немало у них осведомителей не хуже меня, грешненькой. Ой, никак нельзя ни Иваныча, ни Борю отдавать этому гаврилке! Иначе, девушка, ставь и на себе крест».

— Кто свел-то? — небрежно переспросила она. — Уж не помню после вчерашнего. Да в «Версале» кто-то из кабинетных господ.

— Что ж Гусарка, за которой по обеим столицам охота идет, в кабинете торчала с каким-то случайным?

— Да нет, кто ее в «Версаль» привел, человек, видать, ей верный, но мне он шибко не знакомый, я его имени-то не припомню. Какой-то нечастый визитер. Он меня вроде для услуг зазвал в кабинет, Гусарке представил и сразу же ушел. А ты чего ж саму Машу не спросил про него? Невелика важнсхть, — якобы простодушно закончила просчигутка.

Гимназист попытался скрыть раздражение:

— Не ахти как меня это интересует. Глвное-то, что она и есть истинная Машка Гусарка. Я ей разные вопросы с подходцем запускал — отвечает в точку. Спрашивал что по Москве, что по Питеру. И в оружии хорошо разбирается.

— Так чего ж тебе еще, Ленечка?

Аннет наполнила рюмки, протянула одну ему. Они выпили, Брошка поднесла к губам Гимназиста виноградную кисть, он отщипнул ягоду губами.

— А этого не желаешь, Ленечка? — Она приподняла ладонями шары своих грудей с розовыми виноградинками сосков.

— Не время, — буркнул Леня и поднялся с кровати.

Он накинул халат, подошел к окну. Распахнул тяжелую золотистую гардину, вышитую драконами, и оглядел уже зазеленевший, заросший кустами двор.

Заметив через плечо, что Аня одевается, он попробовал еще что-то вытянуть у нее о Гусарке:

— Ас чего это Машкин кавалер именно тебя решил ей представить? Там же и Танька, и Гуня были еще кое-какие девицы веселые.

Вопрос был щекотливый, но натягивающая на стройные ноги шелковые чулки Брошка не растерялась:

— Он и ошибся, что, значит, в фартовых делах неопытный! Видать, первую попавшуюся из нас позвал, а я в зале ближе других к его кабинету сидела. Мне Гусарка когда свой интерес обсказала, я сразу пошла за Танькой и Гуней. Вижу, ее вопрос не по моей части-то. А те хипесничают, с фартовыми да с «ямниками» завсегда в дружбе.

Чтобы Гимназист не допек, Аня быстро оделась и взяла с подноса положенные ей за проведенную с Ленькой ночь деньги. Послала уже сидящему в кресле с папиросой Лене воздушный поцелуй и выпорхнула из спальни с кроватью под балдахином для самых уважаемых бандитов города Петрограда.

После Гимназист выглянул в коридор и позвал Мохнатого.

Когда тот зашел, Леня поинтересовался:

— Гуня тут ночует?

— Ага, натрескалась. При ее массе немало пришлось за декольте залить.

— Одна спит?

— А как же? Она амурные дела не уважает, зато мастерица «по музыке ходить», — обозначил Мохнатый на их языке понятие «воровать».

— Позови-ка, Коля, ее сюда.

После сообщения Гуне, что ее желает видеть Ленька Гимназист, та без промедления натянула на могучий торс платьишко и накинула поверх него на полуобнаженные плечи тальму, раз предстоял разговор с авторитетным «деловым», а не разлюли с клиентом. Взбила кудряшки, попыталась растереть образовавшиеся под глазами мешки. Потом сплюнула из-за бесплодности попыток, закурила и с дымящейся пахитоской, зажатой в углу наспех подмазанных губ, направилась на аудиенцию.

Леня, глянув на помятую физиономию Гуни, молча налил ей водки. Она бросила окурок в пепельницу, выпила подряд две стопки, заедая соленым огурцом. Вновь закурила, блаженно вдыхая табачный дым.

— Гуня, что ты думаешь о Брошке? — осведомился Гимназист.

— А чего о ней много думать? Ходовая подстилка.

— Откуда она вчера выкопала Гусарку? Кто ее привел в «Версаль»?

— Не знаю. Когда она нас с Танькой в кабинет к Гусарке завела, Машка одна сидела. Какой-то карась с нею был, да ухрял и оставил ей толстенный лопа-тошник.

— Темнит Брошка что-то про Гусарку. Чую, с каких-то дел не желает она про нее все как есть сказать.

Гунька утерла похмельную испарину на лбу концом тальмы и весело посоветовала:

— Вот и подрежь ножичком сиськи ее аппетитные!

— Ия, Гуня, к тому веду, но еще успеем потянуть из нее жилы. Покуда прошу тебя серьезно позырить за Анькой. Она клиентуру берет в «Версале»?

— В основном там.

— Сегодня-завтра надо за ней приглядеть, побыть при ней неотлучно. Брошка после моих расспросов по Гусарке засуетиться может, с кем-то начать советоваться.

— С кем это? У нее на все про все сутенер Егорка Факир. Он за ее работу и жизнь отвечает полным весом, — с крайним презрением заметила хипесни-ца, потому что как воровка в сутенерах не нуждалась, на «правилках», «толковищах» — воровских судах — подчиняясь только самой заслуженной в их артели.

Гимназист возразил:

— Но не Егорка же Брошку с такой барыней, как Гусарка, свел. Не-ет, тут кто-то, я чую, веский сма-рьяжился с Брошкой.

— Кто ж он? — навострилась хипесница. — Не из фартовых?

— Каких фартовых, Гуня? Гусарка лишь через него фартовых и взялась искать.

С полным знанием своей профессии Гуня уточнила:

— По всему видать, деньга имеется и у нее, и у того господина. Не щекотнуть ли их думаешь на пару, Ленечка?

Гимназист совсем не собирался посвящать ее в свои планы, однако с удовольствием подтвердил Гунину версию:

— Насквозь видишь, молодец баба!

— Я, миленький, не баба, а нежная девушка, — жеманно прогнусавила Гунька.

Гимназист потрепал ее по жирному плечу как боевого товарища.

— Надеюсь, Гуня, ни в чем не подведешь. Выследи мне Брошку. Ежели на кого-то из серьезных выйдешь, то по-царски отблагодарю, хош купюрами, хош «рыжиками». Лети, девушка, Анька с полчаса назад отправилась в свою хавиру на Греческом, номер сорок пять, огольцы уже сообщили. Меня сегодня найдешь здесь до полуночи.

Глава шестая

Гуня подоспела к дому на Греческом проспекте, где Брошка снимала меблированную комнату, когда Аннет, переодевшись, выходила на улицу. Кокотка в шляпке с перламутрово-сиреневыми перьями остановила пролетку и отстранилась на свою «биржу» в кабаре «Версаль». Хипесница тоже на извозчике устремилась ей вслед.

В полупустом в этот час кабаре Аня сбросила жакетку на руки гардеробщику и в шляпке прошла в зал, где за столиком в углу сутенер Егор Факир ожидал выплаты дивидендов после минувшей рабочей ночи подопечной ему «ресторанной моли». Набриолиненный, в светло-серой пиджачной паре и накрахмаленной рубашке с мягким воротником, с завязанным на манер художников бархатным галстуком, Егор пил пиво и курил сигару за чтением свежей газеты.

Факиром его прозвали оттого, что некоторое время подвизался на арене цирка ассистентом иллюзиониста. К тому же, среди цирковых Егорка овладел кое-какими приемами гипноза и начал свою сутенерскую карьеру с того, что умудрялся укладывать в постель проституток высокого класса без последующей оплаты удовольствий. Возможно, девицам не хотелось выглядеть дурами и они сами распустили слухи о магнетических способностях носатою, длинноусого Егорки.

Подсевшая к нему за столик Аня извлекла из сумочки Егоркину долю суммы, выплаченной ей Гимназистом, и с улыбкой сунула в ладонь покровителю. Тот отложил газету, опустил деньги в боковой карман пиджака, пыхнул сигарным дымком и всмотрелся в личико рабы любви.

— Не больно ты, Аннет, сегодня веселая. Не попала ли в какую историю?

— Хуже, Егорушка. Один деловой привязался с допытками.

— Это кто? Будь покойна, мое дело — тебя оградить.

— Ленька Гимназист из банды Гаврилы, ночевала я с ним на «малине» Мохнатого. А пристал, потому как вчера я его с Машкой Гусаркой свела по случайности. Она в «Версале» оказалась, угостила меня за сводку с фартовыми. Я Гуньку и Таньку Черную вызвала в наш кабинет, а потом всем балетом мы отъехали к Мохнатому.

— Сама Машка Гусарка? — уважительно переспросил Факир. — А чего это она у тебя искала протекции?

— То же самое у меня Гимназист пытал! Ну с чего, Егорушка? Ближе всех из гулящих я сидела к ее кабинету, — решила не упоминать она про Орловского и «родному» сутенеру, чтобы ничегошеньки не просочилось в их ближайшие круги.

— Так чего ж тебе, Анюта, занозилось? Леня спросил — ты ответила, и шабаш.

Действительно, кабы не Брошкина конспиративная работа на Ревского, представившего ей Орловского, что эдакого стряслось? Обычная подозрительность бандита из шайки, которую ищут немилосердно.

Однако ни в коем случае и Факир не должен был знать о ее взаимоотношениях с Ревским, и Брошке теперь приходилось выпутываться:

— Так-то так, а не поверил он мне. Ему, кумекаю, уже в любой мамзели чудится шпион, Гусарка тоже пришлась не ко двору. В общем, вышло у Гимназиста будто я запалила этот самовар. Прямо он не сказал, а на сердце камень оставил, я ж вижу, хотя Ленька на мне натешился за ночь и расплатился щедро.

Егорка попыхтел сигарой, размышляя, и подвел итог:

— Верю, Аннет. Баба сквозь землю, через огонь видит. И раз Гимназист недоволен, я с ним через знакомых фартовых буду улаживать, ссориться-то с гаврилками резона нет. Мы сами о семи пальцах, и поставим дело на глянец.

Так как Анна Сергеевна была последней припозднившейся девицей, с которой Факиру надлежало получить свой процент, он откланялся, поцеловав ее за ушком.

Брошка заказала у Яшки графинчик анисовой, раз уже начала с крепкого сегодня, и котлеты «Помпадур». А на десерт велела принести любимые, вкуснейшие яблоки кальвиль, которые d прежние времена подавались каждое с гербом, по пять рублей штука, а нынче еще дороже, но с высокого гонорара Гимназиста это позволить было можно.

Ближе к обеду «Версаль» оживал, на столах белой кипенью расплескались чистые крахмальные скатерти, свежепротертые плафоны сияли электрическими факелами; официанты с «салфетами» в алых косоворотках и черных пиджаках по струнке вытягивались при появлении каждого посетителя.

Брошке, томно склонившей на плечико голову в шляпке с перьями, после анисовой и лафита с кофе на миг показалось, будто и за стенами так же беззаботно, налаженно течет прежняя петербургская жизнь. Увы, было это горькой неправдой, хотя бы потому, что сидела она здесь так долго в столь неурочное для ее ремесла время лишь из-за возможной встречи с Боренькой Ревским, работавшим, дьявол его знает, на какие разведки, организации, да главное-то, на самую жуткую — ЧеКа. Частенько он забегал сюда в эти часы пообедать или угостить нужного ему по журналистскому делу человека.

Так было и сегодня: Ревский бодро влетел в зал, окинув его цепким взором, и сразу заметил условно подмигнувшую Брошку, сигналившую о необходимости разговора с ним. Борис мигнул в ответ и направился к свободному столику.

Этот обмен знаками был интересен единственному человеку в кабаре — Гуньке, сидящей за колонной, где ее не было видно ни Брошке, ни опустившемуся на свое место Ревскому. И хипесница воровским глазом в секунды «срисовала» «маяки», встрепенувшись, потому как начала уже едва ли не дремать на посту от надоевшего ей подглядывания за Анькой.

Борис, прибывший сюда от парикмахера, заказал обед и сразу выпил мадеры, принесенной официантом. Он с удовольствием провел наманикюрен-ными пальцами, обнажая золотой браслет из-под манжета, по только что безукоризненно сделанной прическе «коровий язык». Шевелюру уложили на пробор с торчащими на висках вперед прядями его белокурых волос, для чего их смачивали смесью ржаного кваса, сахарного сиропа и клея-смолы с вишневого дерева.

Не дожидаясь конца своего обеда, он снова мигнул Ане. Та развязно поднялась из-за стола, «взбивая» груди в полупрозрачной блузке, и с пахитоской в картинно отставленной руке двинулась мимо столика Ревского, будто бы в туалетную комнату.

Когда девица поравнялась с ним, Боря жуирски приобнял ее за бедро, тут же привскакивая и приглашая за стол.

Анька опустилась на придвинутый ей стул и с ходу зачастила, улыбаясь для посторонних, словно молола безделиЦу:

— Боренька, ты откуда Бронислава Иваныча своего выискал? Он вчера сюда приперся с самой Машкой Гусаркой, той, что комиссаров в глаз, как белок, бьет от Москвы до Питера. Меня вызвал, просил Гусарку свести с фартовыми. Он смылся, а я ее показала Таньке Черной и Гуне. Потом мы отъехали на «долушку» Мохнатого, а там Гусарка с самим Ленькой Гимназистом, гаврилкой-то, смарьяжилась по каким-то делам. Я с Ленькой сегодня спала, а он с утра пытал меня за Иваныча твоего…

Ревский вроде беззаботно скользил васильковыми очами по залу, проверяя, нет ли уже «хвоста», раз Брошка так взволнована. Гуню за колонной он не разглядел.

Борис отрывисто спросил Аню:

— Что на это отвечала Гимназисту?

— Ничего путного, Боренька. Не знаю, мол, человека, который Гусарку привел, редко бывает в «Версале».

Боря достал из кармана перламутровую табакерку с кокаином, занюхал щепотку порошка, глубоко задумался, еще не решаясь определить цену донесения Брошки: успех это или провал?

Ревский, с самого начала осведомленный о поиске резидентом раки Александра Свирского, а недавно — ио его московской операции, получил приказ Орловского о розыске банды Гаврилы, у которой в итоге оказался саркофаг Сейчас выяснилось, что помощнице резидента Маше Гусарке благодаря осведомительнице Ревского удалось выйти на одного из гаврилок, и это был превосходный прорыв, серьезный шаг в нужном направлении. А с другой стороны, Гимназист оказался непрост и начал интересоваться «господинчиком» опять-таки через осведомительницу Брошку.

«Для пущей надежности надо все это проанализировать вместе с Орлинским», — подумал Борис.

Пока же он стал размышлять с осведомительницей, что можно сделать в создавшейся обстановке.

— Бронислава Ивановича, Аннет, в эту или любую другую историю никак нельзя впутывать, запомни это! Выйдут на него, считай, определят и меня, а ты в свою очередь со мной не раз якшалась, рассуди же, каковы будут выводы наших противников, — припугнул он ее, хотя Анька уже сама все смекнула. — Ты, кроме своей убежденности, что могла бы Гимназисту противопоставить? А то ведь «не знаю — не помню» для фартовых, как и для легавых, — пустой звук.

Брошка закурила, кокетливо выдула облачко дыма ему в лицо, проговорив вдруг:

— Комильфотная брижка у тебя, сладкий, — имея в виду, что побрили Бориса с соблюдением всех правил парикмахерского исскусства, с натиранием лица, шеи ароматной пудрой, к чему прибегал даже такой затрапезный франт, как служебный сосед Орловского комиссар Турков.

Понимая, что Анька тянет с ответом, так как ей есть чем похвалиться, Ревский тоже подыграл комплиментом:

— А ты отменно флеру пустила, — отмечая резкий, как всегда, запах духов проститутки.

— Да Боренька, на что-то и мой Факир годится, — выложила Аня, уколов намеком, потому что Ревский обычно трунил над ее сутенером. — Излила я ему душеньку, так Егор полетел улаживать с Гимназистом. Думаю, сумеет гаврилку успокоить через знакомцев деловых своих. Мол, Брошка вне грязных подозрений. Выйдем из положения, но и ты своему Иванычу накажи, чтоб пока здесь не показывался. Да и Гусарке надо обсказать это, а уж подавальщику Яшке сама объясню, чтоб если что — могила.

— Спасибо, Аня, — искренне оценил Ревский, — ты умница. Я все необходимое тоже сделаю со своей стороны.

Они поболтали еще на пустые темы, стараясь делать это погромче и сопровождая реплики смехом. Потом, дообедав, Ревский по обычной своей манере расплатился за стол Анны Сергеевны и отправился в редакцию.

Брошка, добавляя от себя чаевые, пошепталась с Яшей, чтобы тот ничего никому не болтал о господине из особого кабинета. Вышла на улицу и поехала домой отсыпаться.

Следопытка Гуня припустилась за блондином-красавчиком и добралась вслед за ним до «Клуба журналистов».

Сштеглазый обладатель «коровьего языка» и золотого браслета прошел туда и уселся в самом внушительном кабинете за массивный стол. Гуне не составило труда выяснить у болтающихся по коридорам тружеников пера, что это сам основатель сего «Клуба», известный петроградский журналист Борис Мих^лович Ревский.

К вечеру Гунька вернулась на «хазу» Мохнатого, где Ленька Гимназист стал принимать ее отчет за накрытым столом в комнате с кроватью под балдахином. Леонид столь заинтересованно, с дотошными замечаниями слушал ее, что плюющей на мужскую ласку Гуне, возможно, впервые в жизни захотелось отдаться этому бандиту с расцарапанной харей в пенсне.

Дело же в том, что Гимназист после описания Гуней внешности и манер Ревского стал постепенно узнавать того, с кем сталкивался еще в царские времена, но под другими его прозваниями. Еще тогда Ленька в уголовной круговерти Лиговки прослышал о ловком альфонсе Серже по кличке Студент. Оттого, что сам Леня тогда уже числился у фартовых Гимназистом. ему был интересен «студенческий» блондинчик, столь профессионально обчищающий попавших в его руки одиноких пожилых дам и вдовушек.

Серж пользовался известностью в воровских кругах, потому что являлся заодно наводчиком в ограблениях. Мало было Студенту обобрать даму на возрасте, набить карманы своих модных сюртуков подарками и купюрами от очередной жертвы. Он связывался с шайками «домушников», которым за комиссионные с будущей кражи подсказывал, как и когда лучше взять «хавиру».

Гимназист несколько раз видел Сержа Студента в питерских ресторанах, трактирах и хорошо запомнил его обличье, ухватки, но все-таки уточнил у Гуньки:

— Втыкает марафет Борис?

— Ага, кокаин в ноздрю дожил на моих глазах! — подтвердила она.

— Из маленькой эдакой перламутровой табакерки?

— Совершенная твоя правда, Леня! Перламутровая коробочка у него с марафеткой-то.

Бандит закурил папиросу и мрачно задумался. Весьма неприятные события потом стали связывать со Студентом. «Домушники», наводимые им на богатые квартиры, особняки, попадались один за другим. Причем были среди них и матерые воры.

Артельное «толковище» на этот счет не удалось провести из-за революционно заполыхавшего 1917 года, когда разметалась по сторонам, отправилась на небо и в преисподнюю масса честных петроградцев и изрядно — «аховых». Затерялся след Студента, и вот, извольте, появился-таки старый знакомый под новым именем — Гимназист теперь не сомневался в этом.

Ленька, как и обещал, отвалил за работу Гуньке изрядную сумму. Распечатал в честь ее удачи бутылку французского шампанского, заставив девицу выпить несколько фужеров кряду. Гуня было решила, что Гимназист полезет под юбку, но он при ее намеке в этом отношении нахмурился и выпроводил разыгравшуюся хипесницу вон с «малины».

Потом к гаврилке со свежими новостями зашел Мохнатый, вернувшийся после объезда злачных мест Петрограда. Хозяин притона являлся одновременно скупщиком краденого, получил свою кличку из-за разросшейся бородищи с усами в пол-лица, а также по многосторонности знаний и навыков в преступном. мире бывшей столицы Российской Империи.

Колька сел к столу, опрокинул в рот рюмку водки и сообщил:

— Сутенер Брошки Егорка Факир тебе челом бьет, просит не думать ничего плохого про нее, он за то ручается головой.

— Вот как? — желчно воскликнул Леня, поправляя пенсне на заклеенной пластырем переносице. — Потерял свою башку Факир! Он сам тебе это заливал?

— Нет, передал через Сеньку Шпаклю из твоих ребят. А чего ты негодуешь на Егория и его биксу?

— Бикса та — Пиявка вонючая, — злобно аттестовал Леонид Аньку, которую лобызал в прошлую ночь, — водится с ищейкой и провокатором! Знал я его при старом режиме Сержем Студентом, а нынче он прозывается повсюду, видно, настоящим именем — Борисом Ревским.

— Постой-ка! — загорелись глаза и у Мохнатого. — Боря Ревский — журналист, такой блондин синеглазый, по дамочкам специалист?

— Он! Ты его откуда знаешь?

— Борю-то? — взволнованно переспросил Мохнатый. — Та еще гнида, лишь на вид ароматный, чисто побритый да завитой. На ЧеКа Ревский трудится.

Гимназист в возбуждении ударил кулаком по столу, отчего бутылка с остатками шампанского подпрыгнула, упала на стол И разлилась, но они с Мохнатым не обратили на это внимания.

— Кокаин из перламутровой табакерки занюхивает? — Леонид опять выложил выразительную примету.

— Именно из такой кидает в ноздрю.

— Он, Колечка! Ну и дела-деловские, его сегодня на «Версале» Гунька высмотрела, обедал душа в душу с Брошкой.

— Может, случайность? Ревский до ховырок очень падкий.

— Какое там! В агентках у него Анька, он как в зал вошел, она ему — «маяками», и Серж-Борис ей в ответ подмигивает. О каких-то серьезных делах они потом за столом советовались, а вид амурный чебу-чили для блезиру.

Мохнатый поскреб бороду, произнес с горечью:

— Вот тебе и Брошка. А глянешь — своя в доску.

— Этот Ревский, когда в Студентах еще ходил, много «домушников» отдал фараонам. Тогда были лишь подозрения, теперь не сомневаюсь, что тухлый он насквозь.

— Получается так, Леня, — проговорил «ямник», как и многие из уголовных, по крайнему уважению к Гимназисту стараясь называть его не кличкой, а именем, — при царе на полицию он трудился, теперь — на ЧеКа. Такого исправишь лишь пулей.

Задумчиво усмехнулся Гимназист.

— Прихватить его сначала надобно, а Студент скользкий, как налим. Скольких провел этот красавчик, от каких расправ вовремя уходил¹ У него дар высокий по амурам и журналистике, потому как природный он шпион, провокатор, заранее чует жилочками… Из редакций своих он уж, должно быть, забился в омут поглубже. Теперь и в «Версале», наверное, появится нескоро.

— А Брошка куда денется? Отыщем через нее.

— Давай, Мохнатый, помозгуем об этом и том, что нам эти Брошки, Гусарки и прочие шалавы подкинули.

Они стали неторопливо выпивать, больше курить, так же как и Ревский за обедом с Брошкой, обдумывая ответные действия.

Не дремали их противники. На немедленной встрече Ревский и Орловский решили, что Борис пока исчезнет из поля зрения петроградской публики, как и предположил Гимназист, беседуя с Мохнатым. Потом Орловский обсуждал с Мари ее дальнейшее поведение в «Версале», куда ему, конечно, в ближайшее время уже не было ходу.

В итоге на следующий вечер Мари, надев юбку-клеш и уложив косу жгутом на затылке, отправилась с верным ридикюлем под мышкой на разведку в кабаре. В зале «Версаля», многозначительно кивнув Яшке, она попросилась в кабинет, где была в прошлый раз, весьма удобный, как резидент объяснил, благодаря ближнему выходу на улицу через кухню.

Бывалый половой мгновенно провел ее туда и еще раз засвидетельствовал, что «могила», шепнув Мари по наводке Брошки:

— Никакого Бронислава Иваныча не имею чести знать-с, а вас покорнейше благодарю на неоставле-нии и внимании.

Мари с признательностью кивнула и дала понять, что знает, откуда ветер дует:

— Анна Сергеевна здесь?

— Как же-с, в зале.

— Пригласите, Яша, ее сюда и накройте чайный стол по-английски сразу: в середине фрукты, кругом тарелочки со сластями. А также — ветчина, печенье, булочки, масло, лимон, сливки, сиропы.

— Каков порядок-с вин, сударыня?

— Лафит для Ани, а еще бургонское и кларет, которые слегка подогрейте в горячем песке.

Официант выслушал ее, поклонился и, удаляясь, замурлыкал старомосковскую припевку:

Где Калуцкая застава, Там стоит трактир большой, В отделении направо Служил Ванька-половой…

Мари окликнула его:

— Господин Морфесси поет сегодня?

— Обязательно-с. Не успею накрыть, как услышите Юрия Спиридоновича.

Вскоре в кабинет юркнула Анька.

Она налила и залпом выпила большой бокал вина, потом пристроилась на диванчик рядом с Мари, проговорила, делая страшные глаза:

— Вы, Маша, через Борю Ревского и вашего Иваныча все возникшие предосторожности должны знать, и давайте ни звука больше о том.

— Пардон, как это? — удивилась Мари. — Я сегодня пришла, потому что Гимназист обещал сообщить через кого-то из «версальских> о последствиях нашего с ним разговора у Мохнатого.

— Не дай Бог, милая, нам последствий-то. А знать Ленька о них даст, не сомневайтесь. Мне же покамест ничего не ведомо.

В зале с эстрады Морфесси начал популярнейший у петербургского бомонда романс:

Нервничающая Брошка, словно чувствуя подстерегающую ее беду, снова залпом опорожнила бокал вина и сразу охмелела.

В приоткрытую дверь кабинета сунул голову Яшка и обратился к Анне:

— Анюта, тебя вызывают на минуту.

Та поднялась и, привычно охорашиваясь, вышла в зал. Яшка провел ее через кабаре к коридорчику в подсобные помещения. Там в полумраке стояли Коля Мохнатый и гаврилка Сенька Шпакля. Яша сразу же исчез.

У Брошки дрогнуло сердце, но Мохнатый поспешил ее успокоить доброжелательным голосом:

— Аня, мы почему с Сеней пожаловали-то? Потому как через него твой Факир Гимназисту клялся, что за тобой ничего нет, что честная ты девица по фартовым-то святцам. Вот и успокой нас. С кем ты обедала вчерась?

Анька выдержала фасон:

— Да мало ли! Вам Егория слова мало?

Вступил крепыш с перебитым носом — Шпакля:

— Не дури, Аня! Отвечай как есть. Я ж слова твоего Факирки Гимназисту передавал и тем вроде за тебя тоже ручался.

— С журналистом, блондином ты сидела, — подсказал Мохнатый. — Что он за тетеря?

Морфесси в зале пел:

От ответа Брошки зависело многое, в общем-то вся ее цена в этой ресторанной, полууголовной жизни, потому что Мохнатый прямо ставил вопрос о благонадежности Ревского с воровской точки зрения.

Она попробовала увильнуть:

— Борька Ревский? Да он мой постоянный клиент, — не скупясь, отваливает деньгу.

Оба вора помрачнели, а Мохнатый процедил:

— Чей он еще клиент, я тебя, паскуда, спрашиваю? В мыслях у нее пронеслось:

«Выдам Ревского — сама себе подпишу приговор, обреку и Боречку на смерть. Или в этом случае меня простят?..»

Выпитое ударило Аньке в голову, она дерзко сверкнула глазами, наперла на «аховых» бюстом в кружевном декольте и истерично выкрикнула:

— Чего насели, каторга! Приличный Ревский господин. Не в чем перед вами мне отчитываться!

Морфесси заканчивал романс:

Шпакля ударил Аннет ножом точно слева под декольте! Она рухнула на замусоренный пол под разразившиеся в зале аплодисменты певцу.

Мохнатый шагнул к черному ходу, Сенька остановил его:

— Постой, помоги-ка Аньку повесить — так нам с мертвяками управляться Гаврила приказал.

Сенька выдернул из кармана веревку, захлестнул петлей Брошку по талии, другой конец перекинул через трубу, тянущуюся над проходом. Вместе с Мохнатым они, поддерживая труп, потянули веревку, пока тело не повисло в полугора метрах от пола. Шпакля закрепил веревочный конец, задрал Аньке юбку, рванул за окровавленное декольте и выплеснул ее роскошные груди.

Так же молниеносно, как пристраивали новопреставленную, бандиты кинулись в лабиринт к выходу и растворились в лунной петроградской ночи.

Лишь Яша знал, куда и к кому ушла Брошка, и наконец решился заглянуть в коридорчик. То, что официант увидел там, заставило его трижды перекреститься. Он оправил юбку, потом прошел к кабинету Мари и, ничего не объясняя, позвал ее и привел на место расправы.

Гусарка едва сумела удержать вскрик от жуткой картины раскачивающегося в петле тела Анюты…

Глава седьмая

В малолюдном трактире между Фонтанкой и Садовой улицей Орловский и Затескин обсуждали за самоваром сложившееся положение.

— Безусловно-с, эту Аньку Брошку по приказу Гимназиста и пришили, — говорил Сила Поликарпова, оглаживая бакенбарды. — Причем надобно было гаврилкам зарезать девицу в эдаком людном месте да еще повесить по своему обыкновению в науку другим.

— Палачам или палачу, думаю, было известно о нахождении в это время Мари в «Версале», — развивал его мысль Орловский. — Гаврилки, а возможно, сам Гаврила, поставленный Гимназистом в известность о предложении Гусарки, сведя счеты с Аней, заодно показали и Мари, что бывает, если партнер или даже любая малозначительная особа в их окружении ведет себя плохо.

— За что же все-таки они гулящую эту раньше срока на тот свет спровадили?

— Я говорил вам по дороге из Москвы о секретной работе Брошки на одного из моих агентов, в результате которой удалось отыскать Куку на Хит-ровке и так далее. Агент меня с Аней познакомил, а я представил ей Мари, после чего они в компании хипесниц попали в притон, где Гусарка наша познакомилась с гаврилкой Леонидом Гимназистом. Тот, как потом Аня сообщила моему человеку — ее агентурному хозяину, заподозрил что-то по части Мари и пытался это выяснить через Брошку. Видите, сколько узлов и кончиков разных в хитросплетении, которое гаврилки самонадеянно разрубили, казнив Аню? Ведь они могли начать следить за нею, выяснить ее отношения с моим агентом, а по нашей с ним связи узнать, что Гусарку сосватал я — председатель уголовно-следственной комиссии. И тогда это уже явная угроза бандитам.

Затескин налил себе очередной стакан почти весь из заварного чайника, отчего напиток был густо-коньячного цвета, и не стал опускать туда дольку лимона из розетки на столе.

— Отчего же без лимона? — спросил Орловский.

— Лимон заварку съедает, — сказал сыщик и отпил большой глоток. — Да-с, Виктор Глебович, загадка, отчего они с Брошкой поторопились. Но нам-то пока требуется лишь одно уяснить: считают ли гаврилки Машу провокаторшей? Судя по тому, что Брошку убили не заодно с нею, а, как вы точно-с изволили отметить, почти что на Машиных глазах, сделали они это, очевидно, более для науки-с. Поэтому, полагаю, Гусарке можно продолжить отношения с Гимназистом.

— Каким образом? Опять Мари дежурить в «Версале»?

— Не только, Виктор Глебович. Мы-с пошире и потоньше проведем этот робберчик! В вист изволите играть?

— Предпочитаю раскладывать пасьянс.

— Самое сыщицкое развлечение-с. И то сказать, шулер что на вист, что на преферанс, фараон, стос, ланскнехт, квинтет, трынку обязательно отыщется. В висте-то, изволите ли знать, чего надо опасаться? «Бочонков» — карт подделанных, они обрезаны с обеих сторон, середина же остается нетронутой, а также — подбора через одну карту.

Орловский засмеялся его увлеченному объяснению.

— Доводилось шулеров уличать?

— Слава Господи, еще как выручал обреченных-то ими! Нуте-с, я, Виктор Глебович, о роббере нашем. Имею идею познакомиться с Гимназистом как уже испытанный постоялец Куренка. Сунуться можно через «малину» Мохнатого иль его зацепить на других лиговских притонах. Ежели допустят к Леньке, стану рассказывать ему о своем интересе «ямни-ка»: церковная утварь, драгоценные ризы с икон и тому подобное, как и Гусарка в разговоре с ним.

— Как покажете себя знающим в этом вопросе? Мари достаточно было сказать о ее покупательском предпочтении, а вы как скупщик должны хорошо разбираться в таком «сламе». И потом, Косопузый, на которого вы Куренку ссылались, разве занимался церковным?

— Куренку я и Митю-монаха поминал, а он меня насчет его подробно выспрашивал; так что по церковному «сламу» концы к концам привяжу-с. Насчет понимания же в утвари храмовой? Я, Виктор Глебович, всю жизнь около церкви и в церкви, доселе напротив Елоховского собора живу-с. Еще мальчонкой пономарничал: прислуживал священнику в алтаре, постарше стал — производил звон к Богослужению, возжигал в храме свечи и лампады, подавал кадило, выходил со свечой.

Резидент улыбнулся.

— Спаси Христос, Сила Поликарпович, вы и профессору Духовной академии можете быть собеседником, не то что Леньке Гимназисту. В чем же главный фокус вашего знакомства с ним?

— Совершенно верно-с мыслите, фокус есть! В том он, чтобы Гимназист поневоле провел в своем соображении связь между интересом Гусарки и «ям-ником», прибывшим в Питер с отменным церковным товаром из Москвы от «клюквенников», так воров по церквам «деловые» кличут. Ленька. видно, с Гусаркой пока настороже, на всякий случай вон припугивает, а тут — еще один залетный и прямо с тем, что ей надобно. Так надо устроить, чтобы и я, и Машенька пригодились гаврилкам. Подозрений-то в таком разе не может быть у фартовых никаких; если на их глазах нас сам Гимназист познакомит.

Орловскому идея Затескина понравилась, они стали обсуждать возможное развитие задуманного предприятия.

В тот же вечер сыщик, напялив полупальто и картуз, в которых появился на подворье Куренка, отправился из своих пенатов у Обводного канала вверх по Лиговке к «хазе» Мохнатого.

Окрестности этой берлоги, занявшей весь первый этаж дома с нежилым вторым этажом в заросшем кустарником дворе, Мари внимательно оглядела и описала Силе Поликарповичу. Поэтому он появился у притона не с улицы, а поискал ход к нему в заборе со стороны подъездных путей к Николаевскому вокзалу, а обнаружив, по всем правилам уголовника подобрался к ближайшему окошку и постучал в него.

Занавеска в неосвещенной комнате отодвинулась рукой невидного со двора человека, и Затескин, приблизив лицо к стеклу, сделал знак, чтобы подошли ко входной двери.

Затем обогнул угол дома, поднялся на крыльцо и услыхал через неотворенную дверь;

— Кто-покто?

— Тесак московский с приветом от Куренка, Фильки Ватошного и с собственным почтением, — хрипато произнес сыщик.

— Какие дела?

— С Мохнатым сказать два словца.

Засовы изнутри загромыхали, дверь открыл сам Мошатый.

— Бог в помощь, хозяин! — приветствовал его Затескин, узнавший Мохнатого по описанию Мари.

Тот окинул его острым взглядом;

— Впервые тебя вижу.

— А мне тебя еще в Москве на Хитровке описывали, сразу и признал; бородища-то знаменитая.

— Неужто? — спросил Мохнатый и впустил гостя внутрь логова.

— Ага, братец. Мы ж с тобой одно ремесло ломим, я по «ямным» делам с Косопузым мастачил.

Они вошли в комнату вроде склада: из-за неплотно закрытой занавеси, отгораживающей добрую половину помещения, торчали узлы, кули, чемоданы. Хозяин указал Затескину на кожаный диван перед столом, тоже заваленным барахлом помельче: шкатулками, сумочками, даже портфелями. Сам сел в кресло по другую сторону и испытующе вперил глаза в пришельца. Сыщик не отводил своих глаз, понимая, что от этого безмолвного поединка многое зависит.

Наконец хозяин спросил:

— С чего это ты, Тесак, собрался засвидетельствовать мне свое почтение?

— А к кому ж мне еще идти за советом на Лиговке? — решил рискованно начать Сила Поликарпович, заметив за занавеской и носильные вещи: значит, Мохнатый без соседских «раков» Куренка вряд ли обходился. — Много хорошего слыхивал о твоем разумении от Куренка, Фильки и их мастеров. Как говорится, хороший портной неделю пьет, а в час все справит.

Мохнатый засмеялся.

— А еще не вылезающие на свет белый пропойцы-«раки» любят приплести, что у ихнего брата зато мозолев не бывает — круглый год босыми аль в срезочках.

— Ну да, все мы, слава Богу, в одной упряжи катимся. А и как нам иначе без портных, серебряных дел мастеров и часовщиков, у которых каждая вещь от фартовых должна в одну минуту ломаться, распарываться и переделываться, принимая иной вид и форму.

— А еще ее надо евреям сбыть или отправить на ярмарки по городам: ох, хлопоты, — сочувственно соглашался Мохнатый с коллегой.

Затескин не остался в долгу, поддержав мнение товарища:

— Да когда это было? Я уж позабыл ту жизнь! Где теперь ярмарки? Разве что в Чеке? Но там они сами всем занимаются… А за советом, Мохнатый, я к тебе обычным в нашей промышленности. Вишь, на Москве «клюквенники» мне церковного товара немало отвалили, но сбывать там из-за той же ЧеКа не будешь. Эта банда кожаная тоже церквухи обдирает и на сторону продать норовит. Не терпит нашей конкуренции вплоть до расстрельного трибунала. Большие строгости и ограничения — новая столица! Вот и привез я «клюквенный» товарец сюда сдать гамузом.

— Понял, Тесак, — деланно зевнул Мовдатый, медленно почесал грудь в распахнутый ворот синей, в узкую полосочку, косоворотки.

В то же время соображал он, стоит ли докладывать об этом Гимназисту, который должен был сегодня сюда зайти, или самому взять товар для перекупки по дешевке у залетного: тот в чужом городе торговаться не будет.

Решил петроградец, что в любом случае надо сбить цену у приезжего, и лениво продолжил:

— У нас чрезвычайка тоже не сахар, а к ней еще и уголовка, не чета вашенской на Москве. Да и не покупают ныне по России, а все норовят продать, и чаще всего не в розницу, а поскорее, гамузом вроде тебя. Гляди, как я завален, — он кивнул на окружающие залежи.

— Куда ж везти? — с тревогой спросил Затескин. — Не в Архангельск же? Там своего церковного вдосталь.

— Не тушуйся, темник, что-то придумаем.

В коридоре послышалось движение, приглушенные голоса.

— Побудь пока, — кинул Затескину Мохнатый и вышел из комнаты.

Это появился Гимназист, сразу направившийся в полюбившуюся ему спальню с кроватью под балдахином. Мохнатый вынужден был сообщить ему о госте и его деле.

— Слыхал я об этом Тесаке, — удивил Ленька Мохнатого осведомленностью. — Он троих у Куренка уложил голыми руками, а один из них пёр на него с финарем. Веди-ка этого дядю и собери пожрать.

Сила Поликарпович, уже как знаменитый на Лиговке Тесак, был Мохнатым почтительно препровожден к Гимназисту на ужин. Они стали с Ленькой есть, выпивать, беседуя на отвлеченные темы.

Когда Леониду показалось, что гость запьянел, он поправил пенсне и перешел к главному:

— Что я за «деловой» и с кем «по музыке хожу», тебе, наверное, на Лиговке уже назвонили. Поэтому можешь ты понимать, что наши люди сами в заботах, кому бы товар сбыть по бросовым ценам. И потому как занимаемся мы аж эрмитажными эшелонами, а в последнее время взялись и за кодлы пассажиров на границе, товарец, какой ты привез, нам тоже попадается… Ты-то прибрал его у каких «клюк-венников»? — неожиданно воткнул он вопрос, чтобы прощупать москвича.

Готовый к этому Затескин стал объяснять:

— У нас на Хитровке артель нищих берется за новые подхваты, потому как ей подавать ныне некому и нечего. Есть там и «страннички», те еще паломники, ходатаи по святым местам, а среди них готовые и на погромку пойти: Досифей Клюка, Митя-монах, Куль-тяпый. У них осталась большая дружба с замоскворецкими, это с купчихами в основном. Купцы-то со своими семействами убежали иль едва не в погребах прячутся, но бабы прислуге и окружающим указали, чтоб «странникам» отказу ни в чем по-прежнему не было, хоть корку хлебушка дай. Вот Митя-монах, например, и наладился наводчиком для «клюквенников» по замоскворецким купецким домам, причем и тамошние богатые церкви для них присматривает.

Гимназист сразу разобрался что к чему.

— Это купечество попрятало добро свое, что увезти не успело да не смогло, а Митя тот места знает и указывает «деловым»?

— Именно так. Золотишко, драгоценности недолго было купцам рассовать по запазухам на дорогу, а все прочее-то куда? Иконы в дражайших ризах, паникадила роскошные и тому подобное? В купецких домах этого невпроворот, попрятали хозяева на скорую руку в подполы, в садах позарывали или в храмы поблизости отнесли в ризницы на сохранение. Вот Митя-монах по тем схоронкам-кладам с «клюк-венниками» постарался да мне по старой памяти на сбыт предложил. Через него все шло, с самими фартовыми я, «ямник» опытный, никогда не вступаю в близкие отношения. Ты это, Леня, должен понимать.

Тот, оставшись удовлетворенным его объяснением, кивнул и завершил деловую часть встречи:

— Постараюсь тебе, Тесачок, помочь. Поговорю со своим верхним, а может, тебя кое с кем напрямую сведу. Есть на Петрограде и такие, что мечтают именно в наш товарец вложить свое «галье», — назвал он деньги одним из многочисленных воровских обозначении.

Затескин уловил, что Гимназист имеет в виду, наверное, Машку Гусарку, но проговорил невозмутимо.

— Это всегда так в любой жизни. Одним горе, другим нажива.

— На днях от меня найдут тебя у Куренка и позовут на встречу, — пообещал бандит.

На следующий вечер в «Версале» в кабинет к Мари заглянул Мохнатый, болтавшийся по кабаре безбоязненно, так как знал что половой Яшка ни его, ни Шпак-лю и никого из фартовых никогда не закладывал.

Поздоровавшись, он спросил:

— Сможете, Маша, завтра к полуночи у меня в гостях снова быть?

— А Леня придет? — деловито осведомилась она.

— Леонид и зовет.

— Мерси, буду непременно.

В тот же вечер на Лиговке к Затескину в комнату зашел Ватошный, подмигнул и похвала:

— Быстренько, Тесак, ты в дела влезаешь! Сегодня с хазы Кольки Мохнатого уже сообщают, что зван ты на завтра туда к полуночи.

— Спаси Бог, Филя, — с достоинством откликнулся сыщик, как раз собиравшийся молиться перед сном.

На другой вечер Орловский, Мари и Затескин, уединившись от Захарина в спальне резидента, проводили на Сергиевской последнее совещание перед новой сдачей карт в этом висте, может, и с «бочонками» от бандитов.

Ясно было, что Ленька решил познакомить Машу и Тесака, а возможно, свести их еще с какими-то выдающимися персонами в преступном мире.

— Уж не с самим ли Гаврилой? — предположил Затескин.

— Вас, Сила Поликарпович, Гимназист вполне может представить главарю после гибели в Москве Степки Куки, — согласился Орловский. — Эта история для гаврилок до сих пор, очевидно, непонятна.

— А вдруг они уже все узнали через своих людей на Хитровке и для расправы зовут сегодня Силу Полиодрловича? — предположила худшее Мари.

Орловский резюмировал:

— Всякие сюрпризы могут быть заготовлены для вас обоих на «малине» Мохнатого. Поэтому необходимо сделать вылазку туда по всем правилам — я пойду третьим для вашего прикрытия. Хорошо бы еще и господина Захарина взять, но его самочувствие пока не в полном порядке. — Он достал из нагрудного кармана гимнастерки часы на цепочке, взглянул на них. — До полуночи осталось три часа. Я немедленно отправляюсь к притону Мохнатого и проведу его осмотр с улицы. Ожидайте, господа, меня обязательно здесь. Не появлюсь за час до полуночи, откладывайте визит к Мохнатому и пытайтесь выяснить причину моего отсутствия. Если же не обнаружу ничего подозрительного и не попаду там впросак, вернусь к одиннадцати и направимся туда вместе, мне останется на время вашей встречи продолжать наблюдение с улицы. Есть вопросы?

— Никак нет, — отрапортовал Затескин.

— С Богом, дорогой, — сказала Мари и перекрестила Виктора на дорогу.

Орловский надел шинель и фуражку, проверил свой кольт, сунул его в карман. Выйдя на улицу, поймал извозчика, который довез его до Николаевского вокзала.

Оттуда разведчик, благодаря подсказкам Затес-кина, не спеша, окрестными улочками, стал продвигаться к «хазе», оглядываясь, насколько это можно было при здешнем паршивом освещении.

Ничем особенным эти глухие кварталы не отличались: малолюдно, где-то буянили, у кого-то что-то отнимали, судя по крикам. Орловский же, не отвлекаясь на все это, ловил за каждым углом, на противоположных тротуарах как раз легкие передвижения, которые отличают опытного противника в слежке.

Ничто не насторожило резидента по пути до дыры в заборе, через которую попадал к «долушке» Затескин, и возле самого лаза. Орловский пробрался во двор, припадая к стенам дома, стал красться под окнами, заглядывая в них.

Свет едва пробивался через плотные шторы на окнах, половина из которых была закрыта ставнями. Ничего не удавалось рассмотреть внутри, но но звукам, просачивающимся на улицу, создавалось впечатление, что в квартире немного людей и что пребывают они в спокойном времяпрепровождении.

Орловскому оставалось занять во дворе наблюдательный пункт поскрытнее, чтобы взглянуть на тех, кто потянется на «малину» ближе к полуночи. Он, не особенно скрываясь, пересек двор, когда заметил, что у ворот со стороны улицы мелькнула чья-то тень. Разведчик мгновенно отпрянул за ближайший сарай, стал огибать его, чтобы неприметнее взглянуть на ворота с другой стороны.

Из плотно занавешенных окон этого молчаливого дома, второй этаж которого как будто вымер, едва пробивались скупые пятна света. Выручало мутное сияние луны, которое позволяло различать чернеющие кусты, кое-какие строения… Из-за напряжения у Орловского по старым контузиям стало рябить в глазах, он было решил, что тень человека ему почудилась, но вдруг явственно услыхал: кто-то споткнулся о жестянку, пробираясь вдоль стены сарая ему навстречу. Резидент мягко отскочил в сторону, чтобы пропустить мимо себя человека и рассмотреть его сзади.

Однако тот мгновенно замер и глухо приказал:

— Стой! У меня револьвер.

— У меня тоже, — откликнулся Орловский, уже держа кольт в руке.

Человек вдруг воскликнул:

— Бронислав Иваныч, неужто ты? Я ж Турков! Слава Богу, твой голос опознал-с, а то готов был стрелять.

Орловский теперь тоже узнал комиссара и спросил:

— Мирон Прохорович, ты чего здесь делаешь?

Тот подошел к нему, пряча револьвер, и парировал: — То же, что, наверное, и ты, товарищ дорогой. За хазой Мохнатого приглядываешь? Молодец, «малина» его только-только новоселье справила-с, а ты тут как тут.

— Значит, и тебя интересует сей притон? — дружелюбно подхватил Орловский.

Про себя же подумал: «Это что за оказия? Не агенты, не филеры, не третьесортные какие-то ищейки, а два комиссара столкнулись лоб в лоб! Теперь, когда столь навязчиво Турков переходит мне дорогу, будем трижды с ним любезны и бдительны».

Оба комиссара слаженно проскользнули к воротам, потом на улицу, где, кивнув друг другу, быстро зашагали в разные стороны.

Орловский летел домой, чтобы отменить встречу Затескина и Мари у Мохнатого, благодаря Господа, что спас его самых дорогих помощников. Ведь Турков мог планировать облаву на «малину» в эту ночь.