Русская миссия Антонио Поссевино

Глава десятая ПОСОЛЬСТВО В ПУТИ

Брат Гийом выехал из Рима на сутки раньше посольства. Поссевино дал указание дожидаться его в пражском районе Градчаны[109], в таверне "Три пивные кружки". Легат хотел в пути получше присмотреться к Истоме и в Праге решить, что с ним делать. Возьмёт русский деньги из страха перед наказанием за присвоение не принадлежащего ему звания — одно дело. Не возьмёт — что ж… неизвестно, что он узнал в Риме, а вдруг — что стоящее? Поссевино всегда предпочитал купить нужного человека, и только лишь в том случае, если он не продаётся — значит, сам виноват.

Брат Гийом до отъезда оговорил с Поссевино участие вместе с ним в путешествии в Московию новиция Ласло, объяснив свою просьбу преклонным возрастом и тем, что юноша по совокупности знаний и умений уже вполне готов к заданиям такого рода. Посевино согласился без колебаний: действительно, брату Гийому шёл уже седьмой десяток лет, и без помощника ему будет непросто, несмотря на огромный опыт и знание Русской земли.

Отправляясь из Рима, брат Гийом получил от казначея три кошеля: самый большой — с серебряными монетами, для повседневных расчётов в пути, и два поменьше — с медью, для всякой мелочи, и с венецианскими дукатами. Коадъютор прекрасно знал, в каком месте какими деньгами следует расплачиваться. Серебро — для постоялых дворов, где надо платить не только за ночлег и еду, но и за конюшню и лошадиный корм. Серебряные иоахимсталеры были самой ходовой монетой не только в империи, но и в большей части Европы. Полновесные монеты из чистого чешского серебра уже несколько десятков лет являлись символом стабильного денежного обращения. Под названием "ефимок" они имели хождение даже в Московии, поэтому брат Гийом сразу запросил у ватиканского казначея большую сумму, чтобы в пути не тратить время на добычу денег. Ведь это порой сильно отвлекает от выполнения задания ордена.

Медь предназначалась для расчётов с мелкими торговцами, когда в пути надо было срочно купить что-то недорогое — еды, когда нет времени остановиться в таверне, да и привлекать внимание к себе, лишний раз доставая серебро, не следовало. Или заплатить шорнику за мелкий ремонт сбруи — что в дороге весьма вероятно. И давать подаяние нищим серебряными монетами брат Гийом считал расточительством — достаточно с них и меди.

Золото же он решил доставать лишь в исключительных случаях. И таких случаев в дороге планировалось не больше двух. Первый — расплата с теми, кто не слишком щепетилен в вопросе о бессмертии своей души и готов совершить смертный грех, невзирая ни на божеские, ни на человеческие законы. Другими словами, коадъютор думал золотом расплатиться с убийцами, если от Поссевино будет приказ не допустить отплытия Северингена из Любека. Ведь такие люди предпочитают именно золото. А уж в этом ганзейском городе знакомств среди подобных людей у него хватает. Возможно, он золотом рассчитается и с капитаном корабля, на котором поплывёт в московитские земли. Но это лишь в том случае, если это будет корабль известной, уважаемой торговой компании, где маловероятно нарваться на нож в спину. Тщательно обдумав всё, брат Гийом решил втрое увеличить количество золота. Дорога дальняя, сделать предстоит многое. Обидно будет, если из-за недостатка денег не удастся совершить задуманное.

Если же в дороге его ограбят — что ж, такое вполне могло случиться, то тут главное — добраться до Русского царства. А уж там-то у него есть влиятельные и богатые знакомцы, которые с радостью снабдят деньгами. Брат Гийом знал, что пять лет назад православный священник Давид рукоположен в Ростовские епископы и сейчас пользуется особой доверительностью царя и вроде даже считается его духовником. Этот Давид не раз помогал брату Гийому, когда тот в прежние свои визиты в Русское царство попадал в затруднительное денежное положение. Давид был убеждённым сторонником объединения западного и восточного христианства, поэтому коадъютор высоко ценил его и старался без необходимости не обращаться, чтобы — не дай-то бог! — кто-нибудь не заподозрил Давида в связи с иезуитами.

Понятно, что безбоязненно высказывать свои взгляды Давид не мог, рискуя попасть в немилость и лишиться всего, что имеет. Но, кажется, наступает время, когда его прямое участие делается не просто возможным, но и необходимым. Если он действительно имеет большое влияние на царя, то его голос может стать решающим при выборе Иваном Васильевичем дальнейшего пути его державы.

По прибытии в Равеннский монастырь брат Гийом сразу же вызвал к себе Ласло. Новиций не заставил себя ждать — вскоре в келье коадъютора скрипнула дверь и почтительный юношеский голос произнёс:

— Брат Гийом, ты звал меня?

— Да, Ласло. И у меня для тебя есть хорошая весть.

— Какая, брат Гийом?

Ласло не выказал ни заинтересованности, ни волнения. Он был абсолютно бесстрастен, как и подобает настоящему иезуиту. "Если он и в опасности будет столь же спокоен, то орден действительно получил очень ценного человека, — подумал коадъютор, — в дороге, несомненно, у меня будет возможность узнать, так ли это".

— Завтра мы с тобой отправляемся выполнять поручение ордена и Святого престола. Выезжаем рано утром. Выбери себе в конюшне лучшую лошадь. Можешь забрать с собой личные вещи. Думаю, в новициате тебе делать больше нечего. Твоё обучение закончено.

— Я готов выезжать прямо сейчас.

Губы брата Гийома тронула лёгкая улыбка:

— Похвально, новиций. Я в тебе не сомневался, но выезжаем завтра. Теперь можешь идти.

Ласло поклонился наставнику и повернулся, чтобы выйти из кельи.

— Надеюсь, мне и в дальнейшем не придётся в тебе сомневаться, — сказал ему в спину коадъютор.

Ласло снова повернулся к нему лицом, которое по-прежнему оставалось бесстрастным, но глаза радостно сияли:

— Можешь быть в этом уверен, брат Гийом.

Ещё раз поклонившись коадъютору, новиций вышел из кельи. А следующим утром, когда монахи читали лауды[110], они выехали из монастыря.

Брат Гийом думал — как ему представить Ласло в Московии. Русского языка тот не знает, и это, несомненно, вызовет подозрение. Поразмыслив, он решил объявить его немым от рождения, а лучше — от перенесённой в детстве болезни. Ведь если человек от рождения немой, это обычно является следствием врождённой глухоты, а прикидываться глухим крайне сложно, если возможно вообще. Любой внезапный резкий звук, заставивший Ласло вздрогнуть, может выдать их, и тогда придётся знакомиться с тамошними мастерами пыточных дел. А так получается — он всё слышит, просто в младенчестве простыл, голова сильно болела, вот и не научился говорить. Правда, хорошо, если бы он понимал русский язык, хотя бы немного.

— Ласло, — обратился коадъютор к новицию, — в Русском царстве мы с тобой представимся как паломники к святым местам. Ты будешь моим внуком. Но тебе надо хотя бы немного понимать язык. Поэтому всю дорогу до Московии ты будешь упражняться в этом.

Лошади шли шагом, Равенна уже скрылась за горизонтом, а тёплое солнце, несколько дней назад прошедшее рубеж равноденствия, начинало припекать.

— Я готов, брат Гийом, — ответил Ласло, — да мне это и несложно будет. Там, где я жил, много русинских деревень, а их язык одного корня с московитским. Не буду хвастаться, но я довольно неплохо говорю по-русински.

— Отлично! — обрадовался брат Гийом. — Это сильно облегчает нам работу. Тебе надо только наловчиться в понимании беглой речи.

Всю дорогу до Праги брат Гийом учил Ласло понимать русскую речь. И уже к окончанию месячного пути в город императора Священной Римской империи, не имеющей к Риму никакого отношения, коадъютор объявил своему ученику, что теперь он вполне готов к визиту в Московию.

Отыскав в Градчанах таверну "Три пивные кружки", брат Гийом оплатил проживание на три недели вперёд, оговорив с хозяином, маленьким толстым немцем по имени Фридрих, чтобы тот никому не обещал их комнату по истечении назначенного срока. Скорее всего, съём придётся продлить, ведь передвижение посольства вряд ли будет столько же быстрым, как и двух не обременённых поклажей всадников…

Брат Гийом оказался прав: посольство двигалось неспешно, проходя в день не больше двенадцати — пятнадцати итальянских миль. В венецианских владениях была сделана первая большая остановка.

Едва на горизонте показался Кампальто, Истома пришпорил коня, оставив позади идущий шагом отряд охраны и неспешно катящуюся карету. Паллавичино, заметив, что его наниматель вырвался вперёд, поскакал было вслед, но тут же остановился. Понятно ведь, что Истома торопится узнать, насколько хорошо оправился от раны Поплер. А для купца встречу с немцем лучше отложить на потом, когда в городок войдёт всё посольство: может, тогда преданный им дважды спутник не станет вновь хлестать его своей страшной нагайкой.

Истома не оглядываясь скакал вперёд. Здесь, на севере Италии, хоть и было прохладнее, чем в Риме, но весна добралась и до этих мест. Листья на деревьях распустились, кое-где уже появились первые цветы, разворачивающие бутоны навстречу солнцу. Вот уже рядом таверна, во дворе женщина развешивает на верёвках между двумя кипарисами только что выстиранную одежду, где-то за углом хрюкают поросята, гогочут гуси, кудахчут куры. Один особо наглый петух, восседающий на перекладине, соединяющей столбы, на которые были навешаны створки ворот, завидев Истому, победоносно закричал, подпрыгнул и, бестолково хлопая крыльями, бросился на всадника сверху, пытаясь клюнуть его хоть куда-нибудь. Шевригин лишь отмахнулся от бестолковой птицы, сбил петуха наземь, и тот, прихрамывая и обиженно квохча, словно наседка, отправился к своим курам — жаловаться на превратности судьбы.

Истома оставил коня у коновязи и вбежал в таверну. Первым, кого он увидел, был хозяин заведения. Старик прищурился, вглядываясь в лицо Истомы, и, кланяясь, растянул рот в улыбке — узнал! Поплер сидел за столом посреди трактирного зала спиной к входу. Перед ним стояла бутылка вина и два бокала, а на коленях сидела смазливая девица чрезвычайно легкомысленного вида. Заметив глядящего на них Истому, она игриво подмигнула ему. Истома широко улыбнулся и произнёс по-русски:

— Да ты, брат, гляжу, совсем поправился.

Поплер обернулся, и губы его тоже разъехались в широчайшей улыбке:

— Истома!

Он поставил девицу на пол, легонько шлёпнул её по заду и, протянув монету, сказал по-немецки:

— Ступай, милая. Сегодня ты мне не нужна.

Девица, не выказав ни малейшего разочарования или негодования, тут же удалилась. Поплер встал из-за стола и подошёл к Истоме, распахивая руки для объятий. Стиснув друг друга, словно два молодых медведя, они некоторое время стояли посреди трактира, затем Поплер оглянулся, ища глазами хозяина. Но тот, улыбаясь в предвкушении дополнительной выручки, уже и сам тащил на стол бобы со свининой и вино.

— Как ты, брат? — спросил Истома после того, как они выпили первый бокал.

— Всё неплохо, — ответил немец, — лекарь мой оказался знающим, хотя и пьяница изрядный. Он ни разу не приходил ко мне совершенно трезвым, но снадобья давал добрые. Я уже через неделю после твоего отъезда начал вставать, а через две — вон.

Он покрутил головой, словно ища кого-то, и Истома понял, что через две недели его товарищ уже стал обращать внимание на девиц.

— А сейчас сижу скучаю, — пожаловался Поплер, — только и есть, что вино да девки. Тоска. Тебя уж заждался. Когда в путь? Завтра?

Истома вздохнул:

— Думаю, не скоро.

— Почему? — строго посмотрел на него немец.

— Предприятие наше удалось. Не один возвращаюсь, посольство от папы с собой везу.

Поплер нахмурился:

— А этот купец миланский с тобой?

Истома кивнул:

— Да. Только послушай, пока посольство не подошло, они уже в полумиле отсюда. Купчина наш всё жаловался, что хочет искупить свою вину за скверное поведение, и собрался следовать с нами как толмач безо всякой платы. Только я так думаю, что он врёт.

— Конечно, врёт, — сказал Поплер.

— Если до Венеции он и нужен как толмач, но потом, когда начнутся земли, населённые людьми, говорящими по-немецки, — ну на кой он мне? Я ему сказал: до Венеции — езжай, а там поглядим. Вот если он начнёт и дальше с нами проситься, тогда — точно соглядатаем к нам приставлен.

Поплер посмотрел на него иронично:

— У тебя есть сомнения, что он приставлен как соглядатай?

— Почти нет.

— А у меня совсем нет. Это же купец, у них главное — прибыль, а как они прибыль добудут — им всё равно. Ну уж я ему…

— Стой, — испугался Истома, — купчину не трогай. Пока не трогай. Мы до Праги с посольством будем, а там наши пути разойдутся. Посольство пойдёт в Речь Посполитую, а мы в Любек. Через поляков нам путь заказан. Из Любека пойдём морем до Пернова[111]. А потом конным путём — к государю. В Москву или Старицу[112] — там поглядим. Как разойдёмся с посольством, тогда и решим, что с купчиной делать.

За окнами затопали копыта — подъехало посольство. В таверну вошёл начальник стражников, снимая на ходу помятый морион[113] с высоким гребнем:

— Эй, хозяин, сколько человек можешь на постой взять?

— А сколько надо? — спросил хозяин таверны.

— Двадцать семь человек.

— Всех возьму, — поклонился трактирщик.

Истома с Поплером переглянулись: таверна была небольшой и столько народу она вместить явно не могла. Начальник стражи, очевидно, немало скитавшийся на своём веку, быстро оценил вместимость постоялого двора и нахмурился:

— А солдат моих ты в хлеву положишь, а?

Он сделал шаг к хозяину таверны, положив ладонь на рукоять шпаги: он явно собирался отхлестать жадного трактирщика шпагой плашмя, как это принято у военных и дворян. Но тот, также будучи опытным человеком, лишь отступил на шаг назад и примирительно сказал:

— Прости, господин, я погорячился. Но пятнадцать человек я размещу в наилучших условиях, тут уж не сомневайся! А уж кормёжка у меня — самому дожу понравилось бы, если б приехал.

— Хорошо, — согласился начальник стражи и поднял палец вверх, — пятнадцать человек!

— Только не едет он ко мне, — пожаловался трактирщик.

В таверну уже входили солдаты. Командир отсчитал пятнадцать человек и велел капралу следить, чтобы солдаты вели себя достойно и не обижали трактирщика и местных жителей.

Трактирщик отправился размещать новых постояльцев в верхних комнатах, а в таверну вошёл, придерживая полы рясы, Поссевино, за спиной которого был виден Паллавичино.

— Дорогой Томас, — сладко произнёс иезуит, обращаясь к Шевригину, — для тебя будут отведены более достойные покои. Забирай своего товарища, который, вижу, уже совершенно оправился от ран, и прошу следовать с нами.

— Стой, стой, — закричал сверху трактирщик, — тогда я ещё двоих могу взять.

Но Поссевино не обратил на него никакого внимания, жестом приглашая Истому на выход.

— Эй, купец, — жёстко произнёс Поплер, обращаясь к Паллавичино, — передай монаху, что нам здесь нравится. Не погнушаемся, поживём здесь.

Поссевино, выслушав перевод, не стал возражать. Он лишь кивнул в знак согласия и вышел. Между тем солдаты, разместившись в комнатах, спускались вниз, где трактирщик спешно накрывал на столы.

Истома отодвинул пустую миску. Поплер поднял бутылку: они выпили меньше половины.

— Пойдём в комнату, — сказал немец, — солдаты сейчас галдеть начнут, и не поговоришь.

Он повернулся к хозяину:

— Эй, ещё одну бутылку в комнату!

Трактирщик, накладывая в солдатские миски похлёбку, кивнул.

Они поднялись наверх и, дождавшись, когда хозяин принесёт вино, закрыли дверь. Поплер на правах хозяина комнаты разлил вино по стаканам.

— Рассказывай, брат, — произнёс он и поднял стакан…

Посольство простояло в венецианских владениях неделю. Дож передал Истоме утверждённое Советом десяти письмо для царя, а на словах… как Истома и ожидал, ничего дельного венецианцы Русскому царству предложить не могли. Впрочем, этого следовало ожидать: государства находились на значительном расстоянии друг от друга, торговые интересы морской республики нечасто совпадали с интересами сухопутной монархии. Да и к самой идее коалиций венецианцы после сражения при Лепанто относились настороженно. Тогда островитяне выставили больше всех кораблей, а результатами великой победы воспользоваться не сумели, на следующий же год потеряв остров Кипр. Совет десяти в первый момент заинтересовался предложением, которое привёз Истома, но позже, взвесив все обстоятельства, решили, что союз с московитами ничего не даст Венеции.

Поссевино эту неделю жил в самой Венеции, обсуждая что-то с дожем и Советом десяти.

— Договариваются, как нас ловчее облапошить, — ворчал Поплер, недавно узнавший от Истомы новое русское слово и не преминувший вставить его в разговор.

Паллавичино появлялся два раза, интересовался, не нуждается ли Истома в чём-либо, обещая передать всё Поссевино. Но, поскольку за постой и прокорм платило папское посольство, Истома отослал его, потребовав лишь сообщить за день-два, на какой день будет назначен выезд. Разговор проходил во дворе, и Паллавичино, заметив в окне глядящего на него Поплера, поспешил убраться. Немец пока интереса к купцу не выказывал и за нагайку не хватался, но… кто его знает?

Пока посольство стояло в венецианских владениях, весна полностью вступила в свои права: распустилось всё, что могло распускаться, подул тёплый, даже жаркий ветер, и зелень на грядках бодро топорщилась над землёй уже на три-четыре вершка.

Когда настал день отъезда, Истома, поднявшись на невысокий холм в трёх верстах от берега, оглянулся. Внизу лежал городок Кампальто с приютившей их таверной, местами виднелись пинии, растущие то поодиночке, то небольшими рощами, вдалеке протянулась голубая полоса Адриатического моря, а у самого горизонта угадывалась Венеция — этот удивительный город, равных которому нет нигде. И который он никогда больше не увидит.

Мимо него прокатила карета, пропылил копытами отряд стражников, среди которых затерялся Паллавичино. И лишь верный Поплер стоял рядом, глядя вниз, на маленькое здание таверны, возле которого едва виднелась стройная женская фигурка, машущая вслед уходящему отряду платком.

Отряд отошёл уже на добрые полторы сотни саженей, когда Истома с Поплером развернули коней и поскакали вслед. Далеко впереди их ждала Прага, до которой было добрых восемь сотен вёрст…

Путь из Венеции в Прагу Поссевино намеренно построил таким образом, чтобы заехать в австрийский Грац, где, как он знал, сейчас жил Иоганн Кобенцль. Лишь этот человек был ему доступен для личного разговора, ведь записки — это хорошо, они, конечно, переживут человека, их написавшего, но в личной беседе можно узнать нечто такое, чего имперский посол не захотел доверить бумаге. А возможно, он, Антонио Поссевино, сумеет разговорить австрийца, и тот будет с ним более откровенен, чем с читателями своих записок.

Сделав в дороге небольшой крюк, посольство римского папы вошло в Грац. Едва разместившись в здешней таверне, Поссевино тут же отправил брата Стефана просить Кобенцля об аудиенции. Согласие было дано сразу: бывший посол в Московии прекрасно знал, что собой представляет Антонио Поссевино, и ему был интересен этот человек, исключительно своим трудом и умом поднявшийся до положения второго лица в могущественном ордене иезуитов.

Кобенцль встретил Поссевино у входа в дом. Одет он был просто, без придворной пышности, и даже на берете его покачивалось от дувшего со стороны гор прохладного ветра не павлинье, а петушиное перо. Хозяин дома был предельно радушен: слуги уже приготовили обеденный стол, в камине пылал огонь, а неподалёку лежала невысокая стопка поленьев, распространяя запах сухих берёзовых дров.

К разочарованию Поссевино, ничего нового в беседе с Кобенцлем он не узнал. Австриец повторил лишь то, что ему и так было известно из записок. Лишь в конце беседы, когда папский легат уже подыскивал благовидный предлог, чтобы закончить бесполезный разговор, Кобенцль сказал:

— Я уважаю тебя, дорогой Антонио, и желаю тебе успеха в этом трудном деле. — Он зевнул, прикрыв рот ладошкой. — Правда, в успех твоего предприятия я не верю нисколько.

— Почему? — спросил Поссевино, сохраняя на лице спокойное с оттенком благодушия выражение.

— Русские чрезвычайно упорны в своём еретическом заблуждении, и всё, что приходит из-за рубежей их земель, воспринимают как угрозу. Но это ещё не всё. Люди, к которым ты направляешься, в полной мере переняли у Византии не только религию, но и ставшие легендарными византийское коварство, двуличие и изворотливость. Они пообещают тебе что-то, и ты уже будешь считать, что добился успеха, но потом окажется, что выполнение своей части договорённости они обставили такими условиями, что полное их выполнение делает твой успех или невозможным, или бесполезным. Или скажут, что переводчик был плох и ты всё понял совершенно не так, как они говорили. Или просто, — Кобенцль насмешливо посмотрел на него, — откажут без объяснения причин.

— У меня хороший переводчик, — спокойно ответил Поссевино, — и составлять договоры между державами я умею прекрасно.

— Ну-ну, — иронично усмехнулся Кобенцль, — прислушайся хотя бы к следующему совету, дорогой Антонио.

Он намеренно, подчёркивая свою независимость, называл монаха "дорогой", вопреки принятому среди католиков обращению к лицам духовного звания — "отец", которого Поссевино, несомненно, заслуживал благодаря высокому положению.

— Какой совет? — спросил иезуит.

— Ты можешь чего-то требовать от них исключительно до того момента, пока не выполнишь свою часть обязательств. После этого любые их обещания превращаются в ничто. Если ты сможешь чего-то добиться ранее того, то, возможно, сумеешь выполнить поручение папы.

— Благодарю за совет, — произнёс Поссевино, вставая, — но мы едем в Москву во всеоружии.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Кобенцль, прекрасно понимающий, что посольство в Москву неспроста составлено исключительно из иезуитов. И, кто знает, может, у Поссевино, кроме открытых предложений московскому царю, есть туз в рукаве или кинжал за пазухой. А скорее, и то и другое. Уж больно уверенно он выглядит!

На следующее утро посольство, а с ним и Истома, Поплер и Паллавичино выехали из Граца. До Праги было ещё далеко, посольство не прошло и половины пути от Венеции. Следовало поторопиться…

Спустя четыре недели посольство въехало в Прагу. От имперской дипломатии Истома не ждал ничего: издевательское к нему отношение при первом посещении города ясно говорило, что император Рудольф не заинтересован в установлении с Москвой дружеских отношений. Поссевино решил задержаться здесь, чтобы разведать настроение при дворе и попытаться заручиться поддержкой империи в войне против турок. Но очевидно, даже сейчас, спустя более чем полвека после сокрушительного поражения в битве при Мохаче[114], страх перед турками был настолько силён, что имперцы предпочитали сохранять status quo и не допускать casus belli[115]. Да и император Рудольф был скорее покровителем наук, искусств и тайных знаний и не помышлял о войнах. Сложившийся шаткий мир его вполне устраивал.

Именно в Праге, как считал Поссевино, должна решиться судьба Истомы. Для этого надо было получить письменные доказательства того, что Шевригин в Венеции принял на себя звание, ему не принадлежащее. Под страхом разоблачения русский, несомненно, согласится быть его соглядатаем. А если его рвение к тому же поощрить венецианскими дукатами — тем более. И тайные записки свои он, конечно, тоже поправит в нужном Святому престолу ключе.

Поссевино уже решил, каким образом он подцепит русского на крючок, как опытный рыболов цепляет жирного глупого карпа. Спустя несколько дней после прибытия в Прагу он пришёл в жилище Истомы и со своей обычной доброжелательной улыбкой заявил:

— Дорогой Томас! Тебе предстоит долгий путь через Балтийское море, а мой путь будет значительно короче, поэтому я увижу твоего государя раньше. Полагаю, ты хотел бы передать через меня письмо, в котором сообщил бы царю, каких успехов ты добился в Риме? Я уверен, что твой монарх по достоинству оценит быстроту, с которой ты сообщил ему о твоём успехе.

Истома в упор смотрел на иезуита, возле которого застыл Паллавичино, переводивший его слова. Поплер, как только итальянцы появились на пороге комнаты, которую они с Истомой снимали, вышел, буркнув:

— Распоряжусь, чтобы стол накрыли.

Но Истома прекрасно понимал, чего боится ливонец: он опасается, что вид Паллавичино, которого Поплер не переносил до зубовного скрежета, заставит его сорваться и совершить поступок, о котором потом будет жалеть. А нагайка с вплетённой пулей у него всегда была при себе.

— Хорошо, — сказал Истома, — я готов. Письмо напишу сегодня же и отправлю тебе.

— Зачем такие сложности, дорогой Томас, — елейно пропел иезуит, — чтобы облегчить твой труд, я уже составил такой отчёт, и тебе не придётся напрягать память, чтобы вспомнить обо всех обстоятельствах твоего римского бытия. И не забывай, мы делаем общее дело, которое одинаково необходимо и твоему государю, и папе.

Истома в душе смеялся над ним: Поссевино был старше его почти вдвое и, конечно, поднаторел как в делах посольских, так и в том, как ловчее обмануть ближнего. Но он и предполагать не мог, насколько хорошо Истома видит — спасибо бабке Барсучихе! — всю его лживость!

— Я рад, что ты избавил меня от лишних забот, — сказал он, — и я готов прямо сейчас своей рукой написать письмо. Пусть купец перетолмачивает, что ты написал.

Поссевино кивнул и достал приготовленную бумагу. Написанное им не содержало ничего опасного для Истомы — обычное описание его римских встреч, разговоров, прогулок. Было описание и той охоты, на которой присутствовали поляки, и посещение с герцогом Сорским Ватикана для осмотра картин и скульптур, и рассказ о приёме у папы.

Да, там не было ничего опасного, кроме одного: в письме Поссевино упоминал о посещении Истомой Венеции, где тот представился посланником русского царя. Об этом говорилось вскользь, как о незначительном событии, достойном лишь одной-двух строк. Но эти строки вполне могли обернуться для Истомы в Москве серьёзным наказанием. А каким оно окажется — да кто ж знает? Не в духе будет Иван Васильевич — может и вместо благодарности за честно, а самое главное, удачно выполненное поручение и в ссылку отправить, и плетей всыпать, а то и чего похуже. И Истома знал, что надо сделать, чтобы этого не случилось.

Внимательно слушая перевод Паллавичино, Шевригин тщательно записывал заготовленные для него легатом слова. Наконец иезуит сказал:

— На этом всё, дорогой Томас. Позволь…

Поссевино хотел сказать, что желает проверить, не ошибся ли Истома, записывая его слова. Бывает же такое — не очень точный перевод, что-то недослышал, и вот уже послание царю искажено и имеет другой смысл. А неточности в посланиях такого рода способны вызвать недопонимание и поставить успех предстоящей миссии под сомнение.

Истома, улыбаясь ему в лицо, посыпал написанное мелким песком, после чего сложил бумагу в несколько раз, перевязал бечёвкой и, растопив на свечке воск, запечатал пакет печатью с двуглавым орлом.

Поссевино наблюдал за его действиями спокойно, не делая попыток убедить Истому дать ему письмо на проверку. Выдержка, выдержка и ещё раз выдержка — это правило иезуит усвоил прекрасно, во многом именно поэтому и добился высокого положения.

Истома протянул ему запечатанный пакет. Поссевино склонил в знак благодарности голову и сказал:

— Благодарю, дорогой мой Томас. А теперь я вернусь к своим делам. Ты когда выезжаешь из Праги?

— Завтра в полдень, — ответил Истома. — Путь у меня неблизкий, надо поторапливаться.

— А я задержусь на несколько дней, — сказал легат, — при имперском дворе остались некоторые дела. Но не позднее чем через три дня отправляюсь и я.

Покинув Истому, он в сопровождении поджидавших его у крыльца стражников, что следовали с ним от Рима, действительно отправился ко двору императора Рудольфа. Хотя ему уже было ясно, что на помощь империи в случае войны рассчитывать не стоит, он должен был оставить своим людям в окружении императора инструкции, как себя вести, на что настраивать внушаемого монарха и чем интересоваться. К месту отведённого ему ночлега Поссевино добрался только к вечеру.

Плотно закрыв за собой дверь, он достал письмо русскому царю и, выдернув впаянные в воск куски бечёвки, вскрыл послание. Затем пригласил брата Стефана, знающего русскую грамоту. Выслушав перевод, легат снисходительно усмехнулся: Истома не стал слово в слово записывать то, что диктовал ему иезуит. О визите в Венецию здесь было сказано такими словами, из которых невозможно понять, какой чин принял на себя Истома при встрече с дожем. Если царь Иван прочитает письмо даже в самом плохом расположении духа, ему всё равно не в чем будет упрекнуть своего гончи-ка. "Что ж, неплохо сделано, Томас Северинген, — подумал Поссевино, — но на этот раз ты перехитрил самого себя"[116]. Он снова усмехнулся, только на этот раз усмешка была кривой, недоброй. Верхняя губа непроизвольно приподнялась, словно у волка, готового вцепиться в горло добыче смертельной хваткой. Что ж, русский гонец, накликал ты на себя неприятности, ой накликал! Да что там неприятности, ты только что задел ту пружинку, которая приводит в действие взведённый капкан. Но не медвежий, нет, — не походишь ты на медведя, совсем не походишь. Да и на волка — тоже. Молодой лис — так будет вернее. Лис, который при удачном стечении обстоятельств мог бы стать старым матёрым лисовином, но… но не повезло тебе, Томас Северинген, ой как не повезло!

Поссевино достал из дорожной сумки связку печатей, выбрал нужную и, растопив воск, запечатал прочитанное письмо. Приложив печать — точно такую же, которая была у Истомы, убрал пакет. Он, конечно, вручит его царю — пусть удостоверится в удачном выполнении поручения своим гончиком, пусть. Всё равно он Северингена никогда больше не увидит.

Поссевино, оставив свою комнату под охраной стражи, вышел на улицу. Взяв с собой двух солдат — время было уже ночное, — он верхами отправился в Градчаны, где в таверне "Три пивные кружки" вот уже почти месяц жили неприметный маленький человек, носящий одежды небогатого горожанина, и его слуга — столь же скромно одетый юноша с лицом ангелочка.

Оставив стражников внизу и поднявшись на второй этаж, где находились жилые комнаты, иезуит отыскал ту, в которой разместились брат Гийом и Ласло. Брат Гийом, увидев шагнувшего через порог легата, встал и приветствовал его лёгким поклоном. Вслед за ним вскочил и Ласло, который в лицо Поссевино не знал, но по поведению своего наставника догадался, что они наконец-то дождались человека, ради встречи с которым живут в этой таверне.

— Ступай, Ласло, — сказал брат Гийом, — у нас будет разговор.

Венгр сделал попытку выйти из комнаты, но Поссевино остановил его:

— Постой, юноша.

Брат Гийом не выказал удивления, но Поссевино пояснил свои действия:

— К чему это? Ты говорил, что уверен в нём, пусть новиций привыкает к своему положению. Судьба даёт ему возможность быстро пройти долгий путь.

— Хорошо, отец Антонио, — ответил брат Гийом, и Ласло снова уселся на свой табурет.

— Человек, о котором мы говорили в Риме, не внял голосу разума, — произнёс легат, — поэтому он может стать для нас опасным.

Он сделал паузу. Брат Гийом слегка кивнул головой, давая понять, что знает, какими будут дальнейшие слова Поссевино.

— Да, — сказал тот, — он не должен доехать до Москвы.

— Когда выезжать? — спросил брат Гийом.

— Он выезжает в обед, значит, ты — завтра утром.

— Хорошо, отец Антонио.

— Всё должно быть сделано вне имперских владений. Думаю, Любек подойдёт лучше всего.

— Хорошо, отец Антонио.

— Деньги нужны?

— Благодарю, отец Антонио, не нужны. Мы не были расточительны, пока ждали тебя.

— Хорошо. Тогда желаю удачи. До встречи в Московии.

— Встречи не будет, отец Антонио. Мне незачем показываться в твоём окружении. Но, возможно, к тебе подойдут наши тайные сторонники и передадут привет от меня.

Поссевино внимательно посмотрел на брата Гийома:

— Хорошо. Да будет с нами Пресвятая Дева Мария и Господь наш Иисус Христос!

— Аминь! — произнесли они одновременно.

Антонио Поссевино вышел из таверны и вскочил на коня. Теперь — он был уверен в этом — Томасу Северингену жить осталось не больше нескольких недель.