Русская миссия Антонио Поссевино

Эпилог

Дверь распахнулась настежь: на пороге стоял царь. Писцы, не дожидаясь обычного "брысь", вскочили с мест и бросились к боковой двери, ведущей из помещения приказа сразу на улицу. Остался лишь глава Посольского приказа дьяк Андрей Щелкалов.

Царь подошёл, с трудом переставляя ноги и опираясь на длинный резной дубовый посох, окованный железом. Сел на лавку напротив стоящего дьяка, махнул рукой — садись, мол, чего стоишь? Щелкалов сел.

— Душно у тебя, — произнёс царь, — окошко открой.

Дьяк подошёл к ведущему во двор косящатому[208] окну и распахнул створки. В помещение ворвался тёплый весенний ветер. Из почек растущего под окном куста сирени вылезали первые листочки.

Царь посмотрел на него в упор:

— Слава Богу, спровадили Антошку басурманского. Шельмоватый этот иезуит. Люди пришли с той стороны, говорят, остался он у Батория по своим иезуитским делам, а посланник наш в Рим без него направился. Справится Яшка, как думаешь?

— Молвянинов-то? Справится, чего же не справиться? Там много ума не надо. В Риме его обхаживать станут, а ему и остаётся только, что морду воротить и говорить "нет".

— Нельзя так. Там похитрее надо.

— Так Яшка хоть и не семи пядей во лбу, но и не дурак. Будет говорить "да", хотя значить это будет "нет". В Риме ж тоже не дураки, поймут. Политес соблюдён, а что чего-то не вышло — так то не наша вина.

Царь задумался:

— Может, стоило дать ему поручение и к императору?

— Так ведь, государь, стоило — не стоило, поздно уже говорить. А если хочешь знать, что я думаю — то не стоило. На кой нам этот Рудольф-чернокнижник? В нас он не нуждается, воевать ни с кем не хочет, да и с поляками мы замирились. Со шведами, Бог даст, на будущий год тоже замиримся. Ты, государь, лучше скажи, что с нашим иудушкой-то делать будем?

— Это с Давидом, что ли?

— С ним, с ним, окаянным. Вот же ж как нечаянно открылся Давид, козья морда, толстая задница. Хоть в том Поссевино спасибо, что помог врага внутреннего распознать.

— Да ничего не делать. — Царь равнодушно зевнул.

— Как же так, государь? Это совершенно невозможно. Обязательно надо что-то сделать.

— Пока не надо. А потом сделаем. Дождёмся Яшку из Рима, выслушаем, о чём он там с католиками говорил, и тогда решим. Думаю я, отправится наш Давид… — Царь задумался. — Сначала сана его лишим, а потом загоним туда, где похуже да погаже. В Пермскую землю, в самый захудалый монастырь. Пусть там грехи перед православием замаливает[209].

— Это верно, государь, — согласился Щелкалов, — так его. А теперь дозволь о делах насущных тебе поведать.

— Поведай, — разрешил царь. — Что там ещё?

— А там такое, государь. Пришёл из Обдорской земли сотник казачий Егорий Шаповал…

— Это который Шаповал? — перебил его царь. — Имя что-то знакомое.

— Отроком в Земском приказе у Ивана Челяднина служил да при Молодях бился, а потом с боярином Микулинским ходил, чтобы крестника твоего неблагодарного Петрушку Немчинова поймать[210]. Да сестра его ещё замужем за младшим боярином Бутурлиным.

— А, этот, — вспомнил царь. — Что говорит?

— Бьются казаки в низовьях Оби с обдорскими людишками[211], хотят город ставить на реке Мангазейке. Рассказывает, город тот большой прибыток принести может. Зверя пушного там — видимо-невидимо. И место удобное — через него можно и дальше навстречу солнцу идти, объясачивать сибирских людишек[212].

Царь с сомнением покачал головой:

— Справятся ль?

— Справятся, — убеждённо ответил Щелкалов, — людишки те огневого боя не знают, пугаются шибко. И строя воинского не знают. Казаки против них выходят — один против десяти, а то и против двадцати. Только вот…

Дьяк споткнулся.

— Что ещё? — недовольно спросил царь.

— Немцев аглицких[213] там встретили.

— Что-о-о-о? — изумился царь. — Откуда?

— Шли морем, искали северный путь в Индейское царство[214], да корабль льдами затёрло, казаки их на берегу подобрали. Но богатства северные незваные гости разглядеть успели. Теперь жди новые корабли.

— Нельзя их туда пускать. Слышишь, Андрюшка, нельзя! Наша это земля.

— Конечно, нельзя, государь. Наша. И не пустим. А для того надо острожец там ставить да казачков в него сажать. О том Шаповал и говорил. Видел он там остатки прежнего Новгородского острога. В старые времена, выходит, ходили новгородцы туда.

— Так ты распорядись на острог тот припасов воинских выделить да инструмент какой. И клич крикнуть — авось охочие люди найдутся в тот острог. Житьё-то им вольготное будет.

— Вольготное, государь. И найдутся людишки, как не найтись? И ещё думаю, немцев тех не следует домой отпускать. Пусть русскому государю послужат. А то разболтают там. Тогда точно других кораблей дождёмся. А так — может, и нет.

— Верно мыслишь. Так и сделаем.

— Ещё, государь.

— Что ещё?

Щелкалов замялся, не решаясь сказать царю.

— Ну! — повысил голос Иван Васильевич. — Говори уж, коль начал.

— Казачки воровские объявились. Что из Ливонии сбежали, а потом на Волге разбойничали.

— Что за казачки? Послать стрельцов, пусть переловят — да в острог или на плаху.

— Не торопись государь, не торопись. У казачков тех атаманом Ермак. Воин славный, такого просто так не возьмёшь.

— Коль с войны сбежал — значит, не славный.

— Снова не торопись. Тех казачков Строгановы числом полтыщи наняли да своих людей три сотни дали. И припаса всякого воинского, и харчей, и ладьи. И отправился Ермак воевать с сибирским ханом. Спустился по речке, а где волоком, в Сибирские земли. И славно бьётся, ой славно! Уже дважды татар побил, и, говорят, забеспокоился Кучум.

Царь прищурился:

— Это тебе Строгановы рассказали?

— Что мне Строгановы? — хитро улыбнулся Щелкалов. — У меня среди его людишек свои людишки есть. Строгановы ещё ничего не скажут, а я уже всё и так знаю. Давно бы тебе пора прижать этих скопидомов. Богатеют, а мыто в казну не платят. А если и платят, то мало. И войну с Кучумом затеяли без твоего дозволения.

— Затеяли — и ладно, — сказал царь. — Не выйдет дело — не наказывать же их, и так в убытке будут. А выйдет — то державе Русской прибыток. Не пускать же в Сибирь их одних. Жирно будет.

— Это как козла в огород, — поддакнул дьяк.

— Хорошо, говоришь, бьются казачки? — внезапно спросил Иван Васильевич.

— Хорошо. Татары ведь сибирские, как и обдорские людишки, огневого боя тоже не знают. Да и казаки — такие оторвы, что не приведи господь. Пусть уж лучше там, чем на Волге.

Царь улыбнулся, с трудом поднялся со скамьи и направился к выходу из приказа, тяжело переставляя ноги. У самой двери остановился и оглянулся на застывшего, словно истукан, дьяка:

— Ну что, Андрюшка, с Ливонией у нас не вышло, но, кажется, Сибирью прирастать будем?

И вышел, громко хлопнув дверью — да так, что загудел Посольский приказ, словно набат. Выдохнул посольский дьяк Андрей Щелкалов, опустился на скамью у заляпанного чернильными кляксами стола, на котором остались недопи-санные приказными писцами бумаги, и повторил за царём:

— Сибирью прирастать будем.