Русская миссия Антонио Поссевино

ПРОЛОГ

Дверь распахнулась настежь: на пороге стоял царь. Кто-то из писцов испуганно ойкнул и вскочил с лавки, отбросив гусиное перо, которым только что корябал по бумаге. Вслед за ним поднялись и остальные.

Последним встал Андрей Щелкалов — дьяк Посольского приказа.

— Брысь, — сказал царь, и помещение быстро опустело.

Когда в последний раз хлопнула боковая дверь, что вела из приказа сразу в кремлёвский двор, царь подошёл к Щелкалову и положил тяжёлую руку на плечо. Щуплый дьяк вздрогнул, но остался стоять.

— Да садись, Андрюшка, — с лёгким раздражением произнёс государь, — не время с тобой чиниться. Эх, кабы все такие, как ты, были. Ох, беда.

— Что случилось, государь Иван Васильевич? — спросил Щелкалов.

— Да садись ты.

Дьяк сел, вслед за ним опустился на стул и царь. Долго смотрел куда-то вбок, потом на дьяка.

— Люди с той стороны пришли.

И замолчал, вздохнув. Молчание затянулось. Андрей Щелкалов привычно ждал, когда царь соберётся и выложит, с чем пришёл. Так бывало всегда: Иван Васильевич с горестями, коих в последние годы в Русском царстве было немало, шёл к верному своему слуге и делился, спрашивая совета. Щелкалов в Посольском приказе уже двадцать лет, из них десять — дьяком[1]. Повидал всякого-разного и людей разных. Знакомцев у него много — и среди поляков, и среди шведов, и других. И пробился на должность немалую из самых низов, поскольку был не из родовитых, и если б не светлая голова да царёво заступничество, то из-за местнических споров не прошёл бы дальше писца или пристава.

— Говорят, Баторий в войско, кроме шляхты, венгров да немцев набирает, — нарушил молчание царь. — И шведы с севера жмут. Чую, не выиграть нам войны.

Царь в отчаянии махнул рукой.

— Да, непросто, — согласился Щелкалов.

— Ну-ну, — с лёгким раздражением сказал царь. — Никогда ж не лебезил, и начинать нечего.

— Не выиграть, — решительно произнёс Щелкалов. — А когда войну силой закончить не получается, надо её заканчивать хитростью.

— Во! — Царь поднял вверх указательный палец. — Хитростью! Потому заканчивать её должны не Воротынский с Хворостининым[2], а ты.

— Думал я уже об этом, — признался Щелкалов.

— И что надумал?

— Посланника нужно к папе отправлять, — просто сказал Щелкалов, глядя царю прямо в глаза.

— Что? — Брови Ивана Васильевича изумлённо выгнулись.

— Посланника. К папе. С ним письмо, да наказ, как себя в дороге и в Риме вести.

Царь задумчиво почесал нос:

— Ну давай, давай. Не томи.

— А в письме, что твой человек повезёт, будет вот что. Знаю, в Риме сильно хотят с турками воевать. Мы им и скажем — давайте начинайте, а мы за вами. И тут же на Ба-тория укажем — мол, турецкий выкормыш[3]. Сомнение зароним — дескать, может, он и сейчас под турецкую дудку пляшет?

— Мало этого, — засомневался царь, — чем нам в Риме помогут?

— А ты не торопись, государь, выслушай всё. С турками сейчас никто, кроме Рима, воевать не станет. Поляки здесь увязли, у цесарцев император блаженный, ему не воевать, а по звёздам гадать[4]. У испанцев и без того забот хватает с голландцами да заморскими владениями[5], а венецианцы — не воины, а купцы, они на такое хлопотное дело сейчас не пойдут, на том и стоят. Да и после Лепанто[6] с сомнением ко всяческим союзам да лигам относятся. Они тогда больше всех деньгами вложились, а не получили ничего, хотя турок расколошматили до самого хвоста. Вот и мы скажем, как спрос будет: воевать готовы, но не одни же. Пусть другие начнут, а мы подсобим. А другие не начнут. Сейчас не начнут, а через год-другой-третий всё так поменяться может, что не до прежних уговоров будет.

— Там ведь не дураки, тоже это понимать должны.

— Верно, государь. Но это так… в довесок к главному.

— Что же главное?

Щелкалов вздохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду:

— А мы папе намекнём, что готовы выслушать то, от чего греки сто сорок лет назад отказались.

— Что? Да ты в своём ли уме, Андрюшка? — погрознел царь. Глаза его нехорошо заблестели.

Иван Васильевич в делах церковных разбирался прекрасно и сразу понял, о чём говорит дьяк. Конечно же, о Ферраро-Флорентийском соборе! Тогда греки, пытаясь оборонить Царьград от турок, согласились на унию — объединение православной и католической церквей, но уже через несколько лет отказались от обещания.

— Да ты выслушай, государь! — чуть ли не в отчаянии, как говорят с горячим и непослушным ребёнком, простонал Щелкалов. — Они этим загорятся, от Рима сейчас многие державы отпадают, им наше предложение — как маслом по сердцу. Посольство отправят, Батория увещевать станут. А тот ведь и сам понимает, что под большим подозрением как бывший турецкий данник. Его братец старший и сейчас Семиградьем под турецким бунчуком правит[7].

— Дальше что? — всё ещё хмурясь, спросил царь.

— А дальше будем с поляками торговаться. Тут и моя служба начнётся, чтобы выйти нам из войны с малыми потерями. Тут уж, прости, государь, совсем без потерь — не получится. Плохо всё у нас.

Щелкалов замолчал. Молчал и Иван Васильевич, обдумывая слова главы Посольского приказа. Наконец он вздохнул, как будто принимая тяжёлое решение:

— Хорошо, Андрей Яковлевич, убедил ты меня. Так и сделаем.

Щелкалов радостно выдохнул:

— Отправим лучше не посланника, а малого гончика, неча нам посланниками разбрасываться. А то ведь путь дальний, не дай бог, сгинет боярин древнего рода. А сын боярский — что ж, их много. Если спроворит всё дельно — будет и ему почёт да деньги. У меня и на примете есть — по-польски и по-итальянски умеет и на латыни немного. Возьмёт в Ливонии толмача толкового, кто немецкий знает. А что он по-итальянски да по-польски понимает, пусть никому не говорит. Так проще будет в Риме слушать речи, для его ушей не предназначенные.

Царь посмотрел на Щелкалова весело:

— У тебя, наверное, уже и письмо папе написано, и наказ гончику.

— Написано, государь, написано.

Царь рассмеялся:

— Вот за что я тебя ценю, Андрей Яковлевич, так за то, что наперёд видишь.

— А чего б не видеть-то, государь, если дело своё знаешь? У меня и человек в Ливонии готов — хоть и немец, но крещён в православии.

— Ну, тогда отправляй. И немедленно!

— Завтра утречком и отправлю. Все добрые дела утречком начинаются, когда солнышко встаёт. Утро ведь вечера мудренее, государь. А сегодня гончик кошель с дорожными деньгами получит, письма, подарки папе, наказ пусть прочтёт.

— Хорошо! — сказал царь. — Как зовут твоего гончика?

— Твоего, государь, твоего, — ответил Щелкалов. — А зовут Леонтием. Леонтий Шевригин, а по прозвищу Истома.

— Отправляй! — повторил царь. — Истома так Истома.