Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы

«СОВЕТ ДВАДЦАТИ ПЯТИ БАРАНОВ»: ОПЫТ ПОЛИЦЕЙСКОГО ПАРЛАМЕНТАРИЗМА (ПОСЛЕСЛОВИЕ)

В течение 1879–1881 годов участие общества в решении политических вопросов и в борьбе с террором неоднократно объявлялось панацеей от всех бед. Казалось, стоит удовлетворить жажду политической деятельности, которую общество всеми силами демонстрировало власти, как все проблемы Российской империи разрешатся сами собой. Мне кажется уместным закончить эту работу о русском обществе рассказом о том, как в марте 1881 года в Петербурге прошли выборы, основанные на беспрецедентно широком избирательном праве, по недоразумению данном даже женщинам. По их итогам начало свою работу представительное учреждение, призванное выработать меры, необходимые для ограждения «общественной безопасности»[1505]. Основания, на которых был создан Совет при петербургском градоначальнике, если перенести их в масштабы всей страны, были куда более либеральным, чем «конституция Лорис-Меликова» и любые либеральные проекты, предлагавшиеся обществом. Совет значительно ограничивал деятельность градоначальника, поскольку имел право налагать вето на любое его решение. О результатах попытки власти взаимодействовать с обществом на тех условиях, которых оно так настойчиво добивалось, можно судить уже по тому, что исследований учреждения, вошедшего в историю как «Совет двадцати пяти баранов», до сих пор нет.

19 марта 1881 года, почти три недели спустя после убийства Александра И, в соответствии с высочайшим повелением, подписанным накануне поздно ночью, в 228 околотках Петербурга, примерно в ста тысячах квартир[1506], должна была произойти одна и та же сцена: комиссии из полицейского чиновника, гласного городской думы и двух военных офицеров или гражданских чиновников следовало обратиться к домовладельцу или хозяину квартиры с просьбой «указать лицо, которое, по его личному убеждению, достойно чести быть выборным» во Временный совет при градоначальнике. Судя по переписке Н.М. Баранова, назначенного 8 марта санкт-петербургским градоначальником, и М.Т. Лорис-Меликова, выборы рассчитывали провести за час, с 9 до 10 вечера, чтобы застать избирателей дома[1507]. Очевидно, что проект Совета был составлен на скорую руку и реализация его не была продумана. Комиссии не успевали обходить все квартиры, потому в некоторых околотках голоса «отбирали» околоточные или управляющие домов.

Поспешность решения привела к тому, что многие петербуржцы, особенно те, кто не читал утренних газет, вообще не знали о выборах или получали о них превратное представление от дворников и городовых. 20 марта князь В.П. Мещерский записал в дневнике: «Все виденные мною сегодня лица объясняют вчерашнюю прогулку гласных и полиции для собирания голосов в совет градоначальника как умную меру полицейского осмотра»[1508]. Слухи о «повальном обыске» приводили подчас к комическим результатам: прослышав, что полиция будет отбирать фотографические карточки, прислуга прятала их в дровах[1509]. Н.С. Русанова дворник просил убрать все запрещенные книжки и приводил в пример соседа-лавочника, который проверял сельдяные бочки, опасаясь, что «ему скубенты книжку по злобе подбросят»[1510].

В соответствии с высочайшим повелением, избиратели должны были дать письменный отзыв, заключающий звание и фамилию избираемого, а также подпись избирателя с обозначением его адреса. И здесь у опрашиваемых возникал закономерный вопрос, ответа на который члены комиссии не знали: проходят ли выборы в пределах околотка или возможно записать фамилию любого жителя Петербурга.

В журналах комиссий появлялись записи такого содержания: «никого не знаю», «никого не имею в виду»[1511].

Следует учесть, что единственным опытом участия в выборах у избирателей был опыт выборов в городскую думу, у некоторых — в земские или дворянские организации, проходившие иначе. В том же марте 1881 года при населении в 928 тысяч человек право участвовать в выборах в столичную думу получили 17 760 человек (1,9 %), а реально участвовали 2730 человек[1512]. Хотя система выборов основывалась на принципе всесословности, вследствие необходимости владеть недвижимостью либо платить сборы с торгово-промышленных заведений фактически лишенными избирательного права оказывались наемные рабочие, чиновники, лица свободных профессий, не имевшие собственных домов и снимавшие жилье, а также все те, кто проживал на казенных квартирах. Высочайшее повеление от 18 марта в несколько раз увеличило количество избирателей, так как в нем говорилось, что «правом голоса пользуются все домовладельцы, все хозяева квартир, то есть лица, занимающие на свое имя квартиры в частных и казенных зданиях, все хозяева промышленных и торговых заведений, все собственники лавок и заводовладельцы». В число избирателей попали не только лица, никогда не участвовавшие в каких-либо выборах, но и женщины, вообще лишенные избирательных прав[1513].

Особый интерес представляет вопрос, чем руководствовались избиратели, называя кого-то пришедшей комиссии. Очевидно, что слухи о «настоящей причине» высочайшего распоряжения, равно как и процедура, при которой выбор не был тайным, заставляли горожан называть кандидатов с оглядкой. В.П. Мещерский предполагал у избирателей такие размышления: «Есть у нас хороший и образованный, […] честный человек, да боязно, как бы не подвести его»[1514]. Впрочем, горожане могли опасаться навредить не только выбираемым, но и самим себе. Г.К. Градовский в воспоминаниях рассказывал, как к нему 19 марта зашла соседка по квартире, чтобы посоветоваться, «как ей избавиться от Барановской “конституции” и что вписать в избирательный листок, чтобы не попасть в беду? Я посоветовал ей записать бывшего градоначальника Трепова как самого надежного обывателя для борьбы с крамолой»[1515]. По этим же или по иным соображениям, но Ф.Ф. Трепов получил в ходе выборов в Совет двадцати пяти больше всего голосов — 176. В газеты попали сообщения о нарушении воли избирателей: например, околоточные сами писали имена выборных, а в некоторых учреждениях «начальство само указывало подчиненным кого избирать»[1516]. Более того, один из корреспондентов газеты «Голос» сообщал о таких откровениях околоточного, собиравшего голоса: на вопрос избирателя, как будет считаться его запись в книге «никого назвать не могу», тот ответил, что «на это место будет поставлен кандидат полиции»[1517].

Один из корреспондентов «Порядка», анализируя недостатки прошедших выборов, писал: «Во всяком случае, выборы эти будут настолько случайны, что никто из избиравших не сможет взять на себя ответственность за результат избрания. А, между тем, важно то, что если комиссия окажется ниже своего призвания […], то люди с насмешкою отнесутся к выборному началу, будут вправе указать нам на вчерашнюю попытку и говорить: ведь, вот, вам дали право избирать уполномоченных, а кого вы избрали?»[1518]

Подсчет голосов, собранных 19 марта, длился до 5 часов утра следующего дня, а результаты выборов были обнародованы в газетах 21-го. Поспешность выборов привела к чрезвычайному многообразию фамилий в избирательных книгах: избирательный максимум едва достиг ста голосов за одного человека, а в одном из околотков он составил 13 голосов[1519]. Тем не менее выборы были признаны состоявшимися.

Состав тех, кто был сочтен «достойным чести быть выборным», получился пестрым. Его анализ дает возможность сделать ряд выводов о том, чем руководствовались избиратели, когда называли кандидатов. Очевидно, что состав выборных распался на две большие группы: представители купечества (38 %) и дворянства (43 %). Числа эти не абсолютны, так как те из выборных, кто записан как мещане и крестьяне, скорее всего, также участвовали в коммерческой деятельности, даже генерал-майор граф Г.Ф. Менгден был одновременно записан как временный 2-й гильдии купец. В околотках, население которых голосовало за представителей купечества, избиратели, как кажется, руководствовались теми же принципами, какие работали при выборах в Санкт-Петербургскую городскую думу. Более половины выборных этой категории являлись гласными в 1877–1881 годах или были избраны в думу на выборах, проходивших в марте-апреле 1881 года. Видимо, когда появилась комиссия с неожиданным требованием назвать кандидата, избиратели вспомнили тех, кому они доверили управление городом ранее или собирались доверить в ближайшее время.

Совершенно иную картину представляет состав выборных от дворянства, четко делившихся на военных (26) и штатских (57). Здесь избрание тех, кто уже управляет городом, было невозможно, так как большинство дворян не имело недвижимой собственности в Петербурге, которая бы позволила им принимать участие в городских выборах. Например, из 10 избранных генерал-майоров только двое могли принимать участие в выборах, причем если генерал-майор Жербин был лично собственником недвижимости, то генерал-майору Коростовцу передоверяла право выбора его жена. Из 23 действительных статских советников в выборах могли участвовать 11 человек, двое из которых были доверенными лицами своих жен. Некоторые выводы позволяет сделать анализ классов чинов выборных. Хотя среди выборных были представлены классы со второго по одиннадцатый, большинство принадлежало к классам со второго по шестой. Эта тенденция подтверждается также тем, что представители низких чинов занимали фактически более высокое положение, связанное с иной деятельностью: например, отставной поручик С.П. Горсткин шел в списке лиц, имеющих право участвовать в выборах в думу под номером 18, т. е. не только принадлежал к первой курии выборщиков, но и официально входил в двадцатку самых богатых людей Петербурга, даже имел в городе улицу и мост своего имени. Среди выборных оказались представители высоких бюрократических и военных кругов, а также известные общественные деятели: редакторы А.А. Краевский и М.И. Семевский, ректор Петербургского университета А.Н. Бекетов, шесть мировых судей и предводитель петербургского дворянства гр. А.А. Бобринский.

21 марта в доме градоначальника 210 представителей общества должны были избрать из своего состава 25 человек. После прочтения списка выборных каждый должен был написать столько имен из этого списка, сколько хотел: от двадцати пяти до одного; затем избранная комиссия подсчитала количество голосов, поданных за каждого кандидата. В двенадцатом часу ночи состав Совета был определен. П.А. Зайончковский, опираясь на дневник Е.А. Перетца, высказал мнение, что «выборы не были основаны на выборном начале, так как на обсуждение собравшихся был предложен список, полностью составленный полицией»[1520]. Ни М.И. Семевский, в отличие от Е.А. Перетца присутствовавший во время выборов, ни А.В. Богданович, хорошо осведомленная о Совете, об этом не упоминают. Кроме того, сам состав выборных не позволяет столь однозначно утверждать, что выборы в Совет были только «комедией».

Хотя 19 марта голоса распределились между дворянами и недво-рянами примерно поровну, в Совете этот паритет был нарушен: дворяне составили 84 % против 16 % остальных. При этом сохранилась тенденция избрания лиц, занимавших выборные должности: 52 % членов Совета были гласными городской думы, 20 % мировыми судьями; всего из 25 человек выборные должности занимали 15 человек. Если перейти от количественного анализа к конкретным личностям, увидим, что членами Совета стали очень известные в Петербурге люди: больше всего голосов получили бывший градоначальник Ф.Ф. Трепов, а также генерал-адъютант И.И. Воронцов-Дашков. Среди лиц, занимавших высшие государственные должности, можно назвать члена Государственного совета А.П. Заблотского-Десятовского и управляющего Государственным банком Е.И. Ламанского. Кроме того, в Совет в соответствие с повелением 18 марта вошел городской голова П.Л. Корф. 22 марта в состав были включены второй комендант Петропавловской крепости генерал-майор Адельсон и полковник Генерального штаба Пузыревский, которые должны были обеспечить связь Совета с военным ведомством. Таким образом, всего Совет состоял из 28 человек. Все они обладали немалым опытом управления, занимались общественной деятельностью, имели вес в различных кругах общества — все те качества, которые должны были сделать их самыми подходящими участниками эксперимента, призванного осуществить взаимодействие власти и общества, проверить способность представительных органов решать поставленные перед правительством вопросы, с которыми оно не справлялось самостоятельно.

Газеты, волновавшиеся по поводу случайности выбора, были вынуждены признать состав Совета «удовлетворительным» и даже «в высшей степени благоприятным». Газета «Голос» сообщала читателям: «В состав совета вошли лица, которые, с одной стороны, действительно должны считаться представителями лучшей, разумной части петербургского общества, а с другой стороны — своими знаниями, просвещением, умом, опытностью в делах, близким знакомством с условиями петербургской жизни могут действительно оказать существенную помощь»[1521]. Впрочем, газета, восхвалявшая Совет, находилась в несколько щекотливом положении, ведь ее редактор был одним из членов этого учреждения. Казалось бы, такой личный состав Совета должен был обеспечить ему успех. В действительности вышло иначе.

На собрании 21 марта, до того как выборные приступили к определению членов Совета, градоначальник предложил в экстренном порядке утвердить две меры: билеты для извозчиков, которые возят пассажиров с железнодорожных вокзалов, и заставы у въездов в город. Обе меры были приняты выборщиками единогласно. Если вопрос с извозчиками затем обсуждался в Совете, то проблема застав сразу вылилась в серьезный инфраструктурный кризис, заставивший усомниться в действительной пользе выборного учреждения и поставить вопрос о его будущем; Хотя заставы были утверждены собственно не Советом, а собранием выборщиков, в неудаче этой меры обвинен был именно Совет. Уже 23 марта в газеты стали поступать сообщения, что заставы затрудняют подвоз продовольствия в столицу, из-за них встала работа некоторых заводов, так как рабочие из пригородов не могли вовремя попасть в Петербург, не были выпущены из города погребальные процессии[1522]. Членам Совета стали поступать многочисленные заявления жителей столицы о стеснительности такой меры. 23 марта А.В. Богданович записала в дневнике, что Совет отменил это распоряжение[1523]. Заставы были сняты 25 марта по распоряжению градоначальника, но об участии в этом решении Совета в постановлении не говорилось. Газета «Голос», начав с того, что «неизвестно, кому принадлежит мысль о снятии застав», затем намекнула читателям, что градоначальник «прислушался к заявлениям, сделанным в Совете»[1524].

За этими скупыми сведениями можно увидеть конфликт, разгоравшийся между не склонным прислушиваться к кому-либо градоначальником Н.М. Барановым и членами Совета, считавшими, что у них есть законные права влиять на принимаемые решения. Печать, не обратив внимание на напоминания «Голоса», что мера была одобрена не Советом, принялась искать причины неудачи. Под сомнение был поставлен не принцип выборности, а «общее состояние умов», при котором «смешиваются постоянно понятия “критика” и “сопротивление”»[1525]. Тем не менее газеты были склонны дать Совету еще шанс, при условии, что впредь он будет осторожнее давать свое согласие, чтобы «не очутиться, как теперь, в необходимости отменять меру, принятую три дня тому назад»[1526].

Рассмотренный выше конфликт выявил противоречие между видением компетенции и задач Совета его членами и градоначальником. Н.М. Баранов желал единолично принимать постановления, утверждение которых Советом превращали их в решения всего общества, подлежащие обязательному и безоговорочному исполнению. Очевидно, градоначальник не нуждался даже в совете компетентных лиц, так как при обсуждении вопроса о праве членов Совета проектировать новые мероприятия по собственной инициативе он оставил за собой право первому знакомиться с такими предложениями и самому решать вопрос о вынесении их на общее обсуждение. Фактически все меры при таком порядке оставались на личное усмотрение градоначальника. Совету надлежало быть лишь декоративным учреждением при полиции.

Сами члены Совета изначально видели свою миссию иначе: они всячески стремились расширить свою компетенцию и проявляли инициативу. О том, что Совет рассчитывал на долгий срок работы, говорит факт принятия им внутреннего распорядка: предполагалось вести протоколы заседаний, для чего нанять секретаря; было определено условие, что заседание считается состоявшимся в случае присутствия 13 человек. Е.В. Богданович внес переложение, чтобы по примеру Петербурга аналогичные советы были образованы во всех крупных городах России[1527].

Конфликт между Советом и градоначальником продолжал нарастать, что нашло отражение в расписании заседаний. Первоначально предполагалось, что Совет будет собираться ежедневно по вечерам (это видно из речи Н.М. Баранова при открытии Совета[1528]). Уже 25 марта эти планы были скорректированы: Совет не собирался в Благовещение (25 марта) и в период с 26 по 29 марта во время слушания дела о преступлении 1 марта. Недовольный «самодурством» Баранова Ф.Ф. Трепов 24 марта собрался выйти из состава «странного совета»[1529]. 28 марта А.В. Богданович, вероятно, не без влияния мужа писала: «Никто не доверяет Баранову, все видят в нем шарлатана […]. Сколько в России делается глупостей»[1530]. Она же 30 марта отмечала: «Е.В. [Богданович. — Ю.С.] вернулся поздно из заседания совета 25-ти. Опять у них все только разговоры [курсив мой. — Ю.С.]». 17 апреля Совет заседал только в шестой раз. На этом заседании В.И. Лихачев заметил Н.М. Баранову, что Совет «почти ничего еще не сделал». Отвечая на это замечание, градоначальник заявил, что «Совет 25 сделал уже потому много, что дал мне возможность не прибегать к таким мерам, какие, как мы слышим, уже возникли и применяются к Москве. […] Учреждение совета выборных спасло, в этом случае, мирное население Петербурга от таких [повсеместные обыски. — Ю.С.] резких и едва ли целесообразных мер»[1531].

Совет продолжил разработку вопроса об извозчиках, поднятого на собрании выборщиков, для чего была создана подкомиссия из городского головы П.Л. Корфа, статского советника Благово, генерал-майора Коростовца, действительного статского советника Жуковского. 22 марта они представили доклад о размерах таксы для извозчиков от станций железной дороги. Постановление было принято после совещания с содержателями извозных промыслов и рассмотрения подготовительных материалов думы[1532]. Последний раз М.И. Семев-ский упоминает в записях Совет 24 апреля, когда комиссия в составе М.И. Семевского, В.И. Лихачев, П.А. Потехина, И.А. Котомина, А.Н. Бекетова и Е.И. Ламанского обсуждала университетский вопрос на квартире последнего[1533]. 19 июня М.И. Баранов представил проект, выработанный комиссией, министру внутренних дел Н.П. Игнатьеву[1534]. Никаких реальных мер Совет больше не принял, распоряжений за его подписью не появлялось. 23 июня в газете «Страна» появилось сообщение, что Совет при градоначальнике «на днях закроет свои заседания и затем будет отменен»[1535]. Официально о его роспуске сообщено не было.

Остается ответить на вопрос, почему начинавшееся с таких надежд учреждение осталось в памяти современников лишь «причудой» градоначальника, «Советом двадцати пяти баранов» и «парламентом при полиции». Очевидно, дело не только в непростой личности Н.М. Баранова, не желавшего делиться властью с кем бы то ни было. Оказалось, что представительное учреждение не может работать, если его компетенция твердо не определена, а его члены видят свою роль иначе, нежели ее видит представитель имперской администрации. Кроме того, на существование Совета не мог не повлиять новый курс, окончательно определившийся после выхода манифеста 29 апреля.

Тем не менее существование Совета двадцати пяти нельзя рассматривать только как анекдотический случай. Временный совет при градоначальнике дает возможность увидеть не только реакцию общества на выборное учреждение, но и возможные формы, в какие могли вылиться как осуществление выборов, так и функционирование представительного органа в государстве, которое, даже согласившись на создание такового, вовсе не собиралось ограничивать власть монарха. Конечно, история не знает сослагательного наклонения, но осуществленный администрацией эксперимент — призвание выборных с совещательными функциями, пусть в масштабах одного Петербурга, — слишком во многом напоминает проекты, предлагавшиеся либералами и активно обсуждавшиеся в это время. Выборы в Совет и его дальнейшая судьба могут служить наглядным примером того, как, вероятно, сложилась бы судьба представительного учреждения, если бы решение о нем было принято 8 марта 1881 года.