Часть первая Восхождение к могуществу (XI–XIII вв.)

Глава 1 Западноевропейский контекст и крестовые походы

Читатель, конечно, спешит оказаться в Иерусалиме, на тех землях Востока, где появилось новое рыцарство, по выражению святого Бернарда. Ему придется немного потерпеть: корнями военно-монашеские ордены уходят в Западную Европу.

Три функции

Клирики Западной Европы, размышляя над организацией христианского общества, соответствующей божественной воле, делили его на сословия, или функции. В каролингскую эпоху выделяли три категории: монахов, клириков и мирян. Однако с конца IX в. Эймон Осерский (или Эрик) истолковал трехфункциональность иначе, разделив общество на тех, кто молится (монахов и клириков), тех, кто сражается (и кто повелевает, кто управляет), и тех, кто трудится[11]. Немногим позже чем через век эту формулу воспроизвели, почти в одинаковых выражениях и в одно время (около 1020–1027), Герард, епископ Камбрейский, и Адальберон, епископ Ланский, который писал:

Таким образом, дом Бога тройствен, выглядя при этом единым: одни здесь молятся (orant), другие сражаются (pugnant), а третьи трудятся (laborant); все трое объединены и не разделены; поэтому дело каждых двух зиждется на службе третьего, и каждый в свою очередь приносит облегчение всем[12].

Человеческое общество иерархично и солидарно. Оно едино в трех сословиях. Самый непосредственный смысл этой схемы состоит в том, что каждый через посредство сословия, к которому принадлежит, занимает свое место в божественном плане; но смысл и в том, что каждый должен оставаться на своем месте.

Значит, эта схема уже существовала более века, когда в январе 1129 г. собор в Труа признал легитимность ордена Храма. А ведь тот объединил в себе две первые функции, молитвы и сражения, вопреки трехфункциональной схеме, строго разделявшей их. Некоторые без колебаний назвали это новшество «чудовищным»[13]. Надо ли искать исток этого радикального новшества в крестовых походах и Реконкисте? Несомненно, но не будем забывать, что сами крестовые походы уходили корнями в общество, которое активно развивалось.

Подъем Запада

Перенесемся в тысячный год.

Незадолго до него и вскоре после него подъем, начавшийся в каролингские времена, ускорился и интенсифицировался. Известна красивая фраза монаха Рауля Глабера:

Словно бы мир сам встряхнулся и, сбросив ветошь, со всех сторон облачился в белое платье церквей. Тогда почти все церкви епископских резиденций, монастырских святилищ, посвященных разным святым, и даже маленькие деревенские молельни были перестроены верующими, став еще краше[14].

Не будем воспринимать слова Рауля Глабера буквально, но они отражают впечатление, которое на современников оказало ускорение подъема, захватившего все сферы человеческой жизни, и продлился этот подъем более трех веков, сформировав тот облик Европы, какой она сохранила вплоть до начала промышленной революции.

Подъем был демографическим, поскольку население Европы непрерывно росло вплоть до рубежа XIII–XIV вв.; сельскохозяйственным, выразившимся в том, что расширялись обрабатываемые площади (распашка нови), широко распространялась более передовая агротехника, интенсифицировался земледельческий труд и повышалась урожайность, несомненно не до такой степени, как долгое время полагали; промышленным и торговым, потому что развивались города и их промышленная и торговая деятельность в больших или средних масштабах. Образовалось два центра: Фландрия со своими крупными текстильными городами (Гентом, Ипром, Дуэ), своим портом Брюгге — главным торговым портом Северо-Западной Европы, простиравшейся от Лондона до Новгорода; Италия со своими крупными портами (Генуей, Пизой, Венецией), суда которых бороздили Средиземное море и которые доминировали в торговле восточными продуктами. Соединение двух этих центров происходило при посредстве шампанских ярмарок, открытых круглый год в Ланьи, Бар-сюр-Об, Провене и Труа. Наконец, шел религиозный и интеллектуальный подъем, в ходе которого христианство медленно, но неуклонно все глубже пропитывало общество.

Западноевропейское общество того времени было динамичным. Крестьяне в поисках лучших условий жизни покидали прежние территории, переселяясь на новые земли; было основано много новых деревень с названиями типа Вильнёв [новый город], Нёвилль [новый город], Нёшато [новый замок] и т. п. В Восточной Германии сельскохозяйственная колонизация приняла облик первопроходческой деятельности. Возрождались города. Одни нормандские рыцари по примеру потомков многодетного рода Отвилей уезжали на службу византийским хозяевам в Южную Италию, другие отправлялись в Константинополь, где императоры все больше нуждались в латинских наемниках. Рыцари из Южной Франции пересекали Пиренеи, чтобы принять участие в сражениях Реконкисты. На путях и дорогах становилось все больше купцов и паломников. К паломничествам в Рим добавились паломничества в Компостелу, где «обрели» могилу святого апостола Иакова Старшего. Паломничества в Иерусалим, начавшиеся раньше, затрудняло присутствие там мусульман, но последние не запрещали их, и в XI в. популярность этих паломничеств постоянно росла[15].

Сеньоры бана

В Германии, где в 962 г. Оттон I восстановил империю, в Англии после завоевания Вильгельма Завоевателя этим подъемом руководил монарх. Во Франции этим поначалу занимались сеньоры, владевшие землей и имевшие право бана — власть приказывать, принуждать и карать, выскользнувшую из рук короля и ослабевших магнатов. Право бана присвоили шателены — владельцы замков, во множестве возникших около тысячного года. Эта раздробленная, но действенная власть опиралась на средства и доходы сеньорий, которые контролировал шателен, на институты, чаще всего имевшие публичное происхождение, и на людей. Феодально-вассальные связи, в основе которых лежали оммаж вассала сеньору и передача первому фьефа последним, придавали иерархичность и упорядоченность отношениям внутри господствующего класса или по крайней мере были на это рассчитаны. Существовали и другие формы отношений, игравшие сходную роль, — например, convenentiae, или «соглашение», провансальского или каталонского Юга, иногда не включавшие ни оммажа, ни передачи фьефа, а сводившиеся просто к клятве.

Сеньоры бана располагали, естественно, полицейской и военной властью. Чтобы обеспечивать охрану своих замков, удерживать в повиновении своих крестьян и наводить в своем округе сеньориальный порядок, чтобы иметь возможность устраивать ост (ost, ближний поход) или набег (chevauchée, дальний поход) на соперников, они рассчитывали на своих вассалов, но в первую очередь на своих milites — всадников (cavaliers) или, все чаще, рыцарей (chevaliers).

В древнем Риме, как я говорил, это слово означало солдата в самом широком смысле. Германские народы, которые вторглись в римский мир, культивировали воинские доблести, оказавшие глубокое влияние на новое общество. Христианизация этих новых народов происходила не без определенных уступок их обычаям и менталитету, отчего в лексиконе можно отметить любопытные пересечения воинских и христианских добродетелей: так, слова miles, militia связали с именем Христа, чтобы дать название новой «армии» монахов, ведущей в самой глубине монастыря упорную битву с искушениями нечистого; miles Christi, воином Христа с каролингских времен был монах.

Все более важное место, которое со времен Каролингов занимала в армии конница, а потом доминирование этого рода войск в течение всего средневековья привели слова miles и militia в сферу военного дела. Miles стал бойцом в высшей степени — конным воином. Точного социального смысла это слово еще не имело. Так мог с гордостью называть себя вельможа, сражающийся верхом, притом не ставя себя на одну доску с отрядами milites, которых он использовал и содержал и которые составляли его militia.

Французский термин chevalier [рыцарь], перевод слова miles, появился в XII в. Так произошло социальное и идеологическое возвышение этого слова и категории людей, которая называлась этим словом. Слово «рыцари» означало уже не просто конных бойцов, а самую доблестную их элиту, тех, кто чванился своими подвигами, тех, кто был знатнее всех. Понятие «рыцарство» соприкоснулось с понятием «знать» еще до того, как в результате процесса слияния, длительность которого была разной в зависимости от региона, знать приобрела монопольное право на рыцарское звание. Ж. Флори, рассуждения которого я воспроизвожу, предложил следующую схему эволюции с XI по начало XIII в.: словами miles, milites сначала назывались все всадники, а потом — только отборные, те, кого на народном языке именовали рыцарями; остальных всадников называли équités, а на народном языке — сержантами, sergent (от serviens, слова, которое переводилось также как «слуга»), военными сержантами (sergent d’armes) или конными сержантами. По Ж. Флори, «рыцарство, в XI и XII вв. благородная корпорация элитных воинов, в XIII в. превратилось в корпорацию знатных воинов», чтобы стать в конце средневековья «элитным братством знати, братством дворян, посвященных в рыцари»[16].

Эти группы рыцарей их патроны использовали для того, чтобы запугивать крестьян-держателей, вымогать у них все больше оброка, все больше «поборов»[17]. Ударная сила сеньориального сословия, они были теми зачинщиками смут, которые, по словам клириков (а знаниями и письменным словом тогда обладали только они), вносили беззаконие в дом Господень.

Движение мира Божьего

Церковь должна была реагировать на это беззаконие. В общем плане она это сделала, осуществив реформу. То, что назвали григорианской реформой по имени ее самого пламенного проводника, папы Григория VII (1073–1085), выходит далеко за пределы просто реформы церкви и борьбы со злоупотреблениями и пороками духовенства (симонией, или торговлей священными предметами, николаизмом, или браками клириков). Она была направлена не только на «освобождение» церкви и ее избавление от опеки мирян. Сторонники Григория хотели преобразовать все общество, чтобы каждый, будь он клирик или мирянин, действовал и вел себя в соответствии с принципами церкви, толковательницы божественной воли. Навязывая мирянам соблюдение некоторых норм (брака и т. д.), дисциплинируя их таким образом, церковь, как она считала, вела их к спасению. Движение Божьего мира, возникшее в конце X в., уже имело такую направленность. Оно началось не по папской инициативе, а по инициативе епископов, точнее — некоторых епископов, во вполне конкретных областях Центра и Юга Франции. Епископов поддержали — на это обращают недостаточно внимания — территориальные князья, например герцог Аквитанский[18]. О чем идет речь?

Божий мир был направлен на то, чтобы поставить под защиту церкви и тем самым уберечь от рыцарского насилия «бедных», то есть (в то время) всех, кто не мог защищаться только потому, что не был вооружен: клириков, крестьян, купцов, женщин. Соборы мира — первый состоялся под Ле-Пюи в 987 г., но наиболее известен собор в Шарру, в Пуату, в 989 г.,- созванные по инициативе епископов, требовали от рыцарей клятвы больше не нападать на «бедных» под угрозой церковных санкций[19]. Божьим миром епископы заменяли бессильного короля. Действовал этот мир в основном на территории Французского королевства, хотя содержал идею более общего характера — он допускал пользование оружием лишь для категории bellatores.

Движение Божьего перемирия распространилось гораздо дальше и получило резонанс в Западной Европе; оно напрямую связано с вопросом о происхождении концепции военно-монашеского ордена. На сей раз речь шла об ограничении рыцарского насилия во времени, в соответствии с календарем церковных праздников. Военные действия, агрессия запрещались в определенные дни недели (в пятницу, Страстной день, а потом с вечера среды до понедельника), по большим праздникам (Рождество, Пасха и т. д.) и в пост. Собор в Нарбонне (1054) составил перечень таких запретных дней и тем самым обосновал введение Божьего перемирия: «Да не убьет один христианин другого христианина, ибо тот, кто убивает христианина, несомненно проливает кровь Христа»[20].

Божье перемирие внесло в жизнь два элемента решающего значения. С одной стороны, требуя «воздержания от войны» в течение «священного времени», оно подвергало рыцарей испытанию с целью укрепления их веры[21]. С другой — оно вводило в обиход средства для борьбы с нарушителями Божьего перемирия: это были, конечно, церковные санкции, но еще и формирование воинства мира — в некотором роде объявлялась война войне, война злодейской войне. В самом деле, насилие было оправданным, если ставилось на службу добру, миру, церкви. Значит, рыцари, сражавшиеся на службе церкви, могли не быть злодеями. Таким образом, перед церковью встала трудная проблема оправданности войны.

Справедливая война и сакрализация рыцарства

Ранняя христианская церковь отвергала насилие и осуждала войну. Это не было принципиальной позицией, даже если рекомендации такого рода можно найти в Писании, — дело было в том, что Римская империя была языческой: мог ли христианин, римский гражданин, призванный в армию, давать присягу императору, который воображал себя богом? Христиане-солдаты отказывались это делать и подвергались мучениям, особенно во время последних больших гонений при Диоклетиане (285–305). Обращение Константина в 312 г. и провозглашение христианства государственной религией империи в 395 г. вынудили церковь приспосабливаться: отныне христиане должны были защищать империю, которая защищала их веру от ее — и их — врагов, германских народов. Святой Августин, епископ Гиппона (теперь Аннаба в Алжире), так оправдывал справедливую войну: «Справедливыми называют войны, каковые мстят за несправедливости, когда народ или государство, с которым предстоит воевать, не стали карать своих за причиненное ими зло или возвращать то, что было похищено посредством таковых несправедливостей». Это определение уточняет в своей «Этимологии» Исидор Севильский: «Справедлива та война, которую ведут после предупреждения, с целью вернуть свое добро или изгнать врагов»[22]. Эти определения были воспроизведены около 1150 г. в. «Декрете» Грациана — тексте, который лег в основу канонического права: «Война справедлива, если ее ведут с честными намерениями, под руководством законной власти и в оборонительных целях либо с целью вернуть несправедливо захваченное добро»[23]. Тем самым дается определение двух сфер: сферы незаконного насилия, насилия над невинными, из алчности или в поисках пустой славы, — частные войны, вендетты, разбой, и сферы законного насилия, которое осуществляет публичная власть — король, князь или, если гражданская власть несостоятельна, епископ либо папа.

Таким образом, ни участники движений мира, ни теоретики справедливой войны не осуждали сражающихся как таковых — Грациан отрицательно отвечал на вопрос, который задавал в статье 23 «Декрета»: «Война — это грех?»[24] Предложения, которые клирики делали рыцарям, были тем суровей, что стояла задача дисциплинировать, «обратить» последних. Действительно, они были нужны церкви! Аббаты и епископы в качестве церковных сеньоров принимали на службу milites для защиты своих владений, которые были владениями Бога! Они собирали этих воинов под знамя святого покровителя своей церкви. Конечно, не всякое благочестивое братство мирян, связанное с религиозным учреждением, было вооруженным ополчением[25], как и не всякое вооруженное ополчение имело отношение к религиозному учреждению. В Испании, на фронте Реконкисты, рыцарские братства создавались для защиты отвоеванных территорий от мавров; некоторые из этих братств, связанные с религиозными учреждениями, возникали как военные ордены. Даже папство пожелало использовать рыцарей у себя на службе. Папы XI в. нанимали рыцарей за деньги для защиты патримония святого Петра (будущего Папского государства) от норманнов Робера Гискара, которые как раз брали под контроль Южную Италию. Лев IX своих milites sancti Petri ввел в бой в сражении при Чивитате в 1053 г.; некоторые тексты уже называют их milites Christi[26]. Григорий VII расширил эту практику и набрал настоящее военное братство, стараясь сделать многочисленных европейских сеньоров и рыцарей вассалами Святого престола (не забудем, что в то время слово miles имело также смысл «вассал»). На его взгляд, это рыцарство должно было защищать интересы церкви, слившиеся воедино с интересами папства, а не только оборонять папскую территорию. Григорий VII рассчитывал использовать milites sancti Petri прежде всего против врагов церковной реформы, особенно против суверенов, которые, как император Генрих IV, не желали подчинять светскую власть духовной. Действия рыцарей против дурного государя — гонителя церкви означали не что иное, как справедливую войну. Григорий VII воспользовался выражением miles Christi, применив его непосредственно в военной сфере: солдаты Христа стали солдатами священной войны, которую следовало понимать как справедливую войну со всеми противниками христианской веры, церкви и папства.

Эта позиция столкнулась с сильным сопротивлением со стороны клириков-пацифистов, возмущенных тем, что один из их собратьев — тем более папа! — поощряет христиан проливать кровь[27]. Через недолгое время после смерти Григория VII богослов Бонидзо из Сутри уточнил идеи последнего, чтобы лучше оправдать их, сказав: если клирики не вправе сражаться, они могут призвать мирян — королей, баронов, рыцарей, чтобы «посредством оружия преследовать схизматиков и отлученных»; Бонидзо даже связывает это с идеологией трех сословий: «Если бы они этого не делали, сословие сражающихся (ordo pugnatorum) было бы бесполезным для христианского легиона (legio christiana[28]. Представление, что проливать кровь, даже на справедливой войне, в принципе дурно, просуществовало долгое время, и неуверенность в этом вопросе исчезла не скоро. Еще в XIV в. Петр Дуйсбургский, историк Тевтонского ордена, ощущал необходимость подтверждать, привлекая впечатляющий ряд библейских ссылок, правомерность использования оружия (видов которого он приводит целый список: щит, копье, меч и т. д.) и правомерность акта умерщвления, когда умерщвляют язычников Пруссии[29].

Священная война и крестовый поход

Если что-то считалось нужным внутри христианских стран — борьба с насилием и разбоем, — разве это не могло быть нужным в их отношениях с внешним миром? Разве борьба с такими врагами церкви и веры, как язычники, неверные (мусульмане), еретики, не была справедливой? Подъем, о котором я говорил, что он образует фон для эволюции христианского общества, включал в то же время и территориальный рост христианского Запада за счет земель врагов «христианского имени», как тогда говорили, — за счет отвоевания земель у неверных в Испании и на Сицилии, за счет колонизации земель язычников и христианизации последних к востоку от Эльбы. А ведь современные историки, говоря об этих боях, очень часто используют термин «крестовый поход», не позаботившись дать ему точное определение. В самом деле, с крестовым походом путают священную войну, а ведь эти понятия хоть и слились, но происхождение имеют разное.

Священная война — война в высшей степени справедливая; это похвальное, благочестивое дело, ведь она ведется против врагов веры и христианской церкви — гибель на ней сулит венец мученичества. Например, войны испанской Реконкисты в течение XI в. стали священными. Идут споры, произошли ли крестовые походы от священной войны, став некоторым образом ее завершением со специфическими чертами, или они выросли из паломничества в Иерусалим, акта раскаяния, покаянного акта, трудного и похвального. В самом деле, в XI в. паломничества в Иерусалим получили широкое развитие: тесными группами паломники посещали могилу Христа — Гроб Господень. Поэтому крестовый поход можно определить как вооруженное паломничество в Иерусалим, цель которого уже состояла не только в том, чтобы молиться и погружаться в созерцание перед Гробом Господним, но освободить его — и вместе с ним все святые места в Палестине — от мусульманского владычества, от «пятна» присутствия неверных, как говорили тогда[30].

Папа Урбан II, прибыв в Южную и Западную Францию для выяснения, как развивается григорианская реформа, в ноябре 1095 г. остановился в Клермоне, чтобы созвать собор; по окончании последнего, 27 ноября, он обратился с проповедью к толпе мирян, призвав их отправиться на помощь христианам Востока и освободить могилу Христа. Его слушатели вняли призыву и откликнулись восторженным возгласом: «Того хочет Бог». Тогда папа предложил им принять обязательство перед Богом — дать обет и принять крест, чтобы все окружающие знали об этом обете. Но в словах папы содержалась и идеология священной войны: помощь христианам Востока, предполагающая также возвращение имущества и территорий, которые только что были несправедливо захвачены неверными у христиан, — это священная война. Кроме того, когда крестовый поход завершится завоеванием Иерусалима и учреждением франкских государств на Востоке, защита Иерусалима и этих государств тоже будет священной войной[31].

Крестовый поход в качестве вооруженного паломничества с целью освобождения Иерусалима сочетал в себе покаяние, присущее паломничеству, с идеологией движений мира; тут отчетливо прослеживается процесс сакрализации войны и воина, начатый реформаторами-григорианцами. Призыв Урбана II, как его передает Фульхерий Шартрский, иллюстрирует этот аспект:

Так пусть же они отправятся на бой с неверными — бой, который стоит начать и который достоин завершиться победой, — те, кто до сих пор предавался частным и беззаконным войнам, на великую беду для верующих! Пусть же станут они отныне рыцарями Христа, те, кто был всего лишь разбойниками! Пусть же они теперь с полным правом ведут борьбу с варварами, те, кто сражался против своих братьев и родичей![32]

Крестоносец считал себя паломником, но он становился miles Christi, солдатом Христа; он отправлялся освобождать наследие Христа и мстить за оскорбление, нанесенное Господу[33].

Итак, теория трех сословий уступила место образу бойца за миропорядок, угодный Богу. Движение за Божий мир напоминало тем, кто в этом миропорядке вел себя дурно — рыцарям, — об их обязанностях. Божье перемирие, направляя насилие рыцарей по определенным каналам и ограничивая его, подвергало их испытанию. Эту эволюцию завершили крестовые походы, предложив рыцарю путь искупления, подходящий путь к спасению, которым он мог следовать, не отказываясь от своего статуса. Эту мысль превосходно выразил Гвиберт Ножанский, автор рассказа о первом крестовом походе:

Вот почему Бог в наши дни вызвал к жизни священные битвы, где рыцари и странники, вместо того чтобы убивать друг друга наподобие древних язычников, могли найти новые способы заслужить спасение: они уже не были вынуждены полностью отрекаться от мира, усваивая, как водится, монашеский образ жизни или какое-то иное занятие, связанное с религией, — но они могли в определенной мере обрести благодать Божью, сохраняя свое обычное состояние и выполняя свойственные им дела в миру[34].

Однако речь не шла о сакрализации всего рыцарства в целом, о легитимации его образа жизни, его этики. Спасение рыцаря, и здесь я опять следую Ж. Флори, происходило путем его «обращения», отречения от мирского; ему уже не надо было удаляться от мира наподобие монаха, но следовало отдаляться от «мирского рыцарства», вступая в ряды «рыцарства Христа». Создание военно-монашеских орденов представляет собой последний этап этого процесса: тем самым было завершено дело сакрализации, а также интеграции рыцарей в христианское общество. Военно-монашеский орден образовал институционные и духовные рамки, в которых происходило формирование «нового рыцарства».

Это выражение использовал святой Бернард в проповеди, написанной им для ордена Храма, — «De laude novae militiae» («Похвала святому воинству»). В одном знаменитом рассуждении он противопоставил это новое рыцарство, защищенное двойными латами из железа и веры, рыцарству мирскому — пустому, суетному, алчному; прибегая к игре слов, очень популярной в то время, он militia противопоставлял malitia:

И теперь к поучению, а скорее ко стыду наших собственных рыцарей, каковые сражались в боях не за Бога, а за дьявола, кратко опишем ту жизнь, какой живут рыцари Христа, как ведут они себя что на войне, что в жилище. Это выявит всю разницу между рыцарством Бога и рыцарством мира сего[35].

Когда собираешься покинуть последнее, чтобы примкнуть к первому, — это и есть обращение.


Итак, появлению концепции военно-монашеского ордена способствовала эволюция западноевропейского общества; но воплотилась эта концепция в сфере деятельности этих орденов, в Иерусалиме, — именно он был их колыбелью: «Рыцарство нового вида… только что родилось, а как раз эти земли некогда посетило “восходящее солнце” во плоти, явившееся свыше»[36].

Глава 2 Святая земля — колыбель военно-монашеских орденов

Чтобы эта концепция обрела конкретный облик, требовалась удобная возможность. Она появилась в результате крестового похода или, скорее, последствий его успеха. Латинские завоевания сделали паломничество в Иерусалим и Святые места делом более простым, но не всегда более безопасным. Со времен Клермонского собора церковь выражала заботу о безопасности паломников; теперь последняя зависела от безопасности латинских государств. Военные ордены и были созданы для удовлетворения этой двойной потребности.

Первый крестовый поход

К моменту, когда участники Первого крестового похода двинулись в путь, территории Восточного Средиземноморья были поделены между тремя державами:

— Византийской империей, греческой и христианской, которая в результате нашествия тюрков-сельджуков (битва при Манцикерте, 1071 г.) только что лишилась едва ли не всех владений в Малой Азии;

— сельджуками, принявшими ислам, которые отныне контролировали халифат Аббасидов в Багдаде — суннитский, включавший Персию, Месопотамию и Сирию. Фактически этот халифат был расколот на соперничающие эмираты, тюркские или арабские;

— халифатом Фатимидов в Каире — шиитским, а следовательно, схизматическим по отношению к суннитской традиции. На время сельджуки отобрали у него Палестину, но в 1098 г. Фатимиды вернули себе Иерусалим.

Призыв Урбана II, прозвучавший 27 ноября 1095 г. в Клермоне, встретил чрезвычайно живой отклик, и пестрая вдохновленная толпа — где все-таки было немало рыцарей — весной 1096 г. отправилась в путь, не дожидаясь баронов, сеньоров и рыцарей, к которым папа обращался в первую очередь. Именно такая реакция на призыв папы, как и слова последнего, придала этому крестовому походу его характерные черты — облик вооруженного паломничества с целью освобождения могилы Христа, что и впоследствии останется центральной идеей крестовых походов. Первые крестоносцы — участники того, что принято называть «крестовым походом народа», — двинулись по суше, через Германию, Венгрию и Византию. За ними последовал «крестовый поход баронов» — в некотором роде официальный крестовый поход, — которым предводительствовали Раймунд де Сен-Жиль, Готфрид Бульонский и другие. Фактически в течение 1096 г. из Европы одна за другой выступило несколько крестоносных экспедиций. Все крестоносцы сошлись в Константинополе, где император Алексей I Комнин, очень встревоженный, думал только об одном — как бы побыстрее отправить эти малодисциплинированные контингенты в Малую Азию, предварительно получив от их командиров клятву верности и обязательство вернуть Византии все, что они смогут завоевать (Малая Азия и Антиохия еще двадцать пять лет назад были византийскими).

Пройдя нелегкий путь, крестоносцы достигли Антиохии, которую взяли в 1098 г. после долгой осады. Потом, весной 1099 г., они пошли на Иерусалим. 15 июля 1099 г. город был взят штурмом. Фанатизм и ожесточение после долгого и утомительного перехода сделали взятие города актом жестокости — не столь чрезмерной, как полагают, но запомнившейся надолго. Утолив жажду мести, победители собрались в святых местах — у Гроба Господня, на горе Сион, в долине Иосафата, в Иерихоне, на Иордане, тем самым исполнив свои паломнические обеты. После этого многие отправились обратно на Запад. На месте осталось лишь меньшинство крестоносцев. Дж. Райли-Смит насчитал около сотни на 750 известных по именам[37].

Теперь надо было организоваться. Еще до взятия Иерусалима на севере было основано два государства: графство Эдесское и княжество Антиохийское. Правителем Иерусалима назначили Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, который отказался от королевского титула, пока не снесется с папой. В следующем году он умер, и наследовал ему его брат Балдуин, граф Эдесский, без колебаний принявший титул короля (под именем Балдуина I). Потом назначили патриарха Иерусалимского (епископство Иерусалимское в середине V в. было возведено в ранг патриархии); фактически это место было вакантным — грек, занимавший его, бежал. В помощь патриарху ввели также капитул из двадцати каноников. Готфрид Бульонский, как пишет Вильгельм Тирский, «поместил каноников в церковь Гроба Господня и в Храм Господа»[38]. Храм Господа (Templum Domini) — это название, которое крестоносцы дали Куполу над скалой (ошибочно называемому мечетью Омара). Таким образом, мирская церковь Иерусалима подверглась «латинизации» и была обустроена как западноевропейская церковь.

Паломничество

Христианские паломники посещали город с тех пор, как в IV в. Елена, мать первого христианского императора Константина, обнаружила там Истинный Крест. Тогда император возвел базилику рядом с анастасисом, зданием в форме ротонды, построенным вокруг могилы Христа.

Паломничество в Иерусалим для христианина очень отличалось от других[39]. Оно давало возможность молиться и погружаться в созерцание в местах, где «проживали» Христос и Святая Дева, а также допускало imitation Christi [подражание Христу (лат.)] в городе, считавшемся центром земли. Паломники вели здесь аскетический образ жизни, добровольно предаваясь покаянию. Они посещали конкретные места — Иерусалим, Иордан, Вифлеем, — но география этих мест соответствовала сакральной географии, основанной на библейских текстах, а не реальной. Таким образом, паломник того времени проецировал на земной Иерусалим, по которому ходил, образы небесной географии, которые были ему известны.

Потом, в 638 г., эти места завоевали арабы. Отныне паломников должны были водить мусульманские проводники, и первые попали в зависимость от перипетий политической конъюнктуры в мусульманском мире; паломники все чаще объединялись в группы. С IX в. благодаря политике покровительства Святым местам, которую проводил Карл Великий, условия для них стали благоприятными. Конкретней: византийский император был естественным покровителем восточных христиан, и в течение всего мусульманского периода Гроб Господень оставался в руках греческого духовенства. Очень тревожная ситуация возникла, однако, в царствование аль-Хакима (996–1021). Этот фатимидский халиф Каира, прозванный «безумным халифом», порвал с долгой традицией и стал преследовать христиан и иудеев. Святилища, и в частности анастасис, ротонда Гроба Господня, были разрушены, и на десять лет (1004–1014) паломничества прервались. Этим гонениям положил конец сам Хаким: провозгласив себя божественным, он вошел в столкновение с мусульманами и теперь начал искать поддержки у тех, кого только что преследовал[40]. Тогда паломничества из Западной Европы возобновились, и на XI в. пришелся их золотой век. Успех крестового похода позволил возобновить индивидуальные паломничества: наряду с крестоносцами, селившимися здесь, Иерусалим посещали многочисленные паломники, не имевшие намерения здесь оседать, поскольку становление латинских государств, которые они осуждали за мирскую суетность, их не касалось. В религиозных христианских заведениях Иерусалима, основанных задолго до крестового похода, «бедные» часто находили приют и помощь. Действительно, ранее великодушие правоверных или покровительство со стороны князей давали возможность строить странноприимные дома, или госпитали (по-гречески ксенодохионы). Один из таких госпиталей построили благодаря Карлу Великому с согласия халифа Харун ар-Рашида. Бернард Монах рассказывал, что в 865 г. его и двух его спутников «приняли в странноприимном доме преславного императора Карла. Принимают здесь всех, кто является в это место из благочестия и говорит на романском языке. Дом находится по соседству с церковью, посвященной святой Марии. Благодаря рвению императора странноприимный дом имеет также прекрасную библиотеку, двенадцать домов, поля, виноградники и сад в долине Иосафата»[41]. Бернард описал также христианские церкви города, и в частности те, которые построил Константин: базилику, внутри которой оказалась Голгофа, анастасис, или ротонду с девятью колоннами, над Гробом Господним, а совсем рядом — церковь Святой Марии Латинской.

Именно в христианском квартале, расположенном вокруг Гроба Господня, и нашло конкретизацию представление о военно-монашеском ордене. В данном конкретном месте своего рассказа я не касаюсь вопроса о возможном влиянии на него мусульманской модели рибата. Я не отметаю с порога эту гипотезу, с полным правом выдвинутую некоторыми чуткими историками в трудах по антропологии; но поскольку этот вопрос следует связать с вероятным влиянием ислама на представление о священной войне, проблема во всей сложности заслуживает отдельного рассмотрения, для которого я выделю место в заключении книги.

Квартал Гроба Господня перед крестовым походом

В 1027 г. благодаря соглашению между византийским императором Константином VIII и фатимидским халифом удалось предпринять восстановление церквей, разрушенных при аль-Хакиме. Анастасис заново построили в 1048 г.; но базилику возвели уже латиняне — новое здание, большего размера, было освящено 15 июля 1149 г.

Потребность в новой постройке анастасиса, о которой позаботилась Византия, появилась в результате притока греков в Иерусалим. Между Константинополем и Сирией-Палестиной активно шла торговля, и в городе обосновались также итальянские союзники Византии, купцы из Амальфи. Они и возвели первый госпиталь по соседству с Гробом Господним. Это случилось между 1048 и 1063 гг.[42] Они также построили — или отстроили — монастырь Святой Марии и церковь. Этот ансамбль был передан клюнийским монахам, прибывшим из Италии, и получил название Святой Марии Латинской; потом к нему добавились молельня для женщин, посвященная святой Марии Магдалине, и женский монастырь, который латиняне в 1102 г. назвали Святой Марией Великой[43].

Оба монастыря давали приют паломникам; но вскоре их стало недостаточно, и монахи Святой Марии Латинской возвели госпиталь, посвященный святому Иоанну Милостивому или, может быть, уже святому Иоанну Крестителю[44]. Хронология этих различных построек точно не известна. В самом деле, с 1071 по 1098 г. Иерусалим оккупировали тюрки-сельджуки. Столь же ли благоволили они к христианам, как Фатимиды? Это не факт, и многие историки относят возведение всех этих построек к периоду до 1071 г., когда, естественно, требовалось разрешение со стороны мусульман. С другой стороны, непохоже, чтобы сельджуки чему-либо препятствовали, и есть немало признаков, что строительство монастырей и госпиталя относится ко времени между 1070 г. и 1080-ми гг.

Монахи-бенедиктинцы поручили руководить госпиталем благочестивому мирянину, брату Герарду, известному в свое время под именем Герард Госпитальер. Ален Белтьенс отверг нелепую традицию, давшую этому человеку имя Тенк и сделавшую из него некоего «рыцаря из Мартига»: гораздо более вероятно, что тот был амальфитянином[45]. Наряду с ним в госпитале служили миряне, которые вели монашеский образ жизни, не будучи монахами: они имели статус собратьев, самые смиренные — даже конверсов[46]. Предание утверждает, что Герард оставался на своем посту даже в период крестового похода и во время взятия города. Верно это или нет, не столь важно: именно он руководил госпиталем после 1099 г.

От бенедиктинского госпиталя к ордену Госпиталя

Но все-таки есть ли преемственность между бенедиктинским госпиталем и орденом Госпиталя, который стал формироваться после 1099 г.? Бенедиктинцы, изгнанные из города во время штурма, впоследствии вернулись в обитель Святой Марии Латинской. Ситуация изменилась: с одной стороны, они обнаружили напротив своего здания, в храме Гроба Господня, патриарха и двадцать каноников; с другой — выросло число паломников, которые нуждались в приюте. Согласно Михаэлю Матцке, который опирался на сохранившиеся первые дарственные акты, папа Урбан II со времен Клермонского собора собирался основать независимый странноприимный дом, и первые дарственные, составленные в Европе для этого дома, на деле были сделаны ради того, чтобы оказывать помощь крестоносцам в дороге. Учреждение в Иерусалиме независимого странноприимного дома было составной частью плана поддержки паломников нового типа — крестоносцев. Это всего лишь гипотеза; возможно, что папа, проявивший себя в Клермоне как идейный вдохновитель крестового похода, желал создания такого госпиталя, который бы он контролировал напрямую; отсюда один шаг до выдвижения плана вроде того, что представил Матцке, но, по мнению А. Латтрелла, например, этот шаг не был сделан[47].

Как бы то ни было, после взятия Иерусалима Герард предпринял строительство нового госпиталя, большего; в то же время он приобрел соседнюю церковь Святого Иоанна Крестителя и избавил новое заведение от опеки бенедиктинцев. Когда? 15 февраля 1113 г. Пасхалий II буллой «Pie postulatio voluntatis» [На благую просьбу и пожелание (лат.)] признал орден Госпиталя независимой организацией, поставленной непосредственно под покровительство папы; он сделал Госпиталь международным орденом и подчинил ему странноприимные дома, созданные в Европе[48]. В этом тексте, к сожалению, ни слова не сказано о решениях Герарда. Конечно, есть связь между постройкой нового госпиталя, разрывом с бенедиктинцами и (если это случилось именно тогда) сменой небесного покровителя: конечно, святой Иоанн Креститель был престижней и лучше известен западным паломникам, чем святой Иоанн Милостивый из первоначального посвящения. В ходе тех же перемен госпитальеры, как утверждается, отказались от устава святого Бенедикта, которому следовали до тех пор, чтобы принять устав святого Августина или, по крайней мере, обычаи во многом августинские, которые впоследствии будут включены в устав Раймунда дю Пюи, настоящий устав ордена[49]. Но и об этом булла Пасхалия II молчит. Что не суть важно: все это вполне согласуется с тем фактом, что тогда госпитальеры находились в орбите влияния храма Гроба Господня.

Каноники храма Гроба Господня (по 1114 г.) были еще светскими. Отношения между братьями Герардова Госпиталя и канониками пока не были отношениями зависимости. Госпитальеры были мирянами; до 1099 г. они посещали службы монахов-клириков Святой Марии Латинской; после 1100 г. они просили каноников храма Гроба Господня проводить службы в их церкви Святого Иоанна Крестителя[50].

Этой близостью, порождающей путаницу, и объясняется разнобой в формулировках дарственных грамот, которые составлялись в Европе в течение всех первых лет XII в. Дарители в равной мере могли адресоваться к Богу, к Гробу Господню, к святому Иоанну, к иерусалимскому ордену Госпиталя. Так, граф Санчо д’Астарак перед 1100 г. принес дар Богу, Гробу Господню и Иерусалимскому госпиталю (Deo et sancto Sepulcro et hospitali Iherusalem); Хаттон, архиепископ Арльский, между 1118 и 1126 гг. принес дар Богу, святому Иоанну Крестителю, госпиталю Гроба Господня и бедным оного госпиталя (Deo et sancto Johanni Baptiste et ospitali sancti Sepulcri et pauperibus ipsius ospitalis)[51]. Хронист Альберт Ахенский упоминает документ, особо интересный в том отношении, что он иллюстрирует, как на Западе воспринимали сочетание религиозных, военных и благотворительных задач крестоносцев: это дар в тысячу безантов, принесенный Рожером Апулийским, братом князя Боэмунда Антиохийского, и разделенный на три части — одна предназначалась каноникам Гроба Господня, чтобы читали молитвы, другая — королю Иерусалима, чтобы вел войну, а третья — Госпиталю на его милосердную деятельность[52]. Король тогда воплощал воинскую миссию, которая позже станет миссией ордена Храма.

В 1113 г. Госпиталь был признан международным милосердным орденом, независимым от бенедиктинцев, а также от каноников Гроба Господня. В нем нет ничего от военного ордена, но возникает вопрос: не было ли уже рыцарей, связанных с Госпиталем? Не имел ли он оружия и коней? Братья Госпиталя не довольствовались тем, что давали паломникам приют: они уже сопровождали последних в дороге и защищали с помощью оружия[53]. Здесь возникает новая неясность, и, чтобы с ней разобраться, нужно вернуться к Гробу Господню.

Прототамплиеры, Гроб Господень и Госпиталь

В 1112–1114 гг. ситуация сделалась более определенной. В 1112 г. папа признал бенедиктинское аббатство Святой Марии Латинской и его правила, завершив тем самым разрыв его с Госпиталем, начавшийся, вероятно, с 1100 г.; указанный Госпиталь, как мы видели, с 1113 г. стал независимым, а в 1114 г. патриарх Иерусалимский дал каноникам Гроба Господня устав святого Августина и тем самым сделал из них общину уставных каноников. В 1122 г. ее утвердил папа Каликст II[54]. Отныне за обеими международными религиозными организациями — орденом уставных каноников Гроба Господня и орденом Госпиталя — были четко закреплены литургическая функция и функция милосердия.

Некоторые воины тяготели к Гробу Господню и образовали нечто вроде братства мирян, или третьего ордена, связанного с канониками. Альберт Ахенский отметил, что в 1101 г. патриарх взял на службу — несомненно, из числа крестоносцев, поселившихся в тех краях, — тридцать рыцарей-наемников для защиты храма Гроба Господня, под которым следует понимать его стены, его территорию и его имущество (возникшее благодаря дарам Готфрида Бульонского и Балдуина 1)[55]. Речь не идет о военном ордене. Это были рыцари на службе храма Гроба Господня, как другие рыцари состояли на службе храма Святого Петра в Риме. Они находились под опекой каноников и их приора (а не декана, как обычно пишут), и, вероятно, из их числа были набраны рервые тамплиеры.

О таком происхождении этого ордена нам сообщают три автора: Вильгельм Тирский (1130–1185), архиепископ, канцлер Иерусалимского королевства, историк — один из крупнейших в средние века; Жак де Витри (1160/1170–1240), епископ Акры, на чью «Historia orientalis» [историю Востока (лат.)] весьма повлияли работы Вильгельма Тирского; Эрнуль, текст которого включен в хронику Бернара Казначея, составленную в первой четверти XIII в. Эрнуль был оруженосцем на службе Вальяна д’Ибелена, который в 1187 г. вел с Саладином переговоры о сдаче Иерусалима; его текст задуман как продолжение хроники Вильгельма Тирского, доведенной до 1184 г. Однако во второй главе Эрнуль прерывает повествование, чтобы рассказать о происхождении тамплиеров, притом что этому сюжету уже посвятил отдельную главу Вильгельм Тирский[56]. Эта глава отличается от остального текста Эрнуля по форме, а от текста Вильгельма Тирского — по содержанию. Что и придает вес гипотезе А. Латтрелла, согласно которой Эрнуль использовал какой-то ранний текст, возможно написанный даже до 1127 г. и поездки Гуго де Пейена (основателя ордена Храма) по Европе[57]. Процитирую этот важный текст, адаптировав и изложив на современном французском:

Когда христиане завоевали Иерусалим, довольно большое число рыцарей направилось в храм Гроба Господня, и после многие из разных земель направились туда. И они подчинились приору Гроба Господня. Здесь были добрые прибывшие рыцари (в смысле «отдавшиеся», донаты, которые посвятили себя Гробу Господню в качестве собратьев или иным образом). Они посоветовались меж собой и сказали: «Мы покинули свои земли и своих друзей и прибыли сюда, чтобы возвысить и прославить закон Божий. А мы остановились здесь, чтобы пить и есть и чтобы тратить, ничего не делая. Мы не действуем и не совершаем подвигов, тогда как на земле в них есть нужда. А мы повинуемся священнику и не совершаем подвигов. Посоветуемся и сделаем одного из нас Магистром, отстранив нашего приора; он поведет нас в бой, когда потребуется».

Если верить этому тексту, те, кто основал орден Храма, вышли из среды milites sancti Sepulcri [воинов Гроба Господня (лат.)]; каноники платили им деньги, чтобы они служили каноникам. Очень вероятно, что среди них, хоть Эрнуль не называет никаких имен, находился Гуго де Пейен, сеньор Монтиньи в Шампани. Пейен расположен на левом берегу Сены, километрах в десяти севернее Труа. Гуго был женат и имел тесные связи с графами Шампанскими, как и с родом Монбаров, из которого вышла мать святого Бернарда. Он отправился в крестовый поход вместе с графом Гуго Шампанским в 1104 г. и вернулся оттуда к 1108 г. В 1114 г., опять-таки вместе с Гуго, он снова выехал и на сей раз остался[58]. Поступил ли он тогда же на службу храма Гроба Господня? Или же сделал этот только после отъезда графа? Как бы то ни было, в произведениях Вильгельма Тирского и Жака де Витри Гуго де Пейен и Годфруа де Сент-Омер упоминаются в числе рыцарей, недовольных опекой со стороны каноников Гроба Господня: они хотели действовать и сражаться. Об этом говорится и в тексте Эрнуля: рамки братства, основанного при Гробе Господнем, этих людей уже не устраивали.

Есть основания думать, что эти рыцари, связанные с Гробом Господним, нашли приют в соседнем Госпитале. В самом деле, Эрнуль пишет, что, когда рыцари получили независимость, «Госпиталь отверг Храм и дал ему свои объедки (relief) и значок, каковой называют Босаном». Действительно, тамплиеры взимали с госпитальеров подаяние, то есть остатки с их стола (relief в тексте Эрнуля) до XIII в.: «После был магистр Ги де Шатонёф… при котором Храм взимал объедки с Госпиталя. И он купил их у магистра Храма, который был его братом, по цене одного коня». Ги де Шатонёф был магистром ордена Госпиталя с 1243 по 1258 г., но текст путает его с одним из предшественников, Гареном де Монтегю, магистром с 1207 по 1228 г., брат которого Пьер в самом деле с 1219 по 1232 г. был магистром ордена Храма. Обри де Труа-Фонтен ранее 1241 г. писал: «Чудо, что орден рыцарей Храма берет милостыню у братьев Госпиталя»[59].

Итак, группа рыцарей разорвала связи, соединявшие их с канониками Гроба Господня и в то же время с «квартирным хозяином» — Госпиталем. Это одобрили король и патриарх; на это согласился приор Гроба Господня, которого дело касалось непосредственно. Эти рыцари сформировали независимую группу религиозных мирян, исполняющих монашеские обеты послушания, целомудрия и бедности; они хотели покровительствовать паломникам и защищать Святую землю силой оружия. После каноников, сделавшихся уставными, после госпитальеров святого Иоанна тамплиеры, как их назовут, в свою очередь избавились от «августинского консорциума» Иерусалима (по выражению Каспара Эльма[60]).

Рассказ, который я предложил на основе данных, собранных и проанализированных А. Белтьенсом, Ж. —П. де Женном и А. Латтреллом, уже цитированными, а также Ф. Томмази[61], отчасти основан на гипотезах. Они могут выглядеть слишком соблазнительными, но не исключают ни одного источника и не противоречат ни одному. Если их принять, можно заключить, что для помощи паломникам и Святой земле сформировалось три монашеских ордена, каждый из которых специализировался на собственной функции: каноники — на литургической, госпитальеры — на милосердии, тамплиеры — на военной. Орден Госпиталя был признан в 1113 г., каноники — в 1114 г. Орден Храма был основан в 1120 г., но признан только в 1129 г. В самом деле, вопрос с ним был намного сложней, потому что речь шла об ордене воинствующих монахов. Для того времени это было совершенно новым.

Вызревание ордена Храма

Вильгельм Тирский дает нам два ориентира, чтобы датировать начало деятельности тамплиеров. Он пишет, что «в течение девятого года (существования ордена Храма) и во время собора, происходившего во Франции, в Труа… для них ввели устав…» Преамбула к уставу ордена добавляет к этому другой ориентир:

Молитвами магистра Гуго де Пейена, при каковом милостью Святого Духа зародилось означенное рыцарство, в Труа собрались (клирики) из разных провинций по ту сторону гор [Альп], на праздник монсеньора святого Илария, в год от Воплощения 1128-й, девятый год от появления упомянутого рыцарства[62].

Рудольф Хиштанд убедительно показал, что собор в Труа открылся 13 января 1129 г. — а не 1128 г., потому что в Шампани тогда использовали стиль Благовещения, при котором год начинался 25 марта, — и отнес основание ордена Храма на 1120 г. (за девять лет до того), точнее, на период между 14 января и 14 сентября 1120 г.[63] Инициативу Гуго де Пейена, которая была выдвинута на следующий год после страшного поражения на Ager sanguinis [Кровавом поле (лат.)] 28 июня 1119 г. в княжестве Антиохии, поддержал король Балдуин II, выделивший тогда рыцарям здание в своем дворце, расположенном в мечети аль-Акса, которая была построена на фундаменте бывшего храма Соломона. Новый орден принял его название.

Начало было трудным. Вильгельм Тирский пишет, что через девять лет тамплиеров все еще было только девять; этого не может быть, ведь орден уже привлек столь влиятельных особ, как Фульк, граф Анжуйский, или Гуго, граф Шампанский. Другой источник, хроника Михаила Сирийского, утверждает, что их было уже больше[64]. Правда, без признания со стороны церкви орден мог только прозябать: в отличие от ордена Госпиталя, процветавшего в то время, орден Храма даров не получал.

Ситуацию изменила поездка Гуго де Пейена и пяти его собратьев по Европе в 1127–1129 гг. Он добился от собора в Труа принятия устава для своего ордена. Святой Бернард, в то время высший церковный авторитет, сыгравший в Труа активную роль, через недолгое время написал трактат — или скорее проповедь — «De laude novae militiae» («Похвала святому воинству»), чтобы прославить миссию нового ордена. Турне по Франции и Англии, которое Гуго совершил до и после собора, было плодотворным в двух смыслах: с одной стороны, на Западе началось чрезвычайно активное движение по принесению благочестивых даров ордену Храма, с другой, если верить Вильгельму Тирскому, «в Иерусалим вернулся Гуго де Пейен, первый магистр рыцарства Храма, и несколько других монахов. <…> За ними следовала большая толпа знати, каковая прибыла в королевство, поверив их словам»[65]. В конце 1129 г. тамплиеры впервые приняли участие в бою под Дамаском.

Милитаризация ордена Госпиталя

1120–1129. Девять лет; девять лет, чтобы добиться признания; девять лет, чтобы приучить монашеский орден к выполнению военной функции. Рыцарское общество было готово понять эту новацию, но многие клирики проявили настороженность и даже враждебность. Колебался и сам святой Бернард. Именно на это сдержанное и критическое отношение сделали упор историки антропологической школы, доказывая свою гипотезу о том, что понятие священной войны было позаимствовано у ислама и, следовательно, на создание военно-монашеских орденов оказал влияние исламский институт — рибат. Это сложная проблема, которую во всех подробностях я решил рассмотреть в заключении к настоящей книге. Ведь был «образец» или нет, но такой военно-монашеский орден, каким его узнал христианский Запад, некоторым образом концепция ордена, родился в Труа. То есть орден Храма был первым военно-монашеским орденом, и существование другого ордена такого типа до 13 января 1129 г. немыслимо. Доводы в пользу того, что орден Госпиталя превратился в военный ранее этой даты, малоубедительны. Указывают, что в 1126 г. в ордене был коннетабль; это значит, что орден имел лошадей и конюшни, а не то, что он был военным[66]. Булла Иннокентия II за 1131 г., на которую ссылаются, — фальшивка, сделанная в 1180-х гг. по образцу буллы «Milites Templi» (подлинной), которую тот же папа адресовал тамплиерам.

Факт, что госпитальерам очень рано доверили охрану замков, — аргумент более серьезный, но не столь показательный, как можно подумать. В 1136 г. король Иерусалима Фульк (тот самый граф Анжуйский, который прибыл в Палестину в 1129 г. вместе с Гуго де Пейеном) поставил под охрану госпитальеров замок Бетгибелин, построенный для блокады Аскалона, который все еще удерживали египтяне. Немного позже, в 1142 г., граф Триполитанский передал госпитальерам замок Крак, еще скромный. Стал ли тем самым орден Госпиталя военным? Ничто не доказывает, что охрана этих замков была вверена братьям-госпитальерам: действительно, орден мог обратиться к вооруженным наемникам. Ни один замок, ни в Святой земле, ни в других местах, не выполнял только военную функцию: он был резиденцией власти, распространявшейся на жителей какой-то территории, которую следовало колонизовать, контролировать, эксплуатировать[67]. Как церковный сеньор, орден Госпиталя вполне мог использовать рыцарей. Вильгельм Тирский пишет о некоем Рено по прозвищу Епископ, «примикирии (primicier) рыцарства Святого Георгия, рыцаре храбром и известном своими подвигами»[68]. Однако разве существовал военный орден святого Георгия? Примикирий был командиром воинского отряда, и речь идет просто-напросто о контингенте, который епископ Святого Георгия в Лидде направил в королевскую армию в порядке феодальной помощи[69]. Так что король мог обратиться к ордену Госпиталя, равно как и к каноникам Гроба Господня или епископам Лидды, с просьбой принять участие в защите или заселении королевства; не забудем, что Госпиталь как милосердное учреждение существовал издавна. В Испании, в королевстве Арагон, Госпиталь до 1149 г. не воспринимали как военный орден, в отличие от ордена Храма, с тридцатых годов участвовавшего в сражениях Реконкисты и охране пограничных замков[70]. Впрочем, в Иерусалимском королевстве орден Храма привлекли к участию в блокаде Аскалона только в 1149 г., когда ему доверили охрану Газы; и даже на дороге из Яффы в Иерусалим, где в основном он и осуществлял свою функцию защиты паломников, похоже, башни и замки Казаль-де-Плен, Торон-де-Шевалье и Шатель-Арнуль оказались у него во владении не раньше второй половины XII в.[71] Зато контроль над пограничной маркой на севере княжества Антиохии ордену Храма доверили с 1135–1140 гг. Как бы то ни было, обладание замками мне не кажется критерием милитаризации.

В «официальных» текстах милитаризация ордена Госпиталя обнаруживается лишь позже — упоминания о рыцарях и сержантах в этом ордене можно найти только в статутах Роже де Мулена за 1182.г. Военные структуры ордена впервые описаны в Маргатских статутах за 1203–1206 гг. Однако ничуть не исключено, что существовали и более ранние тексты, позже утраченные. Папа Александр III дважды — в 1168–1170 и 11 Zell 80 гг. — убеждал госпитальеров чтить свою первую миссию (заботы о паломниках) и просил не принимать участий в военных действиях, кроме случаев, когда король Иерусалима призывает их для обороны королевства[72]. Магистр Жильбер д’Ассайи широко использовал госпитальеров в египетских походах короля Амори I с 1164 по 1169 г. То есть нет никаких сомнений, что к тому моменту Госпиталь стал военным орденом. Что касается выяснения, с каких пор, — эта задача кажется мне довольно безнадежной. Историки разделились на тех, кто датирует эту милитаризацию поздним временем (около 1160 г.), и тех, кто относит ее к более раннему периоду (около 1136 г. и даже раньше). Бесспорно одно: она могла произойти только после 1129 г. После образования ордена Храма.

Орден святого Лазаря

Проказа была болезнью, очень распространенной в средние века — как на Западе, так и на Востоке. Обычно больных изолировали, но не всегда: король Иерусалима Балдуин IV (1174–1184) мог царствовать, несмотря на болезнь. В Иерусалиме прокаженные лечились в доме, расположенном за стенами города, близ ворот святого Стефана; этот дом находился под покровительством святого Лазаря, как и большинство западных лепрозориев. Он принимал всех больных независимо от социального положения, но прежде всего знатных[73]. В самом деле, рыцари, пораженные проказой, должны были направляться туда и там лечиться, и эта практика распространялась на представителей военно-монашеских орденов. Но никакого принуждения не было, как доказывают две поздние (потому что датируются 1260-ми гг.) статьи retrais из устава ордена Храма, советующих прокаженным братьям отправляться к святому Лазарю, но не обязывающих их к этому: «Когда с братом случится так, что волей Господа нашего он станет прокаженным и сие будет доказано, благоразумные обитатели дома должны предупредить его и молить уволиться из дома и направиться к Святому Лазарю, дабы надеть облачение братьев Святого Лазаря». Желательно, чтобы больной проявил инициативу сам, но если он не хочет покидать орден. Храма, он вправе остаться, однако тогда он будет жить отдельно от остальных[74].

Присутствие прокаженных рыцарей, которые уже принесли пожизненный обет, в сочетании со знатностью контингента несомненно способствовали преобразованию общины святого Лазаря в военный орден. Однако дату его образования точно указать невозможно. Среди документации сохранился фрагмент картулярия ордена святого Лазаря, сорок актов которого имеют даты с 1130 по 1248 г.[75] Это акты дарения земель, церквей, прав в Святой земле. Они адресованы «братьям» или «дому больных святого Лазаря», или же, как в 1185 г., «Братству прокаженных дома святого Лазаря в Иерусалиме»[76]. Единственный акт, который можно было бы связать с военными действиями, не показателен: в 1164 г. король Амори I даровал церкви святого Лазаря право брать одного раба — не рыцаря (sic) из всех пленных, взятых в каждом походе или набеге под его командованием, за собой он при этом оставлял десять рабов[77]. Однако надо отметить, что среди свидетелей, подписывавших акты, которые касаются ордена святого Лазаря, часто присутствовали тамплиеры. Среди них нередко фигурирует, например, Андре де Монбар, сенешаль, а потом магистр ордена Храма (1153–1156). Впрочем, в течение всего XII и XIII вв. орден святого Лазаря имел особые связи с орденом Храма.

Рыцари святого Лазаря приняли участие в сражениях при Ла-Форби (1244) и Мансуре (1250) и понесли там тяжелые потери[78]; Жуанвиль упоминает также поражение магистра ордена святого Лазаря при Рамле в 1252 г.: тот со своим «отрядом» выехал, чтобы захватить стадо, но по возвращении его атаковали сарацины, и «из всех людей его отряда спаслось только четверо»[79]. Папские акты 1234 и 1248 гг. недвусмысленны: в первом Григорий IX упоминает долги, которые орден накопил из-за своей деятельности по поддержке Святой земли[80], а в 1248 г. Иннокентий IV сокращает привилегии четырех военно-монашеских орденов, действующих в Святой земле: орден святого Лазаря упоминается там наряду с орденами Храма, Госпиталя и Тевтонским[81]. Немногим позже, в 1256 г., Александр IV говорил о «монастыре знатных, деятельных рыцарей и прочих, прокаженных или нет, существующем с целью отражать врагов Христова имени»[82].

Есть все основания полагать, что орден святого Лазаря, так же как ордены Храма и Госпиталя, имел интернациональный состав. Король Людовик VII, возвращаясь из Второго крестового похода, наделил его имуществами и доходами в Буаньи, в области Берри. Позже, когда орден покинул Святую землю, это место стало его новой резиденцией. Он владел также имуществами в Англии.

Защита Иерусалима и латинских государств, которую взял на себя весь христианский мир, касалась всех христиан. Потому было логичным, чтобы ордены, зародившиеся на Святой земле, оказались интернациональными. Однако после потери Иерусалима в 1187 г. на Святой земле создали новые ордены, имевшие отчетливый национальный характер.

«Национальные» военные ордены на Святой земле

Успешней всех это осуществили немцы, но вся ранняя история их ордена сложна[83].

Несколько немецких крестоносцев основало «госпиталь для приема бедных и больных немцев» около 1118 г. или, согласно хронисту Иоанну Ипрскому, в 1127–1128 гг.[84] В 1143 г. папа Целестин II подчинил это заведение и братство, обеспечивавшее его деятельность, ордену Госпиталя. При раскопках в 1967 г. обнаружили остатки церкви Святой Марии Немцев и ее госпитальных пристроек; это была великолепная романская церковь, которую Иоанн Вюрцбургский около 1165 г. описал так: «На той же улице, что ведет к дому Храма, находится госпиталь с капеллой, который сейчас восстанавливается в честь святой Марии и который называют Домом немцев»[85]. Заведением руководил приор.

Естественно, в 1187 г. этот госпиталь исчез, но права его благотворителей взял под защиту папа Климент III в письме от 6 февраля 1191 г. Когда началась осада Акры, осенью 1189 г., два крестоносца, купцы из Бремена и Любека, основали полевой госпиталь. После отвоевания города они поместили этот госпиталь близ ворот святого Николая. Тогда никто его не связывал с прежним немецким госпиталем в Иерусалиме. 21 декабря 1196 г. папа Целестин III даровал новому госпиталю привилегии и также признал его автономию по отношению к ордену Госпиталя[86]. Последний выразил протест.

В 1197 г. император Генрих VI, он же король Сицилии, собираясь в крестовый поход, умер. Тем не менее немецкие крестоносцы прибыли в Акру; в феврале 1198 г. вожди этих крестоносцев, собравшись в доме Храма вместе с основными представителями светских и церковных властей королевства, потребовали и добились преобразования госпиталя немцев в военно-монашеский орден. Он получил смешанный устав: тамплиерский в отношении военной деятельности и монастырской жизни, госпитальерский в отношении милосердной деятельности. Папа Иннокентий III 19 февраля 1199 г. утвердил это преобразование: «…и особо важно, дабы в своей церкви вы следовали обычаям тамплиеров в области религиозной и военной и госпитальеров в том, что касается бедных и немощных»[87].

Первые шаги «Госпиталя святой Марии тевтонцев в Иерусалиме» были трудными. Орден Госпиталя (святого Иоанна) до 1258 г. требовал, чтобы тот вернулся под его опеку[88]. Реальный подъем нового ордена начался только при магистре Германе фон Зальца, четвертом магистре (1210–1239); этот талантливый человек, несравненный дипломат, сумел ловко связать свой орден с интересами династии Штауфенов и императора Фридриха II. Отправившись в крестовый поход, Фридрих II добился от султана аль-Камиля возвращения Иерусалима христианам (1229) и вернул тевтонцам прежнюю церковь Святой Марии Немцев. Однако резиденция ордена осталась в Акре, а потом, с 1230 г., ее перенесли в замок Монфор. Орден «святого мученика Фомы Акрского» можно рассматривать как национальный английский орден. Первоначально это был орден уставных каноников, основанный в Акре в честь Томаса Бекета. Хронист Рауль из Дисе, писавший в конце XII в., утверждает, что его собственный капеллан, дав обет основать орден, стал его первым приором. На деле здесь скорее надо видеть инициативу Ричарда Львиное Сердце, удачно обратившегося к помощи этого святого в момент, когда его в Сирии застал шторм[89]. Задача каноников «дома Госпиталя святого мученика Фомы Акрского» состояла в том, чтобы заботиться о бедных и заниматься освобождением пленных христиан[90].

Заведение получило в Англии некоторые дары (около 1220 г. — дом в Лондоне), но прозябало в Акре. Благотворители в Святой земле уже не очень интересовались учреждениями такого рода, несмотря на престиж его святого покровителя, Томаса Бекета: слишком сильной была конкуренция военных орденов. Епископ Винчестерский Пьер де Рош, побывавший на Востоке в конце двадцатых годов XIII в., отметив нерадение каноников и бедность ордена, реформировал его и решил преобразовать в военный. Он дал ордену тевтонский устав, сохранив тем самым за ним призвание творить милосердие. Это преобразование совершилось приблизительно в 1227–1228 гг. Орден, милитаризовавшись таким образом, покинул дом к востоку от Акры и обосновался в предместье Монмюзар, севернее города. 6 февраля 1236 г. это изменение утвердил папа Григорий IX[91]. Оставаясь по преимуществу английским, орден никак не набирал силы. Его хотели включить в состав ордена Храма. Но на это не согласились сначала король Генрих III (1271–1272), а потом дом ордена в Лондоне (1291). Из-за падения Акры его пришлось перевести на Кипр, где он некоторое время кое-как существовал[92]. В конечном счете орден не исчез, но утратил военный характер. Наконец упомянем, как на Святой земле пытались обосноваться ордены, основанные в Европе. Это относится к двум испанским орденам — Сантьяго и Монжуа. В сентябре 1180 г. князь Боэмунд III Антиохийский предложил магистру ордена Сантьяго Педро Фернандесу замки и территории в своем княжестве

на условиях, что с сего месяца сентября и в течение последующего года он и братья его ордена там обоснуются и что, с помощью Бога и князя, они смогут завоевать земли, каковые мы им уступили, дабы держать их в фьеф и передавать по наследству по постоянному праву[93].

Этот орден так и не устроился там всерьез. Что касается ордена Монжуа, основанного около 1174 г. в Арагоне, то с 1177 г. он получал в Иерусалимском королевстве дары от королевы Сибиллы. Возможно, поэтому он принял название «Рыцарство святой Марии Монжуа в Иерусалиме». Монжуа — так назывался холм, с которого восхищенные паломники могли впервые узреть святой город. Первые историки ордена хватались за это совпадение, делая вывод, что орден зародился в Иерусалиме. Очевидно, это место было престижней, чем Альфамбра — его самая первая, но реальная колыбель в Арагоне![94]

Глава 3 На Пиренейском полуострове: местные военные ордены

В 1096 г., когда участники Первого крестового похода тронулись в путь, мелкие христианские королевства Испании, которым иногда помогали рыцари из-за гор, уже два или три века пытались отвоевать территории полуострова, оккупированные арабами. Параллелизм между крестовым походом на Восток и священной войной в Испании (Реконкистой) современникам представлялся очевидным; Испания тоже стала территорией внедрения и экспериментов военно-монашеских орденов.

Реконкиста[95]

В 711 г. мусульманские войска из Северной Африки захватили практически весь Пиренейский полуостров, покончив с Вестготским королевством. Сохранились только мелкие христианские королевства в Кантабрийских горах (Астурия и Галисия) и Пиренейских (Наварра, Арагон). К ним надо добавить графство Барселонское, основанное после взятия Барселоны Карлом Великим в 804 г. Что касается мусульманской Испании, или «аль-Андалуса», она образовала Кордовский эмират, а с 929 г. — халифат, несколько десятилетий сверкавший тысячей огней, прежде чем в первой трети XI в. расколоться на три десятка мелких самостоятельных владений — таифских эмиратов.

Христианская Реконкиста очень рано началась на Северо-Западе, на пустынных землях бассейна Дуэро и верховий Эбро, между Кантабрийскими горами и Центральной Кордильерой. Христиане устраивали глубокие и быстрые рейды (они назывались «альгарадами», algaradas) на Саламанку или Сеговию. Обширная по man’s land [ «ничья земля» (англ.)], разделявшая христианские королевства и аль-Андалус, представляла собой «границу». А вот на северо-востоке территории христианской Испании долго сводились лишь к горным долинам в Пиренеях.

Темп Реконкисты повысился в XI в. 25 мая 1085 г. король Кастилии и Леона Альфонс VI вступил в Толедо — историческую столицу вестготской Испании. Но в том же году в Испанию вторглись альморавиды, пришедшие с сахарских рубежей на юге Марокко. Эти пуритане от ислама желали возродить мусульманскую веру, которую опошлили и извратили таифские эмиры. 23 октября 1086 г. Альфонс VI потерпел поражение при Саллаке (или Саграхасе); однако ему удалось удержать Толедо. Тогда конфронтация с исламом переместилась на Северо-Восток; если Валенсию Сид завоевал ненадолго, то взятие Барбастро в 1101 г. и особенно Сарагосы в 1118 г. позволили христианам укрепиться в среднем течении Эбро. Наконец, благодаря взятию Тортосы в 1148 г. христиане получили низовья Эбро. За год до этого в их руки попал Лиссабон. Очень скоро альморавидская власть пришла в упадок. В Испанию в свою очередь вторглись альмохады, выходцы из марокканского Атласа, и на два десятка лет (1154–1176) стали хозяевами аль-Андалуса. Они предприняли «реконкисту наоборот» в ущерб христианам; кастильцы отступили и потерпели тяжелое поражение при Аларкосе в 1195 г. Некоторые христианские королевства смогли объединиться: Кастилия, Арагон-Каталония, Наварра (но не Леон) 16 июля 1212 г. одержали решительную победу при Лас-Навас-де-Толоса, которая уничтожила могущество альмохадов и открыла для Реконкисты всю Южную Испанию.

Идея использовать в Реконкисте военно-монашеские ордены Святой земли возникла в 1130-е гг. Но испанские суверены, со своей стороны, во время конфронтации с альмохадами поощряли формирование новых военно-монашеских орденов, в принципе посвящавших себя делу Реконкисты. Так один за другим появились ордены Калатравы, Сантьяго, Алькантары и Ависский.

Прототипы? Братства и рибат

Историографическая традиция, восходящая к Хосе Антонио Конде, который писал в 1820-е гг., в последние годы возрождается в виде нового антропологического подхода, согласно которому христианские военно-монашеские ордена в своей радикальной новизне позаимствовали основные черты у мусульманской военной и религиозной структуры, появившейся раньше, — рибата[96]. Я принял решение — как я уже отмечал — обратиться к этому тезису, чтобы исследовать его в целом, в заключении к настоящей книге.

Однако в этой главе, посвященной военно-монашеским орденам, основанным на иберийской земле, надо бегло напомнить определение рибата, на которое опирался X. А. Конде и его последователи, чтобы читатель уловил определенные черты сходства и параллелизмы между рибатом и христианскими военными орденами, учрежденными в христианской Испании.

Рибат представляют чем-то вроде мусульманского военного монастыря, расположенного на границе дар аль-ислам (дома ислама) и принимающего благочестивых добровольцев, которые временно находят там себе пристанище, неся военную службу под руководством старейшины (шейха). Следует задаться вопросом о корректности этого определения. Ведь в христианских королевствах до того, как в них появились военно-монашеские ордены из Святой земли, а потом получили развитиё специфические испанские военно-монашеские ордены, существовали братства рыцарей (подобные же структуры были и в городах), объединившиеся ради священной войны с мусульманским противником. К ним относятся братства Монреаль-дель-Кампо и Бельчите, основанные в Арагоне королем Альфонсом I Воителем.

Братство Бельчите было учреждено в 1122 г., через четыре года после завоевания арагонцами Сарагосы, с явно выраженной задачей защищать город с юга от вероятных попыток мусульман его вернуть. Бельчите — так назывался замок. Доступ в братство был разрешен любому христианину, мирянину или клирику, желавшему защищать христианский народ или служить Христу всю жизнь либо, для желающих, только год. Первых принимали, «после того как они исповедались и получали отпущение всех грехов, как если бы намеревались вести жизнь монахов или отшельников». Вторые получали «такое же отпущение своих прегрешений, как если бы они сходили в Иерусалим»[97]. Здесь монашеский обет был соединен с военной дятельностью и существовала возможность поступления на временную службу. Такие же порядки были и в рибате. Но христианская традиция принесения пожизненного монашеского обета возобладала, и братства такого типа исчезли, когда в Арагоне обосновались военно-монашеские ордены из Святой земли: после 1136 г. о Бельчите уже не было слышно. Историки, поддерживающие представление о рибате как модели военно-монашеского ордена, считают братства типа Бельчите переходным звеном между первым и вторым, что заслуживает рассмотрения и дискуссии.

Но, не предвосхищая окончательного вывода, надо отметить определенную специфику полуострова: собственно испанские военно-монашеские ордены, которые все возникли уже после того, как в Испании обосновался орден Храма, произошли от рыцарских братств наподобие Бельчите.

Обращение к орденам Святой земли

Иерусалим привлекал испанцев, как и других европейцев. Им был известен Госпиталь, и некоторые, должно быть, находили там приют. Заведение госпитальеров в Сен-Жиле очень рано начало собирать подаяние в Каталонии. В Кастилии среди первых благотворителей ордена с 1113 по 1130 г. числятся королева Уррака, ее сын — король Альфонс VII, миряне — мужчины и женщины и один епископ[98].

Позже, во время турне Гуго де Пейена по Европе, там обосновался орден Храма; 19 марта 1128 г. королева Тереза Португальская передала замок Сори «Богу и рыцарству Храма Соломонова»[99]; другой документ, к которому были причастны королева и знатные португальцы, касается владений во всем королевстве[100]. С противоположной стороны полуострова в 1130–1131 гг. граф Барселонский Раймунд Беренгер передал ордену Храма замок Граньена; якобы незадолго до смерти он надел облачение ордена[101]. В Арагоне орден Храма принял во владение Монреаль-дель-Кампо, резиденцию братства рыцарей, сформировавшегося за несколько лет до того[102]. Гуго Риго и Раймунд Бернар, действуя от имени магистра ордена, принимали дары и смогли организовать первую орденскую провинцию в Западной Европе: она включила в себя Прованс, Лангедок и Испанию. Примечательный факт: получив в Португалии Сори, в Каталонии Граньену, в Арагоне Монреаль, орден Храма приобрел пограничные замки. Его явно идентифицировали как военный орден, чего в отношении ордена Госпиталя еще не было.

В связи с завещанием, написанным в 1131 г. (и подтвержденным в 1134 г.), по которому арагонский король Альфонс I Воитель — у которого не было прямых наследников, а его брат Рамиро был монахом, — передавал свое королевство орденам Храма, Госпиталя и Гроба Господня, пролилось немало чернил. Был ли это искренний акт? Или скорее ловкий политический маневр: составляя это невозможное завещание, король просто пытался блокировать инициативу папы, желавшего отдать королевство Арагон кастильскому королю? Завещание давало Рамиро время покинуть монастырь и провозгласить королем себя. Что и случилось[103]. Как бы то ни было, в королевском тексте четко разделялись функции каждого ордена: «Я оставляю своими наследниками и преемниками Гроб Господень, каковой находится в Иерусалиме, и тех, что хранят его и служат там Богу, — Госпиталь для иерусалимских бедняков и Храм Соломона, рыцари которого бдят там на защите христианского мира. Им троим я предоставляю свое королевство»[104]. Завещание не было выполнено, и ордены Святой земли получили за это компенсацию. В частности, ордену Храма в 1143 г. достались замки Монсон, Чаламера и Барбера.

Какими бы ни были намерения Альфонса Воителя, он добился участия ордена Храма в Реконкисте. Имея владения на границе мусульманского эмирата Лериды, Храм, уже внесший вклад во взятие Альмерии в 1147 г. и Тортосы в 1148 г., на следующий год захватил Лериду, а после этого принял участие в победоносной осаде Миравета в 1152 г.; таким образом, он во многом способствовал возвращению низовий Эбро. В Тортосе орден Храма получил пятую часть из того, что причиталось королю. Зато Госпиталь, похоже, в этих военных операциях не участвовал. Но тот факт, что немногим позже ему уступили сеньорию Ампоста, свидетельствует о переменах[105]. В Кастилии и Леоне — королевствах, то объединявшихся (1037–1157), то разделявшихся (1157–1230), — первые филиалы ордена Храма появились поздно: в Леоне — в 1146–1148 гг. В Кастилии Госпиталь, уже богато наделенный, получил от Альфонса VII (1126–1157) в 1144 г. замок Ольмос; тот же суверен в 1147 г. вручил тамплиерам отбитую мусульманскую крепость Калаат-Рава (Калатрава) как раз к моменту начала контрнаступления альмохадов. Но — как мы увидим — тамплиеры отказались ее защищать, и это поражение имело для них неприятные последствия: в дальнейшем ни Санчо III, ни Альфонс VIII (1158–1214) в Кастилии не делали им даров. Короли Леона в 1168 г. передали им Корию, а позже — Понферраду: последний замок сохранился и еще свидетельствует о былом значении этого командорства[106].

История госпитальеров в Кастилии немного похожа на историю тамплиеров: получив в 1164 г. Уклее близ Куэнки, еще находившейся в руках мусульман, госпитальеры потерпели неудачу в своей миссии Реконкисты и оставили эту позицию (в дальнейшем здесь обосновался орден Сантьяго)[107]. Последствия этого были для них не столь тяжелыми: поскольку они уже прочно утвердились на Севере, где знать им благоволила, они меньше зависели от королевской щедрости. К тому же Госпиталь сумел выделить необходимые средства, чтобы обеспечить свое присутствие на границе: когда в 1183 г. король даровал им замок Консуэгра к югу от Толедо, госпитальеры прочно укрепились в нем и сделали его одним из трех оплотов обороны Кастилии от альмохадов[108]. Ордену Храма, который пришел позже, недоставало тыловых баз, а значит, и средств (его единственное кастильское командорство, Альканадре, находилось на границе Наварры), чем и объясняется его неудача с Калатравой. Большего успеха он достиг в Леоне, закрепившись в Кории, потерянной в 1174 г., но скоро возвращенной.

На эту относительную неудачу орденов из Святой земли, особенно того из них, который в наибольшей степени был военным, Кастилия отреагировала оригинально — создав собственные ордены.

Сито и его военные порождения

Эти национальные ордены, во всяком случае три из четырех, находились под покровительством ордена Сито.

Последний в XII в. испытал громадный подъем по всему христианскому миру. Однако в Испании его роль оставалась более скромной. Но он усилил свое влияние через посредство военных орденов, в которых увидел форму монастыря, лучше всего подходящую к условиям полуострова. Далее он проводил сознательную политику присоединения, а потом интеграции этих новых институтов.

Калатрава

В январе 1147 г. Альфонс VII, король Кастилии и Леона, захватил мусульманскую крепость Калаат-Рава на левом берегу Гвадианы, в ста километрах к югу от Толедо. Миссию защиты этого аванпоста христианской Реконкисты он поручил тамплиерам. Впрочем, королевские отряды здесь остались. Но в 1157 г., ввязавшись в конфликт с королем Наварры, а значит, на севере, Альфонс VII оголил свой южный фронт и оставил тамплиеров одних отражать альмохадский натиск, который становился все более ощутимым. Тамплиеры не могли здесь удержаться и попросили Санчо III, унаследовавшего Кастилию после смерти Альфонса VII в августе 1157 г., избавить их от этой задачи. Санчо III, на краткое время вернувшись в Толедо, стал искать в своем окружении каких-нибудь рыцарей, которые захотели бы сменить тамплиеров; свои услуги предложил ему один монах — Раймунд Серра, гасконец, аббат цистерцианского монастыря Фитеро в Наварре. Так поступить Раймунда якобы побудил один из его монахов, сам бывший рыцарь[109]. Вновь вернувшись в Наварру, в январе 1158 г, Санчо обнародовал дарственную грамоту

Богу и святой Марии, и святой конгрегации цистерцианцев, и Вам, сеньор Раймунд, аббат церкви Святой Марии в Фитеро, и всем вашим братьям… на город, каковой именуют Калатрава… (дабы) защищать его от язычников, врагов креста Христова[110].

Имущество, оружие, скот монахов из Фитеро были переправлены в Калатраву.

Дерзость аббата себя оправдала — за ним пошли многочисленные миряне и, может быть, также некоторые тамплиеры, не слишком довольные дезертирством своего ордена[111]. Поскольку мусульмане отложили нападение, которое они готовили на Калатраву, Раймунд получил время на организацию обороны этого участка. Итак, в Калатраве совместно жили монахи-цистерцианцы (монахи хора и братья-конверсы[112]) и рыцари. Последние сформировали мирское братство, связанное с монастырем (так же будет и при зарождении Ависского ордена и ордена Сантьяго): одевшись в цистерцианские облачения, они вели в обители жизнь воинов-монахов по образцу тамплиеров. Согласно цистерцианским обычаям, они соблюдали бенедиктинский устав, но приспособленный к жизни воинов.

За первыми шагами этого нового института в 1158–1164 гг. проследить довольно трудно. Джозеф Ф. О’Каллагэн, сопоставивший данные одной хроники, написанной в XIII в., с гипотезами раннего историка этого ордена Франсиско Радеса-и-Андрада, предлагает следующую схему[113].

Со смертью аббата Раймунда, случившейся, вероятно, в 1161 г., между монахами хора и рыцарями возник конфликт: первые избрали аббата в качестве преемника Раймунда, а вторые — одного из своих. Рыцари одержали верх, и монахи покинули Калатраву. Генеральный капитул цистерцианского ордена утвердил эту перемену и допустил в сообщество ордена и к его доходам «досточтимого брата Гарсию, магистра, и его братьев не в качестве близких (familiers)[114], а как истинных братьев (non ut familiares sed ut vero fratres)». Он поручил цистерцианским домам Испании уточнить для них основные положения устава. Папа Александр III одобрил эти действия буллой от 26 сентября 1164 г., также адресованной «его дорогим сынам Гарсии, магистру, и братьям Калатравы… живущим по обычаю братьев Сито»[115]. Папа поместил новый орден под покровительство Святого престола; он одобрил миссию ордена по защите границы от сарацин и его устав. Если дата 26 сентября бесспорна, точно датировать решение капитула Сито не удается. Известно, что орден собрал в Сито свои генеральные капитулы 14 сентября. Поскольку папа тогда находился в Сансе, у него было достаточно времени, чтобы получить сведения о решениях капитула и после, 26 сентября, обнародовать свою буллу. Однако Дж. Ф. О’Каллагэн считает, что процедура была не столь поспешной, и предпочитает относить проведение цистерцианского капитула к 1163 г.

Парадокс, что основание филиала цистерцианского монастыря вылилось в создание чисто военного ордена, не преследующего ни милосердных, ни странноприимных целей. Как, в общем, и орден Храма. О’Каллагэн считает, что Калатрава стала для цистерцианцев испанской версией нового рыцарства, образцом которого был Храм[116].

Орден Калатравы столкнулся с альмохадским наступлением. После битвы при Аларкосе он потерял Калатраву и ее территорию, будущий Кампо-де-Калатрава [campo de Calatrava, букв, «поле Калатравы» (исп.)]. Тогда же орден пережил внутренний кризис: арагонские братья попытались добиться самостоятельности и назначили в Альканьисе себе магистра. Реакция кастильских братьев была крайне дерзкой: в 1199 г. они захватили крепость Сальватьерра, находящуюся к югу от Калатравы, в глубине отвоеванных альмохадами земель, и устроили там главную квартиру ордена. Магистр, назначенный в Альканьисе, покорился, и единство ордена сохранилось. Правда, в 1211 г. Сальватьерра попала в руки аль-мохадов, но долгое владение ею позволило христианским силам подготовить контрнаступление, которое завершилось победой при Лас-Навас-де-Толоса (на некотором удалении от Сальватьерры). Любопытно, что до 1226 г. Сальватьерра представляла собой последний очаг сопротивления мусульман в этом районе. Но замок Дуэньяс, в двух километрах оттуда, едва король Кастилии отвоевал его в 1213 г., был немедленно передан ордену. Переименованный в Калатрава-ла-Нуэва [Новую Калатраву (исп.)], он стал монастырем-крепостью, главной резиденцией ордена, и датируется это событие периодом между 1217 и 1221 гг.[117]

Алькантара

Документы, касающиеся ранней истории этого ордена, невнятны, и, если цитировать ее, не будем слишком доверяться рассказу, приведенному в 1603 г. цистерцианцем Бернардо де Брито в его «Цистерцианской хронике»: там обнаружено много ошибок и намеренных искажений[118]. По его словам, Суэро, рыцарь из Саламанки, основал братство рыцарей, которое обосновалось близ церкви Сан-Хулиан-дель-Перейро. Это место, отошедшее позже к Португалии, тогда принадлежало Леону. Суэро якобы получил устав от Ордоньо, епископа Саламанки, — первого испанского цистерцианца, ставшего епископом. Все это легенда — Ордоньо в 1156 г. не был епископом! Остается братство, место (Перейро) и грамота леонского короля Фернандо II, датированная январем 1176 г. и дарующая имущество Сан-Хулиану-дель-Перейро и Гомесу, «первому основателю означенного дома»[119]. 29 декабря 1176 г. папа Александр III поставил под покровительство Святого престола «Гомеса, приора Сан-Хулиан-дель-Перейро», а также братьев Сан-Хулиана и их имущество[120]. Наконец, 4 апреля 1183 г. папа Луций III написал «магистру и братьям» послание, даруя им полную экземпцию от ординария (то есть освобождение от епископской юрисдикции) и закрепляя за ними в качестве миссии защиту христиан[121].

Отметим использование слова «магистр» вместо «приор». Король Фернандо II в письме от 27 января 1185 г. тоже использовал его[122]. Итак, применение этого слова означает: то, что до 1176 г. было братством рыцарей, теперь воспринималось как военно-монашеский орден. Уставом для него, если верить письму Луция III, должен был стать устав святого Бенедикта в форме, практикуемой в Сито. Возможно, с этого момента Алькантару включили в орден Калатравы. В самом деле, в ноябре 1187 г. папа Григорий VIII подтвердил перечень владений Калатравы, в том числе упомянутые «Эль Переро» и Эвору, а последняя, как мы увидим, была первой резиденцией Ависского ордена[123]. В одном из последующих параграфов я рассмотрю эту проблему включения в состав Калатравы, но уже можно отметить: Александр III с интервалом чуть более чем в десять лет утвердил оба ордена и поручил им одну и ту же миссию — защищать христиан от неверных в двух разных точках границы.

Новый орден по-прежнему носил название «Сан-Хулиан-дель-Перейро». Даже возможно, что, прежде чем взять название «Алькантара», он именовался «Трухильо» — по названию крепости к югу от Тахо (недалеко от Касереса, колыбели ордена Сантьяго). Три акта короля Кастилии Альфонса VIII за 1188, 1194 и 1195 гг. перечисляют места, которые должен был колонизовать Гомес, магистр Трухильо, а в 1190 г. генеральный капитул Сито принял рыцарей Трухильо в состав цистерцианского ордена, в который уже входили рыцари Калатравы[124]. А ведь нельзя допустить существования некоего независимого ордена Трухильо, коль скоро его не учредила и не одобрила ни одна папская булла. Поэтому многие историки, и последним из них Дж. Ф. О’Каллагэн, сделали вывод: Сан-Хулиан и Трухильо — просто один и тот же орден. В пользу этого утверждения они приводили три довода: 1) омонимию — в обоих случаях речь идет о магистре Гомесе; 2) упомянутые три акта Альфонса VIII сохранились в архивах ордена Алькантары; 3) наконец, в 1234 г. король Кастилии и Леона Фернандо III передал Сан-Хулиану, ставшему Алькантарой, некую крепость в качестве компенсации за отказ от прав, которые орден получил на Трухильо от Альфонса VIII[125]. Многие крепости этого района, в том числе Касерес, Бадахос, Медельин, между 1175 и 1195 гг. были отобраны у христиан альмохадами. То же произошло и с Трухильо в августе 1195 г. Когда эти крепости были отвоеваны, королевская власть оставила их себе: Касерес не отдали ордену Сантьяго, а Трухильо, отвоеванный в 1232 г., не вернулся к ордену Сан-Хулиан.

Таким образом, можно полагать так: получив под охрану Трухильо — важную крепость, — орден Сан-Хулиан взял себе ее название; в 1195 г., потеряв Трухильо, он вернулся к названию прежнему. Алькантару, завоеванную Альфонсом IX Леонским в 1213 г. на гребне победы при Лас-Навас-де-Толоса, король передал 28 мая 1217 г. ордену Калатравы с миссией учредить там монастырь-крепость с магистром во главе. С согласия короля магистр Калатравы 16 июля 1218 г. уступил Алькантару ордену Сан-Хулиан-дель-Перейро. Последний принял ее название и разместил в ней свою главную резиденцию.

Другой пример подобной перемены названия дает история Ависского ордена.

Ависский орден

Братство рыцарей, основанное в Эворе, только что завоеванной португальцами, впервые упоминается в акте за 1167 г.[126] Это братство могло быть основано раньше, так как в акте 1167 г. его члены именуются «братьями рыцарства Эворы» и соблюдают устав святого Бенедикта. Создание цистерцианцев? Булла Григория VII, уже цитировавшаяся в связи с Эль-Перейро, среди владений ордена Калатравы упоминает также Эвору и Сантарен. В 1211 г. португальский король захватил крепость Авис — вероятно, с помощью рыцарей Эворы. Братья, на которых была возложена ее защита, в 1213 г. поселились в ней, а в 1223 г. приняли ее название.

Опека со стороны цистерцианцев

Присоединение Калатравы к Сито было несомненно импровизированным, но, совершив его, орден Сито начал процесс, который в дальнейшем он проводил систематически. Интеграция Калатравы в состав Сито в 1187 г. была еще неполной — братьев-рыцарей пока не приравняли к монахам хора: если они посещали цистерцианское аббатство, доступа на хоры им не было, их принимали только в гостинице, находящейся у ворот аббатства, как проезжих. Это уточнил в 1164 г. Александр III:

Когда вы придете в какое-либо аббатство цистерцианского ордена, то, поскольку вы хорошо не знакомы с их обычаями, вас примут не в монастыре, но в гостинице, учтиво, милосердно и как можно более по-дружески[127].

Все в том же 1187 г. Калатраву поставили под опеку аббатства Моримон (одного из четырех дочерних аббатств Сито), отныне получившего право визита и законодательную власть.

Братья Калатравы боролись и в 1220 г. добились права сопровождать монахов на хоры церкви аббатства при условии, что будут облачены в куколь (капюшон) и монашескую рясу; потом, в 1222–1224 гг., они получили право доступа на хоры и в капитул любого цистерцианского аббатства позади монахов, но перед послушниками. Таким образом их полностью отделили от братьев-конверсов, к которым прежде иногда приравнивали: тем не было доступа в монастырские строения. Эти ограничения, очевидно, не касались братьев-капелланов, которых как священников с самого начала допускали на хоры.

Похоже, что текст Григория VIII от 4 ноября 1187 г., подтверждая владение Калатравы ее имуществом, предписал, как я говорил, орденам Сан-Хулиан — Алькантары и Эворы — Ависскому присоединиться к Калатраве. Эту гипотезу подкрепляют и другие признаки: устав, одинаковое облачение, опека Моримона над обоими. Единственный нерешенный вопрос — дата этого присоединения. 1186 год? Для Ависского ордена большинство признает эту дату[128]. Однако в отношении Алькантары в этом сомневаются: некоторые предлагают 1218 г., когда рыцарям Сан-Хулиан-дель-Перейро была передана Алькантара. В 1190 г. упоминалось, что к Сито присоединен орден Трухильо. Если, согласно изложенной выше гипотезе, Трухильо — не что иное, как Сан-Хулиан, и если учесть сказанное в булле за 1187 г., можно сделать вывод, что орден Трухильо был присоединен к Сито через посредство Калатравы. Но это не согласуется с другим решением генерального капитула Сито — доверить опеку над Трухильо испанскому цистерцианскому аббатству Мореруэла, а не Моримону. Поэтому те, кто допустил преемственность Сан-Хулиан — Трухильо — Алькантара, сделали вывод, что Леон пошел на хитрый маневр: орден был передан напрямую Сито, чтобы избежать опеки (кастильской) со стороны Калатравы[129]. После того как крепость Трухильо отобрали мусульмане, орден, как я говорил, снова стал Сан-Хулианом. По соглашению, заключенному 5 марта 1202 г. с орденом Сантьяго, магистру Сан-Хулиана дали титул «магистра рыцарства Сан-Хулиан-дель-Перейро ордена Сито»[130], что согласуется с текстом 1190 г. о Трухильо.

Поскольку более ясной документации нет, остановимся на следующем решении: было четыре партнера — ордены, Сито, короли и папа. Сито после успешного осуществления инициативы аббата Фитеро, вылившейся в создание ордена Калатравы, покровительствовало рыцарским братствам, основанным для обороны других участков границы: Сан-Хулиан-дель-Перейро — Алькантаре и Эворе — Авису. Создатели этих братств исходили из «национальных» чувств: орден Калатравы был кастильским, Алькантары — леонским, Ависский — португальским. Оба последних также дорожили своей независимостью и почитали своих инициаторов — королей Леона и Португалии.

У папства на этот счет было иное мнение: оно пыталось избежать появления все новых монашеских орденов (Четвертый Латеранский собор в 1215 г. принял очень ясные законы на этот счет) и конфликтов, Какие может порождать национализм. Этим, вероятно, и можно объяснить появление буллы Григория VIII в 1187 г.: заботясь о единстве христиан в борьбе против неверных в Испании, папа упорно призывал новые братства и ордены примкнуть к ордену уже существующему и уже им признанному — Калатраве, опекаемой Моримоном. В противном случае эти ордены не будут признаны и не получат привилегий экземпции, которые были даны как Сито, так и Калатраве. В условиях наступления альмохадов такое присоединение, которое папа осуществил в 1187 г. сверху, осталось мертвой буквой. На него в конечном счете согласились после победы при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г., открывшей орденам новые перспективы на фронте Реконкисты, но при условии, что право визита, которое имела Калатрава, не ущемит независимости орденов, как действительно и произошло. Цистерцианский орден мог только поддерживать такую политику.

В XIV и XV вв. связи Алькантары и Ависского ордена с Калатравой сохранялись. Базельский собор 1 декабря 1436 г. напомнил о праве Калатравы на юрисдикцию над Ависским орденом, а в 1468 г. аббат Моримона делегировал и свое право инспекции Ависского ордена и Алькантары магистру Калатравы[131]. Тем не менее конфликты, в которых сталкивались иберийские государства, коснулись и этих связей.

Создание ордена Сантьяго

Орден Сантьяго ничем не был обязан Сито, и, хотя его поместили под покровительство святого Иакова Старшего (в данном случае — святого Иакова Меча), он не имел никакого отношения к паломничеству в Компостелу. Предание, возводящее его к X в. и наделяющее миссией защиты паломников на дорогах в Компостелу, придумано позже; можно отметить, что оно скалькировано с предания об истоках ордена Храма[132]. Орден родился гораздо южнее, в Касересе — крепости, завоеванной леонским королем Фернандо II в 1169 г. и переданной под охрану братству под началом Педро Фернандеса — «братьям из Касереса». В 1171 г. братство заключило соглашение с архиепископом Компостелы, обязавшись защищать владения архиепископа в области Касереса. Взамен братья из Касереса получили право носить знамя святого Иакова и пользоваться покровительством этого святого (ставшего святым Иаковом matamoros — убийцей мавров), которому была посвящена Реконкиста. Тогда братья из Касереса приняли название рыцарей святого Иакова Меча — Сантьяго. Архиепископ стал почетным членом ордена, а магистр Сантьяго — каноником Компостелы. Рыцари были обязаны приносить архиепископу оммаж.

В 1173 г. папа Александр III (можно отметить, что он был крестным отцом всех иберийских военных орденов) взял рыцарей Сантьяго под свое покровительство. 5 августа 1175 г. он одобрил устав ордена и уточнил, что в состав последнего будут входить священники. Предание утверждает, что этими священниками были каноники соседнего заведения в Лойо. Папа признал и то, что осталось главной своеобразной чертой ордена, — право женатых рыцарей быть полноправными членами ордена Сантьяго.

Первые шаги ордена оказались трудными, потому что Касерес в 1172 г. отбили мусульмане. Но тогда рыцари Сантьяго сделали местом своего проживания и Кастилию: в 1174 г. Альфонс VIII передал им город Уклее с окрестностями, расположенный у восточной границы Кастилии, который не смогли сохранить госпитальеры святого Иоанна. Уклее стал главным монастырем ордена, но рыцари заботились и о том, чтобы закрепиться в Леоне, для чего некоторые из своих генеральных капитулов проводили в леонском монастыре Сан-Маркос[133].

Мы остаемся в орбите Сантьяго, даже обратившись к недолгой, но своеобразной истории ордена святой Марии Испанской, созданного на спаде великого порыва Реконкисты[134]. За сорок лет после победы при Лас-Навас-де-Толоса короли Кастилии и Леона захватили всю Андалусию и главные города, которые были светочами аль-Андалуса: Кордову, Хаэн, Севилью, Кадис. Мусульмане сохранили только маленький эмират Гранада, для которого жизненно важным было сохранить морские связи с Марокко и династией Меринидов. Кастилия хотела взять под контроль Гибралтарский пролив, чтобы отрезать Гранаду от Африки. В 1250–1350 гг. на это она направляла все силы. Этой цели отвечало создание в 1272 г. в Картахене королем Альфонсом X Мудрым ордена для морских боев — это был орден святой Марии Испанской, иногда называемый Картахенским либо, за свою эмблему, орденом Звезды. Его главных четыре дома были размещены в портах — в Картахене на Средиземном море, в Пуэрто-де-Санта-Мария на берегу пролива, в Ла-Корунье и Сан-Себастьяне на Атлантике. Кастильский король добился его присоединения к Сито 23 января 1273 г.; но генеральный капитул поручил опеку над ним не Моримону, как в отношении Калатравы и примкнувших к ней орденов, а аббатству Грансельв (в Гаскони).

В результате поражения кастильского флота при Альхесирасе в 1279 г. орден святой Марии был преобразован в сухопутный — король разместил его резиденцию в андалусском городе Медина-Сидония. Но 21 июня 1280 г. кастильские войска потерпели тяжелое поражение от гранадских мусульман. Причиной неудачи стала неосмотрительность магистра Сантьяго Педро Руиса Хирона, и его орден понес большие потери. Чтобы компенсировать утраты, кастильский король решил в 1281 г. включить в состав ордена Сантьяго орден святой Марии. Таким образом, присоединение к Сито не повлекло за собой автоматического подчинения Калатраве.

В 1230 г. королевства Кастилия и Леон снова (и окончательно) объединились. Ордены из Святой земли занимали здесь намного менее значительное место, чем «национальные» ордены. Совершенно иной была ситуация в королевстве Арагон: местные ордены, которые пытался создать арагонский суверен, влачили жалкое существование, тогда как орден Храма, а потом орден Госпиталя расширяли свою базу по мере включения в Реконкисту. В XIII в. они помогли отвоевать Балеарские острова, Валенсию и Мурсию.

Неуспех арагонских орденов

Ордены Храма и Госпиталя получили обширные владения в государствах арагонской короны. Это в конечном счете встревожило арагонских суверенов, которые, наблюдая — как можно предположить — за действиями кастильцев, решили последовать их примеру. Такие рыцарские братства, как Монреаль-дель-Кампо и Бельчите, могли появиться в качестве первой попытки создания чисто арагонских структур, в период, когда орден Храма еще не утвердился в королевстве[135]. Потом преемники Альфонса Воителя пошли другим путем, привлекая в Арагон кастильско-леонские ордены: Калатрава получила Альканьис, а ордену Сантьяго даровали Монтальбан. Не замедлили возникнуть проблемы, и король Альфонс II попытался организовать арагонский орден.

Для этого он воспользовался инициативой одного рыцаря ордена Сантьяго, уроженца Леона — Родриго Альвареса, графа Саррии. Найдя устав своего ордена слишком нестрогим, тот в 1174 г. покинул этот орден и основал военную общину, добившись ее присоединения к Сито. Он дал ей название Монжуа — холма, откуда паломники впервые видели Иерусалим[136]. Несмотря на это название, орден — я говорил об этом в предыдущей главе — никоим образом не происходил из Иерусалима. Проследим за его короткой и бурной историей в Арагоне. Ведь именно в этом королевстве Родриго нашел, рискну сказать, нанимателя: король Альфонс II дал ему местность Альфамбра на юге королевства, граничащую с мавританским эмиратом Валенсия. В 1180 г. «Рыцарство святой Марии Монжуа в Иерусалиме» было признано и утверждено папой. Тот же папа разрешил магистру набирать в качестве братьев в орден басков, арагонцев и прочих брабансонов, лишь бы они были свободнорожденными и получили от церкви отпущение преступлений и грехов. Фактически речь шла о наемниках, пеших воинах, ловко владеющих ножом, которых в армиях того времени становилось все больше. Ненавистные рыцарям, потому что сражались не по рыцарским правилам, они были теми самыми висельниками, которые могли спасти душу, вступив в военный орден[137].

Но орден не достиг ожидаемого успеха — с одной стороны, потому, что его основатель Родриго, человек очень непостоянный, отдалился от него, с другой — потому, что его развитие блокировалось всемогущими орденами Храма и Госпиталя. Вскоре после смерти Родриго братья ордена вознамерились объединиться с Храмом. Король запретил это делать, но чтобы спасти то, что еще можно было спасти, он в 1188 г. решил соединить их с орденом Святого Искупителя, только что основанным им в Теруэле с миссией вызволения христианских пленников. Это не прибавило успеха. В 1196 г., отчаявшись, Альфонс II собрался объединить орден Монжуа — Искупителя с орденом Храма. Как и в 1186–1188 гг., в ордене возникли колебания, и некоторые рыцари Монжуа удали лись в Кастилию, в замок Монфрагуэ. Тогда новое «рыцарство» натолкнулось на желание понтифика не допускать размножения мелких орденов, не имеющих опоры. Четвертый Латеранский собор 1215 г. предписал Монфрагуэ слиться с Калатравой. Орден Храма, не принявший отделения Монфрагуэ, не согласился и на слияние последнего с Калатравой. Гонорий III (1216–1227) тянул с решением. Реальное слияние произошло только в 1221 г.; однако отдельные упрямцы не желали этого делать до 1245 г.

Опять-таки в государствах арагонской короны, но на этот раз в Каталонии, король Педро II в честь Сан-Жорди (святого Георгия), по преимуществу военного святого, основал орден, возложив на него защиту той части побережья к югу от устья Эбро, которая представляла собой «пустыни» Альфамы и в которой мусульманские пираты, не находя ресурсов, не гнушались искать прибежища. 24 сентября 1201 г. Педро II «дал и предоставил на вечные времена тебе, Хуан де Альменара, и твоему товарищу Мартину Виталю, иподьякону, и всем твоим братьям и преемникам, объединившимся в орден, пустынное место на моей земле, каковое именуют Альфама… дабы возвести там госпиталь, и будет он домом означенного ордена, местом молитвы и милосердия, в честь Бога и святого Георгия»[138]. В числе свидетелей, подписавших этот акт, был Раймунд де Гурбс, магистр ордена Храма в Каталонии. Построили каменный замок, квадратный в плане, а также клуатр и церковь[139].

Папа утвердил этот орден только в 1373 г.! Тот вел скромную жизнь. У него не было собственного устава, и до 1355 г. он не имел магистра. По мере своих возможностей он участвовал в походах на Майорку и в Валенсию, а в 1309 г. — в кампании Хайме II против Альмерии. Он получил в дар владения на Балеарских островах, в Валенсии и на Сардинии. Его золотой век пришелся на царствование Педро IV Церемонного во второй половине XIV в. Наконец в 1400 г. он был объединен с орденом Монтесы, созданным в королевстве Валенсия на прахе ордена Храма[140].

Можно задаться вопросом о причинах, по которым на Пиренейском полуострове появилось такое множество военно-монашеских орденов, что вынуждает меня составить скучный, но неизбежный перечень: Храм, Госпиталь, четыре больших национальных ордена — Калатрава, Алькантара, Авис, Сантьяго, — три малых и, наконец, как мы увидим в одной из позднейших глав, преемники Храма — ордены Монтесы и Христа. Эти ордены были порождением «национализма», который хоть и не имел ничего общего с национализмом в современном понимании, тем не менее существовал в ту эпоху. Но это не единственная причина их появления. Реконкиста представляла собой прежде всего оборону границы, а потом натиск вперед и перемещение этой границы. Она состояла из множества локальных, децентрализованных акций. Иберийская традиция братств и черты этого пограничного общества — с его знатью, его свободными людьми, этой оригинальной категорией caballeros villanos (что следует переводить скорее как «рыцари-горожане», чем как «рыцари-вилланы» или «крестьяне»), его вольностями — превосходно годились для такой формы борьбы. Военно-монашеские ордены были преемниками этих братств и продолжили децентрализованные акции, а «национализм» укрепил эту тенденцию. Тем более что миссия, порученная орденам, не была чисто военной: они должны были также колонизовать и заселять пограничные земли. И в этой сфере децентрализация оказалась залогом эффективности. Можно не оговаривать, что испанские короли имели свою выгоду от такого размножения орденов.

Глава 4 В сторону Балтики. Миссионерский крестовый поход и военно-монашеские ордены

Германский и христианский натиск на Восток

В конце X в. в Германии начался натиск на Восток (Drang nach Osten) — большое переселенческое движение, сочетавшее сельскохозяйственную колонизацию, германизацию и христианизацию[141]. Отчасти это движение было спонтанным, но чаще всего его возглавляли и организовывали князья Империи, светские и церковные, что придавало ему исключительный размах. Местное население прибрежных областей, простиравшихся за Эльбой до самого Финского залива (Померании [Поморья], Пруссии и Ливонии, как в целом назывались все территории от низовий Западной Двины до Финского залива), было языческим. Оно принадлежало к трем разным языковым группам: 1) к славянской, например: сорбы, ободриты или венды; 2) к балтийской — пруссы, или прутены, латыши, земгалы и литовцы, отрезанные от моря земгалами; 3) к финно-угорским народам — курши, ливы, или ливонцы, и эстонцы. За всеми этими территориями, отделенные от них широким поясом лесов и болот («Вильднис» [дичь, пустошь (нем.)]), с севера на юг располагались русские Новгородское и Псковское княжества, Литва, далее польские княжества Мазовии, Малой и Великой Польши и т. д. Последние были католическими; они иногда объединялись, образуя королевство Польша.

Территории между Эльбой и Одером в XI и XII вв. были землями, где действовали миссионеры, однако их христианизация почти не прогрессировала. Так что в 1147 г. немецкие князья попросили у святого Бернарда, агитировавшего тогда в Германии за Второй крестовый поход, провозгласить еще и крестовый поход в землю вендов, что он и сделал с согласия папы Евгения III (булла «Divina dispensatione» от 23 апреля 1147 г.). После этого маркграф Альбрехт Медведь и герцог Саксонский Генрих Лев возглавили экспедицию, наделенную привилегиями и духовными льготами крестового похода. Ее результаты оказались не лучше. В областях между Эльбой и Одером христианство победило только после массового наплыва немецких колонистов и бенедиктинских, позже цистерцианских монахов, а также уставных каноников из ордена премонстрантов. Окончательно эти земли были охвачены христианской верой только к 1200 г. За Одером все оставалось как было[142].

Признание этого и привело в XIII в. к созданию военно-монашеских орденов, способных вести настоящую миссионерскую войну: они должны были обеспечивать защиту миссионеров и обращенных общин и продвигать христианскую веру путем завоевания, колонизации и подчинения. Для насаждения там, в Центрально-Восточной Европе, военных орденов были и другие основания: в частности, в христианской Польше — необходимость защищать пограничные зоны от набегов язычников — пруссов и литовцев.

Итак, решения принимались с целью защиты и прославления христианской веры: миссии, крестовые походы, а вследствие их неудачи — использование военно-монашеских орденов. Как и в Испании, сначала обратились к орденам Святой земли, прежде чем прибегнуть к созданию таковых на месте.

В поддержку миссии: орден Меченосцев в Ливонии[143]

Немецкие и скандинавские купцы приезжали в Ливонию за янтарем, древесиной, мехами. В течение XII в. за ними последовали миссионеры-цистерцианцы. Их проповедь получила некоторый успех у ливов. Были основаны церкви, а в 1184 г. в Икскюле [Икшкиле] создали епископство Ливонское. Но эта церковь сталкивалась с враждебностью ливов, остававшихся язычниками. Поэтому третий епископ, Альберт фон Буксгевден, обратился к немецким рыцарям с призывом защитить его паству. Таким образом, буллы о крестовом походе позволили ему получить некоторую помощь. Альберт фон Буксгевден быстро понял, что дело миссии не имеет никаких шансов упрочиться без создания достаточно крепкой и хорошо защищенной территориальной базы. Крестовый поход, к которому призвали в 1200 г., дал возможность завоевать довольно значительную территорию. Епископ основал Ригу в низовьях Западной Двины [Даугавы] и призвал колонистов заселять ее. Он перенес сюда резиденцию епископов Ливонских. Город, удачно расположенный, стал развиваться и пережил быстрый коммерческий подъем.

При помощи цистерцианца Теодориха (позже ставшего аббатом монастыря Дюнамюнде) Альберт в 1202 г. учредил братство рыцарей (набранных в Северной Германии) для защиты завоеваний и епископского замка в Риге. В 1204 г. папа Иннокентий III признал и поставил под свое покровительство это братство, по такому случаю преобразованное в военный орден «братьев рыцарства Христа в Ливонии». Новый орден принял устав Храма и в качестве облачения взял белый плащ, украшенный изображением меча, увенчанным красным лапчатым крестом[144]. Отсюда название «братья меча» (Schwertbrüder) или «меченосцы», под которым обычно знали его рыцарей.

Епископ Рижский обладал высшей властью в Ливонии. Было решено, что орден будет уважать эту власть и получать треть завоеваний. С помощью вассалов епископа, а потом — первых жителей Риги меченосцы с 1208 г. завоевали часть Латвии и Эстонии. Однако надо было считаться с амбициями короля Дании в этом районе и с сопротивлением аборигенов: восстание эстонцев в 1223 г. заставило прямо-таки заново отвоевывать территории в 1224 г. Меченосцы от этих операций получали лишь скудные территориальные приращения. Создание нового епископства в Дорпате [Дерпте, Тарту] усилило мирскую церковь, которая считала нужным сдерживать расширение ордена. Тот в ответ вступил в союз с рижскими бюргерами (которые вошли в его состав) и завязал связи с немецкими городами. Меченосцы смогли закрепиться в Земгалии и Курляндии, к югу от Западной Двины, и реально получить треть завоеванных территорий. К 1235 г. как будто было достигнуто определенное равновесие: казалось, местное население покорилось и христианизация прогрессирует; меченосцы контролировали территории совместно с епископами и некоторыми другими сеньорами.

Вторжение в Литву разрушило это равновесие. 22 сентября 1236 г. при Сауле [Шяуляе], в Литве, меченосцы были разбиты и понесли большие потери. Слишком ослабшие, чтобы сохраниться, они слились с Тевтонским орденом, который, как мы увидим, с 1230 г. обосновался в Пруссии. В 1237 г. этот акт утвердило папство.

Защита границ от язычников: Добринский орден и тевтонцы

Католические княжества Польши постоянно подвергались набегам пруссов, переходивших их границы в Померании и Судавии. Чтобы обезопасить себя, первые с конца XII в. строили крепости и приглашали для их обороны существующие военные ордены; вот и замок Староград на левом берегу Вислы правитель Восточной Померании вверил в 1198 г. госпитальерам. Территорию Тимау [Тымава] в Померании передали даже испанскому ордену Калатравы.

Влияние Сито в Польше было немалым, и роль главного движителя миссионерской активности в Пруссии исполнял монастырь Олива, основанный в 1178 г. близ Гданьска. Инициативу цистерцианцев подхватили польские князья, но они продолжали следовать примеру первых: князь Конрад Мазовецкий, вдохновившись образцами испанских орденов, в частности Калатравы, основал Добринский орден. Ему оказал помощь епископ Прусский Христиан, бывший монах Оливы, поскольку речь поначалу шла о братстве рыцарей, поставленных на службу епископу для охраны миссионеров. Когда это было? Неизвестно; бесспорно, до 1228 г., даты признания нового ордена папой Григорием IX, но, несомненно, не раньше второго десятилетия XIII в.[145] Князь уступил им Добрин (по-польски Добжинь), расположенный в среднем течении Вислы. Орден принял его название, хотя официально именовался орденом «рыцарей Христа в Пруссии»[146].

Орден имел некоторый успех. Он сделал из Добрина город, заселив его немецкими колонистами. Но если верить польскому хронисту Яну Длугошу, он не сумел защитить Мазовию от пруссов, и по этой самой причине в 1225–1226 гг. Конрад обратился за помощью к тевтонцам, передав им Хелмно и его область [Хелминскую землю] (по-немецки соответственно Кульм и Кульмерланд). Добринский орден был в 1235 г. поглощен Тевтонским, но город и его территорию вернули князю Конраду. Несколько братьев во главе с магистром Бруноном не признали этого слияния; Конрад поселил их в Дрогичине, на границе с языческими землями и русским (православным) Галицким княжеством. Увы, в 1238 г. рыцари были разбиты князем Галицким, и орден исчез. Тогда задача обороны этих земель была возложена на орден Храма, получивший три деревни на Буге, а потом, в 1257 г., крепость Луков[147].

Обосновавшись в этих землях, тамплиеры и госпитальеры не стали, однако, добиваться чего-либо иного, кроме получения средств для своей деятельности в Святой земле. Мы вновь обнаруживаем проблему, уже возникавшую в Испании, — оба крупных ордена из Святой земли не спешили ввязываться в военные миссии за пределами самой Святой земли; тем не менее присутствие орденов Храма и Госпиталя в Польше не было незначительным — между 1166 и 1300 гг. там насчитывалось 21 заведение Госпиталя, в том числе два замка, а между 1226 и 1290 гг. — 14 заведений Храма, в том числе две крепости[148].

Тевтонский орден, тоже орден из Святой земли, напротив, активно включился в жизнь Центрально-Восточной Европы. Заботясь о защите пограничной зоны, отделявшей его Венгерское королевство от территории языческого народа куманов, 7 мая 1211 г. король Андрей II уступил тевтонцам землю в Борше (Бурценланд), добровольно и навсегда; король также добавил, что, «если в оной земле Борши будет обнаружено золото или серебро, часть его отойдет к королевской казне, а остальное достанется тевтонцам»[149]. Бурденланд для Тевтонского ордена стал чем-то вроде полигона перед поселением ордена в Пруссии. В самом деле, очень скоро тевтонцы захотели сделать его независимым княжеством: обращение к немецким колонистам, строительство крепостей, развитие Кронштадта (ныне Брашов в Румынии) как активного центра на перекрестке торговых путей. По их просьбе папа Гонорий III отделил Бурценланд от епископства Трансильванского, поставив под непосредственную опеку Рима. Королю Венгрии такое развитие событий не понравилось, и он в одностороннем порядке прекратил эксперимент — в 1225 г. изгнал тевтонцев. Папа выразил протест, но вмешиваться не стал.

Куманы перестали быть угрозой, потому что обратились в христианство и вошли в состав королевства. Гораздо большую опасность для народов этого региона представляло тогда монгольское нашествие. В 1239–1241 гг. Венгрия и Польша были разорены монголами, вторгшимися в Европу, а их армии потерпели поражение в битве при Лигнице (9 апреля 1241 г.). В ней участвовали и военно-монашеские ордены. Магистр ордена Храма (вероятно, провинции Венгрия) принял участие в военном совете, который венгерский король Бела IV проводил перед сражением[150]. Тамплиеры и госпитальеры имели владения и замки в Хорватии, тогда входившей в состав Венгрии[151]. «Анонимная хроника королей Франции, заканчивающаяся 1286 г.» полностью приводит письмо, которое магистр ордена Храма во Франции Понс д’Альбон написал Людовику IX, чтобы осведомить о том, что он узнал от братьев ордена из Польши; он сообщал, что в бою погибли многие тамплиеры[152]. Прозвучала идея призвать сразу все существующие военные ордены к борьбе с монголами: в 1245 г. аббат Моримона должен был принять решение об отправке в Польшу рыцарей Калатравы. Это не возымело последствий; однако еще в 1258 г. папа Александр IV обратился с призывом в этом духе к магистру Калатравы[153].

Тевтонцы в Пруссии

Утверждают, что Герман фон Зальца, харизматичный магистр тевтонцев, под неприятным впечатлением от истории с Венгрией проявил колебания, прежде чем согласиться на уговоры Конрада Мазовецкого, настаивавшего, чтобы тот поселил свой орден на рубежах Пруссии. Это не совсем так. Обращение Конрада и епископа Христиана Прусского пришлось на зиму 1225–1226 гг. Зальца тогда был в Фодже, у Фридриха И. Конрад предложил ему Хелмно и его территорию (Кульм и Кульмерланд) с задачей защитить Мазовию и завоевать Пруссию; завоеванное предполагалось делить между орденом и самим князем. Однако из своего дара Конрад исключил владения церквей и польской знати Кульмерланда. Тем не менее в марте 1226 г. Фридрих II в булле, обнародованной в Римини, подтвердил уступку Конрада и даровал тевтонцам земли, которые они завоюют в Пруссии, с регальными правами, причитающимися князю империи[154]. А ведь Пруссия не входила в состав Германского королевства. Булла из Римини не упоминает прав Конрада Мазовецкого. Немецкие и польские историки давно спорят о намерениях Конрада. То ли этот князь пришел в отчаяние из-за поражений, которые терпел от пруссов, и целиком положился на тевтонцев в надежде, что они пруссов победят? Или же Конрад пытался манипулировать тевтонцами, рассчитывая, что они помогут ему завоевать Пруссию? На основе палеографических и дипломатических критериев была выдвинута гипотеза, что булла не могла быть составлена ранее 1235 г.: императорская канцелярия якобы датировала ее задним числом, чтобы сделать уступки Конрада Мазовецкого необратимыми (и тем самым помешать ему поступить с тевтонцами так, как Андрей Венгерский)[155].

Как бы то ни было, тевтонцы восприняли буллу из Римини как текст, закладывающий основы тевтонского государства в качестве независимого княжества. 12 сентября 1230 г. папа Григорий IX разрешил тевтонцам поселиться в Пруссии с задачей обращать жителей в христианскую веру посредством миссионерской деятельности[156]. 3 августа 1234 г. тот же папа объявил завоеванные территории собственностью святого Петра, однако управление ими делегировал Тевтонскому ордену, отправив к нему легата. Не было ли у папства намерения создать в Пруссии теократическое государство? Вопрос спорный. В конечном счете Пруссия и Ливония были территорией миссионерской деятельности, ответственность за которую лежала на епископах и легатах, назначаемых непосредственно папой.

Завоевание Пруссии и проникновение в Ливонию[157]

В 1230 г. Зальца назначил магистром Пруссии Германа Балька. Опираясь на наемников и на немецкие и польские контингенты, иногда имевшие статус крестоносцев, тот с 1230 по 1242 г. завоевал большую часть Пруссии. Он расставил по стране замки и бурги и поселил в ней немецких колонистов. Но эти достижения оказались иллюзорными: в 1242 г. при поощрении, а после и при помощи князя Восточной Померании (или Померелии) Святополка пруссы восстали. Тевтонцы сохранили всего четыре укрепленных города: Кульм, Торн (Торунь), Эльбинг и Реден. Восстание смогли подавить только в 1248 г., заставив Святополка покориться. Христбургский договор 1249 г. закрепил мир, позволив также ордену установить связи с прусскими вождями, обращенными в христианство. К нему я еще вернусь.

После этого орден направил свою активность на Восточную Пруссию и Ливонию, чтобы подавлять восстания языческих народов Курляндии и Земгалии и отражать нападения великого князя Литовского Миндовга. В честь чешского короля Пржемысла II Отакара, ходившего вместе с тевтонцами в крестовый поход в 1254–1255 гг., месту, где воздвигли замок, послуживший ядром для одноименного города, было дано название Кёнигсберг, «королевская гора» (ныне это город Калининград). Новые поражения, понесенные тевтонцами в Ливонии, вызвали в 1263 г. еще одно восстание пруссов. Потребовались новые крестовые походы, такие как поход Альбрехта Брауншвейгского, ландграфа Тюрингского и опять же короля Чехии в 1265 г., чтобы к 1283 г. Пруссия окончательно покорилась.

Это долгое и трудное завоевание сопровождалось активной колонизацией, характеристики которой я рассмотрю во второй части.

Интервенция тевтонцев в Ливонию происходила совсем не по тем же правилам и преследовала не те цели, что в Пруссии. Как преемники меченосцев, тевтонцы вели военные операции, чтобы завершить покорение и обращение в христианство ливонских народов (куршей, латышей, эстонцев). Но им не удалось, как в Пруссии, создать теократическое государство. Папская булла от 14 мая 1237 г., объединившая меченосцев, с тевтонцами, уточняла, что Ливония будет передана отдельному провинциальному магистру, а не магистру Пруссии. Назначив на этот пост Германа Балька, который уже был магистром Пруссии, и разрешив ему совместить обе должности, Герман фон Зальца обнаружил намерение объединить обе территории. Из-за враждебности епископов Рижских, которых с 1207 г. признали князьями Империи и власть которых дополнительно усилилась с возведением Риги в ранг архиепископства, этот план потерпел провал. 27 июля 1243 г. Иннокентий IV подчинил епископов Прусских юрисдикции архиепископа Рижского, но принял решение, что они получат бенефиций, представляющий треть территорий их диоцеза, где будут обладать полной церковной юрисдикцией; булла также подтверждала господствующее положение Тевтонского ордена в Пруссии, признаваемого верховным сувереном, откуда следовало, что он обязан оборонять Пруссию и руководить миссионерской деятельностью[158]. В Ливонии же территория ордена была всего лишь одной из пяти территорий, составляющих католическую Ливонию, — остальными были территории архиепископства Рижского и трех его викарных епископств в Ливонии: Дорпатского, Эзельского [Сааремаа] и Курляндского (часть территории последнего уже принадлежала тевтонцам). В 1238 г. тевтонцы были вынуждены образовать на границах Ливонии и передать датскому королю эстонские округа Реваль [Таллин] и Вирланд [Вирумаа][159]. Но вместе с теми же датчанами они выступили против русских княжеств, преградив им выход к морю: взятие Пскова в 1240 г. повлекло за собой ответ Новгорода, который вызвал из ссылки князя Александра Невского, — в самом деле, тот, победивший в 1240 г. шведских крестоносцев, вскоре был изгнан из своего города. Невский победил тевтонцев в знаменитом сражении на льду озера Пейпус [Чудского] 5 апреля 1242 г. Отныне русская граница нуждалась в защите.

Во второй половине XIII в. самую большую опасность стала представлять Литва, обширная континентальная часть которой (Жемайтия) с реками Западной Двиной и Неманом врезалась клином между Пруссией и Ливонией за пределами лесов и болот «Вильдниса». Вдоль ее границ, прочно укрепленных с той и другой стороны, не прекращались война, набеги, грабежи и всевозможные зверства. А начиналось все хорошо: в 1251 г. великий князь Литовский Миндовг обратился в христианство. Но с тех пор как тевтонцы начали завоевывать Восточную Пруссию и территории, пограничные с Литвой, последняя сочла, что находится в опасности.

Открытая война началась в 1259 г. с восстания ливонских земгалов — близких к литовцам — и куршей. 13 июля 1260 г. они нанесли тевтонцам поражение при Дурбене [Дурбе]. Тогда Миндовг порвал с христианством и вступил в войну. В январе 1261 г. он разбил тевтонцев и их союзников поляков при Покарвисе, в Мазовии. В то же время, как я говорил, восстали пруссы, так что ордену пришлось сражаться на два фронта. Восстание земгалов, как будто подавленное в 1272 г., разгорелось в 1280-х гг. с новой силой, так что власти Ливонии, тевтонцы и архиепископ Рижский, на этот раз объединившиеся, в 1286 г. были вынуждены пойти на некоторые уступки. Земгалы, множество которых было перебито, признали себя побежденными только в 1290 г. Выжившие укрылись в Литве. Отныне тевтонцы напрямую конфронтировали с литовцами.

Тевтонцы и поляки в XIII в.

Польский хронист Ян Длугош, писавший во второй половине XV в., рассказывает — кое-что перепутав, потому что говорит о Тевтонском ордене Гроба Господня в Иерусалиме и смешивает его с Добринским орденом, — как Конрад Мазовецкий призвал тевтонцев и отдал им область Хелмно (Кульма). И уточняет, что

в эпоху, когда этот дар был сделан, он представлялся здравым и обоснованным, но позже, когда тевтонцы попытались овладеть остальной Польшей, чему поляки, естественно, воспротивились, он стал выглядеть причиной, по которой пролились потоки крови[160].

Интересно отметить в позднем труде этого историка, очень враждебно настроенного по отношению к Тевтонскому ордену, все места, где он описывает действия, чаще всего совместные, тевтонцев и поляков против пруссов, а потом против литовцев в XIII в. Эти народы изображены варварскими, жестокими, склонными к насилию, языческими, которые жгут, грабят и убивают добрых христиан — немцев или поляков. И он отмечает за 1217, 1222, 1224 гг. набеги пруссов на Мазовию, на Плоцк, на Хелмно[161].

Далее он упоминает все действия, предпринятые сообща тевтонцами, отныне представленными в Польше, и поляками: основание Торуня, тройственный союз 1233 г. (орден, Мазовия и Восточная Померания Святополка), совместное участие в сражении с монголами, войны 1243 и 1245 гг., сражения со Святополком в 1247 г., действия против литовцев в 1250–1262 гг. В январе 1261 г. тевтонцы, поляки и крестоносцы объединились, но были разбиты[162]. Для 1273 г. он представляет литовцев «природными врагами поляков»[163].

Первые трещины в союзе между поляками и тевтонцами, отношения между которыми доселе были безоблачными, возникли в связи с организацией диоцезов в регионе. С 1244 г. архиепископ Рижский числил епископа Хелминского среди своих викарных епископов, и папа Александр IV в 1255 г. утвердил это положение вещей; а ведь польский архиепископ Гнезненский тоже притязал на Хелмно. В 1264 г. епископ Хелминский преобразовал свой собор в монастырскую церковь и передал ее в дар тевтонцам[164]. Точно так же первая попытка тевтонцев поставить под контроль Восточную Померанию (или Померелию), сыграв на соперничестве между сыновьями Святополка, стала предзнаменованием конфликта, который начнется между обоими бывшими союзниками в начале XIV в.[165] Положение стало еще тревожней в 1294 г., когда магистр тевтонцев Пруссии Мейнхард в борьбе с литовцами по пути напал на мазовецкую крепость Визно[166].

В 1295 г. Мстивой, сын и преемник Святополка, умер, не оставив наследников. Он завещал Восточную Померанию Пшемыславу II, князю Великой Польши, который вскоре стал королем Польши; а ведь на права феодальных сеньоров Восточной Померании претендовали маркграфы соседнего Бранденбурга. Пшемыслав мог рассчитывать на союз с князем Мазовецким, желавшим получить от тевтонцев компенсацию за разрушения в Визно; он взял под свой контроль Восточную Померанию, но был убит в результате внезапного нападения бранденбургских саксонцев в 1296 г. В том же году тевтонцы в одностороннем порядке вывели диоцез Хелмно из подчинения Гнезно, чтобы передать его архиепископству Рижскому[167].

Из-за важности боев с литовцами в этот период померанский кризис разразился только в 1307 г. Владислав Короткий (или Ладислав Локетек) стал королем Польши, но канцлер княжества Восточная Померания, враждебно относясь к нему, отказал ему во власти над княжеством и предпочел передать последнее маркграфам Бранденбургским. Локетек заперся в Гданьске (Данциге) и обратился к тевтонцам, чтобы отразить натиск саксонцев. Функции охраны Гданьского замка были разделены между польским и тевтонским гарнизонами. Роковая ошибка! Тевтонцы, конечно, помогли изгнать саксонцев из Померании, но внедрились в Гданьск и обеспечили себе контроль над всем замком: они соглашались вернуть его Локетку, только если он возместит им расходы! И Ян Длугош пишет: Локетек «сделал так, что рыцари теперь стали врагами поляков»[168].

Сумма, которую потребовали от Локетека, разумеется, была слишком большой, и соглашение не состоялось. Если верить Длугошу, тевтонцы разрушили стены Гданьска и перебили население, чтобы запугать померанцев. Это, несомненно, преувеличение, но, похоже, они сожгли польское предместье города и перебили гарнизон замка. Сопротивление поляков прекратилось, только когда пал ближний замок Свеце. Тогда магистр ордена добился от маркграфов Бранденбургских, чтобы они 6 сентября 1309 г. продали ему свои права на княжество[169]. Впоследствии поляки пытались вернуть Померелию и некоторые другие территории, то силой (в 1331–1332 гг.), то при помощи папского арбитража — папы в 1320–1321 гг. и в 1339 г. принимали решения в их пользу, но тевтонцы не желали этого слышать. Поэтому после расследования 1339 г. король Казимир, сознавая свою военную слабость, наконец решился пойти на компромисс (от которого он отказался в 1335 г.): по Калишскому миру 1343 г. Польша получала обратно Куявию и Добжинь, но приносила в «дар» тевтонцам Померелию в интересах мира![170]

Тевтонский орден добился того, чего хотел, — контроля над превосходным портом на Балтике, очень ценным для вывоза зерна из отдаленных от моря прусских земель и известным в немецких источниках под названием Данцига. Что касается поляков, отныне лишенных выхода к морю, они не перестанут добиваться возвращения… Гданьска!

Итак, в начале XIV в. тевтонцы полностью господствовали в Пруссии и суверенно управляли ей; они также прочно утвердились в Ливонии. Но литовская Жемайтия по-прежнему разделяла обе эти территории, и основание Мемеля [Клайпеды] в 1252 г. создавало между ними лишь неудобную каботажную связь. Однако им приходилось делить власть с епископами Ливонии, а отношения с архиепископом Рижским, всегда очень конфликтные, как мы увидим, все больше портились. И с поляками они поссорились. Перед лицом литовцев — грозных противников — тевтонцы остались одни, и отступать им было некуда.

Все было готово для сокрушительного кризиса.

Загрузка...