С 23 февраля, товарищ генерал

Глава 4

Сижу в своем кабинете, будто в осажденной крепости.

Сегодня по плану бумаги, бумаги, бумаги.

Их должно хватить, чтобы завалить себя с головой, чтобы не думать о ВИП-пациенте, о его стальных глазах и его просьбе спасти его.

Но бумаги не помогают. Помимо воспоминаний в груди разрастается тревога.

К чему бы это?!

Шуршание ручки. Подпись. Еще одна.

Я пытаюсь вчитаться в результаты анализов, но цифры пляшут перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры.

«Нервничаешь, Ковалева, — безжалостно констатирует внутренний голос. — Неужели из-за этого пациента?! Смешно».

В этот момент неожиданно дверь моего кабинета резко распахивается, и ко мне нежданно-негаданно врывается мой бывший муж.

Ковалев останавливается на пороге с перекошенным злобой лицом. Глаза бывшего мутные, осоловевшие. С утра уже успел, сволочь.

— Люба! — гремит он, и его голос, сиплый от сигарет, заполняет все пространство кабинета. — Что ты творишь? Почему поставила меня в игнор?! Ты думаешь, спрячешься тут от меня, в своей конуре?!

— Я тебе сказала забыть сюда дорогу, — произношу ровно, без интонаций. — Уходи. Сейчас же.

— Ага, щас! — он делает шаг внутрь и хлопает дверью. Запах перегара и агрессии достигает моего обоняния. — Не отдашь половину за проданную машину, я тебе…

Вздергиваю подбородок и возмущаюсь:

— Что ты мне?!

— Покажу Кузькину мать. Начальница! — он презрительно произносит последнее слово, словно это оскорбление.

— Как-то тебя раньше не коробило, что я начальница, пока ты… искал себя и сидел на моем иждивении! — тыкаю его носом в действительность, которая ему очень не нравится. — Причем на диване с пивом, а потом, оказывается, и в чужих постелях.

— Это к делу не относится!

— А что относится?! — взрываюсь я, чувствуя, как раздражение переходит в бешенство. Устала я втемяшивать в голову очевидное. — В суде постановили, что половина машины тебе не положена. Она куплена на мои деньги. Если что-то не устраивает — иди в суд, что ты ко мне-то приперся?!

— Мы с тобой и так договоримся.

Закатываю глаза. С ним говорить бесполезно.

— Не договоримся. Уходи. Ты мешаешь мне работать.

— Работать?! — он истерично хохочет и швыряет на пол стопку документов с моего стола. Бумаги разлетаются веером. — Какая еще работа?! Просиживаешь свою необъятную задницу и раздуваешь щеки!

Начинает колотить. Раньше ему нравилась «моя необъятная задница» и бюсту моему безразмерному напевал дифирамбы, а сейчас заговорил.

Негодяй!

Понимая, что одними разговорами он дело не решит, Ковалев начинает надвигаться на меня, и очень скоро меня накрывает его дыхание — горячее и зловонное.

Я вскакиваю со стула и отступаю к стене. Не от страха, а от брезгливости. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется ударить его чем-нибудь тяжелым по этой одутловатой, наглой роже, чтобы если не вывести из строя, то хотя бы встряхнуть мозги. Глядишь, они на место встанут.

Вот только я знаю, что хоть и не Дюймовочка и не трусиха, но со здоровым мужиком не справлюсь. А он в таком состоянии может и в ответ ударить.

В голове мелькает мысль об охране, но я понимаю, что для того, чтобы ее осуществить, мне нужно как минимум добраться до телефона, а он, по закону подлости, лежит в сумке.

— Никто тебе не поможет, — сипит бывший, ухмыляясь, видимо догадавшись, о чем я подумала. — Пока не отдашь деньги, я отсюда не уйду.

В тот момент, когда я думаю, что ситуация тупиковая, дверь снова открывается, и в проеме появляется мой генерал в своей неизменной полосатой пижаме на несколько размеров меньше, потому как его размера не оказалось.

Мысленно прикидываю: Самойлов выше бывшего на полголовы, шире в плечах, и вся его фигура излучает такую концентрацию спокойной, неоспоримой силы, но… Он пациент, и нервничать, и вступать в чужие конфронтации ему противопоказано. Готовлюсь отправить его обратно в палату, надеясь, что он догадается позвать охрану, но он даже не смотрит на меня. Его стальные глаза прикованы к козлу, загнавшему меня в угол.

— Что здесь происходит? — голос у генерала низкий, ровный, без единой эмоции. Но в этой ровности читается просто смертельная опасность.

Ковалев оборачивается, на мгновение теряется. Похоже, он видит не пациента, а человека, чей вид и осанка кричат о силе и власти, не сравнимой с его уличной хамоватостью.

— А тебе что? — пытается держать позу бывший муж, но в его голосе уже проскальзывает неуверенность. — Мы тут с женой разговариваем.

— С бывшей женой, — поправляю я, не отрывая взгляда от генерала.

Самойлов делает шаг внутрь. Дверь тихо закрывается за его спиной. Он подходит вплотную к негодяю, не касаясь его, но вторгаясь в его личное пространство так, что тот инстинктивно отступает.

— Немедленно покиньте помещение, — приказывает генерал, как, наверное, привык общаться с подчиненными.

— С какой стати?! — Ковалев пытается набрать громкости, но выходит только визгливый фальцет. — Я ее муж!

Взгляд моего спасителя — скальпель, который уже мысленно препарирует собеседника, находя все самое слабое и жалкое.

— Доктор Ковалева под моей личной защитой, и если я увижу вас где-либо в радиусе километра от нее, от этой больницы, или просто услышу, что вы беспокоите ее звонками… — он делает паузу, и эта пауза страшнее любых криков. — …то вам потребуется не терапевтическое, а уже травматологическое отделение. Понятно?

Самойлов не повышает голос, не жестикулирует, но каждое слово долетает до возмутителя спокойствия, и тот бледнеет. Он привык к моим горячим проповедям, к ругани, но не привык к реальным угрозам.

— Ты… ты кто такой? — выдает наконец Ковалев, но это уже не вызов, а попытка опознать угрозу.

— Тот, кто прибьет тебя, если увидит рядом, — отвечает генерал просто, без пафоса. Как будто сообщает прогноз погоды. — В последний раз предлагаю уйти своими ногами.

Бывший… сдувается. Видимо, в его алкогольном мозгу все же срабатывает инстинкт самосохранения. Он бросает на меня взгляд, полный немой злобы и бессилия, что-то бормочет себе под нос и, пятясь, вываливается за дверь.

Она закрывается за ним с тихим щелчком, и наступает тишина. Я слышу только бешеный стук собственного сердца и все еще взволнованное дыхание.

Стою, прислонившись к стене, и смотрю на генерала.

Генерал поворачивается ко мне. На его лице нет ни гнева, ни торжества, только легкая усталость и снова тот самый взгляд, который я пока не могу расшифровать.

— Вам… нельзя нервничать, — выдавливаю я первое, что приходит в голову. Голос звучит хрипло. — Давление…

— Померил, — отмахивается он. — В норме. Спасибо вашим заботам.

Самойлов делает шаг к упавшим журналам, наклоняется и начинает аккуратно складывать их в стопку. Эта простая, немудреная помощь в моем разрушенном кабинете кажется чем-то сюрреалистичным. Я пикирую вниз за ним. Не могу смотреть, как он один наводит порядок.

— Зачем? — спрашиваю я.

Не про журналы, а про его поступок. Он совсем не обязан был вступаться за меня. Тем более в его состоянии. Мог просто позвать охрану.

Генерал поднимает на меня глаза.

— Я мужчина, и не могу равнодушно пройти мимо, когда женщина в беде.

Боже, как же это круто. По-моему, таких мужчин становится все меньше и меньше, и потому подобные поступки становится чем-то из разряда вон выходящим.

— Вы могли спровоцировать приступ! — несмотря на эйфорию, бушующую внутри, во мне прорывается врач. — При вашем-то состоянии! Эмоциональная нагрузка!

— Вы бы меня снова спасли, — парирует он, и уголки его рта опять дергаются в ту самую почти-улыбку.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Напряжение медленно уходит, оставляя после себя что-то странное, не идентифицированное.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Хотя вы и правда ненормальный. Рискуете своим здоровьем из-за…

— Из-за женщины, которая мне очень нравится.

Я опускаю глаза, чтобы не выдать, как мне приятно это слышать.

Что за день-то сегодня. Генерал осыпает меня комплиментами.

— Вы меня вчера от стервятницы отбили. Сегодня я — вас от негодяя.

Я вообще не люблю принцип «ты — мне, я — тебе», но в данном случае я думаю, что он имеет в виду, что я поступила, как он.

— Вам вообще не кажется, — продолжет Самойлов осторожно, подбирая слова, — что мы… гармонично подходим друг к другу? Два сапога… оба в яме.

Хмыкаю. Забавное сравнение. Вот только понимая, что наш разговор заходит не туда, произношу:

— Пойдемте, я провожу вас в палату и лично удостоверюсь, что ваше состояние не вызывает опасений.

Вздыхает:

— Интеллигентно указываете на дверь?

Делаю глаза большими и честными и произношу:

— Боже упаси. Я спасаю вас снова.

Возможно, от себя самого. Мало ли чего можно наговорить на эмоциях.