С 23 февраля, товарищ генерал

Глава 5

Десять вечера. Больница затихает, превращаясь в царство теней и мерцающих дежурных лампочек.

Я сижу в своем кабинете, уткнувшись в монитор, но цифры не лезут в голову. Они расплываются, как акварель на мокрой бумаге.

Самойлов.

Вот где все мысли.

После вчерашнего спасения, после его «из-за женщины, которая мне очень нравится», в воздухе явственно повисло что-то новое и опасное. Как будто мы случайно приоткрыли дверь в комнату, куда оба боялись заглядывать, а теперь не знаем, то ли захлопнуть ее навсегда, то ли шагнуть внутрь.

Выбор — он всегда меня напрягает. Боюсь ошибиться.

Опускаю руку и нащупываю в кармане халата смятый листок с номером его телефона.

Самойлов сунул его мне сегодня утром, когда я заходила узнать о его здоровье, со словами: «На всякий случай, Любовь Михайловна. Вдруг ваш «командир отряда» снова решит провести разведку боем и вам понадобится помощь».

Клочок бумаги жжет кожу сквозь ткань.

Отдергиваю руку. Не надо было брать.

Не надо начинать то, что не начнется. Я так обожглась с Ковалевым, что не рискну снова довериться мужчине.

Ворочаю холодную кружку с чаем, который уже три часа не могу допить, и перевожу взгляд в окно. Черный питерский вечер, изредка разрываемый желтыми лучами фар уезжающих машин, и тишина.

И неожиданно в этой тишине раздается стук в дверь. Мое сердце делает глупый, предательский кульбит, боясь и желая увидеть того, о ком я только что думала.

— Войдите, — отзываюсь я и вижу своего ненаглядного пациента.

Генерал закрывает за собой дверь и останавливается на пороге. Его фигура кажется еще массивнее и притягательнее в полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой.

— Разве вам, пациент Самойлов, положено разгуливать по отделению после отбоя? — говорю я первой, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально строго.

Он делает пару шагов вперед и останавливается перед моим столом. Свет лампы падает на его лицо, выхватывая резкие скулы, тень от длинных ресниц, седину у висков.

— Нет, — отвечает он просто. — Не положено. Но я не спал и подумал… Я узнал, что у вас дежурство и решил составить компанию.

— У нас тут не клуб по интересам, — парирую я, откидываясь на спинку кресла. — У меня работа. А у вас — режим.

— Разве в вашу работу входят ночные дежурства? — спрашивает он, и в его голосе слышится удивление.

— Заведующая отделением может дежурить ночью, если это предусмотрено ее должностной инструкцией, графиком работы или производственной необходимостью. В моем случае последний вариант, — чеканю я, словно робот.

Генерал поворачивается ко мне и опирается ладонями о край моего стола. Его пальцы — длинные, сильные, с ровно подстриженными ногтями.

— Что-то случилось?

Ухмыляюсь. Ловко он сменил тему и разговорил меня.

— У врача заболел ребенок. Я отпустила.

— Вы чудесная женщина, Любовь Михайловна, — неожиданно признается Самойлов. Его голос звучит тихо и совершенно серьезно, без намека на лесть или игру.

От этих слов у меня внутри все сжимается. Не от радости, а от боли и иронии.

— Далеко не все так считают, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Генерал наклоняет голову, изучая мое лицо. Его стальные глаза становятся мягче, внимательнее.

— Вы говорите о своем бывшем? — спрашивает он, и в его тоне нет любопытства.

Я прикусываю язык. Нас опять тянет в слишком откровенное, слишком личное, а я хотела держать дистанцию. Я открываю рот, чтобы отшутиться, сказать что-то, чем можно отгородиться, но слова не идут.

Видимо, мой необычный пациент именно тот человек, которому хочется излить душу. Ведь он смотрит на меня не как на врача, а как на женщину, такую же измотанную и одинокую, как он сам. И я тоже в курсе его семейной неурядицы.

Самойлов видит мою внутреннюю борьбу, мое замешательство и отворачивается, давая мне собраться.

А я вместо того, чтобы сделать это, смотрю, как его взгляд скользит по книжным полкам, по дипломам в рамках, по увядающему цветку на подоконнике.

Затем его лицо сосредотачивается и снова становится каменным. Скорее всего, от той глубокой, замурованной боли, которую он носит в себе, как броню, и, не дожидаясь моего монолога, он начинает первым:

— Я вот жутко ошибся в выборе жены… Глупо поверил, что молодая красивая женщина может полюбить не деньги и статус, а просто меня, человека. А она, оказывается, почти сразу после заключения брака нашла себе любовника. И я был тем олухом, что разгонял тучи рогами и настраивал погоду, и не знал об этом.

Он говорит это без жалости к себе, без театральной драмы, а как сухой, лаконичный отчет о боевых потерях. Но в этой констатации фактов — целая вселенная боли от предательства, пустоты и того самого дискомфорта от «потерянного лица», которого он так боялся потерять в первый день.

Воздух в кабинете становится тяжелым. Я прямо вижу, как ему становится сложно дышать. Не физически, морально. Но генерал продолжает делиться своей болью.

Я слушаю и чувствую, как во мне поднимается ответная волна — не сочувствия, а странного, болезненного родства. Мое боль, моя обида тоже ищут выхода. Я хочу наконец вывалить их на кого-то другого, на того, кто сможет меня понять.

— А я… — начинаю говорить, и чувствую, что мой голос звучит чужим, сдавленным. — Я тащила на своих плечах дармоеда, который отлеживал бока и выносил мозг, и как дура верила, что «вот-вот он одумается и возьмется за ум». А он, оказывается, не просто был лоботрясом, но и изменщиком. Ходил по соседкам и оказывал интимные услуги.

Мы замолкаем. Два генерала на разбитом поле битвы после сражения. Его поле — развод с молодой женой-стервятницей, раздел имущества, юристы, бумаги.

Мое — отстаивание своих позиций и выслушивание оскорблений от негодяя бывшего.

Наши войны разные, но одинаковое послевкусие: горечь и пепел сожженных чувств.

— Выходит, у нас у обоих дыра в командном составе, — подытоживает Самойлов, и в его голосе звучит не насмешка, а констатация фактов. Как будто мы составляем сводку потерь.

— Выходит.

Он смотрит на меня прямо, не отводя глаз. В них настоящая мужская откровенность.

— Я ведь из-за нее и в больницу попал, — его губы искривляются в горькой усмешке. — Лично застал со своим водителем. Думал убью, но потом осознал, что не хочу марать руки. Давление рвануло так, что мир поплыл, а перед глазами — только их сплетенные тела на кожаном диване, который сам выбирал.

— Жутко, — выдыхаю я. — Как у вас терпения хватило не прибить ее, когда она требовала подписать бумаги?

— Перегорело, — выдыхает генерал.

— Понимаю, — произношу я и добавляю. — Еще до того, как я узнала об измене, я собралась разводиться. Устала быть и кошельком, и психотерапевтом, и уборщицей, и мамочкой для большого, вредного ребенка.

Он кивает коротко и решительно. Как будто ставит жирную точку в каком-то внутреннем отчете: «дело ясное. Оба — разбитые корыта. Оба — в осаде» и говорит:

— Мы друг другу нужны.

В его голос твердая, безапелляционная интонация, как будто это аксиома, не требующая доказательства.

Хмурюсь. Мне не нужны его солдатские расчеты «ты — мне, я — тебе». Мне нужно понять, что происходит между нами.

Почему этот человек, этот титан, привыкший к беспрекословному подчинению, пришел в мой кабинете и говорит такие вещи?

— Мы создадим синергию, как, сейчас модно говорить. Два разбитых, но еще не сдавшихся человека видят в другом то же, что и в себе. И это… — он ищет слово, — …не дает упасть окончательно. Не дает сдаться и сказать: «Все, хватит».

Он говорит сложно, но от этого его слова кажутся в тысячу раз искреннее любой пафосной речи.

— Вы предлагаете создать коалицию пострадавших? — усмехаюсь я, но в усмешке уже нет ерничества, а есть надежда.

Надежда, черт побери.

— Я предлагаю перестать быть каждому в своей осаде, — поправляет он.

Я улавливаю, что от него пахнет чем-то теплым, мужским, знакомым с того самого разряда статического электричества.

— Хотя бы с самими собой. В этом кабинете. Пока я тут, а вы — моя врач. Пока мы оба ранены, но еще живы.

Он делает длинную, тягучую паузу и смотрит на меня своими стальными, но теперь уже абсолютно читаемыми глазами.

— Я подумаю, — произношу в ответ, потому что сказать «нет» у меня не поворачивается язык.

Георгий смотрит на меня, и в этот раз его почти-улыбка становится не «почти», а самой настоящей. Широкой, чуть кривой, неожиданно молодящей его строгое красивое лицо.

— Я буду очень ждать вашего ответа, доктор, — говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти озорная нота. — Вы уже спасли меня в физическом плане, не останавливайтесь на достигнутом.

Он выходит тихо и бесшумно, аккуратно прикрыв за собой дверь, я остаюсь одна в своем кабинете, который вдруг кажется пустым без его присутствия.

В груди, вместо изматывающей тревоги и пустоты, разрастается странное, тихое, пугающее тепло, как от глотка крепкого коньяка. Оно согревает изнутри, разливаясь по жилам, наполняя силой и энергией, которой не было еще час назад.

Он назвал это синергией?

Поворачиваю голову и, глядя в темное окно на свое бледное отражение, думаю, что генералам действительно нужен крепкий, надежный, свой тыл. А заведующим отделением, уставшим от битв, нужен союзник, помощник, защитник.

Возможно, сегодня, в эту тихую, больничную ночь, мы неожиданно обрели и то, и другое.

И, возможно, завтра будет новый день, в котором уже не будет так одиноко.