С 23 февраля, товарищ генерал

Глава 6

— Здравствуйте, Любовь Михайловна, — произносит генерал, войдя в мой кабинет.

— Здравствуйте, — отвечаю я, поднимая на него глаза. — Вам опять не спится? Тихий час же? Неужели опять давление скачет?

— Нет, — отвечает он просто. — Я пришел к вам не за этим. Я пришел сделать вам предложение.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что кажется, мой посетитель слышит его стук.

Генерал стоит передо мной в той же полосатой пижаме, которая теперь кажется мне уже почти родной. Руки опущены вдоль тела, спина прямая, взгляд живой, горячий. Я чувствую его присутствие всем телом — как тепло, как магнитное поле, как тихую вибрацию в воздухе.

— Какое еще предложение? — спрашиваю я, и мой голос сдает меня, дребезжа от этого внезапного, дурацкого волнения.

— Выходите за меня замуж, — выдает он четко, просто, без прелюдий.

Воздух вырывается из легких одним коротким, обрывистым звуком. Стою и тупо смотрю на него, явственно ощущая, как все внутри переворачивается и бурлит.

— Вы… ненормальный, — выдавливаю я наконец. — У вас, вообще, с головой все в порядке? Сосуды не только в сердце, но и в мозгу проверили?

— Проверили, — парирует он, не моргнув. — Все в норме.

Он не хочет переводить мои слова в шутку, и я выдыхаю уже серьезно:

— Вы бы сначала развелись, прежде чем делать предложение.

Уголок его рта дергается от волнения.

Передо мной пасует генерал?!

Захватывающее ощущение.

— А у меня сегодня юрист подал заявление, — отвечает он. — Так что я почти разведен. Осталось только дело техники.

Ошеломленная, молчу. Перевариваю.

Он реально не шутит?

По глазам вижу, что нет.

— Куда вы так торопитесь? — захожу с другой стороны. Мой вопрос звучит почти с отчаянием. Я ведь не знаю, что ему ответить. И «да» боюсь сказать — обжигалась, и «нет» не могу. На дороге генералы не валяются. Тем более такие.

Самойлов хмурится, а я опять пытаюсь свести все в шутку:

— Пару дней назад вы даже штаны передо мной снять стеснялись, а теперь хотите жениться? Вы хоть понимаете, что говорите? Зачем спешить с такими предложениями?!

Он делает шаг вперед. Теперь между нами меньше метра. Чувствую тепло, исходящее от него, запах больничного мыла и что-то еще, глубокое, мужское, его. Это действует головокружаще. Не удивительно. Самойлов с самого первого раза, пусть на физиологическом уровне, но взбудоражил меня.

— Я тороплюсь жить, Любовь Михайловна, — говорит мой генерал тихо, но так, что каждое слово вбивается мне в сознание. — Во-первых, неизвестно, сколько нам отмерено. Во-вторых, боюсь упустить вас.

От этих слов у меня в груди все сжимается, разжимается, бурлит. Даже становится трудно дышать.

— Упустить? — повторяю я, и в голосе слышится смесь моих противоречивых чувств. — Я что, убегаю? Я работаю в больнице. Я заведующая. Куда я денусь?

— В другую жизнь, — говорит он просто. — К другому человеку. К тому, кто окажется умнее и проворнее, и не станет ждать, пока его сердце взорвется, чтобы понять очевидное.

— Какое очевидное? — шепчу я, уже почти беззвучно, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Что мы нужны друг другу, — говорит он, и его голос впервые за весь разговор дает трещину. В нем появляется что-то хрупкое, уязвимое. — Что мы люди, с которыми всегда будешь знать, что за спиной надежный тыл, которые не предадут, которые поймут. Люба, вы мне дороги, и с вами я хочу прожить всю жизнь.

Отворачиваю голову к окну, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы, как на глаза наворачиваются предательские, дурацкие слезы.

Смотрю на первые проблески света в окнах напротив, на темный силуэт собора вдалеке, но толком ничего не вижу. Мир плывет перед глазами.

— Подумайте над моими словами, — говорит генерал наконец. И в этой фразе — не приказ, а… предложение о капитуляции.

В этот момент я с пугающей, ослепительной ясностью понимаю, что он абсолютно прав.

Мы — гармонично подходим друг к другу. Пусть не для вздохов при луне и романтических стихов в день Святого Валентина. Мы слишком взрослые и покоцанные для этого.

И даже не для временного перемирия или тихой, суровой дружбы пострадавших, а для того, чтобы в чужом, израненном взгляде увидеть отражение собственной боли и понять — ты не один, что ты нужен.

Мы — два острова в одном штормовом море. И между нами уже есть этот хрупкий, невидимый мост из разрядов статического электричества, из ночных разговоров в полутьме, из молчаливого понимания пережитой боли друг друга.

Мой генерал предлагает надежный союз, братство по оружию, надежный тыл, и я, глядя в его стальные, ждущие ответа глаза, понимаю, что устала быть крепостью. Устала держать оборону в одиночку. Устала от мысли, что впереди — только работа и пустота. Мне, как любой женщине, хочется тепла и уюта, но не с кем попало, а именно с взрослым, цельным человеком, разделяющим твои взгляды.

— Да… — выдыхаю я, и это слово звучит как выстрел в тишине.

В его глазах мелькает что-то похожее на глубокое, беззвучное удовлетворение, но не победу, не триумф, а… радость от того, что его предложение принято, что он не ошибся во мне, что мы — на одной стороне баррикады, и вместе победим любые трудности.

Самойлов не обнимает меня и не целует. Наверное, правда, здесь не место и не время. Он просто стоит и смотрит.

Но как смотрит! В его взгляде не только обещание простой, мужской, солдатской надежности и верности, в нем гораздо больше. Я буквально расцветаю от этого взгляда, парю, чувствую себя единственной женщиной на земле, нужной именно этому мужчине. И этого мне более чем достаточно.

— Теперь идите, — говорю я, и голос мой снова обретает твердость. — Тихий час еще не закончился. Нужно соблюдать режим.

Он поворачивается и уходит. Так же тихо, как и пришел, по привычке беззвучно закрывая дверь.

Я остаюсь сидеть за своим столом, глядя и не видя картинку за окном. В груди все еще царит хаос, но в тоже время я чувствую странное, непривычное спокойствие. Как после долгого боя, когда наконец заключено перемирие. Как если ты знаешь, что война еще не окончена, но у тебя есть передышка, есть союзник, есть тыл и силы победить.

«С двадцать третьим февраля, товарищ генерал», — шепчу я свою незабываемую фразу про себя, и теперь она звучит не как насмешка, а как начало чего-то хорошего, как дата нового договора между двумя генералами, вышедшими в отставку с поля прежних битв, но еще не сложившими оружие.

Просто теперь — оно направлено не друг против друга, а против общих врагов.