Самсон

Глава 15. Кузема

До станции Большая Волга мы с медведем добрались в два счёта. Сначала я придерживал его за рукав, всё ещё опасаясь, что он вдруг рванётся и убежит от меня, а потом оказалось, что, цепляясь за него, я шагаю куда шире и быстрее. В конечном итоге он попросту перехватил меня за руку, как малыша, и почти волок по улицам. Мне только и оставалось, что указывать направление.

Билеты на поезд я купил онлайн, и мы сели на металлические сиденья в углу станции за колонной. Я написал Маше и Вилли, очень коротко, потому что вдруг перепугался, что зарядка смарта сядет, пока мы доберёмся до Куземкино.

До первой электрички оставалось ещё три часа, деваться нам всё равно было некуда — так что можно было отдохнуть. Я достал из рюкзака бутылку с водой и показал Самсону, как пить. Он быстро сообразил и почти не облился.

На станции никого не было: тусклое окошко круглосуточной кассы, задвинутые жалюзи, торговые ларьки и забытая газета на сиденье напротив. Постепенно меня начала одолевать усталость, и я почти задремал, когда Самсон вдруг потряс меня за плечо. Я подскочил, испугавшись, а он указал на плакат, который висел на стене у окна, среди множества других, сообщающих правила поведения на железной дороге, телефоны экстренных служб и последовательность действий в случае терактов. Этот, в уродливейших, если честно, картинках, рассказывал о правилах перевозки по железной дороге. Как обычных домашних животных, так и оборотней.

Вообще-то медведей возят в багажных вагонах. А если почему-то очень нужно в общем, то только в противооборотном ошейнике, наморднике и специальной маркирующей робе.

Теперь Самсон тыкал пальцем в этот плакат и смотрел на меня, глумливо ухмыляясь. Мол, нет у тебя ни ошейника, ни робы, ни документов на владение петом. Поймает тебя первый же полицейский.

— Нет, — сказал я, покачав головой. — Нам не нужно.

Я достал из кармана смарт и показал Самсону наши электронные билеты.

— Вот, видишь? Это билеты для людей. Ты — человек.

Я ещё раз повторил это, ткнув пальцем ему в грудь, как раз в кое-как зашитую прореху на комбезе. «Ты — человек».

Самсон оскалился на меня. Чёрт побери, если он так кому-нибудь улыбнётся в электричке, нас тут же заберут в полицию! Но он хотя бы не стал возражать и настаивать на ошейнике — вот это был бы, конечно, номер.

Тут мне пришло в голову, что если я буду разговаривать с огромным раненым дядькой на английском, то это выдаст нас ничуть не хуже медвежьей улыбочки. Разумеется, научить его русскому за пару часов я не надеялся — не до такой степени я фантазёр.

Но всё же решил попробовать.

— Смотри, — сказал я Самсону, — «yes» — это «да». А «no» — это «нет». Повтори: «Да».

Какое-то время он то ли не понимал меня, то ли упрямился. Но в конце концов произнёс хриплым басом «да» и «нет» по-русски. Чтобы проверить, как он меня понял, я спросил:

— Я — человек?

Сначала Самсон отвечал «да» по-английски. И я никак не мог объяснить ему, чего от него требуется. Но потом, отчаявшись, я сказал в сердцах, разумеется по-русски:

— Чёрт, ну ты и тупорылый медведь!

И тут — чудо — услышав от меня русскую речь, Самсон широко улыбнулся и произнёс хриплым басом:

— Да.

Ерунда, конечно, но я ужасно обрадовался! Едва не расцеловал его! Дальше дело пошло на лад, и к тому времени, когда в холле станции появились первые пассажиры и надо было выходить на платформу, у меня имелся не просто говорящий медведь, а медведь-полиглот.

Сначала я думал, что самое сложное для нас с Самсоном — проехать на автобусе по утренней Москве от Савёловского до Казанского вокзала. Москва казалась мне средоточием настороженных полицейских и множества людей, чьё внимание огромный мужик в рабочем комбезе, шлёпках и с перевязанной головой запросто может привлечь. Но на деле оказалось, что среди этих толп на нас никто и внимания не обратил! Полицейские скользили равнодушными взглядами, а на Комсомольской площади встречались экземпляры куда хлеще Самсона, с его всего-то перевязанной головой.

Самую большую неловкость мы пережили вовсе не в Москве, а в маленьком автобусе, который вёз нас из Коломны в Куземкино. На автобусной станции я купил нам с Самсоном ещё бутылку воды, взамен той, что мы уже выпили в электричке, и четыре пирожка — два с мясом и два с капустой. Ещё хотелось мороженого, но, поразмыслив, я отказался от этой мысли — неизвестно, как организм оборотня отреагирует на такое. Даже и с пирожками вышло не слишком ловко. Я не дотерпел до нашей остановки, достал их, пока ехали. Самсон, конечно, в два счёта, а точнее, в два укуса расправился со своей порцией, но как он это сделал — широко раскрывая зубастый рот, довольно чавкая и облизываясь! Тётка-кондуктор в ядовито-жёлтой жилетке тут же сделала нам замечание:

— Молодые люди, нельзя есть жирное в общественном транспорте!

А пирожки вовсе не жирные были.

Самсон уставился на тётку и — о чёрт побери! — улыбнулся. Кондукторша побледнела.

— Мы больше не будем! — воскликнул я. — Нам вообще выходить уже. Пойдём, Самсон.

Так мы оказались посреди полей за восемь километров от деревни. Можно было бы подождать следующий автобус, но батарея в моём смарте всё-таки села, и я даже не мог посмотреть теперь расписание — сколько ещё там ждать?

Мы пошли пешком.

И в общем, если исключить то, что я вдрызг стёр ноги, хотя на мне были мои любимые разношенные кроссы, это была прекрасная прогулка!

Сначала мы шли по шоссе среди полей. Где-то рос горох, но стручков ещё не было, где-то овёс или пшеница, а где-то ничего не росло, кроме тянущихся вверх то тут то там малиновых свечек иван-чая. Я вспомнил, что бабуля собирала эти цветы, а потом и в самом деле заваривала чай «для душевного спокоя». Захотелось тоже нарвать, но я уже слишком устал, чтобы сворачивать с прямой дороги.

— Знаешь, — сказал я медведю, хотя и знал, что он меня не понимает, — названия деревень такие странные. Словно это не сам по себе населённый пункт, а чей-то. Шеметово какого-то Шемета, а Куземкино какого-то Куземы. Или вот Юшково, — я показал рукой на вывеску с названием деревни, мимо которой мы шли, — явно принадлежит Юшке. А перед Куземкино как раз маленькая деревня Мишкино, то есть Мишки, медведя. Только она совсем маленькая и в ней даже автобус не останавливается…

Медведь ничего не отвечал мне, только шагал теперь не так широко, точно примериваясь к моим маленьким шагам. Капюшон давно свалился с его головы, а он и не поднимал его. Бинты на голове промокли, а на больной глазнице проступила сукровица. Он тоже устал, но всё-таки выглядел гораздо бодрее, чем когда сидел в карантинном боксе.

После Юшково шоссе закончилось и началась бетонка. Тут нас догнал трактор, за которым подпрыгивал прицеп с тугими рулонами сена. Обогнав нас, трактор пыхнул трубой над кабиной и остановился.

— Эй! — тракторист высунулся из кабины. — Браток, садись, подвезу, что ли, тебя с парнишкой.

Обращался он к Самсону, видно как к старшему.

Я толкнул Самсона в бок и быстро шепнул по-английски: «Залезаем».

— Да, — сказал Самсон по-русски трактористу и полез за мной в прицеп.

— Держитесь уж крепче, — предупредил тракторист и дёрнул мотором.

Ехать по бетонке в прицепе трактора так себе удовольствие, но всё-таки я радовался тому, как быстро мы проезжаем мост через реку Сосенку, высокие кусты сирени и пруды с плещущейся в них под мелким дождём рыбой. У самого леса тракторист притормозил и снова высунулся из кабины.

— Я на совхоз, а вам далеко, чай?

— Мы в Мишкино, — соврал я, спрыгивая с прицепа и морщась от боли в затёкших от тряской поездки ногах.

Тракторист кивнул.

— Бывай, браток, — снова сказал он Самсону. — Береги головушку!

И засмеялся неизвестно чему.

Трактор зачухал сильнее, съехал, немного переваливаясь на больших колёсах, с бетонки на грунтовую дорогу и покатил по краю леса. Нас же с медведем бетонка уводила в другую сторону.

День уже клонился к вечеру, солнце где-то за пеленой облаков светило тускло и слабо, точно умирающее. Я устал смертельно. Уже даже не смотрел по сторонам, только тупо переставлял ноги, стараясь не обращать внимания на ломящие пятки и колени. Я даже не сразу заметил, что Самсона нет рядом. А когда заметил — перепугался, огляделся и увидел, что он сошёл с дороги, стоит на краю леса у высокой сосны, едва заметный в сгущающихся сумерках. Он смотрел в лес. Я подошёл ближе и тоже посмотрел туда — ничего там не было, только чёрная непроглядь.

И вдруг медведь стал двигаться. Это трудно описать, но он сначала снял с себя одежду, а потом — человеческое обличье, и при этом делал всё так, что я не заметил, когда он закончил одно и начал второе. Это был танец или ритуал, он двигался плавно, всё время точно покачиваясь из стороны в сторону. Вдох и выдох. В какой-то момент я словно бы услышал мерный стук, поддерживающий ритм, шум ветра в ветвях деревьев, удары капель дождя по листьям.

Не знаю, сколько времени прошло. Почти совсем стемнело — это я помню. Очнулся, только когда медведь рыкнул и в темноте леса блеснул мне его единственный глаз.

— Самсон! — позвал я в отчаянии. — Самсон! Так нельзя! Мы должны спрятаться! Вернись!

Я кричал, пока не охрип. Честно говоря, это случилось довольно быстро. Потом я, делать нечего, попёрся по лесной дороге в Мишкино, а потом, уже даже и не помню как — был выжат, как отнерестившийся лосось, — добрёл до Куземкино. Хорошо ещё, что дом бабули стоит на самом краю деревни, почти в лесу.

Я отыскал ключ на дощечке под стрехой, отпер пахнущие сыростью сени, вошёл в дом и, повалившись на бабулину кровать, из последних сил скинув с себя окровавленные кроссовки, уснул мёртвым сном.

Проснулся я из-за яркого света. Каким-то образом в череде дождливых дней именно этот выдался ясным. Солнце встало ранним утром и тут же вдарило мне в глаза своими лучами. Какое-то время я сопротивлялся, надеясь, что оно отвяжется, но потом всё-таки продрал глаза.

Дом бабушки встретил меня ехидной ухмылкой, честно говоря очень смахивающей на медвежий оскал. Он был весь, с ног до головы, от пола до потолка, покрыт толстым слоем пыли, а теперь и я вместе с ним. Рот у меня пересох от жажды, голова болела, а едва я спустил с кровати ноги и попытался на них наступить — слёзы сами собой брызнули у меня из глаз. И тут, ко всему остальному, вспомнилось, что вчера потерял Самсона.

В общем, можете меня осуждать, но я снова сел на бабушкину кровать и разревелся.

Когда в окошко кто-то постучал — даже не сразу услышал. Да и стук был какой-то неотчётливый, так, не стук, а скребыхание.

Услыхав — я затих. Ночью я даже не успел ничего разглядеть кругом, мало ли что могло измениться в деревне, во дворе, в саду с тех пор, как я был тут в последний раз!

И точно — выглянув всё-таки в окно, я понял, что скребыхал по нему разросшийся по всему двору ракитник.

Так что, утерев последние слёзы, кое-как доковылял до электрощитка, включил электричество и поставил смарт заряжаться. Потом поискал в маленькой бабушкиной кухне ведро — нашёл — и босой — нечего и думать было пытаться засунуть распухшие ноги в кроссовки — пошёл к колодцу.

Куземкино — маленькая деревня. Побольше Мишкино, но не сильно. Половина домов точно используется как дачи — только летом. Кроме того, деревенские обычно встают гораздо раньше, так что у колодца посреди деревни я никого не встретил. Набрал воды и потащился, время от времени ойкая на острых камушках, обратно.

Вошёл в дом — и чуть ведро не выронил.

Посреди комнаты стоял, озираясь, Самсон собственной персоной. В гомункуле. И даже комбез снова натянул. Только повязки на голове не было и шлёпки он где-то потерял.

— Hello, — говорит, — Ёжик.