Самый богатый человек в Вавилоне

Самый счастливый человек в Вавилоне

Во главе своего каравана гордо ехал Шарру Нада, король среди вавилонских торговцев. Ему нравились красивые ткани, он носил богатые и нарядные одежды. Он любил красивых животных и величественно восседал на резвом арабском скакуне. Глядя на него, трудно было догадаться, что он уже в преклонных годах. И, конечно, никто бы не подумал, что на душе у него неспокойно.

Путь из Дамаска неблизкий, а трудностей в пустыне множество. Но не это его беспокоило.

Арабские племена свирепы и стремятся разграбить богатые караваны. Их он не боялся, ведь его многочисленная конная охрана была надежной защитой.

Он волновался из-за ехавшего рядом юноши, которого он вез из Дамаска. Это был Хадан Гула, внук его давнишнего партнера Арада Гула, перед которым он оставался в неоплатном долгу. Он хотел бы что-нибудь сделать для его внука, но чем больше он об этом думал, тем сложнее казалась эта задача, причем из-за самого юноши.

Глядя на кольца и серьги молодого человека, Шарру Нада подумал: «Ему кажется, что мужчинам нужны драгоценности, при этом у него волевое лицо его деда. Но его дед не носил таких ярких безвкусных одежд. Тем не менее я позвал его с собой в надежде, что помогу ему начать свое дело и сохранить остатки наследства, которое превратил в руины его отец».

Хадан Гула прервал его мысли.

— Почему ты так много работаешь, постоянно ездишь со своим караваном в дальние путешествия? Неужели ты никогда не находишь времени, чтобы насладиться жизнью?

— Насладиться жизнью? — с улыбкой повторил Шарру Нада. — А как бы ты наслаждался жизнью на месте Шарру Нада?

— Если бы у меня было богатство, равное твоему, я бы жил как принц. Я бы никогда не ездил по жаркой пустыне. Я бы тратил монеты, как только они попадут в мой кошелек. Я бы носил самые богатые одежды и самые редкие драгоценности. Вот такая жизнь мне по вкусу — жизнь, которую стоит прожить.

Оба рассмеялись.

— Твой дед не носил драгоценностей, — вырвалось у Шарру Нада. Потом он шутливо продолжил: — Ты совсем не оставишь времени для работы?

— Работа создана для рабов, — ответил Хадан Гула.

Шарру Нада закусил губу, но ничего не ответил и ехал молча, пока дорога не привела их на склон. Здесь он остановил коня и указал на зеленую долину, раскинувшуюся вдалеке.

— Видишь, вот долина внизу. Смотри дальше, и сможешь разглядеть стены Вавилона. Башня — это храм Ваала. Если у тебя зоркий глаз, ты даже увидишь дым от вечного огня на ее верхушке.

— Так это и есть Вавилон? Всегда мечтал увидеть самый богатый город в мире, — заметил Хадан Гула. — Вавилон… Здесь мой дед заложил основы своего состояния. Если бы он был жив… Мы бы не оказались в таком бедственном положении.

— Зачем желать, чтобы его дух задержался на земле сверх отпущенного ему времени? Ты и твой отец вполне можете продолжить его доброе дело.

— Увы, ни у кого из нас нет его дара. Мы с отцом не знаем секрета привлечения золотых монет.

Шарру Нада ничего не ответил, но отпустил поводья и в задумчивости стал спускаться по тропе в долину. За ними в облаке красноватой пыли следовал караван. Через некоторое время они выехали на царскую дорогу и поехали на юг через орошаемые угодья.

Внимание Шарру Нада привлекли трое стариков, пахавших поле. Они показались ему странно знакомыми.

Какая нелепость! Не может быть, чтобы через сорок лет ты проехал по полю и увидел на нем тех же пахарей. И все же внутренний голос говорил Шарру Нада, что это именно они. Один из них неуверенно держал плуг. Остальные с трудом ковыляли рядом с волами и слабыми ударами деревянных палок заставляли их тянуть плуг.

Как он завидовал этим людям сорок лет назад! С какой радостью он поменялся бы с ними местами! Но какая теперь разница! Он с гордостью оглянулся на свой караван, на своих прекрасных верблюдов и ослов, нагруженных ценными товарами из Дамаска. Все это было лишь небольшой частью его имущества.

Он указал на пахарей и сказал:

— Все еще пашут то же поле, что и сорок лет назад.

— Они просто похожи. Почему ты думаешь, что это те же самые?

— Я видел их там, — ответил Шарру Нада. Воспоминания стремительно пронеслись в его голове.

Почему он не может похоронить прошлое и жить настоящим? Затем он увидел, словно на картине, улыбающееся лицо Арада Гула. Барьер между ним и ехавшим рядом циничным юношей исчез.

Но как он мог помочь этому надменному юнцу с его тягой к расточительству и кольцами на пальцах?

Он мог предложить любую работу тем, кто хотел трудиться, но тому, кто считает, что слишком хорош для работы, ему нечего было предложить. И все же он обязан что-то сделать ради Арада Гула, а не принимать полумеры. Они с Арадом Гула никогда ничего не делали вполсилы. Не такие они были люди.

План возник почти мгновенно. Не все в нем было гладко. Он должен думать о своей семье и своем положении. План будет жестоким, причинит боль. Будучи человеком быстрых решений, он отбросил сомнения и решил действовать.

— Тебе интересно узнать, как мы с твоим достойным дедом начали наше дело, которое оказалось таким прибыльным? — спросил он.

— Почему бы просто не рассказать мне, как ты заработал золотые монеты? Это все, что мне нужно знать, — парировал юноша.

Не обращая внимания на его ответ, Шарру Нада продолжал:

— Начнем с этих пахарей. Я тогда был не старше, чем ты сейчас. Когда колонна, в которой я шел, приблизилась к ним, старый добрый земледелец Мегиддо, прикованный ко мне цепью, стал насмехаться над тем, как они плохо работают плугом.

«Посмотрите на этих лентяев, — возмущался он. — Тот, что держит плуг, даже не пытается пахать глубже, а эти, с палками, не могут удержать волов в борозде. Как они собираются вырастить хороший урожай, если пахать толком не умеют?»

— Ты сказал, Мегиддо был прикован к тебе? — удивленно спросил Хадан Гула.

— Да, на шеях у нас были бронзовые ошейники, и мы были прикованы друг к другу тяжелой цепью. Рядом с ним шел Забадо, который воровал овец. Я знал его еще в Харруне. Последним в нашем ряду двигался человек, которого мы назвали Пиратом, потому что он не сказал нам своего имени. Мы приняли его за моряка, так как на его груди были вытатуированы переплетенные змеи по морскому обычаю. Мы шли по четыре человека в колонне.

— Ты был закован в цепи, как раб? — недоверчиво спросил Хадан Гула.

— Разве дед не говорил тебе, что я когда-то был рабом?

— Он часто рассказывал о тебе, но об этом даже намека не было.

— Ему можно было доверить самые сокровенные тайны. Тебе я тоже могу доверять, верно? — Шарру Нада посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты можешь рассчитывать на мое молчание, но я поражен. Расскажи, как ты стал рабом?

— Любой человек может оказаться рабом, — пожал плечами Шарру Нада. — Игорный дом и ячменное пиво довели меня до беды. Я стал жертвой неосмотрительности моего брата. В драке он убил своего друга. Отец, отчаянно пытавшийся спасти брата от судебного преследования, отдал меня в залог вдове убитого. Когда отец не смог собрать достаточно серебра, чтобы освободить меня, она сгоряча продала меня работорговцу.

— Нехорошо! Какая несправедливость! — возмутился Хадан Гула. — Но скажи мне, как ты обрел свободу?

— К этому мы еще вернемся, но не сейчас. Давай я расскажу тебе мою историю дальше. Когда мы проходили мимо, пахари стали издеваться над нами. Один из них снял свою потрепанную шляпу, низко поклонился и крикнул:

«Добро пожаловать в Вавилон, гости царя. Он ждет вас на городских стенах, где вам закатят пир из глиняных кирпичей и лукового супа». — При этих словах они разразились громким смехом.

Пират пришел в ярость и обругал их последними словами.

«Что эти люди имели в виду, когда сказали, что царь ждет нас на стенах?» — спросил я его.

«Мы идем на городские стены, чтобы таскать кирпичи, пока спину не надорвем. А может, они забьют тебя до смерти раньше, чем ты надорвешь спину. Меня они бить не будут. Я их убью».

Тогда в разговор вступил Мегиддо:

«С какой стати хозяева будут избивать до смерти старательного, работящего раба? Хозяева любят трудолюбивых рабов и хорошо с ними обращаются».

«Кому охота много работать? — заметил Забадо. — Эти пахари — умные ребята. Они себе спины не ломают. Просто работают, как будто так и надо».

«Если будешь отлынивать от работы, ничего не добьешься, — возразил Мегиддо. — Если ты вспашешь гектар, значит, ты хорошо поработал, и любой хозяин это знает. Но если ты вспашешь только половину, это уже разгильдяйство. Я не разгильдяйствую. Я люблю трудиться и хорошо делать свое дело, потому что работа — это лучший друг, которого я когда-либо знал. Она дала мне все хорошее, что у меня было: мою ферму, коров, урожай — все».

«Да, и где все это теперь? — усмехнулся Забадо. — По-моему, лучше быть хитрее и обойтись без работы. Вот увидите, когда нас продадут для работы на стенах, Забадо будет носить бурдюки с водой или делать что полегче, а те, кто так любит работать, будут гнуть спину, таская кирпичи». — Он глупо захихикал.

В ту ночь меня охватил ужас. Я не мог заснуть. Пока остальные спали, я пробрался к ограждению и окликнул Годозо, который нес первую караульную вахту. Он был из тех разбойников-арабов, которые, отобрав у тебя кошелек, считают, что заодно надо и горло тебе перерезать.

«Скажи, Годозо, — прошептал я, — когда мы придем в Вавилон, нас продадут для работы на стенах?»

«Зачем тебе знать?» — осторожно спросил он.

«Неужели ты не понимаешь? — умолял я. — Я молод. Я хочу жить. Я не хочу сломать себе спину тяжким трудом или чтобы меня забили до смерти на стенах. Есть у меня хоть какой-нибудь шанс попасть к хорошему хозяину?»

«Я тебе скажу кое-что, — прошептал он в ответ. — Ты хороший парень, не доставляешь Годозо хлопот. Обычно мы первым делом идем на невольничий рынок. А теперь слушай. Когда придут покупатели, скажи им, что ты хороший работник, готов усердно трудиться для хорошего хозяина. Сделай так, чтобы они захотели тебя купить. Не выйдет — на следующий день будешь таскать кирпич. Очень тяжелая работа».

Когда он ушел, я лег на теплый песок и, глядя на звезды, стал думать о работе.

Мегиддо сказал, что работа была его лучшим другом. Интересно, станет ли она лучшим другом и для меня? Конечно, если поможет мне выбраться из этой ситуации.

Когда Мегиддо проснулся, я шепотом пересказал ему хорошие новости. Это был наш единственный лучик надежды, пока мы шагали в сторону Вавилона. Ближе к вечеру мы подошли к стенам и увидели вереницы людей, которые, словно черные муравьи, карабкались вверх и вниз по крутым наклонным дорожкам. Подойдя ближе, мы были поражены при виде тысяч работающих людей: одни копали ров, другие месили глину и делали кирпичи. Но больше всего рабов таскали кирпичи в больших корзинах по крутым дорожкам наверх к каменщикам[1].

Надсмотрщики осыпали бранью медлительных рабов и хлестали кожаными кнутами по спинам отстающих. Мы видели, как бедные, измученные люди шатались и падали под тяжестью корзин, не в силах подняться. Если плетью не удавалось поставить их на ноги, их отталкивали в сторону от дорожки и оставляли корчиться в муках. Потом их стаскивали вниз, чтобы вместе с другими трупами положить в неосвященные могилы у дороги. Увидев это жуткое зрелище, я содрогнулся. Так вот что ожидает сына моего отца, если он потерпит неудачу на невольничьем рынке.

Годозо был прав. Нас провели через городские ворота в тюрьму для рабов, а на следующее утро отправили в загоны на рынке. Здесь рабы сжимались от страха, и только кнуты охранника могли заставить их двигаться, чтобы покупатели могли их осмотреть. Мы с Мегиддо охотно разговаривали с каждым, кто позволял нам обратиться к нему.

Работорговец привел солдат из царской гвардии, которые заковали Пирата в кандалы, а когда тот попытался сопротивляться, жестоко избили его. Когда его уводили, мне стало жаль его.

Мегиддо чувствовал, что мы скоро расстанемся. Когда рядом не было покупателей, он вел со мной серьезные беседы, стараясь внушить мне, насколько ценной станет для меня работа в будущем:

«Некоторые люди ненавидят ее. Делают ее своим врагом. Лучше относиться к ней как к другу, заставить себя полюбить ее. Не беда, что это трудно. Если думаешь о том, какой хороший дом ты строишь, то какая разница, что бревна тяжелы и воду для штукатурки приходится носить далеко от колодца. Обещай мне, парень: найдешь хозяина — будешь работать на него изо всех сил. Если он не оценит всего, что ты делаешь, не бери в голову. Помни: работа, выполненная хорошо, приносит пользу человеку труда. Она делает его лучше». — Он замолчал, когда к загону подошел дородный крестьянин и критически оглядел нас.

Мегиддо стал задавать ему вопросы о его хозяйстве и посевах, быстро убедив его, что он будет ценным работником. После ожесточенного торга с работорговцем крестьянин достал из-под туники толстый кошелек, и вскоре Мегиддо последовал за своим новым хозяином и скрылся из вида.

За утро было продано еще несколько человек. В полдень Годозо по секрету сообщил мне, что торговец страшно недоволен и не хочет оставаться еще на одну ночь, поэтому на закате отведет всех, кто остался, к царскому купцу. Я уже был на грани отчаяния, когда к стене подошел толстый добродушный человек и спросил, нет ли среди нас пекаря.

Я подошел к нему и сказал:

«Зачем такому хорошему пекарю, как ты, искать другого пекаря похуже? Не проще ли научить твоим искусным приемам такого человека, как я, который хочет знать новое? Посмотри на меня: я молод, силен и готов работать. Дай мне шанс, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы заработать золото и серебро для твоего кошелька».

Мое рвение его впечатлило, и он стал торговаться с продавцом рабов, который не замечал меня с тех пор, как купил, а теперь красноречиво нахваливал мои способности, крепкое здоровье и добрый нрав. Я чувствовал себя жирным быком, которого продают мяснику. Наконец, к моей радости, они договорились. Я последовал за новым хозяином, считая себя самым счастливым человеком в Вавилоне.

Мой новый дом пришелся мне по вкусу. Нана-наид, мой хозяин, научил меня молоть ячмень в каменной чаше, стоявшей во дворе, разводить огонь в печи, а затем очень тонко перемалывать кунжутную муку для медовых пряников. У меня была кушетка в сарае, где хранилось зерно. Старая рабыня-экономка Свасти хорошо кормила меня и была довольна тем, как я помогал ей с тяжелыми работами.

Этого шанса я ждал — шанса стать ценным работником для своего хозяина и, как я надеялся, заслужить свободу.

Я попросил Нана-наида показать мне, как замешивать тесто и печь хлеб. Он охотно согласился и был рад моему рвению. Потом, когда у меня стало хорошо получаться, я попросил его показать, как печь медовые пряники, и вскоре уже сам делал всю выпечку. Хозяин был рад побездельничать, но Свасти неодобрительно качала головой.

«Отсутствие работы вредно для мужчины», — твердила она.

Я почувствовал, что пришло время подумать о том, как начать зарабатывать монеты, чтобы купить себе свободу. Поскольку выпечка заканчивалась в полдень, я подумал, что Нана-наид был бы не против, если бы я нашел выгодное занятие на вторую половину дня и он мог бы разделить со мной мой заработок. Потом мне пришла в голову мысль: почему бы не испечь побольше медовых пряников и не продавать их голодным людям на улицах города?

Я изложил свой план Нана-наиду так:

«Если я смогу использовать свои дневные часы после окончания выпечки, чтобы заработать для тебя монеты, будет ли справедливо, если ты поделишься со мной моими доходами, чтобы у меня были свои деньги и я мог бы их потратить на те вещи, которые нужны каждому человеку?»

«Справедливо, вполне справедливо», — признал он.

Когда я рассказал, что собираюсь торговать нашими медовыми пряниками вразнос, он остался очень доволен.

«Вот как мы поступим, — предложил он. — Ты будешь продавать по две штуки за медную монету, и половина монеты пойдет мне на оплату муки, меда и дров для выпечки. Из остального я возьму половину, а половину ты оставишь себе».

Я был очень рад его щедрому предложению оставлять себе четверть выручки.

В тот вечер я работал допоздна, чтобы сделать поднос, на котором можно было бы выставить пряники. Нана-наид дал мне одну из своих поношенных туник, чтобы я хорошо выглядел, а Свасти помогла мне залатать ее и выстирать.

На следующий день я напек побольше медовых пряников. Они выглядели румяными и аппетитными на подносе, когда я шел по улице, громко предлагая свой товар. Поначалу никто не проявлял интереса, и я приуныл. Но я продолжал, и после обеда, когда люди проголодались, пряники стали продаваться. Вскоре мой лоток опустел.

Нана-наид был очень доволен моими успехами и охотно заплатил мне мою долю. Я был очень рад, что у меня есть свои деньги. Мегиддо был прав, когда говорил, что хозяин ценит хорошую работу своих рабов.

В ту ночь я был так взволнован своим успехом, что не мог спать и пытался подсчитать, сколько я смогу заработать за год и сколько лет потребуется, чтобы купить себе свободу.

Каждый день я выходил с подносом пряников, и вскоре у меня появились постоянные покупатели. Одним из них был не кто иной, как твой дед, Арад Гула. Он торговал коврами, продавал их домохозяйкам, шагая из одного конца города в другой в сопровождении осла, нагруженного товаром, и чернокожего раба, который помогал ему. Он покупал два пряника для себя и два для своего раба и, пока они ели, всегда останавливался, чтобы поговорить со мной.

Однажды твой дед сказал мне то, что я всегда буду помнить:

«Мне нравятся твои пряники, юноша, но еще больше мне нравится та предприимчивость, с которой ты их предлагаешь. Такой настрой поможет тебе прийти к успеху».

Можешь ли ты понять, Хадан Гула, что значили эти слова одобрения для мальчишки-раба, который оказался один в большом городе и изо всех сил пытался найти выход из своего унизительного положения?

Шли месяцы, я продолжал пополнять свой кошелек медяками. Я чувствовал его приятную тяжесть на поясе. Работа оказалась моим лучшим другом, как и говорил Мегиддо. Я радовался, но у Свасти душа была не на месте.

«Твой хозяин, боюсь, слишком много времени проводит в игорных домах», — переживала она.

Я был вне себя от радости, когда однажды встретил на улице своего друга Мегиддо. Он вел на рынок трех ослов, нагруженных овощами.

«У меня все хорошо, — сказал он. — Хозяин ценит мою хорошую работу и назначил меня старшим. Видишь, он доверяет мне торговать на рынке, а еще он собирается послать за моей семьей. Работа помогает мне оправиться от большой беды. Когда-нибудь она поможет мне выкупить свою свободу и снова стать владельцем собственного хозяйства».

Шло время, и Нана-наид со все возрастающим нетерпением ждал моего возвращения. Я приходил, и он с готовностью считал и делил наши деньги. Еще он призывал меня искать новых покупателей и продавать больше.

Часто я выходил за городские ворота, чтобы продать пряники надсмотрщикам над рабами, которые строили стены. Мне не хотелось возвращаться в неприятные места, но надсмотрщики оказались щедрыми покупателями. Однажды я с удивлением увидел Забадо, стоявшего в очереди, чтобы наполнить свою корзину кирпичами. Он исхудал, спина его согнулась и была покрыта рубцами и язвами от плетей надсмотрщиков. Мне стало жаль его, и я протянул ему пряник, который он, как голодный зверь, запихнул себе в рот. Увидев жадный взгляд его глаз, я убежал, прежде чем он успел схватить мой поднос.

«Почему ты так много работаешь?» — спросил меня однажды Арад Гула. Почти тот же вопрос ты задал мне сегодня, помнишь? Я рассказал ему, что Мегиддо говорил о работе и как она стала моим лучшим другом. Я с гордостью показал ему свой кошелек с монетами и объяснил, как я коплю их, чтобы купить себе свободу.

«Что ты будешь делать, когда станешь свободным?» — поинтересовался он.

«Я хочу стать торговцем», — ответил я.

И тогда он доверился мне. Рассказал то, о чем я даже не подозревал.

«Ты не знаешь, но я тоже раб. У меня договор с моим хозяином».

— Стой! — потребовал Хадан Гула. — Я не стану слушать ложь, порочащую моего деда. Он не был рабом. — Его глаза сверкали от гнева.

— Я почитаю его за то, что он поднялся над своими бедами и стал одним из выдающихся жителей Дамаска, — невозмутимо ответил Шарру Нада. — А ты, его внук, из того же теста? Достаточно ли в тебе мужества, чтобы посмотреть правде в глаза, или ты предпочитаешь жить иллюзиями?

Хадан Гула выпрямился в седле. Сдавленным от волнения голосом он ответил:

— Моего деда все любили. Его добрым делам нет числа. Когда пришел голод, разве не на его золото было куплено зерно в Египте? Разве не его караван доставил зерно в Дамаск, чтобы раздать людям и не дать им умереть от голода? А теперь ты говоришь, что он был презренным рабом в Вавилоне.

— Если бы он оставался рабом в Вавилоне, то его вполне можно было бы презирать, но, когда он благодаря своим усилиям стал великим человеком в Дамаске, боги предали забвению его несчастья и почтили его своим уважением, — ответил Шарру Нада.

— Признавшись, что он раб, — продолжал Шарру Нада, — он рассказал, как сильно хочет обрести свободу. Теперь, когда у него было достаточно денег, чтобы купить ее, он беспокоился о том, чем будет заниматься. Торговля шла плохо, и он боялся остаться без поддержки хозяина.

Я возражал:

«Не цепляйся за своего хозяина. Снова почувствуй себя свободным человеком. Поступай как свободный человек и добейся успеха! Реши, чего ты хочешь, и потом усердно работай и иди к своей цели!»

Он поблагодарил меня за то, что я пристыдил его за трусость, и пошел своей дорогой[2].

Однажды я снова вышел за городские ворота и с удивлением обнаружил, что там собралась большая толпа. Когда я обратился к стоявшему рядом человеку за объяснениями, тот ответил:

«Разве ты не слышал? Беглый раб убил одного из царских стражников. Его предали суду и сегодня забьют плетью до смерти за его преступление. Даже сам царь будет здесь».

Толпа стояла так плотно у места порки, что я не решился подойти ближе из опасения опрокинуть поднос с медовыми пряниками. Поэтому я взобрался на недостроенную стену и смотрел поверх голов. Мне посчастливилось заметить самого Навуходоносора, который проезжал мимо на своей золотой колеснице. Никогда еще я не видел такого великолепия, таких одеяний и драпировок из золотых тканей и бархата.

Порки я не видел, но слышал пронзительные крики несчастного раба. Я недоумевал, почему такой благородный человек, как наш прекрасный царь, может смотреть на такие страдания. Но когда я увидел, как он смеется и шутит со своими вельможами, я понял, что он жесток, и мне стало ясно, почему с рабами, работавшими на строительстве стен, обращались так бесчеловечно.

Когда раб был уже мертв, его тело повесили за ногу на столбе, выставив на всеобщее обозрение. Толпа начала редеть, и я подошел ближе. На волосатой груди я увидел татуировку в виде двух переплетенных змей. Это был Пират.

Когда я в следующий раз встретил Арада Гула, он был уже другим человеком. Он радостно приветствовал меня:

«Смотри, тот раб, которого ты знал, теперь свободный человек. В твоих словах заключена настоящая магия. Уже сейчас мои продажи и прибыль растут. Моя жена вне себя от радости. Она была свободной женщиной, племянницей моего хозяина. Она очень хочет, чтобы мы переехали в другой город, где никто не знает, что я когда-то был рабом. Так наших детей не будут осуждать за неудачи их отца. Работа стала моим лучшим помощником. Она позволила мне вновь обрести уверенность в себе и умение продавать».

Я был счастлив, что смог хоть в малой степени отплатить ему за поддержку, которую он мне оказал.

Однажды вечером Свасти пришла ко мне в глубокой тревоге:

«Твой хозяин в беде. Я боюсь за него. Несколько месяцев назад он много потерял за игорным столом. Он не платит крестьянам ни за зерно, ни за мед. Он не платит ростовщикам. Они злятся и угрожают ему».

«Почему мы должны беспокоиться о его глупости? Мы ему не охрана», — легкомысленно ответил я.

«Глупец, ты не понимаешь. В качестве гарантии он передал ростовщику право собственности на тебя. По закону тот может заявить права на тебя и продать. Я не знаю, что делать. Он хороший хозяин. Но почему? Почему на него обрушилась такая беда?»

Опасения Свасти не были беспочвенными. На следующее утро, пока я занимался выпечкой, пришел ростовщик с человеком, которого он называл Саси. Этот человек осмотрел меня и сказал, что я ему подойду.

Ростовщик не стал дожидаться возвращения моего хозяина и велел Свасти передать ему, что он забрал меня. На мне была только туника, на поясе висел кошелек с медяками. Меня поспешно увели, не дав закончить работу.

Меня унесло прочь от моих самых сокровенных надежд, как ураган выхватывает дерево из леса и бросает его в бушующее море. И снова игорный дом и ячменное пиво довели меня до беды.

Саси оказался тупым и грубым человеком. Пока он вел меня по городу, я рассказал ему, как хорошо работал на Нана-наида, и выразил надежду, что смогу так же хорошо работать и на него. Его ответ выбил у меня почву из-под ног:

«Не хочу я эту работу. И хозяин не хочет. Царь велел ему послать меня на строительство участка Большого канала. Хозяин велит Саси купить больше рабов, много работать и быстро закончить. Ба, как человек может быстро закончить большую работу?»

Представь пустыню, где нет ни одного дерева, только низкий кустарник, и солнце палит так яростно, что вода в бочках становится очень горячей и ее едва можно пить. Затем представь вереницы людей, спускающихся в глубокий котлован и таскающих тяжелые корзины с землей по мягким, пыльным тропам с рассвета до темноты. Еду давали в открытых корытах, из которых мы хлебали, как свиньи. У нас не было ни палаток, ни соломы для постелей. Вот в какой ситуации я оказался. Я закопал свой кошелек в укромном месте, не зная, смогу ли когда-нибудь снова его откопать.

Сначала я работал добросовестно, но месяцы тянулись друг за другом, и я упал духом. Потом моим изможденным телом овладела лихорадка. Я потерял аппетит и едва мог проглотить немного баранины и овощей. По ночам я метался без сна.

В своих страданиях я задавался вопросом, не лучший ли план был у Забадо — отлынивать от работы и не ломать себе спину. Потом я вспомнил нашу последнюю встречу и понял, что его план никуда не годится.

Я думал о Пирате, о его злости и спрашивал себя: может, надо драться и убиваться? Воспоминание о его истекающем кровью теле подсказало мне, что от его плана тоже нет толка.

Потом я вспомнил последнюю встречу с Мегиддо. Его руки покрылись мозолями от тяжелой работы, но из сердца шел свет, а лицо сияло от счастья. Его план был лучшим.

А ведь я, как и Мегиддо, хотел работать. Не может быть, чтобы он трудился усерднее меня. Почему же мой труд не принес мне счастья и успеха? Может, дело не в работе, а успех и счастье находятся в руках богов? Неужели мне так и придется работать до конца жизни, не добившись исполнения желаний, забыв о счастье и успехе? Все эти вопросы путались в моей голове, и ответа на них не было. Я пребывал в состоянии крайнего замешательства.

Несколько дней спустя, когда казалось, что я уже на пределе сил, а мои вопросы так и остались без ответа, Саси послал за мной. Прибыл гонец от моего хозяина, чтобы доставить меня назад в Вавилон. Я откопал свой драгоценный кошелек, завернулся в рваные остатки туники и отправился в путь.

Пока мы ехали, те же мысли ураганом кружились в моем лихорадочном мозге. Я как будто жил странными напевами из моего родного города Харруна:

Неужели мне суждено вечно нести наказание за неизвестные мне проступки? Какие новые беды и разочарования ждут меня?

Представь мое удивление, когда мы въехали во двор дома моего хозяина и я увидел, что меня ждет Арад Гула. Он помог мне спуститься и обнял, словно давно потерянного брата.

Когда мы тронулись в путь, я пошел было позади него, как положено рабу, но он мне этого не позволил. Он обнял меня и сказал:

«Я повсюду искал тебя. Когда я уже почти потерял надежду, я встретил Свасти, и она рассказала мне про ростовщика, а тот направил меня к твоему знатному хозяину. Он не шел ни на какие уступки и вынудил меня заплатить непомерную цену, но ты того стоишь. Твоя философия и твоя предприимчивость вдохновили меня, помогли добиться успеха».

«Это философия Мегиддо, а не моя», — перебил его я.

«Мегиддо и твоя. Благодаря вам обоим мы отправляемся в Дамаск, и ты нужен мне как партнер. Смотри! — воскликнул он. — Через мгновение ты станешь свободным человеком!» — С этими словами он достал из-под туники глиняную табличку с указанием права собственности на меня. Он поднял ее над головой и с силой бросил на булыжники. Табличка разлетелась на сотни осколков. Он с упоением топтал их ногами, пока они не превратились в пыль.

Мои глаза наполнились слезами благодарности. Я знал, что я самый счастливый человек в Вавилоне.

Видишь, в самые тяжелые времена работа оказалась моим лучшим другом. Мое стремление трудиться помогло мне избежать продажи в рабство, и я не пополнил ряды тех бедняг, что строили стены. Мое трудолюбие произвело такое впечатление на твоего деда, что он выбрал меня своим партнером.

Тогда Хадан Гула спросил:

— Значит, работа была секретным ключом, который открыл моему деду путь к золотым монетам?

— Это единственный ключ, который у него был, когда мы познакомились, — ответил Шарру Нада. — Твой дед любил работать. Боги оценили его усилия и щедро вознаградили его.

— Я начинаю понимать, — задумчиво произнес Хадан Гула. — Работа привлекла к нему много друзей, они восхищались его трудолюбием и успехом, который она приносила. Работа подарила ему большое уважение, которым он пользовался в Дамаске. Дала ему все то, что мне нравилось. А я-то считал, что работа — удел рабов.

— В жизни есть много удовольствий и радостей, — заметил Шарру Нада. — Всему свое место. Я рад, что работа не только для рабов. Будь это так, я бы лишился своего самого большого удовольствия. Я многое люблю, но ничто не заменит работу.

Шарру Нада и Хадан Гула ехали в тени высоких стен к массивным бронзовым воротам Вавилона. При их приближении стражники ворот вытянулись по стойке смирно и почтительно приветствовали уважаемого господина. С высоко поднятой головой Шарру Нада повел длинный караван через ворота и вверх по улицам города.

— Я всегда хотел быть таким, как дед, — признался ему Хадан Гула. — Никогда раньше я не понимал, каким он был человеком. Ты открыл мне глаза. Теперь, когда я понял, я восхищаюсь им еще больше и еще сильнее хочу быть похожим на него. Боюсь, я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты дал мне настоящий ключ к его успеху. С этого дня я всегда буду им пользоваться. Я начну скромно, как он. Это гораздо лучше соответствует моему истинному положению, чем драгоценности и красивые наряды.

С этими словами Хадан Гула вынул серьги с богатыми камнями из ушей и снял кольца с пальцев. Потом, натянув поводья, он немного отступил и с глубоким почтением поехал вслед за предводителем каравана.