Сберегите цветы полевые

С годами тяжелее ноша

И осторожнее шаги.

Не скроет ямину пороша,

В тени не спрячутся враги.

Смотрю я ближе,

Вижу дальше,

Не ослепит и яркий свет.

И все ж лечу, как глупый

  вальдшнеп,

С открытым сердцем на дуплет.

И, зная все свои потери,

Останусь щедрым,

Словно Русь.

И, время на минуты меря,

Скупей ничуть не становлюсь.

Иные у страны орбиты,

Но взлет ее у той межи,

Где у печальницы-ракиты,

Навылет пулями пробиты,

Солдаты держат рубежи.

Промерзла, стала каменной земля,

Насквозь пропахла гибельным

  тротилом.

Мне думалось:

Нужна какая сила

Израненные возродить поля!

Своим дыханьем грели мы окоп,

Чтоб зеленели будущие травы.

Не ради орденов,

Не ради славы

Мы шли на верную…

Однако — стоп! —

Хотел я не о том.

Меня опять

Сюда приводят памятные тропы.

Здесь не тротилом —

Вызревшим укропом

И чем-то вечным можно подышать.

И помолчать,

И снова вспомнить тех,

Кто отстоял в огне родную землю.

Я всей душою сущее приемлю

Теперь один,

Один за вас за всех.

Хочу того иль не хочу —

Война живет во мне.

Я по ночам во сне кричу —

Я снова на войне.

И снова полыхает Русь,

Враги со всех сторон.

И я никак не отдышусь,

Из сердца рвется стон.

До леса только доползти —

Накрыть проклятый дот!

Но кажется, на полпути

Фашист меня убьет.

Грохочут взрывы впереди,

Пылают сорок лет.

Беда осталась позади,

Но с сердцем сладу нет.

Я по ночам во сне кричу —

На лбу холодный пот…

Хочу того иль не хочу —

Война во мне живет.

Воевал четвертый год,

Свыкся,

Битва — как работа,

Только сердце жгла забота

Неуемней всех невзгод.

Сквозь огонь вела солдата

День и ночь —

Вперед, вперед,

В ту страну, что виновата

В бедах русского отца

До Кровинки,

До конца!

Но пришел желанный срок —

Долгожданная расплата:

На чужой шагнул порог

С наведенным автоматом.

Ребятишки у стены

Жмутся в кучу от солдата —

Дети горя и войны…

В окна ластится закат,

Догорает день на склонах…

А в груди —

Набат, набат!

А в глазах — огней зеленых…

— Дочка,

Доченька, Алена!..

Вот он,

Вот отмщенья час —

Полоснуть из автомата!.. —

И солдат сощурил глаз:

— Что, спужалися, ребята? —

И, скривив в усмешке рот,

Из мешка достал краюху:

— Ничего, бери, народ.

Ни пера вам и ни пуха!

Эх!.. —

И вышел из ворот.

Мне что-то и хотелось бы забыть,

Но я на это не имею права…

Сияло солнце,

Зеленели травы,

Взялась кукушка

  свой урок зубрить.

Прохладой созвала ребят река

Со всей деревни

  на песок прибрежный.

Земля плыла куда-то безмятежно,

И доносился гул издалека.

В мальчишеской наивности святой

На самолеты

  с черными крестами

Глазели мы

  с разинутыми ртами.

И вдруг нас придавил

  зловещий вой.

Песок рванулся,

Смертью перевит,

Перемешались солнце,

  травы,

  дети…

И пятерых —

Как не было на свете,

А Мишка-несмышленыш —

  инвалид.

Тот первый день войны —

Мой черный день —

Живет во мне,

  и нет ему забвенья,

Я не ищу от памяти спасенья —

Он навсегда со мною,

  словно тень.

Я вижу,

Как бегут на речку дети,

Как «юнкерсы»,

  взревев,

  в пике идут.

Тот давний день

  я отдаю на суд,

На суд людской —

На высший суд на свете!

Шумно и цветасто на вокзале —

Недругов не так у нас встречали.

Нашенское «милости прошу»

Ихнее «гут морген» заглушает.

Только я с поклоном не спешу, —

Что-то мне под ложечкой мешает.

Из Германии гостей

Экскурсовод

Провожал глазеть на стены-кручи.

А в моих глазах

Былого тучи

Подымались,

Застя небосвод.

Я стоял и в прошлое глядел:

Над Псковой молчали грозно башни,

Давний день,

Как будто день вчерашний,

Болью незабытою гудел.

«Юнкерсов» кресты опять в глазах,

Кажется, земля насквозь пробита

Бомбами.

Земля моя в слезах,

Кровью нашей русскою залита.

У стены не кто-нибудь —

Отец,

Мой отец под дулом автомата.

Без промашки

Бьет в упор свинец,

Смерть-свинец фашистского солдата…

Я ни в чем туристов не виню,

Их тогда и не было на свете.

За отцов не отвечают дети.

Но и память не предашь огню.

Откуда что бралось —

  не знаю:

В четырнадцать артистом стал.

Ходил у пропасти по краю,

И город был —

Как страшный зал.

А в зале —

  вермахта солдаты,

России лютые враги.

Играй, покуда нет расплаты,

Во имя правды смело лги!

Изображал я простофилю

С котомкой драной за спиной.

Тот путь актерский был извилист,

Оплачен дорогой ценой.

На сцене смерть подстерегала

За каждый наш

  неверный взгляд.

Гремели выстрелы из зала,

И не было пути назад.

И все-таки мы узнавали,

Скупив эрзацы-табаки:

Какие части на вокзале,

Какие выбыли полки.

Мы успевали мимоходом

Число орудий сосчитать…

Как с того света —

Из разведки

Меня всегда встречала мать.

Откуда что бралось —

  не знаю,

Я в той игре бывал старшой.

Ходил у пропасти

  по краю,

Чтоб жить

  с открытою душой.

Опять меня тревожат журавли.

И, чуя непогодье,

Ноют раны.

Опять не спится:

Вижу, как мы шли

Сквозь полымя и стужу,

Партизаны.

Молчал сторожко,

Уводил простор,

И гибель, и спасение сулящий.

Мы шли вперед беде наперекор.

А жизнь, что день, милей

И клюква слаще…

Измаянных,

Израненных в бою —

Чуть сплоховал —

Болото хоронило…

Над нами журавли в косом строю,

Срезая ветры,

Торопились к Нилу.

Внимал их крику неоглядный мох

И набухал туманом и тоскою.

Я слушал их

И к лютой боли глох,

Сжимал винтовку слабнущей рукою.

Который день тянулись прямиком,

Под стать тревожным и печальным

  птицам.

Тебя, болото, словно отчий дом,

Мы покидали с клятвой —

Возвратиться.

Не только мох осилили —

Прошли

Пути иные — этих не короче.

Знать, потому о прошлом журавли

Опять трубят —

И сердце кровоточит.

Думы уползают, как паром,

По волнам годов в иное лето.

Наша дружба давняя согрета

Партизанским памятным костром.

Сердце выжгло горечью дотла —

Нам невольно у огня молчится.

Маша, незабвенная сестрица,

Память о тебе

  светлым-светла.

До сих пор я

  горем сыт и пьян —

Неспроста у прошлого в полоне.

Не горит костер —

  от боли стонет,

Всхлипнув,

Пригорюнился баян.

Повторять любила:

Будем жить!

Не ошиблась веселунья наша.

Мы на сорок лет сегодня старше,

Но тебя не можем позабыть.

Посидим у жаркого костра,

Не пугая громкими словами

Память о былом…

Ты будешь с нами,

Маша — медицинская сестра.

Кто где погиб —

  того не знаю,

И не у всех могилы есть.

Я имена их называю:

Ушедших помнить —

  долг и честь!

Из Маляковых —

  Петр и Федор

Убиты в схватке с Булаком.

А мальцы нашенской породы —

Зараз не свалишь кулаком.

Не знаю,

  где отца могила, —

В застенке сгинул без следа.

Нужна была какая сила,

Чтоб в горе выстоять тогда!

Ржевуских не вернулись трое —

Мои по матери дядья…

Оставленный самой судьбою,

Погибших свято

  помню я.

Когда гнетет меня утрата

И сам с собою не в ладу,

Я к Неизвестному солдату,

Как к собственным дядьям, иду.

Душой возвыситься поможет

Мне верность роду моему.

И нет судьи

  верней и строже,

Чем сам я,

  сердцу и уму.

Моих друзей негромкие дела —

Следы давнишние

На партизанских тропах

И всполохи березок на окопах,

Повыжженных снарядами дотла.

На месте боя

В реденьком лесу

Кипрея запоздалое цветенье,

Как будто их последнее мгновенье —

Шагнувших в огневую полосу.

Моих друзей негромкие дела —

Потухшего костра живые угли,

Они по виду только смуглы —

Хранят частицу давнего тепла.

Озябший,

Угли приюти в ладонь,

Не только пальцам —

Сердцу полегчает.

Признаться, я и сам не чаял,

Что до сих пор

Хранят они огонь.

Моих друзей негромкие дела,

Как борозды,

Молчат в зеленом жите.

О борозды,

О шуме не тужите,

Нам тихость ваша мудрая

Мила.

Печь побелит к празднику Ирина,

Сварит студень и намоет пол.

Распрямит натруженную спину,

Сядет,

  одинешенька,

  за стол.

И уйдет с печальными глазами

На берег,

  где вербы зацвели.

За окошком взвизгнут тормозами

И умчатся дальше «Жигули».

Не услышит старая мотора,

Сгинув в довоенном далеке:

С Федором спускается под гору,

К солнечно смеющейся реке.

Федор прямиком идет ко броду,

Снял ботинки,

  засучил штаны…

И плывет Ирина через воду

С луговой веселой стороны.

Всю-то жизнь вот этак бы с любимым

Плыть,

  руками шею охватив.

И зачем ты, счастье,

  мимо, мимо?..

Не нашло к Иринушке пути.

И теперь ей слышится гармошка,

Видится кадрильный перепляс…

Расписались.

Бабоньки в окошках —

С молодых не сводят влажных глаз.

Но домой вернулись не на свадьбу

Объявило радио войну.

Не узнать колхозную усадьбу:

Бабы голосят, как в старину.

…По щеке горюн-слеза скатилась

На подарок Федора —

  платок.

В сумерках Ирина спохватилась

И в печи раздула огонек.

Собрала на стол и снова села

С краешка у длинного стола.

Но рука от дум отяжелела,

Приподнять стакана не смогла.

Не сморгнула старая слезину,

Уголком платка зажала рот…

Выпрямила сухонькую спину —

Празднует одна который год.

Почтительно притихли братья,

Внимая батиным словам:

— Не на блинах, поди, у сватьи,

И за дела пора бы вам!.. —

Так повелел дорожный мастер

Своим верзилам-сыновьям.

Антон послал сынов за счастьем,

Которым не разжился сам.

Сыны отца не посрамили.

Но враг в бою двоих скосил.

И стала громкою фамилия,

Которую мой дед носил.

Однако деду не до славы:

Беда — как на плечи гора.

В лугах сынов заждались травы.

Дед молча курит до утра.

Иван под Гдовом комиссарит —

Опять ушел на Булака.

Оттуда натянуло хмари,

А что к чему?..

Палят пока.

Не спится деду:

Думы, думы —

За дальним счастьем ходоки.

Меньшого, Павла, к односуму

Он шлет узнать —

Тому с руки.

Ивана пуля пощадила,

А значит, повезло и мне…

В деревне подымалась сила,

Рожденная в крутом огне.

Одно Антону не по нраву —

Иван забыл совсем про дом.

Земля — налево и направо,

А он спешит в волисполком.

Ворчит Антон опять на сына,

Хоть горд фамилией своей.

…Цветет соседка Катерина.

Старик,

Готовь огонь-коней!..

Вот так и длится род,

Покуда

Дошли заботы до меня.

И как бы ни было мне худо —

Не затушу того огня.

Мне выпало большое право,

Коль я с войны вернулся цел:

Земля —

Налево и направо,

И сколько на сожженной дел!

Хватило б разума и силы,

Забот у нас не занимать.

Бери перо,

А хочешь — вилы…

Была бы дедовская стать.

Своей судьбой я заверяю вас,

Проверенной в огне

  на поле бранном.

Судьба вершилась,

  право, без обмана:

Уж бил — так бил:

Не в бровь,

  а прямо в глаз.

Велели мне!

Разведай гарнизон.

И я к фашистам пробираюсь в пекло.

За тридцать лет

  былое не поблекло, —

Как тот фашист,

Ночами душит сон.

Давали косу:

Прогони прокос —

Туда верста

  и столько же оттуда.

И я махаю —

  не свалюсь покуда.

К косе как будто намертво прирос.

Поедем в лес:

Дорвусь до топора —

Лесины стонут, осыпая щепы.

Я силою пошвыривался слепо,

Как в бой,

В работу рвался на ура.

Нет-нет и прижимаю левый бок —

Пустое, мыслю,

  просто перебои.

Горушка — тьфу!

А вздыбилась горою…

Осилю —

  лишь бы детям невдомек.

И вновь стремлюсь шагать, как

  пионер, —

Живем лишь раз,

Всего лишь раз на свете!..

Не слушают отца —

Взрослеют дети.

Научит ли их собственный пример?

Любили мы играть в войну,

Как будто чувствовали что-то.

«Ура!» взрывало тишину

В кустах у ближнего болота.

На роль врага,

  само собой,

Никто не шел без принуждения…

Но вот он,

  настоящий бой,

И не победа —

  отступление.

Притихла разом детвора,

Послушной сделалась и строгою.

Мы репродуктору с утра

Глядели в рот

  с немой тревогою.

Враги в деревню, как домой,

Пришли,

  посмеиваясь весело.

Не приглянулся дед немой —

Они в саду его повесили.

Без следствия и без суда

Водили в ров безвинных жителей…

И мы, чапаевцы,

  тогда

Ушли в отряд народных мстителей.

Взрывали склады, поезда

И где могли —

врагов громили мы…

Горит нетленная звезда

Над партизанскими могилами.

В живых —

  из двадцати один.

Я ваш должник,

  друзья-чапаевцы.

Хотя я дожил до седин,

А сердце давней болью мается.

Гляжу с надеждой на ребят —

На их игрушки современные.

Я по-отцовски очень рад,

Что игры сына не военные.

Летела пуля тридцать лет.

Настигнут я —

Пробито сердце.

И надо мной

  чернеет свет…

От памяти

  куда мне деться!

Лежу я,

Вдавленный в песок,

Смертельной болью перехвачен…

И надо мною колосок

Склонился,

Будто наудачу.

Вот-вот осыплется зерно,

Налитое немой тревогой.

И все,

  что было так давно,

Придвинулось —

  рукой потрогай.

Горит

(В бреду иль наяву?)

Родная наша деревенька.

Пробитый пулею,

В траву

Навек упал приятель Сенька.

Незатухающая боль

Меня —

Как на огне бересту.

Песок в глаза метет, как соль,

И разъедающе,

  и остро.

Мой друг не встанет,

  хоть кричи, —

Зашлась душа недетской болью…

Летят тридцатые грачи

Над Сенькиным немым раздольем.

Подумать только —

Через сорок лет

Перед мною тенями всплывают

Фигуры в касках,

  заслоняя свет.

И солнце эти каски заслоняют.

Подумать только —

Через сорок лет

Плечом я слышу выстрела отдачу.

Снаряды кончились,

  патронов нет,

Мы пятимся в болото наудачу.

Подумать только —

Через сорок лет

Смертельной схватки все не позабуду.

Враги вокруг.

Спасенья больше нет,

Надежда на гранату

  и на чудо.

И до сих пор

Во сне покоя нет —

От вражеской я вздрагиваю речи.

Подумать только —

Через сорок лет

Нас та война

  корежит и калечит!

На этой легкой с перышком работе

Не то что спину —

  сердце надсадил.

А было время —

  в партизанской роте

За сотню верст

Взрывчатку я носил.

И ничего,

  спина моя терпела.

Поспал, поел —

Опять готов в поход.

Горело сердце,

  торопилось в дело —

Успеть бы эшелон

  пустить в расход.

Мне довелось познать законы моря —

Крутые штормы выносил не раз,

Стоял на вахте,

С перегрузкой споря,

По трое суток

  не смыкая глаз.

Не без того,

Гудела под бушлатом

Просоленная накрепко спина.

На палубе

  катилась смертным катом

Закрученная штопором волна!

А было время —

Шел мужик за плугом,

А мужику всего

  тринадцать лет.

И пласт земли повертывался туго,

И дымкой заволакивало свет.

Садилось солнце.

В небе козодои

Играли свадьбы,

  взапуски трубя.

А человек,

  шагая бороздою,

И сам не знал,

  что утверждал себя.

На лесосеке до седьмого пота

Валил деревья —

  и хватало сил…

А вот досталась с перышком работа —

Не только спину,

Сердце надсадил.

Придвинулась,

Окутывает осень

С нежарким солнцем в сетке паутин.

На длинном

  увядающем прокосе

Остановлюсь задумчиво один.

Передо мной

  холмы горбатят спины,

Печаль в низинах

  льется через край.

И сердце вздрогнет,

Словно лист осины.

А что к чему —

  попробуй разгадай.

Короче день,

А ночь весомей стала —

Есть время

  прислониться к тишине.

Среди холмов

  стою у пьедестала —

От прошлого не отступиться мне…

Одолевают давние сомненья:

Бегут года —

А я все на войне.

Я от того остался поколенья,

Которое горело на огне.

Отец и брат мой

Сгинули в пожаре,

Сгорели,

  как снопы,

  мои дядья.

А сын о чем-то тужит на гитаре…

Но будет каждый сам себе судья.

От суеты отгородившись ночью

И от себя,

Гляжу в прошедший день,

Чтоб утвердиться в правоте воочью

И над собой подняться на ступень.

Грома ударят в барабаны туч —

Походный марш

  или отбой сыграют?

Промчится ливень,

  весел и певуч,

По моему березовому краю.

По травам пробежится ветерок,

Зверьком лохматым в ноги мне уткнется.

Послушаю я листьев говорок —

И сердце от предчувствия сожмется.

О время, время,

  придержи свой бег,

Я никуда теперь не опоздаю…

Глядит сосна из-под тяжелых век

Высокой кроной небо подпирая.

К ее стволу литому прислонюсь,

Дышу прохладой,

  свежестью,

  покоем…

Так нестерпимо ярко светит Русь

Под семицветной чистою дугою!