Сберегите цветы полевые

Живешь,

Заботой городскою

Насквозь пронизан и прогрет.

И вдруг под ложечкой заноет,

Да так,

Что почернеет свет.

С чего бы,

Сам не понимаю,

Тоской захолонуло в мае,

Когда на влажных тротуарах

Асфальт теплынью разморен:

Его вздувает, что опару.

Да что гудрон,

Когда бетон

Зеленой молодью пропорот.

И вроде город мне не в город.

Так вот с чего под сердцем боль

Отозвалась знакомым гулом:

Полями вешними пахнуло.

И ты хоть как себя неволь —

Уснуть не сможешь:

Ночь-другую

Все видишь землю дорогую

С крутым опасным половодьем,

Когда ручей под стать реке,

И в нем березы налегке

Бредут,

Смеясь над непогодьем.

А бани,

Словно пароходы,

В субботу густо задымят.

И до потемок огороды

Богато ведрами звенят…

Листа березового запах,

Моренного в жару сухом,

Ложится в лунные накрапы,

Как пух, туманно и легко.

В тех банях сверстники с устатку,

Как боги в облаках, парят…

Я сладко шевельнул лопаткой,

Как будто жаром тем объят.

И до утра усну едва ли —

Ведь знаю:

Ждут меня поля,

Поют мои родные дали,

Зовет отцовская земля!

Мой дед Антон —

  дорожный мастер,

В деревне —

  пролетариат.

Дорогу строил он для счастья,

Был несказанно делу рад.

Как для себя Антон старался —

Чтоб намертво булыжник лег…

И вот он,

  город, показался,

А до чего же был далек!

Верста к версте —

  легли каменья.

Как в песне звонкие слова.

Достала наше поколенье

Про деда добрая молва.

Дорога уходила в дали

И счастье

  все-таки нашла.

По ней тачанки проскакали

И революция прошла.

Давным-давно Антона нету,

И все-таки мой дед живет…

По каменке,

  навстречу лету,

Катит из города народ.

По ней,

  Антоновой,

  надежной,

Я нынче еду не спеша.

И каждой возрожденной пожне

Внимает радостно душа.

В глуши

У ржавого болота

Селились предки-ковали.

Не густо было намолота

От той железистой земли.

Валили жаркую березу,

В землянках-домнах уголь жгли.

В сердца их.

Светлые как слезы,

Роняли песни журавли.

Случалось,

Филин рядом ухал —

Пророчил жуткую беду.

И та беда,

Ходили слухи,

У же играла во дуду.

Она негаданно являлась —

Врывалась ворогами в дом.

И ковалей святая ярость

Катилась лесом, словно гром.

Гудели горны.

Звон металла

Как будто поддавал жары.

Ковали деды не орала,

Ковали деды топоры.

Мечи точили боевые,

Ночами не смыкали глаз…

И это было не впервые,

И не в последний было раз.

Небо — куполом иль вовсе непогожее —

В пути-дороженьке калики перехожие.

Потешали молодецкую братчину,

В граде Киеве оплакали дружину

Князя Игоря.

И снова Русь былинная…

То не песня в поднебесье лебединая,

Перед бурей не птенцов скликают гуси —

Взрокотали звончатые гусли.

Шли калики с песнями да плачами

По векам, как по ступеням.

В стольный град

Заявились горемычные удачники.

Слушай гусельки

Кто рад и кто не рад!

Смерды слушали —

Душою приосанились.

А монахи да ярыжки прячут нос:

Чуть стемнело —

К володыке,

Земно кланялись,

Спешно стряпали на вольницу донос.

И затеялось гонение на звончатые…

Только видано ль,

Чтоб песню на Руси,

Недопетую и вольную, прикончили?

Наши деды песню пронесли

Через все кресты

И все запреты,

Деды — безымянные поэты!

То не лебедь выходила из реки

И вставала,

Белокрыла и легка, —

Возводили на Великой мужики

Церковь-крепость,

Словно песню, на века.

Поприладилась плечом к плечу артель.

На стене — сам бог и князь —

Мастеровой.

По земле идет играючи апрель,

Обжигает прибауткой ветровой.

«Ох ты, каменщиков псковская артель,

Плитняков многопудовых карусель,

Балуй,

Балуй каруселькой даровой,

Словно не было годины моровой».

Не в угоду

Богатеям и богам,

Не заради, чтобы слава вознесла:

По горбатым,

По отлогим берегам,

Будто шлемы,

Подголоски-купола.

Их оглаживали дальние ветра —

От восточных гор

И западных морей.

Поосыпано вороньего пера

У крещенных не крестом монастырей!

И с мечом,

И с бомбой жаловал гостёк

Не молиться на резные Купола…

Только срок начальной силы не истёк —

Та лебедушка стоит белым-бела.

Закипая веселой,

Ядреной листвой,

Ты вовсю хорошела

Над тихой Псковой.

Ох, и грузно же было

В июльскую звень

Из суглинка водицу тянуть

Долгий день!

А мальчишек

В зеленой охапке качать…

А влюбленных

С темна до светла привечать…

У Псковы я опять

Вечерами брожу

И на корни витые взглянуть

Захожу.

Им трудиться не тридцать,

А триста бы лет.

Да кому-то, наверно,

Ты застила свет.

Сникли,

Съежились листья —

Ободрали впотьмах…

И добро б человеку

Потребность в лаптях!

Считаемся —

  лесная полоса,

Но крепко мы повысекли леса.

Не только мы —

  и предки хороши:

Дома, как терема, —

  сама мечта!

Умели деды брать для живота

И сверх того взымали для души.

Раздели липу,

  иву на корье,

Свели до счета дикое зверье.

Десятка два в лесу тетеревов

С утра слагают про любовь стихи.

И разучились драться петухи,

Отпел зарю —

  и фьють,

Бывай здоров.

А было время

(Летопись не врет,

Монах был зрячим —

  не подпольный крот) —

Пскова носила на себе лодьи,

В ней,

  верь не верь,

  водились осетры.

А за Псковой

  звенели топоры —

Там лес валили,

  ладили бадьи.

Монах писал:

А за Псковой леса,

Гнездится соболь,

  черная лиса…

Остались летописные листы.

Но извели леса на берегу,

И соболь убежал давно в тайгу —

Подальше от опасной суеты.

Река не та,

  и лес теперь не тот.

Пскову вороны переходят вброд.

А наши деды баржи гнали тут.

С тех пор прошло поменьше ста годов,

А сколько встало новых городов!

Как жаль —

Леса так скоро не растут.

Нам все не так,

Сама погода

Не может людям угодить.

Понатерпелась мать-природа —

Ни ублажить,

  ни пристыдить.

Дожди взыграют —

  слишком мокро,

Теплынь на улице —

  жара,

Снега до пояса —

  морока,

Деревня тихая —

  дыра!

Нам все не так.

Саму природу

Задумали учить уму.

Морями поразлили воду

В ее отлаженном дому.

Пустыни сделали из прерий,

Болота превращаем в пыль.

Степные подсчитав потери,

Качает головой ковыль.

Не продохнуть самим от смога,

Деревья никнут и цветы.

Мы часто мыслим однобоко,

Живя в плену у суеты.

Нам все не так.

Сама природа

От мудрых деток без ума

И вдруг

  шарахнет недородом —

И опустели закрома.

Сдерет рубаху,

Спустит кожу,

И в щепы разнесет ковчег.

Она и не такое может,

Об этом помни,

  Человек!

Борода на широкой груди,

И ручищи —

  дубовые плахи.

Возлежит дед в посконной рубахе.

Бесконечность его впереди.

А бывало —

  солдат хоть куда:

Он в разведку ходил,

  а в атаке —

Не видали такого рубаки!

На подушке алеет Звезда.

Уходил от земли воевать —

Кто ж родится в России солдатом?!

На привалах мечталось:

Внучатам

Про добро

  и про зло рассказать…

Он как будто глядит из-под век,

Вспоминая,

  чего не успето?

От забот задыхается лето,

Да не властен помочь человек.

Ни прибавить теперь,

Ни отнять —

Все свершилось от точки до точки.

Возле гроба горюнятся дочки,

Сыновья попритихли и зять.

Встрепенулся подстреленно крик —

Не сдержалась студентка,

  меньшая…

Головою вот-вот покачает —

Не любил беспорядка старик.

Он предвидел беду наперед —

Заготовил себе домовину.

Похоронного марша кручина

Над толпой величаво плывет.

От него замирают в груди

Громогласные охи и ахи…

Возлежит дед в посконной рубахе.

Бесконечность его впереди.

Стареет сад, ветшает дом,

Но никакой трагедии.

А мой приезд —

Не ход конем,

Как думают соседи.

Меня родная сторона

Приветила подвохом:

Прогнулась крыша, зелена, —

Покрыта густо мохом.

В сарае сено, как труха,

Крапива за амбаром.

В саду стеной стоит ольха —

К зиме дрова задаром.

Я вгорячах схватил топор

И поплевал в ладони…

Не слишком ли в решеньях скор?

Помедлил я и понял:

Не по плечу

  амбар и дом,

Завещанные дедом.

Моя с веселым топором

Закончилась беседа.

Сам по себе зеленый сад,

А я — прохожим сбоку.

Прости, дружище,

  виноват…

И зря спугнул сороку.

Отвыкли мы от цокота копыт,

Но с давних пор

Звенит он в наших душах,

Как в позаброшенных церквушках

Под куполами прошлый звон гудит.

На все лады

Не только в городах

Поют заливисто добротные моторы.

Нам по плечу подлунные просторы,

Мы с веком вроде бы в ладах.

Так почему ж,

Завидев иногда

В строю машин обычную повозку,

Мы замираем возле перекрестка,

Как будто с ней простились навсегда?

И раз в году,

На празднике Зимы,

Коней впрягаем в сани с бубенцами

И норовим гнедых потешить сами

И, словно дети,

Радуемся мы.

Теперь и мне мотор сродни,

Железной силе не перечу.

Как вехи в будущее,

Дни

Летят распахнуто навстречу.

Я за рулем, как за столом,

Лишь сердце чуть прихватит зноем.

За лесом даль плывет светло.

И вот оно —

Село родное.

Как нарисована,

В окне

Моя бабуля — чище снега…

И снова чувствую:

Во мне

Скрипит и грохает телега.

Какие высокие травы —

Почти в человеческий рост.

Ручей говорливый

  направо,

Налево —

  старинный погост.

Мальчишкой любил хорониться

В тех травах,

  как в добрых лесах.

Мне пели веселые птицы

О всяких земных чудесах.

Лежал у земли я в объятьях,

И сам я ее обнимал.

Со мной —

  одуванчики-братья,

Над ними

  цветет краснотал.

И что-то меня заставляло

Лежать

  и глядеть в небеса.

Фантазия, знай, расцветала

И мчалась,

  раздув паруса.

Мне в облаке чудились звери —

В лесу не встречал я таких.

Готовый и в небыль поверить,

Я видел воочию их.

И больше того:

Мне казалось,

Что был я когда-то звездой…

Додумывать не удавалось —

Вспугнут или крикнут домой.

И что-то теперь заставляет,

Как прежде,

Уставиться вдруг

На звонкие звездные стаи

И месяца кованый круг.

Теперь, как видно,

Гость я тут,

Среди родимых пажитей.

Дома колхозные, растут —

Не мною, братом нажиты.

Поля одеты в зеленя —

Все братовы старания…

И даже на покос меня

Он нынче не заманивал.

Во двор он на своем стальном

Под сумерки подкатится,

Меня употчует вином,

Поздравит со свиданьицем.

А утром приведет коня,

Ударит конь копытами

И покосится на меня,

Лоснясь боками сытыми.

Я замшевой губы коснусь —

Ладонь теплом порадую.

Забытая одарит грусть

Нежданною наградою.

Давно меня сюда манит

(Хотя спокоен с виду я).

По-местному я знаменит,

А брату вот завидую.

Отдохнуть бы ей давно пора.

И откуда силы в старом теле?

Не присядет с самого утра,

Вся в делах,

  как белка в карусели.

Солнышко застало с посошком —

Вывела теленка за овины.

А в обед

На станцию пешком —

Насбирала к поезду малины.

Леночке гостинец принесла

(Правнучка теперь уже в десятом),

На лугу сенцо перетрясла,

Любовалась розовым закатом.

Ягод насбирала у дорог,

У реки —

  целебной валерьяны.

Уж своя,

  посушенная впрок,

Ягода и травка —

  без обмана.

К бабушке в ночь-заполночь стучат,

Слава добрая о ней в народе.

— Мой-то с балалайкой у девчат

До утра, бесстыжий, колобродит.

Бабка покачает головой,

Голова у старой —

  Дом Советов.

Разговор сугубо деловой —

Шепотом,

Друг дружке по секрету.

Вправить грыжу

И свести лишай —

Выдаст сто очков вперед наукам.

Бабушкина слабость —

Любит чай,

Чтоб крутой,

  из блюдца,

  и пофукать…

Гулкой подпоясанная речкой,

Зорькой подрумянена,

Как в печке

Испеченный сдобный каравай,

Пашня за околицей лежала,

Зерен полновесных ожидала,

Слушала грачиный грай.

Солнышко ночей недосыпало,

Поднималось,

Землю облучало,

К полдню раскаляясь добела.

Облака над нею набухали,

Проливались

И спешили в дали

Завершить весенние дела.

В поле выезжали трактористы,

Веселы, чумазы и плечисты:

Начиналась жаркая страда.

Гуд моторов повисал над краем,

И дышала новым урожаем

Свежая

Прямая борозда.

Наработался вволю

С утра на лугу…

Хорошо поваляться в духмяном стогу!

Хорошо в голубой вышине потонуть

И на миг ощутить

Бесконечности жуть.

Ощутить, словно жажду,

Внезапно мечту —

Самому поднебесную взять высоту,

И представить космические корабли

Где-то там —

В бесконечной туманной дали.

И увидеть миры

Вдруг открывшихся звезд,

В те миры звездолетом проложенный мост.

И себя

Как посланца земного добра…

До чего ж беспредельна

Фантазий игра!

Под полою у красавицы зари

Отбивают косы косари.

Звонкая литовка, словно тетива,

Заливаясь, тоненько поет.

Замирая,

  слушает трава,

Тянется,

  на цыпочки встает.

Молоточки клювами стучат

И с ресниц проснувшихся девчат

Склевывают звонко —

  чок, чок, чок! —

Золотинки — ласковые сны.

Месяц,

  раскаленный пятачок,

Стынет на ладони у сосны.

Видишь —

Зоренька откинула полу,

Пригласила нас хозяюшка к столу,

На заречные луга с духмян-травой

Всей деревнею на праздник даровой

Честно трудится моторик

Возле бани на реке.

Дедов старенький топорик

Ухает в моей руке.

У поленницы на плахе

Я орудую, как встарь,

Босиком, в одной рубахе —

Хорошо живешь, скобарь!

Ноздри щупают ядреный

Вкусный воздух смоляной.

На лесине окоренной,

Словно сахар, тает зной.

Ветерок рубаху сушит —

Это тоже благодать.

Дорогая тетя Нюша,

Что взамен тебе отдать?

На родимое поле

Ничком упаду.

Я теперь от него

Никуда не уйду.

За холмом шелестят

Переплески зарниц,

Надо мной косяки

Улетающих, птиц.

Я шепчу, улыбаясь:

— До майского дня!

Не курлычьте,

С собой не маните меня!

И в мечтах о весне

Незаметно усну;

И во сне обниму

Ту страну-тишину.

И пойму,

Как надежно мне

В этой стране.

Как в кольчуге,

Лежу в полевой тишине.

Два года минуло,

  как Марья-свет…

Но до сих пор поверить он не может.

И что ни год —

  к себе все строже, строже.

Без Марьи счастья и удачи нет.

На людях Федор редко стал бывать —

Шутник и балагур переменился нравом.

У Федора в избе

  детей орава

И согнутая в пояснице мать.

Старуха по утрам ворчит с печи:

— Тебя к Марии как приколдовали.

Ушел в поля —

  и поминай как звали.

А я тут с ребятнею,

  хоть кричи!

— К детишкам надо молодуху взять, —

Услужливо советуют соседки.

Нашептывают семилетней Светке,

Какую приглядеть сподручней мать.

А Федору от доброхотов впору взвыть.

Глядит угрюмо,

  но в ответ ни слова.

Не понимают самого простого:

Не может он Марию позабыть.

Прошли года —

И волосы как дым,

Что над трубой сивеет спозаранку.

На выданье любимица Светланка.

Прозвали бабы Федора

  святым.

Застыли низины и взгорки,

Печаль вековую храня.

Закончились сроки уборки,

Щетинится в поле стерня.

Прислушались чутко осины,

На цыпочки встала лоза,

У елок сутулятся спины

И спрятаны в гуще глаза.

В чащобе осталась прохлада —

И в полдень таится в тени,

Как будто засела в засаду

С ножом на погожие дни.

И вдруг тишину потревожит

Крикливых скворцов перелет.

Морозец пройдется по коже

И к сердцу надолго прильнет.

Не из тарелки взять

  с цветной каемочкой,

Из углей выхватить,

  как сам огонь, —

Картошку черную

  с хрустящей корочкой

И покидать с ладони

  на ладонь.

Напополам ее

  сломаю, угольну,

Вдохну картофельный

  здоровый дух…

За плугом хаживал —

  не родич

  увальню, —

Один во полюшке

  пахал за двух.

И до чего ж вкусна

  картошка осенью

Под ясным куполом

  среди полей!

Поля пронизаны

  сквозною просинью,

А ветер к вечеру

  все злей и злей.

Комбайны замерли,

  зарей умытые,

Подняли хоботы

  и смотрят вдаль.

Как перед праздником,

  душа открытая

Вбирает тихую

  полей печаль.

А в небе лебеди —

  как откровение,

На солнце красное

  косяк плывет.

И горько-сладостно,

  пусть на мгновение,

От непонятного

  душа замрет.

Изба избой,

  каких немало

Стоит у пыльных большаков,

Какие Русь наоставляла

Еще от дедовских веков.

И что мне,

  что в избушке этой

О старых четырех углах?

И все же незажившей метой

Вдруг припечет,

  как на углях.

Домой мы изредка писали

И обещали каждый год

Родителям:

Нагрянем сами

На августовский огород.

Когда,

  случалось, приезжали:

С дороги — в баню

  и к столу.

И в рамках на стене дрожали

Ребячьи грамоты в углу.

А там опять —

  в ином просторе:

Один моряк,

Другой — пилот…

На радость той избе иль горе,

Благословившей нас в полет?

Осенние поля текут со всех сторон —

В раздумье окунает нас природа.

У предков наших

  добрый был закон:

Заботиться о продолженье рода.

Мой дед Антон имел двенадцать душ,

У деда Осипа семья поболе…

Их не пугала ни мокреть, ни сушь,

Ни ожиданье недорода в поле.

Явился в мир Антонов сын Иван,

У деда Осипа явилась Катерина…

И снова длится древний род славян —

В семье крестьянской поджидают сына.

И вот я есть —

Мужик,

  солдат,

  поэт.

Дана мне власть над песней и оралом.

В ответе я за весь подлунный свет.

Но мне всегда чего-то не хватало.

Мне боязно признаться:

Я один.

Совсем иное —

  братовей бы восемь!

И сам хорош:

Скучают дочь и сын.

А на моем дворе

  бушует осень.

Шумят дожди —

Несут хлебам урон.

В полях нехватка нужного народа…

У предков наших

  добрый был закон:

Заботиться о продолженье рода.

В душе моей российские Иваны

Как звезды в небе —

Нету им числа:

Оратаи,

  ваятели,

  смутьяны

И мастера иного ремесла.

Коль памятью не слаб —

  бери повыше:

Иванов знаменитых знала Русь…

Иван мой спит,

Пожалуйста, потише!

Но зашумите —

  я лишь усмехнусь.

Ведь нам не привыкать,

Нам,

  внукам дедов,

Праправнукам и Невских, и Донских,

Падения и взлеты —

  все изведав,

Мы свято верим в сыновей своих.

В сараи,

Как в музеи, спрятав сохи,

Мы честью пахаря,

Как прежде, дорожим.

И на заре космической эпохи

Земная суть —

Зерно обычной ржи.

И пусть наш век,

Как паруса тугие,

Орбиты рвет,

Ликуя и грозя.

Хоть Русь теперь не та

И мы другие,

Но без Иванов нам —

Никак нельзя.