Сберегите цветы полевые

Мы что-то потеряли все,

Покинувшие поле в горе, —

И тот, кто властвует на море,

И тот, кто строит на Чусе.

Давно ушли судьбу пытать.

Перед землей мы виноваты.

Грядет священный час расплаты —

Ни вволю есть,

Ни в меру спать.

Тогда ты, может быть, поймешь

Упрек родительницы кроткой,

Что без тебя растила рожь

И коротала век короткий.

Ведь ты забыл, как держат косу,

Не говоря уж об ином:

Который год не кажешь носу

В осевший под березой дом.

Тебе придется дать ответ

За день недавний — день вчерашний,

За ольхи черные,

Что пашню

Заполоняли столько лет;

Понять самой вины причину,

Зазря не возводить хулу

И все принять,

Как должно сыну:

И наказанье, и хвалу.

На перекрестье двух дорог,

Земля,

Перед тобою каюсь

И от вины не отрекаюсь.

Прими же сына на порог!

До соседнего села

Через рощу

Мне ходить бы на блины к тощей теще,

Шалью шелковой болезную одаривать,

Под наливочку неспешно разговаривать.

И не знать бы ни беды,

  ни тревоги, —

Чтоб молодка завсегда на пороге.

Будь с покоса ты,

  с колхозного собранья,

Чтобы Дарьюшка —

Сплошное пониманье.

До полночи дожидалась бы встречи,

Ни словечком супротив не поперечив.

Да и я уж радость-женушку пестовал бы:

Обходился б не как с бабой —

Как с невестою…

Спохватился я от дум —

Коченею!..

А совсем недавно хаживал с нею,

С самолучшей на округу нашу девкой,

Да пошаливал под окнами припевкой…

И с чего бы вдруг ко мне охладела?

Я до ней,

А у Дарьюшки — дело:

То концерт,

То громкое чтенье,

То по Красному Кресту обученье.

Ох, не по сердцу мне Дарьины учения

Допоздна у сельсоветчика Евгения!..

Иль позарилась на твердую зарплату,

Захотелось на готовые харчи?

Понаскучило вынянчивать лопату

Да выстаивать на зорьке у печи?

Или душеньку твою,

Душа-девица,

Соблазнило,

Подкузьмило в недород?

Как же мне-то быть беспечным

Ухитриться,

Заявиться прежним гоголем в народ?!

Эх, не я ли первый парень на деревне,

Хоть с гармонью,

Хоть с саженною косой!

Ты ходила бы при мне под стать царевне,

На покатых —

С огнерыжею лисой!

Ничего, что трудодень не давит спину,

Нам уменья на житье не занимать:

Ремесло в котомке за плечи закину —

Словом-лихом попрошу не поминать.

Заявлюсь домой

Не с дохленькой зарплаты —

На плечах моих похрустывает хром!

Захоти —

И выстрою палаты:

С топором-то посподручней, чем с пером!

Или, может, гармозень моя осипла,

Не сумеет отчебучить «скобаря»?..

И какого черта к этому прилипла?!

Ох, гляди, невеста,

Вышло б не зазря!

Мы еще того Евгения спытаем!

Не на слово,

На двужилистый кулак!

Уж такая ли любовь его крутая,

Да и костью председателишко —

Как?

Шел деревней Первомай

В красное одетый…

Ох, Евгений, не замай,

Сердцу нет запрета!..

День, как солнышко, горел

Дарьюшкиным взором,

И в обиде все же грел

Жарким разговором.

Не до митинга,

Когда

Сердце ох зашлося:

Думы душеньку — беда! —

Доконали вовсе.

От колонны я в кусты —

Будто бы по делу.

И наметом три версты —

Лишь в ушах свистело.

Сердце — молотом в виски!

Хоть не дюже чинно, —

Сняв ботинки и носки,

Дую босичиной.

На пригорке сельский клуб —

Хоромина нескладная…

— Дарья,

  Даша, приголубь,

Моя не-на-гля-дна-я!..

Мне в ответ —

Секут глаза:

Встречают словно грешника.

И не Дарья,

  а лоза

Середи олешника.

Как ножи, зрачки грозят,

Судят незнакомостью.

Девки,

  бабы,

  мальцы —

В ряд:

Вся деревня полностью.

Возле Дарьи, как прирос,

Евгений приспособился.

А по мне —

  мороз, мороз! —

Ишь кого сподобился!

Ухватясь рукой за стол,

Похрустываю пальцами.

Гармонист щербатый пол

Выстеливает вальсами.

Разломились пополам,

Ахают малиновы.

Ветер вьюжит подола,

Ситцевы, сатиновы.

Выдаю земной поклон —

Лишь бы Дарью взять в полон,

Закрутить бы в огневой

Да из клуба вызволить,

На лужайке медовой

О сердечном выспросить.

Встал Евгений.

Голос — медь:

— Что ты прешься, как медведь?

Я к нему:

— О чем вопрос? —

Кинул левой бровью,

Руку правую занес

Этак — для здоровья.

Вот так раз:

Пластом лежит.

Дарья побелела,

В карих слезынька дрожит,

Горько, оробело…

Вгорячах,

Да понял я:

Дело, паря, полынья!..

Молодик над пожней, словно коса,

Звенящая над плечом в ожидании трав…

О боже,

О чем это я, о чем?..

Дымилась,

Ручьилась роса, лезвием поиграв.

Земля наплывала, текла под взмах:

Бескрайность и ты —

Один на один.

И этот захлеб высоты!

И кажется —

  счастье в твоих руках.

И ты —

  у вечности сын!..

Хоть сорок лет с тех пор пронеслись,

Все не забыть того июньского дня:

Евгений и двое,

Будто коней покормить,

Завернули в луга,

Сказали: садись!

И ствол вороненый

Слепо глядел на меня.

Явь или сон?

Но верь — не верь:

Решетки ржа когтит голубень.

Слышно:

Протопает часовой,

Застонет натужно скрипучая дверь…

И этак —

  который день!

А мне бы на волю,

С косой в луга!

Не ждет страда,

И рук нехватка.

За перекатом темны омута,

На зорьку жерлиц бы наставить туда:

Щука теперь до жора падка…

Мне думалось:

Травы заждались меня,

Роняют росины,

Как слезы мужские.

Не знал, что Россия в захлебах огня,

Военным набатом объята Россия!..

Клацнул, как выстрел, за дверью замок,

Ударило светом в глаза жестоко.

— Капут совьетам!..

Ты нам мог

Помогать очень-очень много!.. —

Сижу

Глаза протираю:

«Брысь!..»

Добро бы Женька,

А тут почище!

Мерещится?

Вроде нет.

Откуда взялись

Эти кованые сапожищи?

Тянется в рыжих волосьях рука,

Хлопает по плечу, как брата.

На вопросы молчу.

Гляжу на черного паука,

Рукав облапившего горбато.

А немец с ухмылкой

Богато сулит

За службу лакея и деньги, и счастье

«Шалишь!

И елеем, и прочим я сыт…»

А сердце от дум —

На части!

Вали,

Подкидывай, не скупись —

Будет тебе работа!..

Эх, недотепа, нескладица-жисть!

Мне бы лишь за ворота!..

Елки чернеют копьями,

Целятся в месяц багряный.

Псковскими зыбкими топями

Шли партизаны.

Нянчить бы нам руками

Не автоматы —

Землю,

Песнями да стихами

Щедрость ее приемля!

Горько

В неполных двадцать

Отплакать и отсмеяться,

Тихому хлеборобу

В поле идти солдатом,

Пашни первую пробу

Брать не плугом —

Гранатой.

Давит на плечй доля,

Нет, не косой —

Прикладом.

Сердце гудит от боли:

Надо,

  надо,

  надо!

Ночь тяжела в болоте.

Ночь добра на подходе.

— Доты!.. —

Шепот по роте,

Будто озноб проходит.

Хутор баней ветхою

Мне заслонил полмира,

Красной остался меткою

В карте у командира,

На сердце отпечатался,

Пулей ко мне посватался.

В горе Россия суровела,

Взглядом строгим темнела,

Доты и дзоты строила,

Смелых вела и несмелых.

Благословленным

Ярость

Круто вздымала жилы…

Мне на последнюю малость

Лишь бы силы хватило!

Только бы дотянуться

К доту ценой любою…

Сутки,

Вторые бьются:

Пятеро… трое… двое…

Эти минуты стоят,

Может быть, целой жизни!

Двое.

Остались двое.

Благослови, Отчизна!..

В ярых отсветах черные кости

Над рекой запрокинул мост.

Каково погулялось вам,

Гости?

Каково прогулялось «нах ост»?!

Приюти меня, вдовушка-ночка,

У заступника-валуна,

Подсоби дотянуть до лесочка,

Ты же можешь, темным-темна!

Остуди,

Охлади сентябринами

В добрых чащах с густою листвой,

Переспелыми журавинами

Да прохладою луговой!

Некрещеный,

Готов я взмолиться,

Проползти под кустами кротом.

Причастился глотком водицы,

Беззащитный, лежу под кустом.

Мне бы только покромок поляны

Одолеть,

Превозмочь до зари.

Рубцеватые раны — каляны,

Отомщения поводыри.

Как ремнем,

Перехваченный болью,

Обнимаю земную юдоль.

Сто шагов до лесного раздолья —

Сто кинжалов в открытую боль!

Захватил пятернею осоку,

Через кочки —

Привал, перевал…

И послышалось:

Будто бы сбоку

Кто-то стонет,

На помощь позвал?

Не ошибся!

Зеленые точки

Прострочили и стоны, и ночь.

Я, как видно, родился в сорочке,

Мне бы к лесу

Да тихонько прочь…

И с чего бы

В звенящую свару

Пустоты, черноты и огня,

Как в предбанник сквозной с перепару,

Потянуло всем телом меня?

И откуда в навылет пробитом

Моготы на такое взялось:

За плечами с живым иль убитым

Проползти ту поляну насквозь?

Я очнулся под яростный стрекот

Пировать прилетевших сорок.

С неба сыпался «юнкерсов» рокот.

Багровел,

Разгорался восток.

Приподнял я спасенного мною,

Отвернулся —

Хоть плачь над собой.

И какой непонятной виною

Провинился я перед судьбой!

Меж разлапин корявых корений,

Как вчерашнее —

Вспомнить изволь, —

Председатель Совета Евгений —

К новым бедам да старая боль!

Оказалось,

Ничто не забыто.

Я привстал у замшелого пня —

Потемнело, зарею омыто,

Голубое рождение дня.

Шаг за шагом,

Без думы, без цели —

Лишь бы прочь от былого уйти.

А оно, как столетние ели,

На моем поднималось пути.

Уходил, спотыкаясь, в былое,

Будто кончилась в мире война;

Отступало вчерашнее злое,

Лишь осталась, как солнце,

Она.

И светила,

Светила глазами,

Ой, какие у Дарьи глаза!

Мне бы выплеснуть горе слезами,

Да откуда возьмется слеза!

Огляделся,

Вздохнул облегченно,

Шевельнул онемевшей спиной.

И деревья, насквозь пролученные,

Расступилися передо мной.

Возвратился я к лобному месту,

Сам себя беспощадно казня.

Председатель все кликал невесту,

Словно жилы тянул из меня.

Я молчал,

Непосильную ношу,

Как судьбу,

Подымал на себе.

Только шаг — и, казалося, брошу

Новый вызов проклятой судьбе.

И шагал я

(К беде иль спасенью?) —

Так впервые ступают по льду.

Через сучья,

Завалы,

Коренья

Пробирался, как будто в бреду.

Как в бреду!..

Но ничто не забылось,

Хоть и круто бывало потом;

Ни брусничника малая милость,

Ни лесничего кряжистый дом.

Навсегда отпечатался в сердце

Председателя въедливый взгляд.

Никуда от него мне не деться,

Не уйти ни вперед, ни назад.

В этом взгляде прочел я такое,

Что поведать достанет ли сил!

А промолвил он вовсе простое:

Поклониться жене попросил…

Будь здорова, сторожка лесная,

Помаленьку живи, не старей!

Да хранит тебя ель вековая

С развеселой семьей снегирей!

От цветов ли,

От диких кореней,

От живой ли ключовой воды

Даже меченный смертью Евгений

Выкарабкивался из беды.

Хочешь, нет —

От затишка лесного

Подаваться настала пора.

В той сторожке оставив больного,

Выходил я опять на ветра.

Раскаленные ветры хлестали,

Смерть чернела над нами, как дым,

Жаростойкие плавились стали,

Каково ж доставалось живым!

На локтях бы дополз до Берлина!

Да не вышло.

Моя ли вина?

Зацепила под Нарвою мина…

Отпустила в деревню война…

Вместо деревни

Недобро

Торчали заборов ребра.

Только береза, как знамя,

Высилась —

Память деда.

Радостью со слезами

Праздновалась Победа.

Мне самому хотелось

Выть от беды, что есть мочи.

Только не терпит дело —

Больно коротки ночи.

Трав развеселой рябью

Вспыхнул край приозерный.

С ветхих подолов бабьих

Сыплются горькие зерна.

А председатель колхоза

Гильзою зерна мерит,

Бабьи считает слезы.

Верит она и не верит…

«Бросить бы все на свете,

Взять да испечь лепешки!

С голода пухнут дети,

Баб покормить бы немножко…»

Думы…

Но с губ ни оха,

Смотрит в землистые лица:

— Спробуем сами в соху,

Выдюжим, молодицы?

Мы не одни,

Подмога —

Три мужика ко времю.

— Бабы, побойтесь бога,

Их и всего-то на племя!..

Шутке смеялись строго,

Хлябко ходили плечи,

Вроде поели немного,

На сердце будто легче.

Доброе же лекарство —

Ядреное кстати слово.

Двинулось бабье царство

Горя добрать земного.

Тенью подернуло дали,

Спины дымятся от пота.

Деды не зря считали

Пашню мужской работой.

Выдохлись молодицы.

Дарья в кофточке белой

К речке спустилась напиться.

Я подошел несмело.

Дарья стоит на камне,

Тычется ветер в колени.

С этакими ногами

В самый бы раз на сцене.

Балую робким взглядом —

Знаю, у наших строго.

Много ль солдату надо?

Ой, молодица,

Много!

Ветер испариной клейкой

Дунул — да прямо в душу.

Ворот у телогрейки,

Черт,

До чего же душен!

Руки —

И те как лишние,

В них что-то еле слышное,

Чуткое и живое

Не находило покоя.

Руки,

Солдатские руки,

Натосковались в разлуке!

Бревна ль меня укатали —

Плечи обвисли устало.

В черную прядь подпалин

Солнышко ль набросало?

Только от баб глазастых

Не утаишь присухи.

Бросит словечко —

Баста!

Ходят землянками слухи,

Радуются старухи.

Слышал сам на неделе,

Бабы меня жалели:

«Вот же нечистая сила,

Мальца-то как присушила!»

Песня идет отавой

По августовским росам.

Шлепает через лавы,

Боса, простоволоса.

В реченьке зачерпнула

Пригоршней лунного звона,

Голову окунула

Клену в шелест зеленый.

Песня ноченькой поздней

Ходит под ливнем звездным,

Девичья, безбаянная,

Жаркая, окаянная!

Может, я виноватый,

Песня, перед тобою?

Как,

Подскажи солдату,

Быть со своей судьбою?

Задождило.

Вторую неделю

И в землянке, и в поле тьма.

Столько дел!

А я не при деле, —

Этак впору сойти с ума.

С потолка,

Словно в душу, капает,

Одиночеству счет ведет.

Темнота по-звериному лапает,

За прошедшее сводит счет.

Хоть петух встопорщил бы перья,

Из души маету пуганул!..

Кто-то скрипнул фанерной дверью,

Осторожно во тьму шагнул.

Неужели и я везучий?

Торопливо коптилку зажег.

— Ты ли, Дарьюшка? —

Взгляд колючий.

И опять между нами круча,

А казалось

Один шажок.

Обалдело стою.

Ни слова,

Словно нечего мне сказать.

Вот бы мне да меня былого:

Этак скинуть годочков пять!

От натужного горького вздоха

Заплясала в землянке тень.

А она:

— Не подумай плохо…

Собиралась который день.

Мне сказали:

Ты видел Женьку

И как будто от смерти спас?.. —

И еще сошла на ступеньку,

Три оставила про запас.

Пересилив озноб,

Устало

Опустился на табурет.

Пережитое вырастало

И опять огнем и металлом

Все пытало,

Пытало,

Пытало,

Будто скрыл я какой секрет.

Знать и впрямь приходилось туго:

Дарья руку мою взяла

И прижала к груди упругой,

А сама

Будто снег бела.

По-девчоночьи вдруг прильнула

И отпрянула.

Верь не верь:

Только взглядом шальным

  стрельнула

И без слов,

Словно птица, — в дверь.

Время воронки заносит —

Празднует жизнь над войною.

Женские слезы в колосьях

Спеют в июньском зное.

Вызрели и что звезды

Падают —

Слышно людям.

Бабы вздыхали:

Не поздно ль?..

Этак без хлеба будем!

Бабьи глаза влажнели,

Солнышки в них дрожали,

Солнышки еле-еле

Сдерживались на ресницах.

И на день не пожелали

Откладывать жатву жницы.

В поле до поздней ночи

Старый и самый малый.

— Охтеньки,

Нету мочи!.. —

Кто-то спиной усталой

Хрустнет

И снова в поклоне

Гнется к земле влюбленно.

Жжется стебель в ладони,

Словно огнем спаленной.

В серп, словно в месяц,

Пястью

Снова стебли заводит…

Нету страшнее власти,

Нету превыше власти —

Хлеб половодит!

Силы лишь бы достало

Выстоять,

Не свалиться!..

Родина, ты помогала

Мне, словно небо птице.

Ты и Дарья!

Безгрешный

Взгляд ее ливнем вешним,

Сердце мое омывая,

Лился, как солнце в мае.

Шепчут сухие губы,

Полные терпкой полыни:

— Любый, не надо, любый!..

Помню тебя доныне!.. —

И притянула жесткой,

Ласковою ладошкой…

В реку растопленным воском

Лилась заката стежка.

Месяц в воде — подковой,

Хочешь —

Бери на счастье!

С ношей своей бедовой

Шли мы во звездной власти.

Речка у ног плескалась,

Выгнув дугою тело.

Лунная зябкая алость

Рябью переливалась,

В травах густых звенела.

Здесь и былинка каждая,

Вырасти в песню жаждая,

Слышно,

Как голос пробует,

Песня наша особая…

Слава богу,

Хлеба чистой ржицы

Испекли сегодня молодицы.

Коркою поджаристою, хрусткой

Тянет аппетитно за околицу.

Села и деревни старорусские

Радостью тихонько обзаводятся.

Из деревни, спрятанной в подполье,

Дух смолистый вытесняет сырость.

Первый сруб на пепелище вырос

С окнами в лучистое раздолье.

Солнцем августовским накалены,

Бревна зажелтели, словно свечи.

Лесом окоренным просмолены,

Опьяняют Дарьюшкины плечи.

От любви и бабьих пересудов

Я хожу хмельной уже неделю.

Ныне обо мне толкуют худо,

А давно ли охали-жалели.

Мне-то что:

Поговорят и бросят, —

По бревну топор гуляет злее.

А вот Дарье,

Что ни день, — подносят

Стопочку ехидного елея.

Зыркнув глазом, шепчут:

— Ты слыхала,

Твоего-то видели в столице! —

Горемыки-бабы,

Разве мало

Горюшка на выжженной землице?!

Суды-пересуды —

Лишь начало,

Дарью не такое ожидало!

Женщины знали, что ли?

Слух обернулся былью:

Мне будто в рану — соли,

Как топором по крыльям.

Кто-то орал натужно:

— Дарья, встречай армейца! —

Разом колючей стужей

Мне захлестнуло сердце.

Дарья с лицом иконным —

Рядом с безруким мужем.

В карих очах бездонных

Зреют любовь и ужас…

Я и Евгений

  сидим на бревне.

Курим,

Молчим и курим.

Как перед штурмом,

Как на войне,

Курим да брови хмурим.

Всякое было:

Бивали меня,

Сам не скупился на сдачу.

Тут же

Только дым без огня —

Экая незадача!

Женька без рук,

Будто кряжистый пень, —

С этаким наработай!

Пристально смотрит в закатный

  день,

Соображает что-то.

Вдруг повернулся,

Подался ко мне,

Черти в глазах заиграли —

Вилами недругов этак к стене

Прадеды припирали.

— Поговорить вот хочу с тобой, —

Он процедил невнятно.

— Не возражаю,

Спор любой

Лучше драки, понятно.

Женька привстал

И невпопад,

Словно для протокола:

— Надо к учебе пристроить ребят,

Отдал бы сруб под школу!

Я сплюнул окурок:

— Да в срубе ли суть?

Думал, о деле будешь!.. —

Женька с усмешкой:

— О Дарье забудь,

Аль, может, мне руки добудешь?..

Ловко придумал:

Хотя и без рук,

Хватка — рукастому впору!

Понял я Женьку:

Поладим не вдруг —

Сдвинь-ка такую гору…

— Что ж, будь по-твоему, —

Говорю, —

Пока что при силе руки —

Сруб ребятишкам под школу дарю,

Малым нельзя без науки.

Только, начальник, ответом уважь:

Помнишь, перед войною,

Спор первомайский неконченный наш?..

Это не ты ли…

На карандаш,

Чтоб посчитаться со мною?

Женька поморщился:

— Кто ж задает

Этакие вопросы? —

Он ухмыльнулся,

С лесины встает.

— Дай-ка еще папиросу…

И зашагал.

А я стою.

Ухмылка — как штык под ребра.

И снова у пропасти на краю —

В былое гляжу недобро…

Обронила Дарьюшка слово,

То не слово —

Переспелое зерно:

— Мне от Женьки, словно от былого,

Не уйти с тобою все равно.

Не уйти!.. —

И дрогнули ресницы,

Тихо бросили прощальную зарю…

Мне и ныне ожиданье снится,

Будто снова с Дарьей говорю.

Так вот и осталась ясноликой

Без платка у пахоты стоять.

Оплетал я словом-повиликой

И такое загибал —

  честная мать!

Говорил:

— В колхозе на Кубани

Манной с неба

  сыплется зерно,

Там тебе и клубы,

  там и бани, —

Разве ты не видела в кино!

В город путь нам тоже не заказан,

Вот уж где хозяйкам благодать… —

Но ни хлебом городским,

Ни газом

Дарью не сумел с собой зазвать.

Просыпаюсь утром, как побитый,

Виноватый в чем-то перед ней,

Виноватый перед необжитой,

Дедовской землею позабытой,

Что лежит в плену у купырей.

Купырьё и Дарье непосильно, —

Мужняя,

Да на земле — вдова.

Ей в страду

В помощники обильно

Сыпали слова,

  слова,

  слова…

Кто же Дарье на поле поможет?

Женька —

Не помощник и в дому,

В сельсовете, знай, бумажки множит —

Дело подходящее ему.

От зари до ночи сельсоветит —

Кто-то должен справки выправлять!

Прошлое ему теперь не светит.

Не река,

Не поворотишь вспять.

Мы познали цену горькой сласти,

Как познали деды власть земли,

И не потому ль искали счастья

От родимых пажитей вдали?

Сколько нас в тяжелую годину

Подалось за счастьем в города?

О земля,

Прости,

Прости же сыну

Без тебя пропавшие года!

И теперь в краю моем мшарином

На земле негусто мужиков.

Но зато и к нам пришли машины,

Как посланцы будущих веков.

Я и сам хочу поверить в чудо,

В царство сверхкосмических идей.

Но машинам тоже очень худо,

Как земле, без нас —

Простых людей.

Столько годов —

  легко ли! —

С лесами,

  с лугами в разлуке…

Грустью туманится поле,

Ноют о бороздах руки.

Старую боль морозом

Время не прихватило.

Все же сбивается в грозы

В жилах земная сила.

Дума —

Все выше, выше,

Солнышком пропекает.

Полюшка вздохи слышу —

Поле меня упрекает.

Видится мне:

Над рекою

Перезревают травы…

Мне не дает покоя

Память — моя отрада,

Память — моя отрава!

Дарья хлеб из года в год растила,

А сама чуть свет

(По чьей вине?)

За буханкой десять верст месила

Псковскую грязюку по весне.

А потом весь день за парным плугом,

К ночи — хоть убей —

Ни сесть, ни встать…

Но настало время

По заслугам

Дарье за труды ее воздать.

За труды ее и за терпенье,

За любовь дочернюю к земле.

На печищах выросли селенья,

Пролегли дороги средь полей.

Колосится рожь по косогору,

Льны голубизною занялись…

Год от года меньше недобора —

Расправляет плечи

Наша жизнь.

Нашу память время не остудит —

Знаем цену трудной борозде.

Дарьино добро —

Служенье людям

Безответно,

В счастье и беде.

С тех борозд земных,

Послевоенных,

От мозолей на ее руках —

Зримые пути к сердцам,

К Вселенной

Пролегли на долгие века.