Сберегите цветы полевые

Я, кажется, еще не понял,

Зачем пришел на этот свет:

На топоре обжечь ладони

Или познать какой секрет?

Уйти в раздумье, как в берлогу,

С молвою не вступая в спор?

И все ж найти свою дорогу

Невзгодам всем наперекор?

Иль жизнь несуетно простую

Среди родных полей вести?

Или, как жилу золотую,

Любовь нежданно обрести?

И за нее любую долю

Принять,

Как благостный покой?

Иль замереть вот так от боли

Над неожиданной строкой?

Порой придавит скукота:

И я скорее мчусь из дома

Попутной,

  к старикам знакомым,

Где вечно топится плита.

Присунусь зябко у огня —

До косточек промерз в дороге.

Мне обжигает жаром ноги —

Покой вливается в меня.

Как видно,

  это испокон:

Цветет в крови огня живина,

Из самой сердца середины

Исходит облегченья стон.

И час,

  и два сижу молчком,

Дымит меж пальцев сигарета…

Подкатит к сердцу теплый ком

Да и растает без ответа.

Который год я лажусь ехать в дебри

Калашниковской дорогой деревни.

«Как постарел!..» —

Приму соседок ахи,

Раздам подарки —

  шали да рубахи.

Как в детстве,

  посижу в кустах на речке,

По-стариковски полежу на печке.

Вспашу делянку дальнюю за брата —

Здесь начинали вместе мы когда-то.

Грачатами бежали за «фордзоном»,

Цены не зная майскому озону.

С поклоном низким

  заявлюсь я к полю —

Потери отдаются в сердце болью…

Сулился нынче быть в родных болотах,

Да, знать, опять мне помешает что-то.

А по ночам Калашниково снится,

Совсем бы мне туда переселиться.

Будем вместе веселиться —

Ключик ты нашел к «частице»

И открыл ее, как двери

В старый бабушкин чулан.

Я сначала не поверил,

Думал — хвастает Иван.

А сегодня на экране…

Пригляделся:

Точно — Ваня.

Он в халате белоснежном

И в перчатках, как хирург.

Ты напомнил мне о прежнем

Добротой спокойных рук.

Родился Иван в рубашке,

Со своей чудной замашкой.

Забредем в горох к соседу —

Тут, конечно, не зевай!

А Иван начнет беседу,

Словно мы попали в рай.

Чуть чего — я ноги в руки

И подальше от науки.

Нас сосед учил крапивой —

До сих пор зудит спина.

Ты «удачлив» был на диво —

Не моя, прости, вина.

Встретил я того соседа,

Про тебя завел беседу.

Старый видел передачу —

Сбил ты деда наповал:

Говорит и чуть не плачет,

На горох зеленый звал.

Они встречаются не часто,

Не чаще,

  чем в тайге женьшень.

На мир глядят они глазасто,

Всегда светлы,

  как майский день.

Их называют простаками,

И чудаками их зовут.

Но кто они?

Не знают сами.

И вряд ли скоро их поймут.

Чудак последнюю рубаху

Отдаст,

  оставшись нагишом.

Он вроде не подвержен страху,

Ему и плохо —

  хорошо.

Он перетерпит,

  перебьется,

Перезимует как-нибудь.

На дармовщину не упьется…

Он, может быть,

Всей жизни суть —

Та самая,

Что в чистом виде

Явилась доброю звездой?

Он никого-то не обидит,

Восстанет сам перед бедой.

Сидит смиренно у калитки —

Ему под солнцем благодать.

Обобранный,

  считай, до нитки,

Глядит:

  чего еще отдать?

И рано ль,

  поздно ли

Пройдоха

Заявится,

  ну как на грех,

И оберет его до вздоха.

И все ж чудак —

Богаче всех.

Сосед с рожденья никому не верит,

В самом рожденье

  он узрел обман.

На сон грядущий запирает двери.

Как двери,

  запирает и карман.

Который год

  мы дружбу не наладим.

В любых делах,

За что бы ни взялись,

Он в выгоде,

А я всегда внакладе —

У нас вот так-то

  счеты завелись.

Красуются березы над прудами,

Сердца людские трогают до слез.

Не долго думая,

Сосед дровами

Решил обзавестись

  за счет берез.

Топор занес.

Я цоп его за руку —

Тут было вволю дыма и огня…

Спасибо дому:

Взяли на поруку

Как хулигана злостного

  меня.

Известно всем:

Соседские амбары

Трещат по швам от всякого добра.

А вдруг что надо —

  малый или старый

Бегут ко мне,

Ко мне бегут с утра.

Уж знают —

У меня-то без отказа.

Отдать не брать —

  на это я мастак.

И тут сосед нашелся:

— Для показа

Он бескорыстный этакий простак.

Мудрец сказал:

— Пренебреги! —

И перст воздел над головою.

И я подумал:

Что со мною?

Вернусь-ка на своя круги.

С тех пор я многим пренебрег,

Что ежечасно донимало:

Забыл,

  что ты во зле сказала,

Хотя досель забыть не мог.

Не огорчил меня навет,

Что на меня возвел коллега.

Я босиком иду по снегу,

Но у меня простуды нет.

Я не ответил на хулу,

Впервые не заметил мести,

Не отворяю двери лести,

Взашей,

Взашей, гоню хвалу.

Умей ненужным пренебречь,

На мир взирай великодушно —

И он у ног твоих послушно,

Как добрый пес, захочет лечь.

Мудрец-то прав:

Пренебреги!..

Живи улыбчиво, красиво.

Я стал покладистым на диво.

Зубами щелкают враги.

О боже мой, не хочет сердце биться,

Все норовит совсем остановиться.

А я никак не слажу сам с собою,

Готов принять возмездие любое.

Принять за то,

Что всем ветрам открытый,

Что чаще был голодный,

Реже сытый.

Вдруг затоскую по июньской ночи,

Заманчивой,

Как у любимой очи.

Приму печаль

  сквозной осенней рощи,

Во тьме спущусь

  к шальной реке на ощупь,

Как будто я не слышу сердца сбои

И не помечен трудною судьбою.

Дожить бы до весеннего разлива,

Уткнуться ветру

  в ласковую гриву,

Прислушаться,

  как чибис в небе плачет…

И все-таки мне верится

  в удачу.

Кардиология.

Просторная палата.

Костлявый кто-то спрятался в углу.

Так вот она —

  за все,

За все расплата…

Вдыхаю воздух —

  вязкую смолу.

И потолок,

  как палуба, покатый,

От лампочки —

  зеленые круги.

А мысли заблудились вне палаты —

Друзья оставлены,

Не прощены враги…

А тот костлявый, в белом,

  шевелится,

То позовет,

То сам идет ко мне.

Хочу кричать:

«Не уходи, сестрица!» —

Но крика нет —

  не по моей вине.

Не по моей вине опять не спится,

И кажется:

Я здесь давным-давно…

Мне лишь бы в этом мире зацепиться

Хоть взглядом за рассветное окно.

Диагноз, как выстрел, точен.

Спускаюсь по виражу,

Тихонько на обочину

Из жизни ухожу.

И вовсе затих,

Подумав

О бренности бытия.

Покликать бы односумов:

«Прощайте, мои друзья!

Не поминайте лихом!»

Поглубже вдохнул глоток

И по-матросски, тихо,

Пошел на последний виток.

И встретился вдруг глазами —

Какие глядели глаза!

Коснулась лица руками —

Меня щекотнула слеза.

Слеза!..

Да не я ли матросом

Разгуливал по волнам!

Мне вскинуться альбатросом

И пасть бы к ее ногам!

Я простынь тяжелую скомкал,

Подался чуть-чуть вперед…

Спасибо тебе,

  Незнакомка,

Матросы — надежный народ.

Что значит «Т-зубец» в кардиограмме,

Узнал я, на свою беду.

Я накрепко прикован к панораме:

Лежу, как в тягостном бреду.

Торчат тоскливо трубы кочегарок,

Ленивый дым над крышами курят,

А в небе мутном

  солнышка огарок

Чуть теплится

  который день подряд.

И если приподняться на постели,

Увижу Троицкий собор.

Кресты над куполами

Еле-еле

В тумане различает взор.

Готов отдать я

  сердце на поруки.

Велю себе:

  а ну-ка помолись!

Авось всевышний снизойдет,

За муки

Безбожнику подарит жизнь.

Прислушаюсь к себе.

Но не услышу

Я благости в душе своей.

И не спаситель крыльями колышет —

Поземку гонит суховей.

Январский день —

  короток и печален —

Опять у моего окна.

И верой в жизнь

  я до смерти отравлен.

Откуда все-таки она?

Спасибо, батя, за науку,

Хотя она и тяжела.

Но, положа на сердце руку,

Она вперед меня вела.

В ней суть отчаянно-хмельная,

Хвати —

И по морю пешком.

Из века в век она, шальная,

В миру ходила с посошком.

Гонимая,

И все ж колюча, —

Она и в рубище красна.

Ходила, дьявольски живуча,

И улыбалась, как весна.

Как на дрожжах, на ней вскипали

Бунты по русским городам,

Ее ломали и пытали…

Ее в обиду я не дам.

Я называю белым белое,

А черным черное зову…

Пробито сердце неумелое —

Я навзничь падаю в траву.

И все же вскидываю руку —

Как будто в ней

Заряд свинца…

Спасибо, батя, за науку,

Я верю правде до конца.

Невзгодами с лихвой богаты,

Живем,

Нещадно жизнь кляня…

Наваливались дни-накаты

Как будто бревна на меня.

И вот пришлось:

Лежу придавлен

Больничной простыней-плитой.

Но каждой клеточкой направлен,

Стремлюсь

  отнюдь не в мир иной.

Беда,

Натешившись досыта,

Быть может, стряпает кутью…

А вот душа моя открыта,

Цветет навстречу бытию.

И тянет губы, как теленок

(От счастья сам я замычал).

Не плакал я, считай, с пеленок,

А тут, брат,

  чуть не подкачал.

Гляжу под чуткие ресницы

В глаза с веселой синевой:

И верю —

Ласковей сестрицы

Не знал я в жизни никого.

Теперь бы давние напасти,

Бывалой силы добрый хмель!

Я понял, что такое счастье,

Познав больничную постель.

Я даже не подозревал,

Что он живет на свете.

В больнице сроду не бывал,

Но вот везут в «карете».

Теперь лежу. Освобожден

От дома и от службы.

Владеет мною полусон,

А может —

  что похуже.

И надо мною человек,

С глазами следопыта,

Глядит из-под тяжелых век —

Тревожно и открыто.

И день,

  и два —

Он все со мной…

А я как будто снова

Веду с фашистом смертный бой

У рубежа лесного.

Огнем зажатый с трех сторон,

А за спиной — болото.

А надо мною крик ворон…

И дьявольски охота

Мне жить в свои шестнадцать лет,

Испить речной водицы.

И чтоб не застили мне свет

Картавящие птицы.

С гранатой я шагнул вперед,

Кляня врага безбожно…

Очнулся.

Нет, не подведет,

С таким в разведку можно!

У каждого своя болячка,

А коль своя,

Так и мила.

Иной готов, о ней судача,

Допечь палату добела.

Он за день повторит раз двести

И про укол,

И про клистир…

Каталка катит злою вестью,

Больничный оглушая мир.

Но тут как тут дедок запечный,

Затеет важно разговор:

Мол, под луной никто не вечный

И господа гневить — позор.

А сам восьмой десяток кряду

Тихонько фукает в усы.

— Дедок, годов твоих не надо,

Добыть бы сердце, как часы.

Нам, право, шутка не помеха,

Готовы хохотать до слез.

Не от добра идет потеха…

Дедок-то прав —

Не вешай нос!

Река лежала, как в неволе, —

По ноздри самые в снегу.

И у нее в застывшем горле

Который месяц ни гу-гу.

Лежала тихо и смиренно,

Исхоженная вкривь и вкось.

Но вот набрякли тропы-вены —

Их тело синевой взялось.

И я сгорал от нетерпенья,

Апрель несуетный кляня, —

Когда же кончится мученье?

Как будто лед давил меня.

Я поторапливал недели

И верил —

Все же повезет.

…И вот тайком встаю с постели

Иду к реке,

  где стонет лед.

Не оторвусь,

Гляжу на льдину,

Что морду сушит на лугу.

Не то что выплыть на средину —

Шагнуть на льдину не могу.

Не фигурально выражаясь,

Не ради красного словца:

Который месяц сердцем маюсь,

И не видать тому конца.

Оно давным-давно разбито —

Я в этом убедился сам.

Но вот, тоской больничной сытый,

Я снова обращаюсь к Вам.

Вы снизойдите,

Положите

На грудь мою руки тепло.

И я,

Как новый долгожитель,

Опять взгляну на мир светло…

Увижу,

Как в окошке звонко

Апрельский полыхнет огонь…

И сердце с радостью теленка

Счастливо тычется в ладонь.

В реке Великой плавится заря

И утекает в озеро Чудское.

Мне видятся далекие моря.

Сижу смиренно, предаюсь покою —

Мне видятся далекие моря.

Полярная звезда над головой

Надеждой засветилась в темном небе,

Доволен тем, что все-таки живой.

Я размышляю о насущном хлебе.

Уж тем доволен, что пока живой.

Над берегом кремлевская стена,

Ее венчает Троица святая.

Ко мне вернулась, кажется, весна.

Как хорошо домой явиться в мае!

Ко мне вернулась, кажется, весна.

В реке мигнули первые огни.

Комар проснулся, тянет на добычу.

Прислушайся и голову склони:

Как хорошо домой мальчонку кличут!

Прислушайся и голову склони.

Не верю дню рожденья слепо,

Хотя на бланке есть печать:

Не мог же взяться я из пепла,

Из ничего себя начать?

Бог весть какими шел путями,

Чтоб видеть,

  слышать,

  просто жить.

Из лыка первыми сетями

Меня пытались изловить.

А я в воде,

  подобно блику,

Был удивительно живуч,

Взлетал над лесом легче крика

И прятался в наплывах туч.

И не случайно,

Лишь стемнеет,

Сажусь я, молча, на крыльцо.

Моя душа, как даль, светлеет,

Подставив космосу лицо.

От непонятного застыну,

Чему-то горько улыбнусь

И, распрямив внезапно спину,

Навстречу звездам засвечусь.