Счастливые неудачники

От автора

Двух героев этой книги — Юрия Валентиновича Трифонова и Федора Александровича Абрамова я наблюдал вместе единственный раз. Было это в июле 1973 года, в Дубултах.

К тому времени они давно уже были не то что близко знакомы, но даже дружны и пристально и, может быть, чуть ревниво следили за творческими успехами друг друга. Ходили они в лидерах двух наиболее живых и отчасти соперничавших направлений тогдашней нашей художественной словесности — так называемой «городской» и «деревенской» прозы. Но бремя общественного положения, которое нес каждый, не чувствовалось в их отношениях…

Рассказываю об этом не для того, чтобы плоско проецировать нравоучительный пример из прошлого в настоящее. Мол, сейчас страсти между «почвенниками» и «западниками» накалились, а смотрите — как было!

Нет, в этом предисловии мне хочется лишь рассказать читателю, почему я занимаюсь биографическими историями современных писателей и почему такое название получила книга.

Биография художника — это редчайшая сфера, где воедино слиты частное существование человека и жизнь его духа. Поэтому нет, на мой взгляд, ничего увлекательней, как рассматривать, изучать, разматывать такие биографии. Если хочешь что-то понять, чему-то научиться в жизни, воспринять высокий строй чувств и мыслей, то вот для этого — двойная возможность. Особенно — когда перед нами крупный человек и оригинальный художник да еще из числа тех, которых по случайностям судьбы тебе посчастливилось на какое-то время знать лично. Поэтому и сам по необходимости перевоплощаешься то в архивного следопыта, то в психолога, то в историка литературы, то в мемуариста, то в публициста. Такова уж доля биографического повествователя, а с ним и читателя биографий!

С неожиданной стороны открылись мне и отношения Ю. Трифонова и Ф. Абрамова, с которых я начал. Конечно, людьми они были очень разными, по темпераменту, жизненному опыту, по иным общественно-эстетическим привязанностям, по кругу коллег и приспешников, — многое их разделяло. Но прежде всего они были крупными художниками, видевшими цель жизни в служении искусству, а смысл искусства в том, чтобы делать человека свободней и счастливей. И это сообщало ту высоту их отношениям, которая взламывала любую групповую замкнутость.

Теперь опубликованы архивные материалы, и о близости художников говорят документы.

Получив от Ф. Абрамова книгу с новым романом «Две зимы и три лета» и повестью «Пелагея», Ю. Трифонов писал ему 22 сентября 1969 года: «Дорогой Федя!.. Спасибо тебе за „Две зимы“. Рад за то, что эта отличная книга наконец-то вышла, и в таком привлекательном виде.

В Москве меня долго не было, я получил твой подарок лишь недавно по почте. Прочитал твою „Пелагею“. Тоже очень понравилась! Бабенка очень живая, и все люди вокруг — живые. Все так достоверно, сочно и грустно. Такие Пелагеи живут и в городах, работают в учреждениях и тоже мытарятся жизнью — только несколько иначе, чем их деревенские тезки… Но в общем — одно и то же.

Рад, дорогой Федя, за твои успехи.

Обнимаю. Твой Юрий Трифонов».

«Несколько иначе… но в общем — одно и то же», — вот это и есть то, что их сближало.

По статьям и выступлениям Ф. Абрамова рассыпаны самые высокие оценки произведений и личности Ю. Трифонова. После того как в марте 1981 года Юрия Валентиновича не стало, Абрамов назвал «огромной» потерю этого «великолепного писателя».

Но все это было значительно позже. А тогда, в Дубултах, произошла обычная встреча в бытовой обстановке. Надо сказать, что попасть в июльский «бархатный сезон» на Рижское взморье было не просто. Напор желающих намного превышал количество мест в здешнем писательском Доме творчества. В результате Юрий Валентинович, несмотря на широкую уже тогда популярность у читателей, добыл путевку лишь с трудом. Дамы из обслуживающего персонала Литфонда, смилостивившись, в последний момент выдали ему «горящую».

При всей своей невозмутимой флегме Трифонов был этим немало задет и раздосадован. И даже книгу в библиотеку Дома творчества позже подарил, подписав ее шутливым прозвищем: «…Ю. Трифонов — „Горящая Путевка“».

Не знаю, испытал ли трудности с путевкой Ф. Абрамов. Он все же был секретарем Ленинградской писательской организации, а Трифонов никаких официальных постов не занимал. Но высокое начальство не жаловало их обоих и били их в то время в печати почти одинаково, и нещадно.

Разговор при первой встрече произошел такой:

— Ну, как поживают классики? — в обычной своей манере ёрнического балагурства приветствовал Трифонова Абрамов. — Поди, на девятом этаже — в лучших «люксах» живете?

— Это вы — начальство, а мы по «горящей путевке», — потупившись, отвечал Трифонов.

Сразу посерьезнев, Федор Александрович расспросил — как и что, от души чертыхнулся. Потом почти без перехода спросил:

— Слышал, у тебя новый роман вышел — «Нетерпение»? Жду. Буду читать… Я тоже в долгу не останусь, отдарю…

И они заговорили о московских литературных новостях, о народовольцах, изображенных в «Нетерпении», о том, как восприняла критика нашумевший тогда роман Ф. Абрамова «Пути-перепутья» из трилогии «Пряслины», и т. д.

Это был доверительный разговор двух близких литературных друзей.

Теперь — о названии. Легче всего мне было бы сказать, что «счастливые неудачники» — это те, кто своим творчеством и судьбой готовил нынешние общественные перемены, немало за них перестрадал, но не дожил до зари освобождения, не увидел ощутимых результатов своих усилий. Отчасти, конечно, так оно и есть. Однако наполненность слова «неудача» в этой книге, как надеюсь, значительно шире и относится не только к деятельности художников этого ряда.

В метафизическом смысле каждый человек является неудачником, хотя бы уже потому, что его поджидает смерть. Не говоря уж о том, что даже самое большое везение, верх счастья и зенит земного блаженства и величия в реальности неизбежно сопровождаются множеством омрачающих тягот, людских поношений и неудач. Достаточно вспомнить всю жизнь тяготевшие над Цезарем прегрешения молодости — «позор тяжкий и несмываемый, навлекший на него всеобщее поношение», как пишет римский историк Светоний, или же неизменного победителя Наполеона, которого природа наградила маленьким ростом и которому изменяла жена.

Каждый человек — так или иначе неудачник. Но вот как стать при этом «счастливым неудачником» — о том, собственно, и рассказ.

Поскольку все же материал книги — писательские биографии да еще таких художников, которые отчаянней многих бились в сетях подцензурного существования литературы, сошлюсь на документальные свидетельства.

В повествовании об И. Г. Эренбурге речь идет о письме А. И. Солженицына, с которым тот обратился к делегатам IV съезда писателей СССР. Там были вещие слова. «За нашими писателями, — замечал А. Солженицын, — не предполагается, не признается право высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества, по-своему изъяснять социальные проблемы или исторический опыт, так глубоко выстраданный в нашей стране.

Произведения, которые могли бы выразить назревшую народную мысль, своевременно и целительно повлиять в области духовной или на развитие народного сознания, — запрещаются или уродуются цензурой по соображениям мелочным, эгоистическим, а для народной жизни недальновидным».

Притом путь истины от писателя к читателю преграждала многоярусная система «рогаток» и «фильтров». Благополучно выбраться из нее удавалось далеко не всегда, а если удавалось — это и было счастьем.

«Меня били, ох, как били, — писал о себе Ф. Абрамов. — Но проходило время, и выяснялось, что те произведения, которые подвергались наибольшим атакам критики, становились заметными явлениями нашей литературы».

Илья Григорьевич Эренбург, также немало перетерпевший в пору создания мемуаров «Люди, годы, жизнь», будучи умудрен долгим опытом, вздыхал на их страницах: «Стоит писателю сказать нечто за пятьдесят лет или хотя бы за день до того, как это становится общеизвестной истиной, на него все обрушиваются. Но если бы писатели старательно пережевывали аксиомы, то они были бы заправскими дармоедами».

Первооткрыватель в искусстве — всегда возмутитель общественного спокойствия. А если уж художник посягает на покой и показное единомыслие тоталитарных режимов, то на какой-то срок он обречен быть неудачником… Это лишний раз укрепило меня в замысле и названии книги.

1989, сентябрь