Семь смертных грехов Германского Рейха в Первой мировой войне

5. Игра с мировой революцией и большевизация России

Большевизация России, в первую очередь, естественно, была делом Ленина. Однако она была также и произведением Германии. И не только в том смысле, в каком можно сказать, что последующее распространение коммунизма в Центральную Европу было произведением Гитлера. Тому, что со времени Второй мировой войны коммунистические правительства были в Варшаве и Восточном Берлине, Гитлер только поспособствовал - не стремился к этому. Однако тому, что после Первой мировой войны существовало большевистское правительство в Москве, тогдашнее германское руководство Рейха не только решающим образом поспособствовало, но также и желало этого. Большевизация России была осознанной, тщательно обдуманной и в этом одном случае успешной политикой кайзеровской Германии в Первой мировой войне. То, что она была ошибкой, сегодня будут оспаривать лишь немногие.

Это также не было и чистой политикой отчаяния. Германия ни в коем случае не действовала как ослеплённый Самсон, который в героическом стремлении к гибели обрушил на себя дом филистимлян. Совсем нельзя настаивать на том, что Германия стала рассматривать большевизацию России только в момент крайней нужды, чтобы вести борьбу за свою жизнь. Месяц апрель 1917 года, когда германское правительство отправило Ленина в Россию, был золотым месяцем для войны подводных лодок, когда были потоплены суда тоннажем 849 000 тонн и казалось, что поражение Англии предстоит в скором времени. И граф Брокдорф-Рантцау, один из инициаторов миссии Ленина, требовал осуществления этой миссии, "чтобы обеспечить нам победу в последний момент" – победу, не то чтобы только спасение.

С большевизацией России связывалось гораздо больше, чем только сепаратный мир на Востоке с целью освободиться от войны на два фронта. Его можно было бы получить уже в 1916 году от правительства Штюрмера. От большевизации России гораздо больше ожидали Победного мира на Востоке, разрушения России и её долговременного выбытия из числа великих держав. И сначала так и выглядело – будто этот расчёт исполнится. То, что на длительной перспективе Россию посредством её большевизации тем более сделают сверхдержавой, что большевизм на долгое время для России окажется не смертельным ядом, как полагали, но зловещим средством усиления, – тогда никто не мог и подумать. Роль Германии как повивальной бабки при рождении большевистской России не ограничилась предоставлением специального поезда через Германию для Ленина и некоторых других ведущих революционеров. Кроме этого, Германия финансировала большевистскую партийную работу в России летом и осенью 1917 года, которая единственно сделала возможной Октябрьскую революцию. И она летом 1918 года, возможно, спасла жизнь большевистскому режиму в первом и самом большом кризисе его ещё неокрепшего господства – по меньшей мере обеспечила решающее прикрытие с тыла. Вся эта совместная деятельность со всей её невероятной проблематикой с обеих сторон также не была импровизацией момента. Её корни восходят к первому году войны.

Сегодня почти забыто, что Германия Первую мировую войну как раз в своей первой фазе замышляла вполне как революционную войну. При этом перемешивались два обстоятельства: революция как цель войны и революция как средство войны.

Революция, которую Германия действительно желала и к которой как к цели действительно стремилась в последние два десятилетия перед войной, была революцией в структуре государств: установление германского господства в Европе и свержение английского господства за океаном. Это, безусловно, была бы революция величайших масштабов; но революция только в структуре государств, не в общественном устройстве; и даже внутри мира государств революция только в иерархии. Империалистическую государственную систему как таковую, то есть систему строгой иерархии среди государств, господство великих держав и эксплуатация слабых сильными, – эту систему Германия определённо не желала менять, возможно, скорее желала усилить.

Однако когда Германия однажды оказалась в состоянии войны с превосходящей коалицией трёх сверхдержав, она была готова поставить себе на службу в качестве средства ведения войны и гораздо более радикальные революционные идеи. Чтобы победить английский империализм, теперь в качестве союзников приветствовались также идеи и силы, которые были направлены против любого империализма. И чтобы побороть российскую великую державу, были готовы заключить договор также с национальными и социальными революциями в Восточной Европе. "Священная война" ислама, восстание в Индии, восстание в Египте, требования национальной независимости в Финляндии, в Польше, на Украине, на Кавказе, а в заключение также и пролетарская революция, которая тлела в России на протяжении двух десятилетий и уже однажды в 1905 году разгорелась ярким пламенем, – всё в августе 1914 года неожиданно стало жгуче интересно для Германии, на всё назначили "специалистов", для всего нашлись деньги и добрые слова. Это экстраординарный, чрезвычайно фантастический спектакль, разыгранный консервативно-романтической Германией, которая у себя дома сама страшилась самой скромной демократизации, а именно отказа от прусского трёхклассного избирательного права, повсеместно же во всём мире неожиданно оказалась в роли покровителя и мецената мировой революции. Но этот спектакль действительно был разыгран; кто смотрит в ту сторону, может рассматривать его невозможным. Консервативная кайзеровская Германия в Первую мировую войну находилась в своеобразном контакте со всеми новыми революционными силами, которые с тех пор действительно определили историю 20-го столетия, – антиколониальными, националистическими и социально-революционными силами. Совсем честной игры, конечно же, Германия при этом не вела, и часто она совершенно не понимала полностью, с какими чрезвычайно взрывчатыми веществами она тут собственно имеет дело. Она действовала просто по бесшабашной житейской мудрости – что в войне и в любви все средства хороши и что настоящий малый и чёрта в аду запряжёт для своих целей, а после знает, как обмануть при расчёте за проезд. Как после этого избавляться от вызванных духов – то было завтрашней заботой. Как затем оказалось, в большинстве случаев эти заботы были даже преувеличены, и всеобъемлющая революционная деятельность Германии после первого года войны, скорее, снова заснула, и сегодня почти забыта по той простой причине, что из этого мало что получилось, только лишь большевизация России, которая, однако, случилась гораздо позже, в 1917 году, как своего рода послед от родов. Прежде всего, не произошло ни индийского, ни египетского восстания, националисты царской империи также оставались спокойны, и даже социальная революция в России в первые годы войны казалась была заморожена: Ленин в Цюрихе и Троцкий в Париже не могли сделать ничего, кроме как заламывать руки в отчаянии над "социал-патриотизмом" своих товарищей на родине, который едва ли уступал патриотизму немецких социал-демократов. На что Германия, весьма неопытная на этом и без того мутном рынке, купилась – так это на множество политических проходимцев и искателей приключений, которые много обещали и мало что выполняли. Тем не менее, один из них, Александр Парвус-Гельфанд (ослепительная фигура, наполовину истинный революционер, наполовину политический бизнесмен) уже в 1915 году содействовал германскому министерству иностранных дел в связи с Лениным. С того момента Ленина знали как единственного русского социалиста такого формата, который был готов ради русской революции пойти на в остальном довольно безоговорочный сепаратный мир. С ним вступили в контакт и включили его в список. Возможно, даже заметили, что этот человек сделан из другого теста, чем большинство эмигрантских политиков, с которыми имели дело. Когда в марте 1917 года совершенно неожиданно и совершенно без содействия Германии царь был свергнут и в России начался водоворот событий, его вспомнили.

Инициатива поездки Ленина из Швейцарии через ведущую войну Германию в Россию была проявлена немецкой стороной, вовсе не Лениным. Да, Ленин даже проявил дерзость сначала редко появляться и ставить условия, хотя он, естественно, горел нетерпением вмешаться на месте в русскую политику. При этих условиях самым примечательным было то, что позиция по отношению к войне и миру не должна была стать критерием для разрешения проезда русских эмигрантов, что одновременно с Лениным также должны были вернуться желавшие войны русские "социал-патриоты". Ещё более примечательным было то, что германское правительство это проглотило. Очевидно, смысл этой сделки, к которой, собственно, у обеих сторон не могло быть интереса, возможно, был в том, чтобы прикрыть Ленина от упрёков, что он немецкий агент (что затем всё же почти с первого дня было ему предъявлено). И определённо такое прикрытие с обеих сторон было воспринято как необходимое. Естественно, Ленин не был немецким агентом. Гораздо более он играл с правительством Германии в ту же точно игру, какую оно играло с ним, и исходил именно из того, чтобы взнуздать чёрта для собственных целей в надежде выставить ему после того счёт за проезд. Однако равным образом верно то, что на этой основе между обоими смертельно чуждыми, смертельно враждебными сторонами, заключившими между собой пакт (и которые друг друга почти комичным образом недооценивали), было согласовано более, чем только проезд Ленина в Россию. О "сговоре" между Лениным и Людендорфом (тогда самым могущественным лицом в Германии), возможно, говорить не следует, поскольку "сговор" предполагает совместную цель. Игра, в которую играли между собой Ленин и Людендорф, подобна скорее пари – пари на то, кто кого лучше использует и в конце сможет одурачить. Однако на этой причудливой основе осуществилась в действительности далеко идущая комбинация с всемирно-историческими последствиями.

В особенности не может быть серьёзных сомнений относительно финансирования Германией большевистской партийной деятельности летом 1917 года. Фантастический рост партии между апрелем и августом (с 78 до 162 региональных групп, с 23 000 до более чем 200 000 членов), резкий рост тиражей партийной прессы в условиях чрезвычайного дефицита бумаги, вооружение Красной Гвардии – всё это требовало огромных сумм. А большевистская партия всегда страдала от острой нужды в деньгах, даже в свои относительно сильные времена перед войной, и при случае вынуждена была финансировать себя посредством грабежей банков. Она никогда не объясняла неожиданный приток денег летом 1917 года, который последовал за периодом абсолютной засухи. Немцы также ничего официально не объясняли. Однако существует внутренний доклад тогдашнего германского государственного секретаря иностранных дел фон Кюльманна от 3 декабря 1917 года, в котором говорится: "Только лишь средства, которые постоянно поступали большевикам с нашей стороны по различным каналам и с меняющимися ярлыками, дали возможность их главному органу "Правда" вести оживлённую пропаганду и сильно расширить в начале узкую основу их партии". Не просматривается, почему Кюльманн во внутреннем докладе должен был выдумывать нечто подобное.

Впрочем, из других немецких документов можно даже вычислить приблизительную сумму, которая тогда поступила большевикам. Она должна была составлять примерно 26 миллионов марок, возможно, несколько меньше, ни в коем случае не больше. Смехотворно незначительная задача для ведущей войну державы, которая в то же самое время на военные операции тратила миллиарды, однако недурно для партии, которая готовилась в своей стране взять политическую власть. И наряду с этим, поразительная демонстрация того, сколь мало можно измерить в ценах важность операции: эти незначительные 26 миллионов изменили мировую историю. Сотни миллиардов, которые Германия вложила в военное ведение войны, были распылены напрасно.

В общем и целом, здесь мы находимся более-менее на достоверной фактической основе. Что в добавление к этому в марте и апреле 1917 года согласовывалось между Лениным и уполномоченными германского правительства, является предположением и, скорее всего, навсегда им останется. Документов на этот счёт не существует. Однако едва ли следует предполагать, что германское правительство некоего ей вовсе незнакомого (и несимпатичного) русского вождя социалистов просто на авось отослала в Россию и снабдила двадцатью миллионами. В природе вещей состоит то, что они при этом от него хотели нечто определённое: скорой второй революции с поставленной целью немедленного, более или менее безоговорочного сепаратного мира, и затем именно этого мира. Нет оснований рассматривать, почему они в своих переговорах с Лениным должны были обговаривать эту цель. И столь же мало есть основания предполагать, что Ленин это требование отклонил. Ведь точно это же было его программой, в эту задачу он со своей стороны хотел впрячь Германию.

Ленин не только всегда с презрением отвергал "социал-патриотизм" большинства европейских социалистов, но также и пацифизм их левого крыла, которое требовало просто скорейшего окончания войны "без аннексий и контрибуций". Чего он желал, так это превращения войны в социалистическую революцию – по меньшей мере в одной, в своей стране.

Как это следовало сделать, об этом его мысли в ходе войны много раз менялись. Однако теперь он, очевидно, видел перед собой в полной ясности: единственной целью, которой теперь можно было мобилизовать революционную энергию русского народа, был немедленный мир. Это было то, что теперь русские массы действительно желали. А дать это им буржуазные либералы и правые социалисты, которые незадолго до того в марте пришли к власти в России, не были готовы. Тем самым они дали в руки Ленину и его большевистской партии средство, чтобы их свергнуть. То, что затем революция получит социалистическое содержание, об этом он сам с созданной им партией позаботятся. Однако делать революцию эта партия будет под лозунгом мира. (Затем это станет двойной лозунг: Мир и Земля!)

Из этой ясной и простой концепции для Ленина без затруднений сформировалась его международная политика в отношении союзов. Антанта была заинтересована в том, чтобы удержать Россию в войне; Германия в том, чтобы её вывести из войны. Таким образом, Антанта была противником естественного товарища по союзу, партнёра и финансиста Ленина – Германии. То, что идеологически Германия была ещё более чуждой и враждебной, что она была ещё "более реакционной", чем Антанта, Ленина не интересовало.

То, что мир, который возложит Германия на Россию Ленина, будет жёстким и горьким, в этом Ленин не имел никаких иллюзий. В отличие от других ведущих большевиков в последовавшей драме Брест-Литовска он не колебался ни мгновения. Немецкие условия мира, невыносимые для обычного русского патриота, он воспринял, не моргнув глазом. По его мнению, мирное урегулирование было чем-то непостоянным. Решающим было проведение социалистической революции в России, чем будет создано нечто прочное, эффективное. Победив в одной стране, оно раньше или позже расширится, и его распространение, "мировая революция", к нужному времени отбросит условия мира. Многие большевистские вожди в 1917 году – в том числе, например, великий соратник и противник Ленина, Троцкий – ожидали распространения русской революции на другие страны, в особенности на Германию, в близком будущем. Они надеялись и ставили на то, что во время мирных переговоров не должны будут больше смотреть в жёсткое лицо Людендорфа, но в качестве партнёра по переговорам у них будет представитель братского немецкого пролетариата, который тем временем воспримет пример русской революции. Ленин также при случае внушал подобные надежды. Он должен был это делать, чтобы своим соратникам придать мужества в деле неслыханного риска, к которому он их хотел увлечь. Русская революция как "запал" европейской революции, и "деблокирование" окружённого вражеским кольцом большевистского режима в России посредством установления тотчас же соответствующих симпатизирующих режимов в других, более сильных и прогрессивных европейских странах, – эти идеи у большевиков первого часа играли большую, у многих, возможно, решающую роль, и Ленин их напрямую не разочаровывал.

Однако это не являлось собственной идеей Ленина, во всяком случае, не его ведущей идеей, и он не ставил на неё. Если бы революция из России тотчас же распространилась на Германию и Западную Европу, то это стало бы, естественно, для Ленина чрезвычайно желательным. Однако он не показывал никакого разочарования, когда этого не произошло. На тот момент он был вполне готов договариваться с кайзеровским правительством Германии в качестве партнёра в жёстком торге и подписать тягостные условия мира, которые они, как можно было предвидеть, предъявили бы ему в качестве цены за поддержку его революции в России. Он оценивал важность капитулянтского мира, на который он пошёл, относительно низко, важность же социалистической революции, которую он за цену такого мира в уменьшенной России мог вести к победе, – чрезвычайно высоко.

Германская оценка была точно обратной: большевистская революция, которую немецкое правительство сделало возможной и ей способствовало, казалась авантюрным эпизодом с сомнительными шансами на успех и, вероятно, кратковременным. В правительственных кругах Германии после их победы даже выражали серьёзную озабоченность, смогут ли они продержаться достаточно долго, чтобы успеть заключить с ними сепаратный мир. Этот мир, напротив, воспринимали чрезвычайно серьёзно: ведь его условия будут не только оставаться на бумаге, но будут конкретизированы посредством силы германской оккупационной армии. То, что затем в ослабленной оставшейся части России господствовали эти "чрезвычайно скверные и неприятные люди", большевики, могло быть им безразлично, да, "у нас нет никакой причины желать скорого конца большевикам" (как высказывался тогдашний государственный секретарь иностранных дел фон Хинтце ещё в августе 1918 года). "Большевики", - продолжал он, – "чрезвычайно скверные и неприятные люди; это не помешало нам принудить их к Брест-Литовскому миру и у них постепенно сверх того ещё отбирать территорию и людей. Мы извлекли из них то, что могли; наше стремление к победе требует, чтобы мы продолжали это делать, до тех пор, пока они ещё находятся у руля… Чего же мы хотим на Востоке? Военного паралича России. Об этом лучше и основательнее любой другой русской партии позаботятся большевики… Должны ли мы поступиться плодами четырёхлетней борьбы и отказаться от триумфа, только лишь чтобы нам наконец избавиться от дурной славы использования большевиков? Потому что это то, что мы сделали: мы не работали с ними, но использовании их в корыстных целях." Своеобразное соучастие, в котором каждый из партнёров презирал другого и полагал использовать для своих собственных целей – нет, в самом деле использовал; в котором каждый образ мыслей другого находил частично дьявольским, частично сумасбродным и не мог принять по-настоящему всерьёз цели и намерения другого; и в котором как раз поэтому каждый, не роняя своего достоинства или не становясь агентом другой стороны, всё, что было важно для другого, мог уступить без церемоний, в то время как в его собственных глазах это было настолько глупым и ничего не стоящим, как бусинки, которыми белые торговцы во времена географических открытий расплачивались с простодушными аборигенами за их сокровища. Самым могущественным человеком в тогдашней Германии и непосредственным партнёром Ленина, хотя и не видевшим его ни разу в лицо, был генерал Людендорф. Для Людендорфа Ленин, а для Ленина Людендорф, был бедным дурачком. И на этой основе оба могли не только блестяще достигать взаимопонимания, но и оказывать друг другу решающую помощь. Ведь каждый был убеждён, что то, что для другого было решающим, для него не значило ничего.

Глядя из нынешнего времени, Ленин в этой игре представляется реалистом, а Людендорф мечтателем. Однако в ноябре 1917 года это выглядело скорее наоборот. Казалось, что успешная революция Ленина и Троцкого не приведёт Россию далее, чем к хаосу и безвластию, а Германия получит последний, совершенно неожиданный шанс на победу. Вдруг, как по волшебству, она освобождается от войны на Востоке – и тем самым возникает возможность бросить все силы на Запад и в последнюю минуту, прежде чем придут американцы, победоносно окончить там войну. 7 ноября большевистская революция в Петрограде восторжествовала. Уже 11 ноября в главной ставке Германии было приято решение – как только позволит погода в предстоящей весне, начать на Западе наступление и провести окончательную решающую битву. Германия уже тогда была ужасно измотана и привыкла к разочарованиям. Вновь и вновь отдавала она свои последние силы, вновь и вновь этих последних сил было недостаточно. Не только восторг 1914 года, но и обнадеживающая стойкость следующего года стали парализованы. Лица немецких людей на старых фотографиях – в том числе и именно немецких солдат – в 1917 и 1918 годах выглядят удручёнными. Громкие слова о войне и победе давно уже звучали пустышками. Совершенно невозможно было искренне радоваться, и кто ещё пережил зиму 1917-1918 гг., знал, что при всех вдруг ещё раз возникших надеждах он погибнет в бросающемся в глаза подавленном настроении. И всё же в эту зиму у Германии был её последний и, возможно, несмотря ни на что, наилучший шанс. Впервые она могла вести войну на одном фронте; у обоих противников на этом одном фронте, Франции и Англии, также за плечами было три военных года. А американцев ещё там не было. В самом деле, не ждала ли её вследствие большевизации России, как предсказывал Брокдорф-Рантцау, "победа в последний час"? Вовсе не ретроспективно можно с полной уверенностью прийти к этому заключению. Потому что Германия этот последний, неожиданный шанс на победу не использовала в действительности. Концентрации всех оставшихся сил для одного решающего удара на Западе, для которого теперь всё сложилось, никогда не произошло. Германия и далее оставила большую часть своего силового потенциала на Востоке. Да, она пошла, невероятным образом, в 1918 году ещё глубже на Восток, чем когда-либо прежде. Фантастический германский марш на Восток в 1918 году сегодня почти забыт; лишь книги по истории едва только ещё упоминают о нём. Однако он окончательно уничтожил последний шанс Германии в Первой мировой войне. С ним Германия лишила себя всех завоеваний, которые ей принесла "козырная карта Ленин". Что же осталось – то были завоевания Ленина.