Шесть дней из жизни следователя

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Телефон в квартире да еще в холостяцкой — роскошь, о которой я и не мечтал. Получил я его по чистой случайности. Прежний владелец, Саша Турик, переезжая на новую квартиру и упаковав последний чемодан, сказал: «Ну, живи. А эта штука, понимаешь, осточертела мне. Как вечер наступит, так он прямо с ума сходит — звонит и звонит, будто один на весь город. Поднимешь трубку, а там одно: «Дайте Веру. Покличьте Нину», а то еще: «Пупсик, это ты?» Этот «пупсик» в печенках у меня сидит. Теперь телефон оформляй на себя, в придачу «пупсика» бери».

Чудак этот Саша Турик, думал, я ему поверил. Я видел его жену, миловидную блондинку, и готов был спорить, что причиной всех этих звонков была она, точнее, ее изящная фигурка, ямочки на розовых щеках, а больше всего глаза — синие и лукавые. Уж не ревновал ли Саша? Наверно, поэтому он и решил избавиться от телефона.

Одна комната и даже четвертый этаж вполне меня устраивали. Отныне это была моя холостяцкая берлога. Здесь меня никто не тревожил. Иногда заходил Саша и, косясь на телефон, спрашивал: «Ну, как?» Я безнадежно махал рукой и отчаянно врал: «Будь он проклят…» Не мог же я ему сказать, что с тех пор, как уехала Дуся, я не слышал ни одного звонка. А вот сегодня телефон зазвонил, и так настойчиво, что я невольно вздрогнул. Взял трубку и услышал хрипловатый голос Дубинина, того самого Дубинина, который вел следствие по делу Миронова. Он сказал, что нагрянет ко мне, и просил не уходить. За окном лил дождь, упрямо барабанил по стеклам, и я не собирался покидать свой уютный дом.

Визит Дубинина не входил в мои планы. Я не понимал, почему он торопился узнать результаты проверки до того, как я доложу о них начальству. Ведь в сущности он все знает и даже больше меня. Но Дубинин все-таки волнуется. Почему? Неужели его пугает анонимка?

Когда я отворил ему дверь, он молча кивнул и, не раздеваясь, прошел в комнату, сел на стул. Капли дождя блестели на его лице, а с плаща стекала вода, захватывая тупоносые ботинки в полукольцо. Сняв шляпу, он встряхнул ее, обдав меня холодными брызгами, бросил на диван.

— Жена, — сказал он, вытаскивая из-под полы аккуратно сложенный сухой зонт, — мало ей плаща, подсунула еще эту штуку, — швырнул его к шляпе. — Льет как из ведра. Ну, как ездилось, что наплели там подлецы?

Лужица у его ног расползалась, подступала ко мне. Дубинин, сжав губы и сдвинув мохнатые брови, смотрел на меня. Он даже чуть подался вперед, будто готовился принять удар и выстоять, не дрогнуть. «Чего это он?» — подумал я. Когда я сказал, что Миронов не будет жаловаться, Дубинин удивленно поднял брови, проговорил: «Хм…» Это его «хм» разозлило меня. Я вспылил:

— А я бы на его месте не простил! Ведь сколько пережил человек! Станичники считали его вором. А все потому, что следователь ошибся. В суд потащили человека. Спасибо суду. Все выяснилось. А мы не могли разобраться!..

— Угостил бы чайком, — попросил Дубинин.

Я удивленно посмотрел на него: ему о деле толкую, а он о чае. У него или железные нервы или рисуется. Ладно. Посмотрим.

Я пошел на кухню, подогрел кофе (чая у меня не было), прихватил две чашки и вдобавок шпроты. Потом принес вилки, колбасу, хлеб…

«Как он может… Неужели спокоен?» — размышлял я. Поглощенный этой мыслью, не понимал, что делаю, и, наверное, перетаскал бы из кухни весь свой скудный запас съестного, если бы Дубинин не остановил меня своим «хм».

— Спасибо, — сказал он, подвигаясь к столу.

Дубинин отхлебывал кофе из чашки маленькими глотками, помалкивал. Что у него на душе? Я глянул на его руки. Нет, пальцы не дрожат. Я почему-то решил, что только руки и могли выдавать душевное состояние Дубинина.

— Дай сигарету, — сказал он. Я протянул пачку. Он прикурил, сделал две глубокие затяжки, снова отхлебнул из чашки. — Н-да… Окрутили меня Замковые. Да, брат, теперь спета моя песенка. Думаешь, будут разбираться? Черта пухлого. Я же без малого двенадцать лет в органах, сколько, дел пропустил вот через эти руки! И ни одной ошибки. А тут на тебе, окрутили Замковые. — Он шевельнул ногой, размазал лужицу, коротко вздохнул. Потом поставил чашку, ткнул окурок в пепельницу.

— Все это так, Иван Иванович, — сказал я, — но, честное слово, можно было понять, что они врали, оговаривали Миронова. Вы как-то легко поверили лжесвидетелям.

— Легко, говоришь? Впрочем, ты прав. И Миронову принес горе и себе… Эх, да чего в пустой след толковать!

Дубинин умолк, оперся локтями в колени, подбородком ткнулся в сплетенные пальцы рук и застыл, погруженный в свои невеселые думы. А мне вспомнился Миронов. Та же, что и у Дубинина, грусть, та же печаль в глазах… Через минуту Дубинин мрачно заговорил о неблагодарной нашей работе, о том, что в юности свалял дурака, поступив в юридический. И вдруг заявил:

— А из тебя следователь не получится.

Если бы в эту минуту ударил гром или, черт с ним, рухнул бы потолок, я, пожалуй, не так бы удивился.

— Мягковатый ты для такого дела, — продолжал Дубинин. — Какой из тебя следователь! — Голос его звучал глухо, а глаза были обращены в мутное от дождя окно, словно там, за ним, кто-то стоял и слушал его.

Я открыл форточку. Дождь превратился в туман, в котором, точно роса, плавали тяжелые редкие капли. Иногда они залетали к нам, падали на стол и медленно расползались. Сырой и холодный воздух наполнил комнату, и у меня было такое ощущение, будто я стою на улице в густом тумане. Наверно, это оттого, что я не включал свет.

— Вот ты сказал: будь на месте Миронова, не простил бы. А почему, я тебя спрашиваю, почему?

Он явно был непоследовательным, и я сказал:

— Вы говорили, что я мягковат — хлюпик значит, а никакой не следователь, и ничего путного из меня не получится. Так?

— Ну?

— А собственно, с какой это стати вы считаете меня таким?

— Да просто…

— А если конкретнее?

Дубинин сказал:

— Ты вот что… ты мировой парень, и все. Понял?

— Нет, — решительно заявил я. — Не понял.

Он качнул головой, густая прядь волос свесилась на лоб. Немного помолчав, заговорил:

— Ты добрый парень. Я это по глазам вижу. А твердости маловато в тебе, Рябов, уж больно чувствительный ты. Хлебнешь горюшка на нашей работе.

— По-вашему, у следователя камень вместо души должен быть?

— Не в том дело. — Дубинин откинулся на спинку стула и, глядя куда-то поверх моей головы, продолжал: — Я же вижу, как ты возмущен несправедливостью, проявленной к Миронову. Да и не просто возмущен, а рвешь и мечешь. Какой отсюда вывод? А вот какой вывод. Ты решил так: следователь не имеет права ошибаться, а раз ошибся, то его гнать надо в три шеи. Так?

Я промолчал. Решил выслушать его до конца. Хотелось знать, как он относится ко всему этому. Ведь это был первый следователь, с которым я вот так, запросто, толковал о том, что меня больше всего волновало. В общем-то рассуждал он, а я напряженно и, честно говоря, с какой-то неприязнью слушал.

— Знаю, согласен. — Дубинин достал сигарету, прикурил. — Ты считаешь, что все просто, ясно, легко. А в жизни оно по-иному, Рябов. Вот тебе я, живой пример. Кто я? Следователь. Какой у меня стаж? Без малого двенадцать лет. Это только на следственной работе. И какой я теперь пример? Отрицательный, вот какой я пример. Вел дело в сущности несложное. Вот эта несложность и отвлекла от главного. Это нарушение законности или нет?

— Конечно, нарушение!

— А кто нарушитель?

— Следователь.

— Значит, я. — Дубинин замолчал, и я видел, как он покусывал нижнюю губу и все больше хмурился. Через минуту тихо сказал: — Ты прав, Рябов, только отчасти. — Швырнул окурок в форточку, отхлебнул кофе из чашки. — По-твоему, следователь не может ошибиться?

— Не имеет права!

— Каждый может, а он нет?

Я резко повторил:

— Не имеет права.

Наверно, у меня был слишком решительный вид, потому что Дубинин нервно дернул плечом и не то удивленно, не то с досадой выдавил свое «хм».

— Давайте начистоту, — продолжал я. — Пусть я хлюпик и не гожусь в следователи. Пусть. Но я думаю так: творить беззакония не дозволено никому, особенно следователю, у которого стаж без малого двенадцать!

Дубинин кивнул.

— Правильно. Крой дальше.

Я не ждал, что он так быстро согласится со мной.

— Раз следователь ошибся, значит, он нарушил закон, а сделав это, стал нарушителем законности, — выпалил я.

— Ну и ну! Ты вообще-то думаешь, что говоришь?

— А вы думали, когда обвиняли Миронова? — парировал я и, не дав ему опомниться, продолжал: — Миронову все равно, ошибся ли следователь или злоупотребил властью! Результат-то один — необоснованное обвинение. Оценку следователю надо давать по результатам его работы.

— Без учета обстоятельств расследования?

— Да.

— Ишь ты! Значит, всех под одну гребенку!

— Всех! — запальчиво бросил я.

— И тех, кто не разобрался, и тех, кто злоупотребил властью, всех в одну кучу?

Я не ответил. Кто из нас прав? Может, и вправду ошибку нельзя считать злоупотреблением? Кажется, я пересолил.

Сгущались сумерки. Шумел ветер. Мне стало не по себе. Слишком уж неприятным был этот разговор. Хотелось остаться одному, успокоиться, поразмыслить. Но Дубинин будто не собирался уходить. Он шевельнулся, поднял голову.

— Ты бы в душу мою заглянул, Рябов, тогда знал бы…

— Что?

— Думаешь, я не переживаю оттого, что из-за меня столько пережил человек? Он меня простил… А я могу себе такое простить? Ночами не сплю, покоя не нахожу. Не думай, что меня волновал вопрос, будет ли на меня жаловаться Миронов или нет. О другом пекусь. Имею ли я право, моральное право, работать после всего случившегося следователем? Может, подать заявление, как считаешь?

— Не знаю, — сказал я и подумал: «А не зря ли я навалился на него?»

Дубинин начал собираться. Накинув плащ, подошел к столу, сунул мои сигареты в карман. Я протянул ему зонт, шляпу. В коридоре он сказал:

— Ты начальству-то помягче докладывай. Ладно?

— Ладно.

— И скажи все-таки, что Миронов не будет подавать жалобу. Ты это не забудь сказать. Ну, будь здоров.

Я захлопнул дверь, дважды повернул ключ. Лег в постель.

Резкий удар грома за окном, казалось, расколол небо, и тотчас хлынул дождь, торопливо застучал по стеклам. Я решил было закрыть форточку, но передумал — это ж надо вставать. «Дубинин бежит сейчас к трамвайной остановке, а зонт, наверное, держит под плащом. Чудак. Жена же узнает, что он не раскрывал его. Хоть бы догадался сунуть в лужу», — устало размышлял я, ворочаясь в постели. Наконец выбрал самое удобное положение и приготовился мужественно встретить любые каверзы ночи. Теперь осталось решить, о чем думать. Надо выбрать что-то захватывающее, чтобы разом отключиться от всех событий. Футбол? Пожалуй, подойдет. Я закрыл глаза. Вначале все шло хорошо: я видел зеленое столе, бешеный натиск спартаковцев, стремительные порывы нападающих, пушечные удары по воротам, а потом вдруг пошла чехарда: Замковой, Дубинин, Миронов заслонили поле, каждый доказывал свое, в общем, сорвали матч. И больше других был повинен в этом Дубинин. С мыслями о нем я и уснул.