ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ И ПЯТЫЙ
Да, сон — великое дело. Я в этом сразу убедился, как только открыл глаза. Во-первых, на моем лице прыгали солнечные блики, возвещая о новом дне жизни, во-вторых, я могу позвонить Дине. Вчерашний день моей холостяцкой жизни был необычным и обещал перемены. Какие именно, я не знал, но был твердо уверен: хорошие.
Одевался медленно, как и подобает человеку, понимающему, что такое воскресенье. Побродил по комнате, постоял у окна, наблюдая, как поливают улицу, и… Звякнул телефон. Она? Я поднял трубку. Шитов!
Михаил Алексеевич вызывает в воскресенье? Такого еще не было. Зачем я ему понадобился? Не на прогулку же он приглашает. Работать? Тогда что значит: «Как у тебя по части девушек?» Я метался по комнате, пытался найти ответ на терзавшие меня вопросы, но тщетно. Стоп! Наконец-то я догадался. Но это было настолько страшное предположение, что я ахнул. Дина! Этого еще не хватало! Какое ему дело до моих сердечных тайн? И тут же я рассмеялся: «Да… у тебя наконец появились сердечные тайны, дружище! Ну и ну!»
Махнув на все рукой, я наскоро проглотил холодную котлету и отправился к Шитову.
— Ну, так как у тебя по части девчат? — весело спросил он, когда я переступил порог его кабинета.
Я неопределенно пожал плечами. Шитов улыбался. Это была первая улыбка, которую я видел на его лице. Она была теплой, добродушной и очень шла ему: смягчала лицо, теплила глаза.
— Ну, а сыграл бы ты роль этакого пижона? — ошарашил он следующим вопросом.
— То есть как…
— В драмкружке занимался когда-нибудь?
— Да, приходилось…
— И кого же ты играл?
— Злодеев.
Шитов рассмеялся, а я, глядя на него, подумал: «Интересно, что будет дальше?»
Происходящее казалось мне воскресной шуткой, не больше. И я уже не волновался, потому что Шитов, кажется, ничего не знал о моем вчерашнем похождении.
— А ну-ка, встань, — сказал он.
— Михаил Алексеевич…
— Давай, вставай, — прикрикнул он.
Встал. Он поднялся медленно, обошел вокруг меня, разглядывая, точно цыган, приценивающийся к жеребцу на базаре. Потом отошел на пару шагов, сцепил пальцы рук на животе и сокрушенно качнул головой.
— Да… — протянул он неопределенно. — А Дон-Жуана ты не играл или что-нибудь в этом роде? — спросил он уже совершенно серьезно.
— Дон-Жуана и что-нибудь в этом роде я не играл, Михаил Алексеевич, — в тон ему ответил я.
— Ну вот. А злодеи нам не нужны, — он подошел ко мне, опять улыбнулся. — Это я, конечно, шучу, а в сущности дело серьезное, — подумал, продолжил: — Затеяли мы тут с уголовным розыском одну рискованную штуку. Ну, садись и слушай.
Мы подошли к дивану. Шитов усаживался долго: вначале привалился плечом к спинке, но, видно, это его не устроило, потому что ноги не доставали до пола и висели, как у подростка. Потом сел на край дивана так, что одна нога касалась пола, а другая опять-таки чуточку, ну какой-нибудь сантиметр, не доставала до него. Наконец он махнул рукой, сказал: «Ты извини», забрался в угол дивана, а ноги протянул вдоль него. Я оказался на другом конце дивана, у самых его ног.
— Мы с начальником уголовного розыска Климовым допоздна толковали. Тут и спал. Устал, — как бы извиняясь, сказал он.
Только теперь я увидел, что на сейфе лежали подушка и аккуратно сложенное одеяло.
— Да, ты еще не знаешь. Получен приказ прокурора РСФСР. Назначен начальником следственного отдела.
— Кто? — довольно глупо спросил я.
— Меня назначили.
Я просиял.
— Правильно. Поздравляю, Михаил Алексеевич. Это очень правильно.
Шитов нахмурился, сердито засопел:
— Рано тебе судить — правильно или неправильно. И поздравлять не с чем, такая ответственность… Куда мне… — усмехнулся и внезапно закончил: — Шпендику. Так ведь меня кличут, а? Признавайся!
Мне стало неловко, но о кличке Михаила Алексеевича, да еще о такой обидной, я не знал и поэтому искренне заявил:
— Ерунда.
— Ладно. Так вот слушай. Предстоит сложная операция. Прямо скажу — тонкая, а может, и опасная, — медленно, растягивая слова, заговорил он. — Заявился сюда один преступник по фамилии Иванов. Ему уже около сорока. В активе шесть преступлений.
— Ого! — воскликнул я. — Когда же успел?
— Да вот успел. Судили его много раз. В общей сложности к пятнадцати годам. А отсидел он всего-навсего восемь лет. То убегал, то досрочно освобождали.
— Н-да… — протянул я удивленно.
— Хитер, ловок. На вид пригож, — продолжал Шитов. — Внезапность — его главный козырь. У него один метод, и состоит он вот в чем. Выбирает какой-нибудь магазин на окраине города. Наблюдает за ним. Устанавливает, когда приезжают инкассаторы, кто продавцы, как ведут себя, ну и прочее. И вот вечерком, когда магазин уже закрывают, а кассир готовит деньги для инкассатора, стучит и слезно молит продать ему что-то позарез нужное. Да так очаровывает девчат, что обязательно они впускают его. Входит и тут же бац, дверь на крючок, пистолет в руку и к кассиру — деньги на кон, как говорится. Заметь, силу никогда не применяет, не было случая, чтобы он хоть кого-то пальцем тронул. И не было случая, чтобы люди поднимали крик, сопротивлялись. Забирает деньги, извиняется с эдакой милой улыбочкой, оставляет расписку и исчезает.
— А расписка?
— Ну, расписка как расписка. Хочешь, прочти, вон его старое дело.
Я взял со стола дело и стал листать. Давнишнее дело, листы пожелтели, чернила выцвели. К одному из листов прикреплен клочок бумаги. Я прочитал:
«Расписка. Дана сия Вере Любченко, продавцу, незамужней, симпатичной (глаза, как Черное море, — синие), в том, что всю наличность взял я. Допросите свидетеля — уборщицу Ниловну.
Привет».
— Да это же целое письмо. Когда же он успевал писать? — удивленно спросил я Михаила Алексеевича.
— Готовил заранее.
Михаил Алексеевич посоветовал прочитать протокол одного из судебных заседаний. Я уселся за стол и начал читать. Через минуту уже мысленно представил себе этого преступника. Вот выдержки из протокола. Они изложены не в такой последовательности, как я их привожу, но я выбрал главное, наиболее интересное, и предлагаю в надежде, что юристы простят мне такое нарушение процессуального порядка.
«П р е д с е д а т е л ь: — Подсудимый, вы понимаете, в чем вас обвиняют?
П о д с у д и м ы й: — Да, уяснил. С вашего разрешения, гражданин председатель, и с разрешения уважаемых народных заседателей, если не возражают гражданин обвинитель и мой защитник…
П р е д с е д а т е л ь: — Короче.
П о д с у д и м ы й: — Я выражаю благодарность следователю за составление толкового обвинительного заключения. В нем сущая правда. Все. Я сократился.
П р е д с е д а т е л ь: — У вас есть ходатайства?
П о д с у д и м ы й: — Да. Я прошу отпустить свидетелей на работу, им же надо работать. Прошу за ясностью дела перейти к прениям сторон. Причем я заранее согласен с той мерой наказания, которую предложит прокурор. Как грабитель, я раскаиваюсь.
П р е д с е д а т е л ь: — Вы же отлично знаете, что закон такого не разрешает.
П о д с у д и м ы й: — Извиняюсь. Я думал, что за время моего отсутствия закон изменился. Ходатайств не имею.
П р е д с е д а т е л ь: — Расписку писали вы?
П о д с у д и м ы й: — Собственноручно я. Признаю.
П р е д с е д а т е л ь: — Зачем писали?
П о д с у д и м ы й: — Чтоб не пострадал невинный человек в лице Веры Любченко, синеглазой…
П р е д с е д а т е л ь: — Оставьте ее глаза.
П о д с у д и м ы й:. — Извиняюсь, пусть без глаз.
П р е д с е д а т е л ь: — Позовите свидетеля Зайкову. (Входит, расписывается, что будет говорить правду). Свидетель Зайкова, вы знаете подсудимого? (Кивает головой — да). Какие у вас с ним взаимоотношения, как познакомились?
З а й к о в а: — Да что вы? Бог с вами! Я замужняя и никаких отношений с ним не имела.
П р е д с е д а т е л ь: — Ну, ссорились, ругались?
З а й к о в а: — С мужем?
П р е д с е д а т е л ь: — По закону суд должен знать, не в ссоре ли свидетель с подсудимым, чтобы правильно оценить показания. Поэтому я вас и спрашиваю. Значит, отношения нормальные. Где вы его впервые увидели?
З а й к о в а: — В магазине, а где ж еще.
П р е д с е д а т е л ь: — При каких обстоятельствах?
З а й к о в а: — Обстоятельствах? Я мыла пол, а Вера деньги считала. Вот он стучит, Вера открыла, и он зашел, поздоровался, потом я упала в обморок и больше ничего не знаю.
П р е д с е д а т е л ь: — Почему упали в обморок?
З а й к о в а: — А я и дома, при муже, падаю.
П р е д с е д а т е л ь: — Почему упали в обморок, когда увидели подсудимого?
З а й к о в а: — Откуда ж я знаю. Как муж придет домой пьяный, я тоже падаю. Он, знаете, боится этого и реже пьет.
П р е д с е д а т е л ь: — Свидетель Зайкова, вы уклоняетесь от ответа.
З а й к о в а: — А разве я молчу? Я ж и говорю, что как увидела его, — испугалась.
З а с е д а т е л ь: — Подумали, что это муж?
З а й к о в а: — А може, и так.
П р е д с е д а т е л ь: — Вы видели в руках у него пистолет?
З а й к о в а: — У кого? У подсудимого? (Поворачивается к подсудимому). Был у тебя пистолет?
П о д с у д и м ы й: — Конечно.
П р е д с е д а т е л ь: — Садитесь. Свидетель, вы ведете себя неправильно. Предупреждаю вторично. Подсудимый ворвался в магазин и, угрожая огнестрельным оружием, ограбил кассу магазина. Так, что ли?
З а й к о в а: — Я мыла пол…
П р е д с е д а т е л ь: — Подсудимый, правильно я понимаю?
П о д с у д и м ы й: — В точности было так, как вы сказали, гражданин председатель.
П р е д с е д а т е л ь: — Если есть вопросы, задайте свидетелю.
П о д с у д и м ы й: — Спасибо. Скажите, лично вас я оскорбил, сказал вам грубое слово?
З а й к о в а: — Чего не было, того не было. Врать не буду. Зашел такой вежливый, и никаких грубостей. Записку оставил. Написал, что у Веры синие глаза, а у нее они… черные.
П р е д с е д а т е л ь: — Хватит. Можете идти.
З а й к о в а: — И когда уходил, так улыбнулся…
П р о к у р о р: — Да вы же в обмороке были!
З а й к о в а: — Ну и что? Это ж я сначала упала, а потом только лежала и все видела и слышала.
П р е д с е д а т е л ь: — Идите».
Я закрыл дело, и на том закончил знакомство с преступником — покорителем женских сердец, пребывающих в магазинах на окраинах, обожаемым уборщицами и особенно ребятами из уголовного розыска, которые и во сне не перестают думать о нем! Но какое отношение имею к нему я? И при чем тут мое умение играть Дон-Жуана? И обхождение с девушками тоже! Что все это значит? Воскресные шутки Михаила Алексеевича или нечто большее, о чем смутно догадываюсь, но опасаюсь высказать вслух?
Шитов шевельнулся, посмотрел на часы.
— Ну как? — спросил он.
— Забавный малый, — отозвался я.
— Однажды, будучи в заключении, — рассказывал Шитов, — он работал на строительстве крупного промышленного объекта. Раздобыл где-то гражданский костюм. Это в заключении, представляешь? Звонит на центральный контрольный пост: «Алло! Центральный? Главный инженер выходил из зоны?» Ну, постовой помнит, что такого удостоверения он не проверял, и потому отвечает: «Никак нет. Не проходил!» А специалисты-строители народ со стороны, часовые в лицо их не знают. Ну вот, Иванов и говорит в трубку: «Алло! С вами говорит начальник строительства. Сейчас должен пройти мой главный инженер. Скажите ему, чтобы он срочно позвонил мне. Прямо от вас!» — «Есть, — отвечает дежурный, — скажу». Проходит минута, другая, и видит постовой: к центральному посту в гражданской одежде этакой руководящей походкой идет человек. Подходит. А часовой к нему: «Вы не главный инженер?» — «Я. А что?» — «Звонил начальник строительства, просил, чтобы вы ему позвонили». — «Опять что-то случилось! Башенный кран на территорию въезжал?» — «Нет, не въезжал». «Главный инженер» в будку, кому-то позвонил, а может, и не звонил. Вышел, поблагодарил часового и, как говорится, — был да сплыл… Вот, Рябов, с каким коварным преступником ты будешь иметь дело, — закончил он.
Я насторожился.
— Повидать бы такого не мешало, — осторожно сказал я.
— И только?
— Ну, допросить еще. А он что, будет задержан?
— Казала Настя, як удастся, — мрачно пошутил Шитов и спросил:
— А ты бы мог задержать его, а?
— Как это задержать? Я же не в Угро работаю.
— А если бы работал в Угро, тогда как? — не унимался он. — Мог бы, а?
— Сделал бы все, чтобы выполнить задание. А почему вы об этом спрашиваете, Михаил Алексеевич?
Он помолчал, что-то обдумывая, и, наконец сказал:
— Ты будешь участвовать в операции.
— Что вы имеете в виду?
— Именно то, что сказал. Слушай, Сергей, — он слез с дивана, постоял, насупился. — Понимаешь, я не могу тебя заставить. Дело добровольное. В общем, так, — сел и хлопнул меня по колену, — ситуация такая. «Интеллигент», такая кличка у Иванова, пожаловал внезапно. Это тебе что? Это и есть элемент неожиданности. Позарез нужен человек с отдельной квартирой, такой, как у тебя. А вчера, как на грех, тяжело заболел парень из Угро, у которого есть такая квартира.
Теперь я понял: Михаил Алексеевич не шутит. Мне доверяют ответственное дело! А вдруг он передумает? Эти мысли испугали меня. Я не опускал глаз с его лица. Он курил, постукивая каблуком ботинка по полу. «Передумает, передумает!» — твердил я про себя. А тут еще стук его каблука! Каждый удар, казалось, вбивал в голову эти слова. Наконец я не выдержал:
— Согласен.
Он повернулся ко мне. Увидев его лицо, я понял, что Шитов колеблется и мое согласие еще ничего не значит.
— Ты думаешь, будет как в детективной книжечке? Прибежал, выхватил пистолет и бах-бах… Если б было кем тебя заменить…
— Михаил Алексеевич, — взмолился я. — Не струшу. Если надо…
— Стой. — Он замахал руками. — Не люблю, когда бахвалятся. Ты с геройством повремени. Ты же еще в таких переплетах не бывал. Ну ладно, поехали к Климову.
Через час мы были в кабинете начальника уголовного розыска подполковника Климова. Он производил впечатление человека спокойного, рассудительного. Выдающиеся скулы. Большие светлые глаза. Они-то и придавали его лицу какую-то особую, свойственную только ему веселость. Он был чуть выше меня ростом, а если сравнить его с Шитовым, так прямо-таки великаном. Его густой темной шевелюре мог бы позавидовать любой, даже мой друг Артур, который из гордости или самолюбия никому не завидовал.
— Значит, боксом увлекаемся? — спросил он.
У меня широкая грудь, короткая шея, рукава рубашки закатаны, и совсем не трудно догадаться, что в свободное время я, сопя и обливаясь потом, атакую «грушу».
Наше совещание открыл Климов и начал с того, что еще раз подробно, обстоятельно обрисовал деятельность пожаловавшего в наш город преступника. Чувствовалось, что Климов говорит для меня, вводит в курс дела. И у него это здорово получалось. Если там, у Шитова, Иванов представлялся мне веселым, удалым, отчаянные поступки которого смахивали на детективные приключения, то сейчас, я увидел в нем опасного преступника, готового идти на все ради достижения своей цели. А цель у него, по мнению Климова, была. Он хотел отомстить обществу, от которого сам же отвернулся. Он, по словам Климова, в свое время втягивал в преступления молодежь, точнее, ту ее незначительную часть, которая, еще не оперившись, не окрепнув, разинув желтые рты, вопила: я сама, сама все знаю! Подавай ей все, не то сама возьмет! Модные брюки, кофты и штиблеты? На — бери! Парки, курорты? На — возьми! Институты, университеты? Топай — твои! Театры? Вали — твои! Стоп! А платить? Чем ты будешь платить? Фабрики, заводы, поля — видишь? Это ж твое! Работай — включай станки, взлетай ввысь и крепко держи штурвал, мчись навстречу ветру за баранкой, лезь в шахту и выдавай на-гора уголек, и ничего, что станешь ты чумазым, — умоешься! Что? Тебе это не подходит! Ты личность интеллектуальная! Тебе бы слоняться по залитым светом бульварам, пить коньяк и вина в ресторанах, валяться на пляжах под жарким солнцем! Этого ты хочешь? Нет, милый, неоперившийся желторотик, так не пойдет! Ты работай, а потом… потом посмотрим, чего ты стоишь, подумаем.
Так рассуждал Климов, вводя меня в курс предстоящей операции.
— Иванов попал в ловушку, накрепко и навсегда, — продолжал Климов, — он в наших руках. Мы можем взять его и сегодня, но… — посмотрел на Шитова, словно тот мешал ему это сделать, — но пока не имеем права.
Шитов уютно устроился в огромном, обтянутом коричневой кожей кресле и, судя по всему, не собирался выбираться из него до конца нашей встречи. Ему там было удобно, потому что лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь окно, скользили мимо него и всю свою ласковую щедрость обрушили на мою физиономию. Я подвинулся со стулом в сторонку, ближе к столу, за которым восседал начальник Угро.
— Только бы потом не прошляпили твои молодцы, — подал голос Шитов. Климов блеснул глазами, но, видимо, не счел нужным ответить на реплику.
В связи с тем, что я изменил точку своего расположения, он повернул свой стул, который при этом отчаянно заскрипел, так, что теперь мы были на одной линии — нос к носу. Между нами — стол.
— Вот, значит, — продолжал Климов, — Иванов в наших руках, но брать его сейчас нельзя. Прикатил он к нам… Зачем бы ты думал?
Я пожал плечами: понятия, мол, не имею.
— Не грабить, нет. Совращать на свой путь неустойчивых юнцов. По нашим данным, группа школьников старших классов задурила. В голову блажь ударила, этакие завихрения… Вот в чем штука, — он покрутил пальцами возле лба, показывая, какие завихрения у юнцов. — И все это не без участия Иванова. Есть у него тут дружок, он-то по заданию Иванова и обрабатывал их. Теперь должна состояться встреча с главарем. Наша забота — уберечь ребят от влияния Иванова и его дружка. Надо обнаружить и обезвредить его «подручного». Как это сделать?
— Да очень просто, — заявил я.
Климов оживился, навалился грудью на стол — весь внимание.
— Вызвать школьников, узнать у них, кто этот тип, — уверенно сказал я.
— Не то, — изрек Шитов из своего кресла.
— Да, — подтвердил Климов. — Не то…
— Ну, тогда выследить его через школьников и взять, — не совсем уверенно предложил я.
Шитов опять из кресла:
— Тоже не то.
Климов промолчал, но как-то странно посмотрел на Шитова. По-моему, этот взгляд мог означать одно: зачем ты привел сюда этого олуха?
— Ты вот что, Рябов, — сказал Климов немного погодя. — Ты вдумайся. Это же юнцы, из них же, как из воска, можно вылепить все, что угодно. Такой уж они народ. — Он улыбнулся, чуть сощурив глаза, и я решил: не иначе имеет собственного юнца, уж очень похож он был в этот момент на озабоченного отца. Он продолжал: — Ну вызовем мы такого, начнем спрашивать и что же? Скажет, знать не знаю и ведать не ведаю ни про какого типа. Это раз. Выйдет от нас и сразу к друзьям: так, мол, и так, вызывали, допрашивали, но из меня не выжмешь, все перенес, выстоял, не выдал товарища. Ты понимаешь? Он же героем себя почувствует среди таких же, как он сам. Да и знаем-то мы из этой компании не всех. — Подумал, потом закончил: — Поймать подручного надо так, чтобы ребята ничего не знали. Их травмировать незачем.
Я подумал: «Начальник уголовного розыска, гроза преступников, а рассуждает, как заведующим детсадом». Вообще-то я был согласен с ним.
Долго молчали. Климов курил, густо дымя, и что-то записывал в блокнот. Шитов совсем затих — задремал, что ли, мой начальник. А я, напрягая все свои умственные способности, пытался угадать, что решит начальник Угро.
— У нас нет другого выхода, — заговорил он, не поднимая головы. — Ты, Рябов, должен нам помочь. У тебя квартира. Это то, что нам надо. Ты согласен? Дело-то добровольное.
— Да, — сказал я.
С этой минуты я включился в операцию. Теперь надо слушать внимательно, чтобы не ускользнуло ни одно слово, сказанное этим опытным работником уголовного розыска. Я придвинулся к столу.
— Иванов будет на квартире у Шуры. Вот адрес, — Климов развернул блокнот и подвинул ко мне. — Запоминай. Эта квартира вряд ли его устроит. Чтобы встретиться с дружком своим, он будет искать тихое, укромное место. Он уже просил об этом Шуру.
— Кто она, Шура?
— Из Угро. Когда-то Иванов втянул ее в свою компанию. Сегодня в семь вечера ты пойдешь к ней по этому адресу. Там устраивается вечерника. Шуру ты давно знаешь, вы любите друг друга, собираетесь пожениться. А что ты за человек?
— Я придумаю, — сказал я. — Можно?
Климов нахмурился.
— Нет. Уже решено. Ты будешь этаким шалопаем. Ты имеешь папу и маму, которые живут на Сахалине и шлют тебе уйму денег. Оттого ты и смотришь на всех свысока. Учишься ты в пединституте, историю изучаешь. У тебя есть квартира, — помолчал, посмотрел на меня: — Понял? Задача — сделать так, чтобы твоей комнатой воспользовался Иванов для встречи с дружком. Шура организует эту встречу. Но она состоится только в том случае, если Иванов поверит тебе. Может, тогда он даже не Шуру, а тебя пошлет за своим подручным. Таковы наши замыслы. На квартире у тебя мы и будем его брать. С первых минут встречи Иванов должен почувствовать, что ты «свой» парень. Кстати, твоя кличка — Гусь.
Я задумался. Задание казалось мне не таким уж опасным. Но, по правде говоря, на душе было чуточку тревожно. Справлюсь ли? Получится ли из меня этот самый шалопай? И поверит ли в меня Иванов?
Климов откинулся на спинку стула, потянулся к портсигару.
— У тебя будут деньги. Делай вид, что ты ими соришь, а сам, смотри мне! — погрозил пальцем. — Лишней — ни копейки! Деньги государственные. — Чиркнул спичкой, задымил.
— А Шура меня знает?
— Все в порядке.
— Оружие?
— Никакого оружия. Оно будет сковывать. Тебя будет охранять группа Михаила Сорокина. Они-то и будут брать Иванова и его дружка. Среди твоих знакомых многие знают, что ты следователь?
Я призадумался. Артур, Дина… Мне почему-то не хотелось называть ее. Она сегодня ждет меня и, может быть, в эту минуту так же, как и я, вспоминает нашу встречу. Сегодня я увижу ее… Сегодня? Стоп, парень! А преступник? Я заметно приуныл. И было от чего. Этот Иванов путал мне карты. По его милости я не увижу Дину. А что она подумает обо мне, если я не приду?
— Чего скис? — прервал мои размышления Климов.
— Так просто. — Я вздохнул. — Ромашкин, он работал в прокуратуре. Вы его знаете. Мы дружим.
— Еще?
— Ну это… ну в общем… девушка…
— Понятно, — изрек из своего кресла Шитов. — Раз ты так невнятно нукаешь, то все понятно.
Климов улыбнулся.
— Ладно, — сказал он. — Девушка — это полбеды, а вот Ромашкин. Да, не забудь подготовить квартиру. Спрячь все учебники, кодексы. Организуй генеральную подготовку. Иначе — провал.
— Ясно.
Климов встал и, заложив руки за спину, зашагал по линии стол — дверь — окно и обратно. Проделав пять рейсов, он остановился около меня.
— Итак, сегодня в девятнадцать ноль-ноль быть у Шуры. А сейчас зайди к Сорокину. Потолкуй. Желаю удачи.
Я вышел из кабинета. Захлопнул за собой дверь, вспомнил о деньгах и, крутнувшись, хотел было ринуться обратно, но меня удержала невесть откуда появившаяся девушка, симпатичная такая, с ямочкой на подбородке.
— Здрасьте, — пропела она сладеньким голоском. — Я вас жду. Идемте.
Мы пришли в узкую и длинную комнату, в глубине которой за столом, возле массивного сейфа, копошился в бумагах сухонький субъект. Тонкий нос. Лысый. Очки. Глаз я не видел, потому что он не поднял головы.
— Ему деньги, — сказала девушка.
Субъект молча подвинул мне ведомость, взял ручку и острием пера ткнул ею около моей фамилии. Я расписался. Он положил руку на небольшую пачку пятерок, скользнул по ней пальцами и сунул на край стола.
— Все?
Он кивнул и резко стукнул костяшкой на счетах. Это, видимо, означало, что отведенное мне время истекло. Он так и не поднял головы. В коридоре я спросил симпатичную девушку:
— Он что, того? — и покрутил пальцем у своего виска.
Она улыбнулась и шепнула:
— Сейчас, он сосет валидол!
— Да ну! Сердечник?
— Нет. Кассир.
Я пожал ее маленькую теплую руку и пошел к выходу.
За столом худощавый светловолосый блондин лет двадцати пяти. Это и есть Михаил Сорокин. Морща лоб, он что-то читает и покусывает бублик. Глядя на него, я невольно вспомнил случай, о котором недавно рассказывали мне ребята. Было так. Сидел Миша за столом, хрустел своим бубликом и готовил какую-то срочную бумагу. Вошел начальник управления генерал Хромов. Миша что-то такое пробурчал и, не поднимая головы, протянул ему бублик — на-ка, дескать, погрызи, голубчик. Генерал рассмеялся, а Сорокин, вскочив, уставился на него и бестолково захлопал ресницами, Но и после этого случая он по-прежнему совал свое лакомство каждому, кто переступал порог его кабинета. За исключением начальства, конечно.
— Давай-ка работнем, — сказал Миша и, прихватив пару бубликов, подошел ко мне.
Мы сели на диван, дружно захрустели твердыми, как камень, бубликами.
— У Климова был?
— Ага.
— Интеллигента буду брать я.
— Знаю.
Миша усмехнулся.
— Ни черта ты не знаешь. Давай-ка, слушай. Значит, так, — он уселся поудобнее, вытянул ноги. — В чем сложность? Мы, ну я и ребята, не будем на вечеринке. Там ты будешь один на один с Ивановым. Имей это в виду. Ты там сам себе голова и над головою голова. Понял? Поэтому будь осторожен вдвойне, а может, и втройне. Смотри, чтоб он не раскусил тебя. Не очень навязывайся с квартирой. Дай ему понять, что ты хоть и шалопай, но со своими принципами. Мы будем следить за каждым шагом Иванова. Так что не теряйся. На вечеринке будут парни и девушки. Они ничего не знают.
— Сколько их будет?
— Две пары.
— Из преступного мирка?
— Нет. Есть там и тетя, хозяйка квартиры. Она тоже не в курсе. — Миша поднялся. — Если Иванов пошлет тебя за своим дружком, иди смело. Мы будем рядом. Везде будем рядом. Вот и все. Давай топай, время в обрез. Учти, будет просто работа.
Я кивнул.
Был полдень. Было солнце и была жарища. Я шел через сквер к трамвайной остановке. Скорее домой! Надо подготовить квартиру, отдохнуть, собраться с силами, еще и еще раз все обдумать… Да мало ли что надо успеть сделать человеку, если его ждет «просто работа», как сказал Миша Сорокин. На душе у меня тревожно. Справлюсь ли? А вдруг подведу и из-за меня ускользнет преступник! И даже не один, а два. «Ну, интеллигент так просто не уйдет. Я же буду около него, что-нибудь да придумаю. На худой конец хоть по голове стукну», — подумал я и усмехнулся. Знай мои мысли, Шитов, наверное, сказал бы: «Хорош Гусь».
Уголовный кодекс, книги на юридические темы, брошюры по методике расследования дел, всякого рода записи и конспекты, словом, все, что имело прямое или косвенное отношение к моей профессии, — было спрятано. Покончив с этой частью приготовлений, я побрился, натянул белую рубашку, облачился в черный костюм, заглянул в зеркало — нормально — и хотел было уходить, но меня остановил телефонный звонок. Я поднял трубку. Так и есть, это Миша Сорокин. Все это время я почему-то ждал его звонка.
Миша был немногословен. Он сказал: «Ну, как? Все готово? Побрился? Волнуешься? Ну правильно. Выходи. Ребята на местах. Все в порядке. Пока».
Я закрыл дверь, дважды повернул ключ и спустился вниз. В подъезде встретил Дворникова. Он тащился о авоськой, в которой, кроме бутылок с кефиром, была еще одна, заботливо завернутая в газету. Я знал — «Московская особая». Другой он не пьет.
— Доброе утро, — приветствовал он меня, хотя было ясно, что утро наступит только завтра. С извиняющейся ухмылкой продолжил: — Вы уж того… Мы там того…
— Да, можно бы и потише…
Я старался не думать о предстоящей встрече с Шурой, с Ивановым и о том, как будут развиваться дальнейшие события. Впереди меня по улице вышагивал здоровенный парень. Рядом семенила девушка. На ее плече лежала лапища парня. Интересно, что у него на уме? Может, задушить ее хочет?
— Колька! — заорал с другой стороны улицы подросток.
Парень повернулся на голос, девушка тоже. Я увидел их лица. Им весело, они смеялись, и я решил: нет, душить не будет.
Я принялся насвистывать какую-то легкомысленную песенку, но, кажется, слишком громко, потому что топающая рядом со мной девица дернула обнаженным плечом и презрительно фыркнула.
Внезапно я обнаружил, что до нужного мне дома осталось два квартала. Невольно замедлил шаг. «Здесь где-то и Миша. Он следит за мной и грызет свои бублики», — подумал я.
Вскоре я остановился у ворот. На квадрате черного железа — цифра «шестнадцать». Это и есть Шурин дом. Видно, я долго рассматривал табличку, потому что вдруг услышал:
— Гражданин, вам какой номер надо, извиняюсь?
Я обернулся. Щупленький старикан. В руках портфель.
— Мне, собственно, этот.
— А квартира, извиняюсь?
— Двадцать третья.
— Да? — обрадованно вскрикнул он. — Так я вам помогу! Идите во двор и налево. Там подъезд сразу, носом в него упретесь. Так вы туда и идите. Я тоже тут живу, извиняюсь.
— Спасибо.
— Пожалуйста, пожалуйста, — он подарил мне улыбочку и пошел своей дорогой.
«Видно, добрячок. А может, он из Угро?» Я зашел во двор и через минуту уже стоял перед дверью с номером двадцать три. Нажал кнопку звонка. На пороге появилась женщина в засаленном халате. Она заслонила собой весь дверной проем, до того высокой и толстой была, и уставилась на меня маленькими глазками.
— Кого надо?
— Шура здесь живет?
Женщина задвигала губами, потом, не оборачиваясь, прямо в лицо мне загудела:
— Шурка! Тут тебя зовут.
Когда я вошел в коридор, тетя-гигант захлопнула дверь, посмотрела на меня уничтожающим взглядом, потом колыхнулась раз, другой и загоготала:
— Шо, спужался? Ага! — торжествующе объявила она. — Шурка там. Иди.
В светлой большой комнате, обставленной дорогой красивой мебелью, нас двое — Шура и я. Некоторое время мы рассматриваем друг друга молча. Шура в простеньком ситцевом платье, прическа модная — остроконечная коричневая башенка и веселые, игривые завитушки на висках. У Шуры продолговатое лицо, черные глаза и такие глубокие, что, сколько ни смотри, дна не увидишь. От таких глаз трудно отвести взгляд. Она мне по плечо, ладно сложена, даже изящно.
— Садитесь, — сказала она просто, буднично, как говорят давнишнему, но еще не наскучившему приятелю. — Есть будете?
Я сел на краешек тахты, руки положил на колени. Видно, в моей позе было что-то комическое, потому что она улыбнулась И отошла к трюмо. Она поправляла прическу, а я, воспользовавшись этим, подвинулся в глубь тахты и вытянул ноги. Теперь я сидел нормально и даже позволил себе непринужденно постучать каблуками по паркету.
— А тетя-то, видать, веселая женщина, — заметил я.
— Очень.
— Много дерет за квартиру?
Шура не ответила.
— Значит, вечеринка будет? — не унимался я.
— Вечеринка.
— Значит, повеселимся. Иванов любит веселиться?
Молчит, как в рот воды набрала. Впрочем, нет, во рту у нее шпильки.
Она ловко извлекает их оттуда и сует в башенку, где они бесследно исчезают.
Вдруг Шура расставила руки, засмеялась и закружилась по комнате, почти не касаясь пола, да так быстро, что у меня зарябило в глазах.
— Вот, — сказала она, остановившись около меня. — Нравится?
Я не понял.
— Что нравится?
— Фу, какой вы недогадливый. Вот это, — и тряхнула головой.
— Очень! — заверил я ее и тут же спросил: — А зачем?
— Что, прическа?
Я смутился.
— Да, в общем-то…
— В общем-то это для тебя, — перебила она и села на тахту, сразу став серьезной, строгой. — Вот мы уже и на «ты», значит, познакомились. Миша говорил, что ты серьезный парень, любишь молчать.
— Это плохо?
— Не знаю, но сегодня ты не молчи. Побольше болтай. Давай-ка разберемся в наших отношениях. Дело в том, что ты собираешься жениться на мне. Ясно?
— Конечно.
— Иванов уже об этом знает. Я ему сказала. Так это имей в виду, не попади впросак. Со мной ты познакомился давно, а работаю я в аэропорту кассиром. Тоже ясно?
— Вполне.
— Теперь дальше. Иванов очень осторожный. Поэтому главное, чтобы он не заметил фальши в наших отношениях. Надо обязательно добиться, чтобы он пошел на твою квартиру, — продолжала Шура. — Девушки и ребята, которые здесь будут, из тех, которые считают, что от жизни надо брать все, пока их содержат «предки». Теперь все ясно?
— Справлюсь ли, вот в чем вопрос…
Шура спросила:
— Ты деньги получил?
Я выложил на тахту все, даже мелочь. Шура всплеснула руками.
— Да разве ж можно так? Почему они у тебя аккуратно сложены, ну прямо как у скряги! Ты ведь кутила, соришь деньгами. Сейчас же рассуй их по всем карманам.
— Слушай, Шура, — сказал я решительно. — Хоть я и расточительный пижон, но черта пухлого они выжмут из меня лишнюю копейку.
Она засмеялась, но все-таки попросила меня не жадничать. Глядя на нее, я тоже засмеялся, и сразу спало напряжение. Шура ушла на кухню. Я слонялся по комнате, придумывал остроты, которыми собирался сыпать весь вечер. Прошло полчаса. В дверь заглянула Шура.
— Ну как?
Я показал ей большой палец. Она на миг зажмурилась и качнула остроконечной башенкой. Вскоре в прихожей затрещал звонок. Я стал у окна и принял непринужденную позу — расстегнул пиджак, руки скрестил на груди, ноги расставил пошире. И только закончил эти приготовления, как появились две девицы. Одна из них, ярко-рыжая, важно и степенно, как в кино при замедленной съемке, проплыла к трюмо, другая — низкорослая, грудастая, потащилась следом.
Они долго вертелись у зеркала, проделывая всякие трюки, вроде таких: то откидывали туловище назад, издали обозревая себя, то, будто чему-то удивляясь, устремляли лицо вперед, вытягивая шеи. Особенно старалась ярко-рыжая. У меня создалось впечатление, что голова у нее на шарнирах. Назад она поворачивалась так, что, наверное, видела всю спину. Другая, повертевшись, тупо уставилась в зеркало, заложив руки назад.
Я решил, что они не заметили меня, и легонько кашлянул. Ярко-рыжая повела плечом, сказала подруге:
— Он.
— Кто? — лениво спросила та.
— Да Гусь же.
«Ну, начинается», — мысленно отметил я.
Ко мне подошла ярко-рыжая, жеманничая, представилась — «Белка» — и протянула руку. Брови у нее были выщипаны дочиста, потом заново нарисованы под острым углом. Ресницы густо накрашены.
— Очень рад, — сказал я и так сжал ее ладонь, что она взвизгнула, но тут же расплылась в улыбке, обдала меня горячим шепотом:
— А ты сильный.
Я невольно насторожился, ожидая от нее какой-нибудь каверзы. Так оно и случилось. Немного погодя она заглянула мне в глаза, повторила:
— Сильный! — рука ее скользнула вниз и, как мне показалось, к нагрудному карману пиджака, куда Шура сунула две пятерки.
«Еще стащит», — пронеслось у меня в голове, и я схватил ее пальцы. Не зная, что делать дальше, и боясь, как бы она не догадалась о причине довольно резкого и выразительного движения, я поднес их к губам и, чертыхаясь в душе, поцеловал. Она ахнула, блаженно зажмурилась, откинув голову назад и слегка выпятив губы. «Шалишь! На твою приманку я не клюну, — опять подумал я. — Неужели они не знают, что я — жених Шуры? Да нет, наверное, знают. И так ведут себя».
Подошла другая.
— Настя, — доложила она.
Я оторопел.
— Как? — вырвалось у меня.
Она повторила, явно довольная тем, что произвела впечатление. Я же удивился ее имени, потому что, кроме Шуры, тут все, по-моему, должны были иметь клички, вроде той, которой наградил меня Михаил Алексеевич.
Теперь они атаковали меня вдвоем, заняв такие исходные позиции: Белка — с фронта, Настя — с правого фланга.
Б е л к а: — Ты историк?
Н а с т я: — Шура сказала, что ты был в Африке. Был, да?
О б е в о д и н г о л о с: — А там страшно?
Я махнул рукой, небрежно обронил:
— Не страшнее, чем здесь.
Б е л к а: — Ты ездил на свои деньги? Шура сказала, что это стоит кучу денег. Правда? Сколько отвалил?
Настя, нажимая на меня сбоку, ворковала:
— Ты видел совсем диких людей? Говорят, что они совсем голые! Ужас! И красивые, мужчины особенно! Прелесть! Ты их видел?
Я решительно заявил:
— Видел, вот как вас, близко.
Спохватившись, я умолк, но было поздно, слишком поздно. Они буквально зажали меня в тиски.
— Какие же они? Какие?
— Ну как вам объяснить, — начал я, с трудом подыскивая слова. — Женщины такие… ну, пищу добывают… Дети у них пузатые, больные…
Белка нетерпеливо:
— Ты про мужчин. Они красивые?
— Мужчины? Ничего, так себе. Никакой одежды. Фиговых листов тоже на них нет…
Н а с т я: — Ужас. С ума сойдешь! И надо же!
Б е л к а: — Кошмар! Ну и ну!
— А вообще-то они людоеды! — выпалил я.
Девицы заахали и с вытянутыми лицами уставились на меня. Я воодушевился и решил доконать их одним ударом:
— Едят. И женщин и детей едят. Если голодные, конечно. А женщины мужчин едят.
Белка презрительно пожала плечами, отошла от меня и плюхнулась на тахту.
— Брось заливать, — небрежно проговорила она.
Настя потопталась около меня и, тоже сняв осаду, направилась к трюмо. Я получил свободу, но чувствовал себя неловко.
Вошла Шурина тетя с горкой тарелок и, громыхая, начала расставлять их на столе. Обе девицы полулежали на тахте, положив под плечи подушечки. Со скучающими лицами наблюдали за ней. Хоть меня и не сожрали людоеды, для них я, видимо, был уже неинтересен, и они не обращали больше на меня внимания. Когда появилась еще одна девушка, широколицая, с большими задумчивыми глазами, они сказали ей «приветик» и отвернулись. «Чужая, что ли?» — подумал я и вдруг меня осенило: чем стоять столбом и таращить глаза, не лучше ли подойти к этой девушке и завести с нею разговор.
Она облачена в узкое, плотно обтягивающее фигуру платье с сине-зелеными полосами. Светлые волосы коротко подстрижены, на лоб спадает неровная челка. Я взял ее под руку, подвел к окну, потам принес стул. Она села, я прислонился спиной к стене. Зовут ее Тамарой, работает нормировщицей на заводе.
— Учусь в вечернем техникуме, — как бы между прочим добавила она.
— И нравится?
— Что?
— Да учиться.
Она молчала, чуть склонив голову набок, потом, коротко вздохнув, сказала:
— А если не нравится, так что? Куда денешься?
— Получить образование — разве этого мало? — заметил я.
— Вообще-то вы правы — это много, да вот что я скажу: не в этом счастье.
— А в чем же оно?
— В чем? — она подняла на меня глаза. — А зачем вам знать?
— Ну просто…
— Просто. Конечно, просто, — перебила она меня. — Для мужчин все просто.
Это было так неожиданно, что я не нашел, что сказать. «Вот те и раз. Да она, кажется, совсем не подходит к этой компании», — размышлял я, присматриваясь к Тамаре. Мне показалось, что она грустит и что эта вечеринка вовсе ей ни к чему. Тогда зачем она пришла?
Тамара молчала, и я решил оставить ее в покое. Пошел на кухню. Шура быстро глянула на меня.
— Пора бы ему явиться, — шепнула она.
— А если не придет?
— Не может быть.
— А вдруг улизнул?
— Чего ради?
— Всякое бывает.
Вошла тетя, и мы замолчали. Шура то и дело поглядывала на часы, а я толкался на кухне, не зная, что делать. Выручила тетя.
— Эй ты, помог бы! — загудела она.
Я обрадовался: нашлось дело и для меня.
— Есть! — нарочно заорал я так, что она отшатнулась.
— Тю! Спужал! От же горластый. На, бери, — сняла с гвоздя фартук и сунула мне. — Таскай туда все… — она взмахнула рукой, как полководец перед битвой, и, оглядев стоявшие на, столе блюда, закончила: — Таскай их туда. Го-го-го!
Шура тоже смеялась. А я, нацепив на себя фартук, сграбастал две тарелки и пошел в зал. Девицы встретили меня визгом и хлопаньем в ладоши, но я даже не взглянул на них. Второй рейс ознаменовался тем, что ярко-рыжая нехотя поднялась с тахты и потащилась за мной на кухню. Там я наградил ее за проявленную доблесть двумя блюдами. Потом пришла Тамара. Тетя ликовала и не сводила с меня восторженных глаз. В благородном порыве она хотела было обнять меня, но я ловко увернулся, уронив при этом тарелку с колбасой. Она милостиво простила меня, заявив: «А-а, нехай», и ногой подсунула под кухонный стол осколки и ломтики колбасы. Невесть откуда появившийся огромный, под стать хозяйке, рыжий кот взмахнул хвостом и, торжествующе зарычав, бросился к лакомству.
Упорствовала только Настя. Она все так же полулежала на тахте и, наблюдая за нами, кривила губы в презрительной ухмылке. Эта ее ухмылка, конечно же, относилась ко мне. Я вспылил:
— А ну встать!
Она даже не шелохнулась.
— Ты что, оглохла? — не унимался я. — Вставай!
— А зачем? — глянула на меня, прищурившись. — Встану, тебе ж хуже будет.
— Это почему же? — спросил я.
— А потому, что если я встану, то вся эта посуда будет на твоей башке, — проговорила она и спросила: — Тебя это устраивает?
Вспомнив разговор в кабинете у Климова, я усмехнулся. Они там планировали сложную и опасную операцию, а в сущности здесь пахнет пудрой, губной помадой, дешевыми духами да плывут запахи, возбуждающие здоровый аппетит. Конечно, еще нет Иванова, но я был уверен: его появление ничего не изменит.
Я закурил и посмотрел на часы. Девять. Когда же придет Иванов?
Вскоре в комнате появились парни. Их было трое. Двое пришли просто повеселиться и, конечно же, не знали, что вечеринка организована уголовным розыском. Третьим был, несомненно, Иванов. Плечистый, уже не молодой блондин с резко очерченным ртом. Легонько хлопнув по шее ярко-рыжую девицу, он снисходительно кивнул ей, отчего она зажмурилась, как кошка, когда ее гладят за ушами, потом небрежно отстранил ее и шагнул навстречу мне. Блестящий, дерзкий взгляд скользнул по моему лицу, метнулся на погромщицу посуды, которая стояла у окна, и вновь на меня. Молча он взял меня за плечи, сказал:
— Рад. Очень рад. За Шурку рад. Николай Иванов.
Я пожал его руку, сказал:
— Сергей.
Резкий, хрипловатый тенор вполне подходил к тому впечатлению, которое он произвел на меня, — человека с норовом. К нам подошла Шура. Ей очень шел белый, свободного покроя костюм с короткими рукавами и умеренно короткой юбкой. В нем она была строже, и только остроконечная башенка, по-моему, несколько смягчала эту строгость.
Улыбаясь, он подтолкнул Шуру ко мне, и мы оказались плечом к плечу, как перед столом в загсе.
— Здорово! — заключил он, критически оглядев нас.
Она засмеялась, схватила меня за руку и потащила к столу. Кому где сесть — забота тети. Ярко-рыжую она посадила рядом с парнем, на мрачном лице которого красовались черные усики. Настя села возле парня, тощего, длиннорукого, зато все время чему-то ухмыляющегося. Осталась одна Тамара.
Немного подумав, тетя посадила ее рядом с ярко-рыжей, на что последняя не без основания, видимо, опасаясь за свою жертву с усиками, реагировала довольно бурно — фыркнула и отвернулась.
Мы сели в таком порядке: Иванов, Шура и я. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула и начал закатывать рукава рубашки. Я хорошо видел, как при каждом движении его плеча ходил плотный ком мускулов. Его тело казалось налитым сокрушительной силой, и я невольно позавидовал ему. В голосе Иванова слышались и презрительные и снисходительные нотки. Видимо, он был человеком, который не терпел пререканий и в то же время по-своему — беспокойно и с вызовом — хотел нравиться всем. Вызов и беспокойство выдавали его глаза: они то загорались, и тогда казалось, что он с угрозой весь устремляется вперед, то вдруг потухали, настороженно скользили с одного лица на другое.
Я тоже снял пиджак и закатал рукава. Незаметно покосился на свои руки, при этом сжал под столом кулак и тихонько вздохнул.
Шура поднялась и объявила, что собрались мы, чтобы отметить знаменательную дату — зачисление Гарика в медицинский институт. Гарик — это тот, что все время ухмыляется. Торжественную минуту испортила ярко-рыжая. Она вдруг спросила:
— Зачисляют? А это в который раз? — обвела всех насмешливым взглядом и заключила: — Чепуха!
Гарик, казалось, не возражал против такого выпада. Он поставил рюмку на стол, которую успел поднять после Шуриного тоста, и, ухмыльнувшись, качнул головой. За него вступилась Настя.
— Что чепуха? — спросила она голосом, который явно предвещал бурю.
— Ха! — отозвалась ярко-рыжая. — Его уже пять лет подряд зачисляют.
— Ну! — голос у Насти окреп, зазвенел.
— У него предок сапожник, а он хочет аппендициты резать, — бесновалась рыжая. — В профессора лезет, операцию ему давай, аппендицит давай! Знаменитости! А я тоже десять классов кончила! Так что?
— Ага! — ринулась в атаку Настя. — Ага! Десять кончила! А почему не замужем? А? Почему? — оглядела всех, будто призывая в свидетели. — Да кто ее возьмет такую… кости без мяса.
Ярко-рыжая взвизгнула:
— А ты… ты Ме-те-фе!
Иванов стукнул кулаком по столу, и враждующие стороны враз стихли.
— Чего разорались? — Хмуро посмотрел на Гарика. — А ты, Хлюпик, не теряйся. Аппендицит? Режь его. Кто-то ж должен его резать? Вот ты и режь.
— Того он и хочет, — не сдержалась ярко-рыжая. — Каждый год, наверное, отваливает взятки. Деньги небось берут, а до аппендицита не допускают.
— Цыц ты! — прикрикнул Иванов. — Откуда ты знаешь? Хлюпик, отваливаешь? А где берешь?
Гарик виновато потупился, тихо сказал:
— Так папан же…
— Молодец, — одобрил Иванов, — жми папана, дави его, выжимай. Пью за хлюпика и за аппендицит!
Гарик смущенно ухмыльнулся. Он сидел с таким видом, будто его поздравляли с успешным завершением полета на Луну. Ярко-рыжая злорадно захихикала, но выпила.
Шум нарастал. Парень с усиками, размахивая вилкой, что-то доказывал ярко-рыжей. Настя то и дело заливалась смехом, хотя Гарик вовсе ничего не говорил, а все резал и резал колбасу на крохотные кусочки. Иванов молча, сосредоточенно ел и, казалось, ничего не замечал. Я посмотрел на Тамару. Она подержала рюмку в руке, потом подсунула ее Гарику. Тот опрокинул содержимое в рот, весь передернулся, будто его ударило током, и вновь принялся кромсать колбасу.
Тамара встала, пошла на балкон. Я вышел вслед за ней. Она стояла, прислонясь спиной к стене.
— Вот, — сказала она. — Так и живем.
Я промолчал, хотя очень хотелось спросить, что она имела в виду под этим своим «так и живем», нетерпеливо ждал, что она еще скажет.
— Когда-то мне казалось все иначе. Знаете, ведь я родилась и жила в селе. Десятый там закончила. Вот когда я любила и закаты, и наш лесок, а теперь…
— Что же теперь?
— Теперь? Работаю, учусь — вот и все. Каждый день одно и то же. Как маятник часов: тик-так, тик-так. А мечтала стать актрисой. Смешно?
— Не очень.
— Знаю, смешно, — тихо сказала она. — В нашем селе шли съемки фильма. Вот тогда и закружил меня вихрь… Да какой там вихрь! Оператор, вот кто меня закружил, а вернее, чуть не погубил. Бросила все, поверила, уехала с ним… А прошел год, и все кончилось. А почему я вам об этом говорю? — внезапно спросила она. — Почему? Вы же в душе смеетесь. Правда, смеетесь?
— Ну зачем же!
Меня так и подмывало спросить, почему она «водится» с такой компанией, но нельзя было спрашивать об этом. И даже когда она сказала «извините», повернулась и пошла, я тоже не проронил ни слова. В коридоре гулко стукнула дверь. Мне стало грустно. Почему-то виделись и те закаты, и тот лесок, о которых она говорила, виделись так, будто я бывал в том селе. Она, наверно, любит те места, они, как само детство, останутся с ней навсегда, и воспоминания о них не дадут свалиться на крутом повороте. Теперь она ищет берег, к которому можно пристать, — размышлял я. — Работает, учится… Нет, видно, эта компания не ее берег. Отчалит, уплывет… От этих мыслей меня отвлек Иванов и сделал это довольно просто — стукнул кулачищем по плечу, да так, что я лязгнул зубами. Схватив за руку, потянул в комнату.
Открыли окно, сели на стулья так, чтобы продувал ветерок. Закурили.
— Не люблю коньяк, — сказал он, — голова от него раскалывается. Сейчас бы шампанским охладиться.
— Послать? — Я извлек деньги.
— Дай-ка. — Он взял их, долго молча разглядывал, потом спросил: — Соришь?
Я небрежно махнул рукой.
— Зря, — неожиданно сказал он.
Я поперхнулся дымом. Еще бы! Он поучает уму-разуму! Это не вязалось с тем представлением о нем, которое прочно засело в моей голове. Отдав обратно мне деньги, он подвинул стул, поставил локти на подоконник и, зажав ладонями щеки, уставился в темноту. В его грустной задумчивости было что-то такое, что заставило меня отказаться от намерения задать ему несколько вопросов. Я сидел тихо, боясь шевельнуться, наблюдал за ним. В эту минуту он почти — нет, совсем не был похож на того, за кем мы охотились. Передо мною сидел сильный, как мне казалось, волевой, но сломленный человек, медленно перемалывающий какую-то думу.
Я не видел в нем удалого, бесшабашного прожигателя жизни.
— Шурку давно знаешь? — послышался его хрипловатый голос и сразу, не ожидая ответа: — А я давно. Друзья мы. Ты ее не обижай. Она хорошая. — Помолчал немного, потом продолжил: — А деньги береги, зря соришь. Они не только для плохой, но и для честной жизни нужны и даже еще нужнее. Ты собираешься жить праведно?
Слушая его, я почувствовал первую трещину в операции Климова и, пожалуй, даже крупный просчет. Ставка Климова, да и Михаила Алексеевича на меня, как на шалопая с кучей денег в кармане, оказалась неудачной, потому что, судя по всему, Иванов таких презирал.
Мне стало ясно, что ни Климов, ни Шитов толком не знали того, с кем собирались иметь дело. Они судили о нем по протоколам допросов и, видимо, были далеки от мысли, что Иванов может быть другим. Но, как ни странно, провала я не боялся. И не в моей храбрости дело, нет. Просто я не видел перед собой преступника. Больше того, мне было жаль этого угрюмого человека, в тяжелой задумчивости смотревшего в ночь. Ведь он обложен охотниками, как дикий зверь, а Шура, которой он верит, о которой и сейчас говорит с грубоватой теплотой, не протянет ему руку помощи. Она так и должна действовать, но каково ему!
Он закурил и, не вынимая сигареты изо рта, все так же глядя в окно, спросил:
— У тебя отдельная квартира?
— Да.
— Совсем отдельная?
— Однокомнатная секция.
— Ну, ну, — он выплюнул за окно сигарету. — И учишься?
— Учусь.
— А деньги где берешь? Там же, где и хлюпик, или добываешь? Домушник ты или рывками кормишься? — он явно издевался надо мной, слегка покачиваясь на стуле и чуть прижмурив глаза, отчего взгляд его казался вызывающе дерзким. — А магазинчик обработать не пробовал?
— Иди ты к черту! — беззлобно сказал я.
— Ну, ну. А я, по-твоему, кто? На инженера похож? На вора, на убийцу? На кого я похож, а?
— На бегемота!
Он рассмеялся. Видно, сравнение пришлось по душе.
— Значит, у тебя секция? — снова спросил он.
— Да говорю же, отдельная квартира.
— И ты дашь мне ключ?
Я насупился.
— Это еще зачем?
— А просто. Дашь ключ или не дашь?
— Я-то где ночевать буду?
— Здесь. Ну?
Голос его прозвучал властно, а сам он слегка подался вперед. Я достал из кармана ключ от квартиры и протянул его Иванову. Он взял и зажал его в кулак.
И тут я поймал себя на мысли, что хочу только одного — хочу, чтобы он не ходил ко мне: передо мной был он, Иванов, сломленный и уже наказанный своей неправедной жизнью человек, и я невольно хотел помочь ему. Но как это сделать с пользой и для него, и для общества, я не знал.
Иванов поднялся, засунул руки в карманы, постоял, потом зашагал по комнате. Ступал медленно, будто считал шаги, и, морща лоб и сдвинув брови, смотрел под ноги. Вот теперь он походил, пожалуй, на инженера, решающего трудную техническую задачу. Наконец он остановился около меня, шумно вздохнул и, протянув руку, разжал кулак.
— Возьми, — тихо сказал он, протягивая мне ключ, и, видя мою нерешительность, сверкнул глазами. — Чего уставился? Бери.
Он стоял у окна спиной ко мне. Мы молчали. Ветер рванул занавеску, подбросил вверх, потом швырнул через его голову, и она поползла вниз, закрыла его до колен. Он пытался головой, сначала наклонив ее вниз, а потом резко вскидывая вверх, освободиться от занавески.
Я напряженно, с каким-то непонятным азартом наблюдал за этим своеобразным поединком. Мне казалось, что перед ним не жалкий кусок тюля, а решетка, и что он, как пойманный тигр, пытается перегрызть ее прочные прутья. Занавеска вдруг вздулась, наполненная, ветром, метнулась к потолку, и он зашагал по комнате.
— Пошли, а то там перегрызутся те, — сказал он.
Я пошел первым. У двери он остановил меня.
— Секция, говоришь? Это то, что надо. Ключ ты все-таки дай.
Я понял: Иванов колеблется. А может, проверяет меня? Я насторожился — уж не разгадал ли он замысел Климова?
— Ты не бойся. Квартира останется в полном порядке.
Не знаю, что было в моем взгляде, но он спросил:
— Ты чего?
Я молча отдал ему ключ.
…Девицы отбрыкивали твист. Мужская половина компании не была так единодушна в выборе веселья: Гарик сидел верхом на стуле и, положив голову на спинку, выкрикивал: «Я — студент! Я — профессор!». При этом он без устали размахивал руками. Тот, что с усиками, полулежал на тахте, безудержно и неизвестно по какой причине хохотал. Что же касается тети-гиганта, то она в мрачном одиночестве восседала за столом и, свесив голову, дремала. Шуры не было.
Когда вошел Иванов, девицы завизжали, подбежали к нему и принялись пуще прежнего извиваться в твисте. Мне они казались змеями, а он — индийским укротителем, только без свирели, с помощью которой их можно было бы утихомирить. Вначале он с улыбкой смотрел на них, потом помрачнел и, выбрав момент, легонько шлепнул Настю по плечу. Отошел ко мне.
— Выпьем. Эй, ты, аппендицит, выпей с нами! — крикнул он Гарику.
Резатель аппендицита не откликнулся на его зов. Зато девицы подхватили призыв и ринулись к столу. Подошла Шура, шепнула мне:
— Иди на кухню.
На кухне я нашел бутылку нарзана, открыл и в два приема осушил. Вошла Шура, зашептала:
— Что вы там делали, о чем говорили? Он просил комнату?
— Я дал ему ключ. Теперь все в порядке. Знаешь, Шура, все-таки… — я замялся и умолк.
— Что «все-таки»?
— Я думаю, он сейчас уже стал другим человеком. Может, подсказать, пусть сам идет с повинной, а?
Шура молчала. По всему видно было, что она тоже думала об этом. Она сказала:
— Хорошо бы так, а вдруг он не покажет того, с кем хочет встретиться? Имеем ли мы право рисковать?
Шура ушла.
Она, конечно, права. Нельзя рисковать. Мы выполняем приказ. И потом, почему это я так уверовал в Иванова? Сейчас он безобиден. А что он сделает завтра? К черту интуицию!
Я вернулся в комнату. Тетя проснулась. Увидев меня, она схватила вилку, нанизала на нее кусок мяса, взяла стопку, до краев наполненную коньяком, и с улыбкой прогудела:
— Родненький мой! Касатик ты мой! На! Выпей и закуси.
Я отмахнулся от нее, сел на стул у стены так, чтобы видеть всех. С мрачным видом наблюдал. Они снова усаживались за стол. Гарик, с трудом оторвавшись от оседланного им стула, волоча его за собой, тащился туда же. Парень с усиками мужественно преодолел расстояние от тахты до края стола, уцепился за него и, отчаянно раскачиваясь, жалобно озирался: искал, на что бы сесть. Кто-то, кажется Настя, милостиво подсунула ему небольшое кресло. Он плюхнулся в него.
Я подозвал Шуру.
— Садись!
Она усмехнулась.
— Куда?
Я осмотрелся. Действительно, сесть было не на что.
Мы с Шурой вышли на балкон.
— Слушай, — заговорил я, но тут увидел Иванова и умолк.
Прислонившись спиной к дверному косяку, он смотрел на нас. На одну половину его лица падал свет, другая была во тьме. Во рту сигарета. Правая рука в кармане. «Пистолет», — пронеслось у меня в голове. Шура ушла.
Резко, всем корпусом я повернулся к нему. Мы были один на один. Я напряженно следил за его правой рукой. Рука вздрогнула и медленно поползла вверх. И вдруг Иванов засмеялся, тихо, принужденно, и поднес руку к лицу. Мягкий щелчок, и в темноте заплясал, лизнув сигарету, крошечный огонек. Я смотрел на язычок пламени, пока крышка зажигалки не накрыла его. Какое-то мгновение он еще светился в моих глазах. Не выдал ли я себя слишком резким движением? Как расценивать смех Иванова?
Молча постояв немного, мы вернулись в комнату.
Там был полный штиль. Парень с усиками затих в кресле. Гарик похрапывал на стуле, положив голову и руки на стол. Девицы, отбросив былые разногласия, лежали, обнявшись, на тахте, а тетя по-прежнему в мрачном безмолвии сидела на своем месте.
Я решил освежиться и побрел в ванную комнату. Она рядом с кухней. Закрыв за собою дверь, я стал раздеваться, и тут же невольно прислушался. Ясно слышались голоса Шуры и Иванова. Говорили спокойно.
Ш у р а: — Но ты же специально для этого приехал!
О н: — Ну и что?
Ш у р а: — Не понимаю. Если ты не хочешь с ним встречаться, так зачем было ехать? Морочишь ты голову, вот и все.
О н: — Кому?
Ш у р а: — Да мне, кому же еще!
Короткая пауза.
О н: — А ты не боишься, что тебя застукают? За ним же могут следить. (Пауза). Разве ты не боишься? Ты же давно все это бросила.
Ш у р а: — Не боюсь. Раз тебе надо — не боюсь. Ты меня знаешь!
О н: — Знаю, поэтому и не хочу подводить.
Ш у р а: — Брось! Скажи прямо — не верю. Это будет честней.
О н: — Не дури. Как живешь-то?
Ш у р а: — Будто не знаешь. Работаю в аэропорту.
О н: — Если бы за мной не тянулся срок! Шесть лет, это не шутка. Зря я тогда сбежал, теперь был бы свободен…
Ш у р а: — Неужели ты со всем покончил? Хочется тебе верить.
О н: — Не надо об этом. У каждого свое и по-своему. А сейчас… Трудно мне, Шурка, трудно. Но с этим типом, что сейчас пацанов портит, надо кончать. Не могу я больше допускать такого…
Ш у р а: — А кто он?
О н: — Ты его не знаешь. Он сколотил тут группу ребят. Готовит их к делу. Только это подло, вот что я тебе скажу. Подло это! А я ничего не обещал, но и не отказал в помощи…
Ш у р а: — А говоришь, завязал. Ох, Колька, морочишь ты мне голову. Зачем? Не доверяешь, ну и не надо.
О н: — Это мое дело, завязал я или нет. Ты о себе думай. Вот сегодня. Откуда деньги на такую пьянку?
Ш у р а: — Это Гарик все. У него ж событие.
О н (резко): — Гарик — слюнтяй. А тот с усиками, а те девицы! А почему, у тебя пьянка? А эта зверь-баба? А квартира?
Ш у р а (повысив голос): — Это не моя квартира! Это той бабы квартира! Двадцатку плачу каждый месяц, не задаром живу.
О н: — Отваливай двадцатку, только свою отваливай.
Ш у р а (резко): — Не твое дело.
Пауза.
О н: — Это правильно, что не мое дело.
Ш у р а: — Я нужна тебе?
О н (резко): — Нет, я не хочу подводить тебя и не буду.
Ш у р а: — Что ты об этих пацанах печешься? Как все же ты с ним встретишься? Сам пойдешь? Зря. Опасно. Дай адрес, и я его вызову. Куда вызвать? Сюда?
О н: — Подводить тебя не хочу.
Ш у р а: — Ну тогда к Гусю.
О н: — Слушай, Шурка. Ты знаешь, зачем я приехал?
Ш у р а: — Конечно. А что?
Длинная пауза.
Ш у р а: — Ну так что? Чего ты молчишь?
О н: — А что с Гусем? Где он?
Я торопливо открыл кран и принялся громко плескаться. В дверь ванной сильно постучали.
— Кто? — спросил я.
— Что ты там делаешь? — спросила Шура.
— Дрова рублю!
— А я думала, ты купаешься. Смотри, не заплывай далеко, а то утонешь.
Она ушла. По коридору застучали каблуки ее туфель. Я прикрутил кран, снова прислушался.
Ш у р а: — Все спят, а Гусь в ванной.
Пауза.
О н: — Откуда у него кличка? Он не похож на такого. И на шалопая не похож.
Ш у р а: — А ну его! Что ты хотел сказать?
О н: — Что хотел? Боюсь, не поймешь. Да ладно. Может, и тебе пригодится. Я работаю. На электростанции работаю. Уже третий год. Женился. Сын у меня. Братан у жены есть, а отца и матери нет. В войну погибли. (Пауза). А сына Петькой назвал. Ее отца тоже Петром звали. Вырастет хлопец и, пожалуйста, — Петр Николаевич Иванов. Смешно! Петр Иванов! Уже два Иванова. Вот же чертовщина какая! (Пауза). Ну, вот. Отпуск я получил. Дали нам с женой путевки. Теперь она с сыном уже на месте. Меня ждут. Ты чего, Шурка? А ну, подними голову. Что? Слезы?
Ш у р а: — Устала я. Голова трещит…
О н: — Ну и иди спать.
Ш у р а: — Успею. Дальше-то что?
О н: — А ничего. Вот сижу с тобой. Знаешь, о чем думаю? Когда старые друзья встречаются, так они вспоминают, как и что было у них, а нам вот и вспомнить нечего. Глушим коньяк, и все. (Пауза). Смешно, а смеяться нет охоты. Тебе хорошо, у тебя хоть слезы близко, выручают они тебя, а я… (Пауза). Выручают тебя слезы? (Пауза). Ну да. Посадил я жену с Петькой на самолет, а сам сюда махнул мимоходом.
Ш у р а: — Зачем? Если все кончено, так зачем сюда? (Громко, резко). Зачем ты приехал сюда? Кто тебя просил?
О н: — О сыне помню и о жене тоже. Ты что, думаешь, я подведу их? Плохо ты меня знаешь! Завтра же буду с ними. Поняла?
Ш у р а: — Ничего я не поняла…
О н: — Хочу я этому типу сказать, чтоб оставил детей в покое. Решил потолковать с глазу на глаз! А вот теперь думаю, зря такое затеял. Его не отговоришь. А все-таки надо попытаться… (Пауза). Послать тебя за ним? А вдруг уже слежка идет. Нет, лучше не надо.
Шура (очень тихо): — Коля… слушай, Коля! Выходит, он будет продолжать действовать по-своему?
О н (резко): — Его возьмут. Я помогу. Сообщу в управление его адрес и все опишу. Они его накроют. Там ребята хваткие, не уйдет. Неси бумагу!
Быстро застучали Шурины каблуки по паркету, и все стихло.
Ошеломленный, я еще долго сидел в ванне и то закручивал кран, то пускал воду бешеной струей. «Все ясно. Все окончательно стало на свои места. Замысел Климова не удался, но исходом дела он все равно останется доволен. А Иванов? Его ждет заключение. Что ж, однако он поступил так, как велела проснувшаяся совесть. А все-таки можно ли верить ему? Может, он знает, что за ним следят, и теперь хочет просто-напросто улизнуть? Может, он сообщит совсем не тот адрес? Может, мнимым откровением перед Шурой хочет одурачить всех?» — так размышлял я, торопливо одеваясь.
От этих «может» у меня голова пошла кругом. Я понимал, что верить на слово Иванову нельзя. Но в то же время очень хотел, чтобы все, о чем он говорил, было правдой. Мне захотелось увидеть его глаза и в них найти ответ на вопрос: врет он Шуре или нет?
Я решительно рванул дверь кухни и остановился. Иванов писал. Он даже не поднял головы, когда я вошел. Шура сидела рядом с ним и задумчиво смотрела на него. Дописав, он протянул ей лист бумаги, сказал:
— Адрес тут. Отправь почтой.
Она поднялась, взяла бумагу и молча, с опущенной головой ушла. Иванов мрачно глянул ей вслед, потом вдруг вскочил шумно, полной грудью вздохнул и, толкнув меня так, что я отшатнулся к стене, рассмеялся. Он смеялся легко, заразительно, как человек иногда смеется солнцу или порывистому, внезапно налетевшему ветру.
— Ну, старина, давай послушаем музыку! — Он схватил меня за руку и потащил. Я уцепился за дверную ручку, но он рванул с такой силой, что я тут же отпустил ее и заскользил по паркету.
Хохоча и выкрикивая «Давай, давай!», он втащил меня в зал и, отдуваясь, обвел смеющимися глазами компанию. Подмигнув мне, убежал и вскоре появился с ведром воды. Поставил его на стол и, черпая воду ладонями, начал поливать спящих девиц. Те завизжали и бестолково замахали руками.
— Ага! — шумел он, без устали работая ладонями, как черпаками. — Охлаждайтесь, пижонки проклятые, дармоедки крашеные. Стой! Куда? — крикнул он ярко-рыжей, которая сползла с тахты и, боднув его головой, распласталась на полу.
Он набрал в рот воды, отчего щеки его раздулись и лицо стало круглым, и обдал холодной струей парня с усиками. Потом занялся Гариком. Этот оказался крепким орешком. Он приподнял его голову, влепил пару пощечин — не помогло. Снял со стола ведро, сунул туда бледное лицо будущего студента — результат тот же. Тогда он схватил его за шиворот обеими руками, приподнял и тряхнул, как щенка. Гарик — ни гугу.
— Видал? — сказал Иванов, оборачиваясь ко мне. — Видал такого?
Тетю он не трогал. Она очнулась сама, задвигала челюстями, протяжно зевнула. Девицы с трудом приходили в себя, лениво одергивали платья, поправляли прически и, как рыбы, извлеченные из воды, отчаянно зевали. Парень с усиками протирал глаза и все бормотал: «Ух ты! Ух ты!». Шуры не было. Она, кажется, закрылась в своей комнате.
— Выпьем, орлы! — бросил клич Иванов.
И — удивительное дело! Все сразу ожили, засуетились. Зря, видно, старался Иванов. Ему с этого призыва и надо было начинать. Даже до Гарика и то дошло. Он качнул головой, что-то залепетал, но, бедолага, подняться все-таки не смог. Иванов наполнил рюмки, заговорил:
— Вот, — он сжал кулаки. — Что это? А? Я спрашиваю, что это такое?
— Руки, — сказала ярко-рыжая, засовывая в рот кусок колбасы. Она уже успела выпить.
— Кулаки, — уточнила Настя.
— Правильно, — кивнул он ей. — Кулаки. А чем они пахнут? Ну! Чем пахнут кулаки? Кто знает? — Не дождавшись ответа, нахмурился и продолжал: — Смертью пахнут, вот чем пахнут мои кулаки! Так вот. Допивайте и доедайте все, что тут есть. Можно и тарелки вылизать, легче будет мыть. И чтоб после этого ноги вашей тут не было!.. Чтоб духу вашего не было в этом доме! Забудьте сюда дорогу. И хлюпику это скажите, когда очухается. Пусть лезет в институт, а сюда чтоб не лез. Иначе я ему сам вырежу аппендицит. Так и скажите!
— Пошли, — сказал я Иванову.
— Куда? — удивился он и тут же сказал: — А-а, вспомнил. Забирай обратно свой ключ. Я останусь здесь. Передумал.
Я взял ключ, тронул Иванова за локоть.
— Слушай, Николай, пошли. Так надо.
В первый раз я произнес его имя, и он как-то тепло улыбнулся.
— Никуда я не пойду…
Не знаю, что было в моих глазах — боль или тоска, но, видно, что-то встревожило его, потому что он пристально посмотрел на меня, сказал:
— Ну, если ты так хочешь… Пойдем, просто так, к тебе в гости…
— Вот и хорошо.
Ночное небо было мутным. Накрапывал дождь. Мы шли по пустынной улице. Я надел пиджак, а Иванов перекинул свой через плечо и, сказав «душно», расстегнул рубашку. После разговора с Шурой на кухне его будто подменили. Чувствовалось, что он сбросил с себя долго тяготившую его ношу. А я не мог без грусти смотреть на него. Он сделал доброе дело, но тюрьмы ему все равно не миновать. Бумагу-то он написал… А правда ли то, что он говорил о Шуре, о жене и сыне, о работе, наконец, о преступнике, совращающем детей? Если бы я был уверен в этом, я подсказал бы Иванову, как нужно ему поступить. В сложившейся ситуации у него оставался один разумный шаг — явка с повинной. Это намного облегчило бы его участь. Но, кто знает, каковы его истинные намерения? Нет, я не имел права, да и не мог верить ему. А потому должен был делать все для того, чтобы выполнить задание Климова.
Мы шли медленно.
— Красотища-то, а? Знаешь, давай будем так: идти и молчать. Будем молчать? — спросил он.
Я кивнул. Меня это устраивало. Я считал кварталы. Мы прошли уже девять. Крикнув ему «скорей!», я бросился к остановке такси. Немного помедлив, он побежал за мной. Но машина уже ушла. Я осмотрелся — вокруг ни души. Иванов стоял рядом, озирался: видно, тоже высматривал машину.
— Слушай, — сказал я. — Доверяю тебе свой дом. Бери-ка ключи и топай. Я переночую у приятеля.
Он повернулся ко мне:
— А на черта мне твоя квартира!
— Ну, ты, полегче, — огрызнулся я.
Он неожиданно засмеялся:
— Ну, я поехал. Будь здоров, — повернулся и зашагал крупно, размашисто. Я смотрел ему вслед. «Все, ушел! — стучало мне в виски. — Где же невидимый Миша Сорокин со своими ребятами?»
Но Иванов остановился. Нас разделяло не более двухсот метров мокрого асфальта. Его сгорбленная фигура показалась мне жалкой на фоне улицы. А огромные, утопающие в полумраке дома, удивленно смотрели на него своими затемненными окнами. Для них он чужой, они не примут его. Пока не знает он, что эти холодные капли дождя и кусок мокрого асфальта уже для него много. Скоро и этого не будет. Мимо него проехала одна машина, другая… Скрипели тормоза, гостеприимно распахивались дверцы…
Он так и не уехал. Вернулся ко мне, сказал:
— Пошли на твою хату.
Квартиру он осматривал так, будто собирался поселиться в ней, — придирчиво, деловито. Даже в кухню заглянул и покрутил кран — есть ли вода. Удовлетворенно хмыкнув, пошел в комнату, сел на стул.
— Н-да. Слышь-ка, а у тебя порядок. Порядок у тебя?
Я кивнул.
— Дурак, — неожиданно заявил он. Меня поразили его глаза. Они были по-настоящему добрыми. — Ты за ум берись, а выкрутасы брось. Имеешь хату и живи себе, как все люди, живи. Женишься, семья будет. Детишки будут. Это тебе что? Человечья жизнь, вот что. А собачью не надо. С меня пример бери. Ты не усмехайся, ты бери пример. Я же кто? С одной стороны… ну, короче, загибоны дурацкие, вывихи всякие, выкрутасы, а с другой, я человек. Понял? Человек! И ты со всех сторон будь человеком. Парень ты что надо, ну и жми по жизни, по-честному жми. Не пожалеешь. Понял?
— Понял, — сказал я и пошел на кухню подогреть чай. Но лучше б я туда не ходил.
Пока я возился у плиты, Иванов успел пошарить в комнате и каким-то чудом наткнулся на коробку для обуви, в которую я спрятал Уголовный кодекс. Мог ли я подумать, что эта замызганная коробка привлечет его внимание. Кодекс был в руках у Иванова, а на нем, на этом кодексе, красовался штамп: «Краевая прокуратура» и запись на формуляре: «Следователь Рябов».
Иванов молча смотрел на меня. Как он изменился! Лицо пошло багровыми пятнами, в глазах ненависть и еще что-то такое, отчего замирало сердце. Он швырнул кодекс на стол, медленно разжал губы:
— Следователь… это ты?
Я выдержал его взгляд.
— Ну, я.
— Ловушку устроили! — выдохнул он, и в ту же секунду в его руке блеснул нож. Я вжался спиной в стенку. Он чуть подался вперед. — Объясни!
Я молчал. Нас разделяло несколько сантиметров, вернее, меня и лезвие охотничьего ножа. — Объясни! — вновь потребовал он.
— Сыну… Петьке напиши, — выдавил я, не спуская глаз с его лица, — напиши потом сыну, как ты убил человека…
Каким-то шестым чувством я уловил в это мгновение, что в Иванове что-то надломилось. Он не ударит ножом. Не сможет этого сделать. Что-то более значительное, чем ненависть, захлестнуло его и заставило остановиться.
Я сдул с носа капли пота, облизал пересохшие губы. Рука Иванова качнулась, лезвие опустилось. Он швырнул нож на пол и ударил меня кулаком. Заскрипел зубами, выругался, тяжело опустился в кресло и сразу поник. Я потер ушибленную скулу, взял нож, открыл форточку. Уже брезжил серый холодный рассвет.
«Он все понял. И никуда он не уйдет. А все-таки чертовски тяжелый кулак у этого Иванова», — думал я, кривясь от боли.
Я предложил:
— Давай хлебнем чайку?
Он промолчал. Наверно, не слышал меня. Мне хотелось как-то разрядить обстановку. Но как всегда бывает в таких случаях, не находилось нужных слов. Я ушел на кухню. Вернулся с чайником и чашками. Иванов в той же позе, только ближе к стене подвинул кресло. Я взял стул, сел напротив.
— Веди, чего уж там, — проговорил он.
— Слушай, Николай, ответь на один вопрос.
— Ну?
— Чей адрес ты дал Шуре?
— Кондратюка, того самого, что молодых обрабатывает.
— Честно?
— Да.
И я поверил. И потому сказал:
— Ты сам явишься с повинной.
Он шевельнулся, тихо сказал:
— Надо бы оставить им все деньги, что у меня…
— Кому?
— Да сыну и жене. Может, ты перешлешь?
— Давай пить чай.
Он отхлебнул глоток, тяжело вздохнул.
— Это очень хорошо, что ты мальчишек спасаешь, — продолжил я. — Это обязательно учтут.
— Меня сейчас уже не это волнует. Я же ей ничего не сказал.
— Кому?
— Жене. Не мог. Боялся, что не пойдет за меня. Не сказал, зачем и сюда ехал… А знаешь, почему я приехал? — глотнув из чашки, продолжил: — Давно это было, а вот тут, — постучал кулаком по груди, — тут осталось навсегда. Жили мы в деревне. Потом, как-то зимой, сиротой я стал. Батька ночью шел через речку по льду и провалился. Кто поможет ночью? Собрала мать барахлишко, домик продала, и поехали мы в город. К ее сестре приехали. Я ходил в школу, мать — на фабрику. Небогато жили, но не жаловались. Перебивались. У материной сестры был муж. Человек темный. Да я же не разбирался в таких тонкостях. Имел он велосипед. Тогда это роскошью было, да еще какой. Вот и начал он приманывать меня тем велосипедом. Веришь, и по сей день ненавижу велосипеды. Смешно, а вот как увижу эту дурацкую машину, да еще если она у юнца, так и заскребет что-то в душе. Тот человек всю жизнь мне искалечил! Сначала научил ездить, растравил душу, потом перестал давать велосипед. Все говорил, будто что-то в нем ломается, чинить надо, а денег нет. Жил у них на квартире тогда какой-то парень, кажется, в техникуме учился. Муж сестры однажды и говорит мне, залезь, мол, в его чемодан. Вещи продадим — починим велосипед, будешь кататься. Помню, я страшно испугался, всю ночь не спал, а утром повела меня мать к врачу, подумала, что я заболел. Ну, прошел день, другой… Как сейчас, помню тот вечер. Я сидел на лавочке возле дома. Гляжу, едет на велосипеде мой родич. Подъехал и говорит, возьми, мол, покатайся. Я к велосипеду, а он вдруг — бац меня то затылку… В общем, опустошил я тот чемодан и отдал все ему. И пошло. Делал все, что он говорил. Перед самой войной умерла мать. Я остался один. Пристроился на завод. А тут пошли бомбежки, город почти весь разрушили. Через месяц немцы пришли. Жил я в развалинах домов… Вспомнил тогда велосипед, чемодан… Ну а снова пошло…
— Чай-то пей, — сказал я.
Он подался вперед, торопливо зашептал:
— Слушай, что ж теперь, а? Катя-то как, а? Петька?.. Эх! — умолк. Немного погодя сказал: — Ты извини, я подремлю малость.
Не раздеваясь, я прилег на кровать, он остался в кресле. И странно, как только отзвучал его голос, мне стало невыносимо тоскливо, будто я уже расстался с ним. Я даже глянул на него — здесь ли он. Глянул и не мог отвести глаз от него. Фонарь за окном раскачивался и освещал его тусклым светом. Он сидел, облокотившись на ручку кресла, подперев подбородок ладонью.
Меня знобило, лицо горело, словно от тропической жары. В голове бестолково метались мысли, и я никак не мог сосредоточиться.
— Включи свет, — попросил он.
Когда я это сделал, он посмотрел на меня, пошевелил губами, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получилась.
— Ты понял, почему я приехал? — спросил он.
— Понял.
— Одобряешь?
— Еще бы! — воскликнул я. — Ты даже не представляешь, как это здорово!
— Может, написать Кате? — вслух размышлял он, но тут же махнул рукой. — А что я напишу? Нет. Не могу. Пусть сама решает. Так, как совесть ей подскажет… Совесть? А у меня разве есть совесть? Я ж обманул, не хотел, а обманул ее. А почему? Почему я не могу жить так, как другие? Я тебя спрашиваю!
— Не надо было обманывать.
— Да, верно, — глухо проговорил он.
Мне хотелось узнать, что он думает о Шуре после всего случившегося, и я осторожно спросил:
— Шуру давно знаешь?
Он поморщился и промолчал.
Небо прояснилось, стало чистым, прозрачным, а на востоке, у самого горизонта, — оранжево-красным. Я посмотрел на часы. Было ровно шесть.
Он вдруг зло усмехнулся:
— Ждали волка, а явился ягненок. Все равно и ягненка сунут в волчью клетку, и все будет по закону. Буква в букву. А почему я ягненок? Почему я обязательно должен быть то ягненком, то волком?
Он вновь начинал раздражаться, и я прервал, его:
— Мелешь ты ерунду всякую. Кто из тебя зверя делает? Ты же сам и делаешь. Скажи, тебя правильно осудили в последний раз? — я видел, что не зря трачу время.
Он заметно оживился, смотрел на меня удивленно и, кажется, собирался защищаться. Значит, я растормошил его и вырвал, пусть ненадолго, но все-таки вырвал из цепких лап мрачных и тяжелых дум. Надо было закреплять успех. — Я тебя спрашиваю. Отвечай!
Он пожал плечами:
— Ну, правильно. Но, знаешь, многовато дали.
— Сколько дали, все твое. И должен отбыть сполна. И никуда твоя Катя за это время не денется. И Петька подождет.
Я подошел к нему, присел на ручку кресла и затряс его за плечи.
— Вот слушай. Сейчас я судья и вынесу тебе приговор, — объявил я и, немного подумав, продолжал: — Учитывая личность Николая Иванова и то, что он разоблачил опасного преступника, а также учитывая его страстное желание отбыть прежний срок наказания, суд приговорил: разрешить Николаю Иванову после года заключения ехать к своей Кате.
Он улыбнулся, покачал головой и вдруг совершенно серьезно спросил:
— Один год, думаешь?
— Ну два, если ты такой жадный, — сказал я и ткнул его кулаком в бок. — А теперь давай займемся мужскими делами.
Мы пошли на кухню, побрились. Потом проглотили по котлете и выпили холодного чаю. Покончив со всем этим, двинулись в путь.
От моей квартиры до управления милиции два километра. Правда, когда я преодолевал это расстояние на такси, всегда получалось почему-то четыре. Но шоферы клялись, что везли меня самой кратчайшей дорогой. При этом у них были такие невинные лица, что, расплачиваясь, я добавлял несколько копеек за их честное отношение к своим служебным обязанностям.
Мы шли медленно и молчали. Иванов выглядел очень утомленным.
Вокруг глаз красноватые круги, лицо осунулось. Когда же впереди показалось здание управления, он прибавил шагу. Я едва поспевал за ним. Дежурному у ворот предъявил свое удостоверение, сказал, что мой спутник пойдет со мной. Дежурный понимающе кивнул. Мы поднялись на второй этаж. По коридору, бодренько постукивая каблуками, шла симпатичная девушка, та самая, с ямочкой на подбородке, которая водила меня к мрачному субъекту получать деньги. Я остановил ее.
— Подполковник у себя?
— Вылетел в Москву, — сообщила она и посоветовала: — Зайдите к заму.
— Воронкову?
Она удивленно вскинула брови.
— А вы его знаете?
— Слышал, как же.
— Да, да, — она сочувственно закивала головой и продолжала: — Но Константина Ивановича нет. Улетел. — Вдруг обдала меня горячим шепотом: — Этот? Он самый?
— Да, — громко сказал я.
Лицо у нее вытянулось, как на приеме у зубного врача, и, пробормотав что-то невнятное, она застучала каблуками вниз по лестнице.
Нас ждали. Это я сразу понял, как только мы вошли в кабинет Воронкова: там был лейтенант милиции. Он стоял около двери и, как только Иванов переступил порог, взял его за руку чуть выше локтя, подвел к стулу, сказал: «Садись», а сам для чего-то вытащил из кобуры пистолет. Меня от всего этого передернуло. Я сказал:
— У Иванова нет оружия.
— Ага, — произнес Воронков. И никто не знал, что он хотел этим сказать. Он сидел за столом и в упор смотрел на пришедшего.
— Ну, Иванов, давай знакомиться. Давно тебя ждем.
Иванов покосился на лейтенанта, вернее, на пистолет в его опущенной руке, сказал:
— Автомат вернее бы… А то сбегу…
Воронков коротко бросил лейтенанту:
— Уберите.
В наступившей тишине все смотрели на лейтенанта, который совал пистолет в кобуру, смотрели так, будто было очень важно знать, как он справится с этим нехитрым делом. Я облегченно вздохнул, когда пистолет исчез в кобуре. Почему? Неужели кусочек металла, вылитый в форму пистолета, сковывал нас, взвинчивал нервы и делал такой тягостной тишину? Видно, так оно и было.
Здесь, в этом кабинете, таком уютном, располагающем к мирной беседе, он был грубым, никому не нужным, навевающим мрачные мысли. И было грустно, неестественно видеть лучи солнца, искрящиеся на этом холодном куске металла.
Затянувшееся молчание нарушил Иванов.
Он произнес «гражданин начальник», и я подумал, что сейчас это сухое, казенное обращение, неуместно. Воронков улыбался как-то просто и, кажется, тепло, пожалуй, надо было сказать «товарищ майор». А почему бы и нет!
— Просто чудо, как ты до сих пер не попался. — Это сказал Воронков. — Миссия уголовного розыска закопчена. Операция удалась. Пусть теперь преступником занимается следователь и суд.
Поняв настроение Воронкова, я сказал:
— Иванов явился с повинной.
Воронков глянул на меня, нахмурился:
— А не ты его привел?
— Нет, он пришел сам.
— Н-да, — протянул Воронков. — Как это ужасно, когда тебя считают рецидивистом, правда? — Он обращался к Иванову. Но тот будто не слышал майора, сидел бледный, уставший. — Режим в колонии назначат особый, — продолжал Воронков. — Это ужасно, — он даже вздохнул, как бы подчеркивая этим тяжесть предстоящего. — Неизвестно еще, что ты натворил, когда был в бегах, — сунул сигарету в рот, пачку пододвинул на край стола: — Кури. Сигареты болгарские.
Иванов не шелохнулся. Только дрогнули у него губы лицо стало совсем белым. Воронков барабанил пальцами по столу, сидел прямо, строго сдвинув брови. Прикурив, затянулся с видимым наслаждением.
Я с неприязнью посматривал на него. Зачем он затеял такой разговор? Почему не спрашивает, как прошла операция, как вел себя Иванов, зачем он приехал и вообще, как случилось, что преступник оказался в управлении вот так, без конвоя, который должен был доставить его сюда в спецмашине.
Ровный и подчеркнуто вежливый тон Воронкова, его нежелание узнать все, возмущали меня. Я едва сдерживался, чтобы не высказать упреки прямо ему в лицо. А Воронков был спокоен. В больших голубоватых глазах полный штиль. На широком, чуть скошенном книзу лице играют солнечные блики. Дымок от сигареты тянется вверх к слегка выпуклому лбу и тает, словно утренний туман, в черных волосах.
Он был из тех счастливчиков, на которых засматриваются женщины и дарят им улыбки.
Ткнув окурок сигареты в пепельницу, он вытащил из кармана носовой платок, тщательно вытер полные губы.
И тут я уже не сдержался:
— Не потянет он на особый режим. Я знаю его судимости.
Кажется, я сказал слишком вызывающе, потому что Воронков резко поднял голову и пристально посмотрел на меня. Однако это ничуть меня не смутило.
— Куда его пошлют и на сколько пошлют, — продолжал я, — это дело суда, не так ли, Иван Карпович? Кроме того, он пришел с повинной…
— Извините, — прервал меня Воронков и повернулся к лейтенанту. — Выведите арестованного.
Когда захлопнулась дверь за Ивановым, Воронков встал, подошел вплотную ко мне: — Я не понимаю вас, Сергей Дмитриевич. Вы что, вздумали учить меня тому, как разговаривать с преступниками? Так это не ваше дело. Что касается вашего участия в операции, то тут я должен признать — вы преуспели.
— Не нахожу. Никто никого не задерживал. Иванов сам пришел с повинной. Почему не считаете нужным выслушать меня?
Моя выдержка окончательно иссякла. Я был уверен, что для Воронкова события прошедшей ночи ничем не отличаются от десятков других подобных операций. Раз преступник в кабинете, значит, его задержали, а раз так, значит, оперативники сработали чисто.
А Воронков, видимо, уже поняв и меня, и свой просчет, переменил тон:
— Извините, Сергей Дмитриевич, я вас слушаю. Расскажите все, как было.
Я хотел быть кратким, сообщить о самом главном. Но говорил долго, меня несло по мелочам и деталям, как щепку по морской глади. Только к концу рассказа я лег на правильный курс и начал говорить вдумчиво, последовательно и внятно.
Воронков не перебивал, слушал внимательно.
— Иванов дал адрес своего дружка еще до того, как узнал, что за ним следят. Он мог сделать все, что угодно: пытаться бежать, найти способ избавиться от меня. Но он ничего подобного не предпринял. Он работает, у него семья.
— Фантазии и воображения у вас хоть отбавляй, — неожиданно перебил меня Воронков.
Я насупился.
— Это почему же?
— Послушав вас, получается, что вместо преступника мы ангела поймали.
— Он не ангел, конечно, но и к вашему шаблону не подходит.
Воронков вытянул ноги, зевнул:
— Хватит. Вот ведь какая штука, Сергей Дмитриевич, не от дела, не от задачи вы идете, а от излишней доверчивости, даже от ротозейства.
— А что хорошего в том, что вы никому не верите?
— Не вам меня учить. И в таких людях, как преступники, вы ничего не смыслите. Вы всего-навсего стажер, а не следователь.
За свою короткую стажерскую жизнь я не раз это слышал. Даже привык к тому, что мне часто напоминали, кто я, и этим ставили на свое место. Но сейчас, когда я понял Иванова, я не мог спокойно проглотить эту пилюлю. И не потому, что мне было чуточку обидно, — нет. Судьба Иванова — вот что меня тревожило и заставило быть резким.
— Я повторяю, что Иванов с прошлым порвал. В наш город приехал, чтобы разоблачить своего бывшего соучастника, уберечь от преступления ребят.
— Кем это установлено? — Воронков насмешливо посмотрел на меня. — Вами?
— Да.
— А не много ли вы берете на себя, Рябов?
— Нет, — с вызовом бросил я. — Зачем с ним так говорили?
— Хватит, — оборвал меня Воронков. — Психология преступника сложная штука, и вы в ней не разбираетесь. Вы ему верите, а я нет. Пришел с повинной? А что ему было делать, если он понял, что попался? Бежать? Но он не дурак, сообразил, что за каждым его шагом следят! Вот он и решил сыграть роль ягненка. Смотрите, дескать, какой я тихий, смирненький. А вы на это клюнули.
— Но Иванов дал адрес сообщника, когда еще не знал, что за ним следят. А ключи от квартиры? Он же отдал их мне назад.
— Это просто тактический ход.
— Какой?
— Выясним позже.
— Иванов мог сесть в любую машину и уехать от меня, но…
— Не уехал? А куда ему было ехать, если вокруг наши ребята?
Я промолчал. Воронкову все ясно. Он все объясняет по-своему.
Такого не переубедишь. Я встал, подошел к двери, заключил:
— В докладной записке прокурору края я буду отстаивать свою точку зрения.
Воронков пожал плечами, как бы говоря «пожалуйста» или «как хочешь», и отвернулся.
В коридоре стояли Иванов, лейтенант и симпатичная девушка. Она подошла ко мне.
— Вас ждет Константин Иванович.
— Как? — удивился я. — Он же улетел!
— Оказалась нелетная погода. На несколько часов аэропорт закрыт.
Иванов шагнул ко мне и взволнованно шепнул:
— Слушай, а как же деньги?
Я не успел ответить.
Симпатичная девушка, она отошла в сторону, но не отводила от нас глаз, спросила:
— О чем вы там шепчетесь? Можете не шептаться. Я все слышу. Вам придется деньги отослать, товарищ Рябов.
— Не положено. — Это сказал лейтенант. — Надо деньги изъять, составить протокол, а потом уже их отошлют по почте.
Я сказал:
— Лейтенант прав.
Мы вошли в кабинет Климова. Я начал докладывать, стараясь не упустить самого важного — поведения Иванова.
Каково же было мое удивление, когда Климов спросил:
— Ну, как твоя челюсть? Двигается?
Я захлопал глазами и изобразил на лице что-то такое, что должно было считаться улыбкой.
Климов засмеялся, но тут же оборвал смех, нахмурился.
— Это как же получается, Иванов? — загремел он. — Тебя тут ждут, готовят баньку, как порядочному преступнику, а ты ведешь себя совсем не так, как нужно. Тебя должны схватить, привезти под усиленной охраной, да еще в наручниках. А ты — сам заявился!
Иванов, слушавший все это с большим напряжением, заулыбался, торопливо смахнул пот с лица.
Сразу спало нервное напряжение, и я почувствовал самую настоящую физическую слабость. Наверно, я тоже побледнел, потому что Климов сказал: «Присядь». Я послушно опустился в кресло и, как в полусне, слышал глухие голоса Климова и Иванова.
К л и м о в: — Чего же сразу не пришел?
И в а н о в: — Понимаете…
К л и м о в: — Знаю. Нелегко. Вот телефонограмма. Сообщают, что она вылетает сегодня в одиннадцать.
И в а н о в: — Кто? Катя?!
К л и м о в: — Если твою жену зовут Катей, значит, она уже летит сюда! Я ее вызвал. Вот тут, у меня, и встретитесь. Вместе поговорим. Думаю, поймет.
И в а н о в: — Как же… это вы… А она…
К л и м о в: — Самолет прибудет в два часа. Ну, носа не вешай…
Больше я ничего не слышал.
Для текущего ремонта забарахлившей нервной системы врач дал мне три дня. За этот срок я должен был закончить работу по ремонту и вступить в строй.
Я лежал в постели и со страхом смотрел на всевозможные пакетики и бутылочки, содержимое которых должно было помочь мне в выполнении этого ответственного задания.
Я решил выздороветь досрочно. Оценив свои возможности и изучив рецепт, я пришел к такому выводу: с болезнью можно покончить в течение одного дня, нанеся ей несколько мощных ударов. Для этого необходимо увеличить дозы вдвое, а то и втрое, глотать разные порошки одновременно и почаще пить воду. Второй день оставался в резерве для подавления отдельных очагов сопротивления, а третий отводился для победного рапорта Михаилу Алексеевичу о вступлении в строй штатной единицы.
Разработав план, я с отвращением глянул на продукцию фармацевтических заводов, которая лежала на стуле, и повернулся к стене. «Потом, — сказал я себе, — потом все это проглочу». Прямо перед моими глазами номер телефона Дины. Я вздохнул. Теперь вряд ли он мне понадобится. Все кончено.
Меня охватила тоска. Живу, всем чужой, никому не нужный… Час тому назад у меня был врач — добрый такой старикан, веселый. Он наговорил мне кучу острот, сообщил, что можно умереть от самой пустяковой болезни. Все, мол, зависит от настроения больного и его умения хвататься за жизнь. В таком случае мне смерть не угрожает. Уходя, он погрозил мне пальцем и сказал, как дрессированной собаке: «Лежать!» Ну, лежу. Я решительно повернулся к лекарствам и хотел было наброситься на них, но меня остановил звонок в прихожей.
Это был Артур. Войдя в комнату, он уселся в кресло. Я видел, что он чем-то озабочен.
— Дину видел? — спросил он.
«Опять!» — мысленно отметил я и спросил:
— А ты в милиции был?
— При чем тут милиция?
— А при чем тут Дина?
— А что? — прервал он меня. — Твоя Дина хорошая девушка.
Дина! Моя Дина! Да он просто издевается надо мной. Я вспылил:
— Артур, или ни слова о ней, или убирайся к черту! Я же болею.
На него это не произвело никакого впечатления.
— А кто тебе мешает? Пожалуйста, болей.
— Ты мешаешь!
— Ему мешают болеть! — проговорил Артур сквозь смех и вдруг стал серьезным, даже, кажется, злым. — Слушай, олух, хочешь, я скажу все, что думаю о тебе? Ты ни рыба ни мясо! Ты и любить-то не можешь! Тебе легче выдуть литр керосина, чем дать понять девушке, что она тебе не безразлична. Редкостный экспонат ты — вот кто!
— А если я ей безразличен?
— Не думаю. Я видел Дину сегодня. Волнуется. Спрашивает, куда ты пропал. Ты пораскинь мозгами, почему она так спрашивает?
Такие заверения я мог слушать сколько угодно. Но у Артура, видимо, иссяк запас слов, и он умолк. Я был согласен с ним во всем, даже в том, что являюсь редкостным экспонатом. Не было у меня возражений и против того, что вместо объяснения в любви я могу пить керосин. Особенно приятно мне было слышать о том, что мое отсутствие взволновало Дину. Конечно, Артур мог все это выдумать, но мне хотелось ему верить, и я верил. Когда же он сказал: «Хочешь, я помогу тебе встретиться с нею?» — я окончательно убедился, что Артур мне верный друг.
Пока он, морща лоб, ходил по комнате, обдумывая план свидания, я мысленно уже встретился с Диной. Я видел ее лучистые глаза, слышал ее голос и успел наговорить столько нежных и ласковых слов, что мне позавидовал бы любой, даже Артур.
А он уже стоял у телефона.
— Ты знаешь, как эта штука называется?
— Догадываюсь.
— Молодец. А теперь прочти, что там намалевано на стене.
— Ты хочешь позвонить ей?
— А ты предпочитаешь другой способ связи? Ну, тогда лезь на крышу и кричи: «Дина, приходи к театру! Я буду ждать!».
— Но у меня же больничный, — упирался я.
Артур уже крутил диск и чему-то ухмылялся.
— Алевтина Михайловна? Здравствуйте. Это я, Артур, — сыпал он скороговоркой в трубку. — Как здоровье, настроение? Не волнуйтесь, все будет в порядке. Дина дома? Пусть возьмет трубку. Спасибо. — Он повернулся ко мне, прикрыл ладонью микрофон: — Готовься, старина.
Я почувствовал, что еще не родился такой богатырь, чтобы поднять меня с кровати и дотащить до телефона. Наверно, моя решимость к отчаянному сопротивлению была настолько очевидной, что Артур безнадежно махнул рукой и отвернулся.
— Дина, у меня сюрприз. Что? Сюрприз, говорю. — Артур подмигнул мне и снова в трубку: — Не скажу. Догадайся. Сейчас мы нагрянем к тебе. Кто мы? Я и… Серега. Ты слышишь? Алло! Почему молчишь? С Серегой, говорю, приедем. Что? Ты подожди, послушай. Так надо. Надо. Я знаю, что делаю. Все. Жди. — Он положил трубку.
— Ну, теперь ты понимаешь, как устраиваются свидания? — спросил Артур и вновь закурил.
— Я понял, что она не очень-то хочет нас видеть.
— Ерунда.
Мне не хотелось никуда идти. Одиночество, которого всегда боялся, теперь стало мне желанным. Я снова лег, натянул на себя одеяло. Болен, вот и все.
Артур всплеснул руками, подбежал и схватил меня за плечи.
— С ума сошел! Нас ждут!
— Никуда я не пойду, — оттолкнул я его.
— Трусишь?
Я промолчал.
Он пододвинул стул к кровати, сел и смотрел на меня так, как смотрят на человека, с которым прощаются. Я закрыл глаза.
В коридоре послышался звонок. Артур вышел и вскоре вернулся, протянул мне конверт.
Я разорвал его, развернул вчетверо сложенный лист. Письмо от Дины! Я настороженно посмотрел на Артура, сел и сунул конверт под подушку. Артур пересел в кресло, демонстративно повернув его спинкой ко мне.
«Пожалуйста, не обижайтесь, Сережа, на то, что я вас беспокою. Я думаю, вы поймете меня. Хочу одного, чтобы вы не попали в грязную историю. Помните наш разговор в парке? Я говорила о вашей доверчивости и о вашем друге. Поймите, это серьезно.
Чем больше я думал о содержании письма, тем ощутимее становилась тревожное чувство, от которого я хотел и не мог избавиться. Слишком много было в этом письме туманного и неясного, как и в прежних намеках Дины.
Поразмыслив, пришел к выводу, что надо немедленно ехать к ней и все выяснить.
Услышав, что я встал, Артур повернулся ко мне, спросил:
— От кого?
— Письмо? Да тут один… приятель… Едем.
— К приятелю? Зачем? Тебе же плохо.
Я старался казаться спокойным и ничем не выдать охватившего меня волнения.
— Дай-ка прочесть, что он там пишет. — Эти слова Артур произнес довольно требовательно.
Я сунул письмо во внутренний карман пиджака.
— Любопытство не порок, но…
— Свинство, когда не верят другу, — перебил он меня. — Дай прочесть.
— Нет. — Я подошел к нему. — Ты не сердись. Прочтешь как-нибудь потом.
Мы стояли, на остановке такси. Артур угрюмо молчал, то и дело смотрел на часы. Прошло полчаса. Он заворчал:
— Надо было пообедать.
Вскоре подкатила машина. Я назвал адрес Дины.
Артур удивленно глянул на меня, чертыхнулся. Шофер попался лихой. Он ловко обходил машины, умудрялся проскакивать красный свет светофора, петлял по переулкам и все приговаривал: «Крутимся. Так и крутимся».
Я думал о предстоящей встрече с Диной. Мне нужно многое у нее выяснить. Вспомнилось, что в парке она дважды говорила об Артуре, но все как-то вскользь, чего-то недоговаривая. Потом она сделала вывод, что я излишне доверчив. Почему она так нелестно отзывается об Артуре? Что все это значит? Она чем-то встревожена, меня предостерегает. От кого? От Артура? Это предположение показалось мне настолько обидным, что я заскрежетал зубами:
— Температуришь? — ехидно осведомился Артур. — Письмо от Дины?
— Я же сказал, нет.
— Врешь.
Шофер затормозил у знакомого мне серого двухэтажного дома. Мы поднялись на второй этаж. Дверь открыла полная, давно отцветшая женщина, но, видимо, отчаянно и самоотверженно боровшаяся со старостью. Об этом свидетельствовали ярконакрашенные губы, подмалеванные брови и косметические запахи.
Мы вошли в комнату, без всякого вкуса обставленную громоздкой мебелью. На стене рядом с картиной, изображающей листопад, — фотокарточка улыбающегося парня. Я сел на стул, обтянутый черной кожей, но тут же вскочил, потому что хозяйка, расплывшись в улыбке, протянула мне руку.
— Алевтина Михайловна, — пропела она и, услышав мое имя, кокетливо, как, наверное, в былые времена, чуть склонила голову набок. — Очень приятно познакомиться, очень.
Мы уселись за круглый стол, покрытый белой скатертью с бахромой. Я ждал появления Дины, озираясь на дверь, которая, несомненно, вела в другую комнату. По всему было видно: Артур в этом доме свой человек. Сняв пиджак, он небрежно швырнул его на диван, закатал рукава рубашки и обратился к хозяйке:
— Ну вот и порядок, Алевтина Михайловна. Теперь…
— Где Дина? — перебил я его.
Мне показалось, что хозяйку смутил этот вопрос. Она растерянно глянула на Артура, потом на меня и только после этого воскликнула:
— Дина? Ах, да… она… Я сейчас, одну секундочку, — и, поднявшись, пошла к той двери, на которую я посматривал. Как только она исчезла за дверью, я затормошил Артура:
— Ты же говорил с Диной по телефону. Что она тебе сказала? Где же она?
— А я откуда знаю?
Он в недоумении пожал плечами. Я видел, что отсутствие Дины тревожит и его. Он забарабанил пальцами по столу, потом вскочил и пошел разыскивать тетю.
Мне становилось не по себе. Эта старуха с накрашенными губами, комната с мрачной мебелью и тяжелыми шторами на окнах, сквозь которые едва пробивались лучи солнца, наконец, Дина со своими странными, загадочными намеками и с этим письмом вызывали досаду. Зачем я сюда притащился? Что меня так тревожит? Девчонка, которую я толком-то и не знаю; ее жалкие попытки интриговать? Ведь это же самая настоящая игра, с помощью которой она хочет заарканить меня, а потом и надеть узду, сунув в рот, как норовистой лошади, удила. «Шалишь, — торжествующе провозгласил я про себя, — этот номер не пройдет».
Я расстегнул пиджак, пересел на диван и принял позу, которая должна была подчеркивать мою независимость и решимость бороться за эту независимость до конца.
Вошел Артур. Он был озабочен:
— Ты знаешь, Дина ушла.
«Ага! — сказал я себе. — Интрига. Вы, мол, приехали ко мне, а меня нет. Поволнуйтесь, хлопчики!» А вслух сказал:
— Ну так что? Уехала и пусть.
— Но ты же хотел ее видеть. Она обещала ждать.
— Да не обращай ты внимания на эти выкрутасы, — посоветовал я, — надевай пиджак и пойдем.
Однако тут же я понял, что не так-то просто вырваться из этого дома. Тетя Дины, Алевтина Михайловна, вошла с бутылкой коньяка, с двумя тарелками, на которых были колбаса и сыр. Поставив все это на стол и увидев, что я встал, намереваясь уходить, решительно загородила собой дорогу, схватила меня за рукав и подтолкнула к столу. Я хмуро посмотрел на Артура. Появление коньяка подействовало на него магически. Он, видимо, уже забыл о коварстве Дины и сосредоточенно вгрызался штопором в пробку. «Ни за что не уйдет, пока не доконает бутылку», — раздраженно подумал я. Составлять ему компанию мне не хотелось. Да и с какой стати я должен пить в чужой квартире, в обществе какой-то крашеной старухи.
Алевтина Михайловна суетилась, подсовывала мне рюмку, колбасу.
— Посидите, может, и Диночка придет. Я и не видела, как она ушла. Она еще с утра куда-то собиралась.
Я был равнодушен ко всему, отвернулся от стопки.
— М-да, — изрек Артур, глядя на меня, и опрокинул свою стопку в рот.
Старуха без устали болтала:
— А с Диной прямо беда, все уши прожужжала, да все про вас. По душе вы ей пришлись… Она у меня славная. Да вы выпейте.
Я смутился, а Артур, набив рот колбасой, что-то промычал и покачал головой.
— Она врачом будет, — продолжала старуха. — Последний курс проходит по нервным болезням. Считай, сирота, ни отца, ни матери, одна я у нее. А меня уже сама лечит.
— А психов она лечит? — поинтересовался Артур и, глянув на меня, уточнил: — Есть у меня такой приятель.
Старуха сокрушенно вздохнула.
— Чего не знаю, того не знаю. Да выпейте хоть рюмочку.
Торчать за столом пнем — не лучший способ показывать свою воспитанность, и я решил отказаться от него. Может быть, эта старуха не такая уж и плохая, как мне вначале показалось. В конце концов, я гость и должен вести себя прилично.
Итак, тайна Дины разгадана. Вся ее хитрость, уловки, которые казались мне теперь безобидными и просто забавными, имели одну цель — сблизиться со мной. Может, так оно и должно быть… Решив таким образом эту проблему, я с легким сердцем принялся беззаботно болтать. О чем я только не говорил: и о медицине, в которой, совершенно не разбирался, и, о сказках на ипподроме, где я сроду не был, но слышал, что там свернул себе шею жокей, и о преферансе, как о верном способе легко и быстро промотать трудовые сбережения. Словом, нес несусветную чепуху. А старуха слушала, кивала головой и довольно щурилась.
Артур посмеивался, то и дело прикладывался к рюмке. Когда я умолк, он задумчиво проговорил:
— Странно. Куда она могла уйти?
— Дина? Скоро придет, — успокоила его тетя.
— Но я же звонил ей, — не унимался он. — Могла бы подождать.
Я посмотрел на часы и подмигнул Артуру. Он неохотно поднялся. Тетя просила нас посидеть еще с полчасика, но мы, сославшись на срочные дела, поблагодарили ее и ушли. На прощание Артур сказал:
— Мы и не так еще посидим…
Она скорбно вздохнула, покачала головой.
— Дай-то бог, дай-то бог, — неслось нам вслед.
Мы расстались с Артуром, условившись встретиться завтра после работы.
Сгущались сумерки. На улицах еще не зажигали огней, и небо казалось затянутым сероватой дымкой. Было тихо, даже неестественно тихо, как перед грозой. И вдруг вспышка, яркая вспышка света. Но это была не молния. Неподалеку шел трамвай, и от дуги, скользящей по проводу, рассыпались искры. Дрожащий огонь ярко осветил все вокруг и довольно долго держался над улицей. Тут-то я и увидел Дину. Она стояла на троллейбусной остановке. Подошел к ней, и уж как-то так получилось, что, не сговорившись и не сказав друг другу ни слова, мы сели в один троллейбус.
— Вот, — вымолвил я, растерянно улыбаясь и шаря по карманам в поисках мелочи. — Вот…
В карманах у меня пусто, хоть шаром покати. Я вконец растерялся. А кондукторша неумолимо приближалась и все возвещала: «Билет, не забудьте билет».
— Артур недавно холодильник купил, — начал я некстати. — У него есть…
— Бабушка? — насмешливо осведомилась Дина.
Она взяла билеты, а я мило улыбнулся кондукторше. Дина сказала:
— Садись. — Она так просто перешла на «ты». Это меня обрадовало. Я сел рядом.
— Как моя тетя, понравилась?
— Еще бы! — воскликнул я, хотя вовсе не был от нее в восторге. А что делать? Не огорчать же Дину. — Ты почему ушла? Артур же звонил.
Троллейбус затормозил, и на меня рухнул кто-то в спортивном костюме. При этом он чем-то твердым так саданул меня по голове, что я скривился от боли.
— Светлая, — ласковым голосом пропела кондукторша.
— Давай выйдем, — предложил я.
Мы благополучно выбрались из машины и, почувствовав под ногами землю, повеселели.
— Ты получил мое письмо? — спросила Дина.
— Записку, ты хотела сказать. Дина, что у тебя с Артуром? Честно говоря, я ничего не понимаю. И вообще…
— Я ждала тебя тогда в парке, — упрекнула она.
Я смутился. Был занят? Работы было по горло, потому и не пришел. Это, что ли, ей сказать?
— Не мог, — коротко ответил я.
Теперь мы шли молча. Я понимал: такое объяснение кого угодно обидит, но ничего другого придумать не мог. А собственно, зачем придумывать? Так оно и было, совесть моя была чиста. И вообще — почему я должен перед ней отчитываться! Через минуту, однако, я уже размышлял по-иному. Ведь это же вранье, что я не хочу перед ней отчитываться. Хочу, и даже очень! Я бы рассказал ей о Николае Иванове, о всем, что я пережил, перечувствовал в ту ночь, но… В том-то и дело, что это «но» было прежде всего. А мое нелепое объяснение — «не мог»! О чем оно говорит? Наверно, обо всем, только не о том, что я порядочный парень. Правды сказать нельзя, и виной тому не я, Сергей Рябов, а нечто большее, чему решил я посвятить себя. И, наверное, не раз на моем пути будет стоять это «но». Таков удел следователя.
Когда мы в сквере сели на скамью, Дина сказала:
— У Алевтины Михайловны есть внук.
— А чепчик у нее есть? — сострил я в ответ на насмешку Дины в троллейбусе.
— Подожди. Я серьезно. Так вот. Этого балбеса арестовали.
— Значит, заслужил. Но какое мне дело до бабушки и внука?
Дина взяла меня за руку, нет, прямо-таки схватила и сжала ее.
— Артур тебе ничего не говорил?
— Про бабку?
— Об аресте внука. Говорил или нет?
— Ну, нет.
— И ни о чем не просил?
— Да нет же.
Она придвинулась ко мне и заговорила тихо, взволнованно:
— Если он будет просить тебя помочь этому балбесу освободиться, смотри, ничего не делай. Обещаешь?
Я смотрел на нее во все глаза и не понимал, что ей нужно. В голове все смешалось: бабка, внук, Артур, какие-то просьбы…
— Обещаешь? — тормошила меня Дина.
— Все-таки я хотел бы знать, что все это значит?
— Сейчас — Она помолчала, видно, собиралась с мыслями, потом сказала: — Моя тетя делает все для того, чтобы вызволить внука. Артур что-то пообещал ей. Как-то она сказала мне, что Славика можно выручить за большие деньги.
Я уточнил:
— Славик — это балбес-внук?
— Да. Она надеется на Артура. Теперь ты понимаешь?
— Нет. Артур тут, кажется, ни к селу ни к городу, как он может помочь?
— Фу ты, — Дина поморщилась. — Он же работал в прокуратуре. Имеет связи.
Так вот в чем дело. Вообще-то под хмельком он может наобещать с три короба. Ну, а что, если это было сказано серьезно и он собирается для этого использовать меня? Однако я поспешил отогнать эту мысль.
— Твоя тетя в своем уме?
Дина строго посмотрела на меня.
— Я так и знала…
— Ты думаешь, Артур обратится ко мне?
— Не знаю, может, и к тебе.
— Сомневаюсь… Дина, поверь, все это ерунда. Не позволит Артур такого. Не верю, чтоб обещал он всерьез.
Дина встала:
— Вот что, Сережа. Ты излишне доверчив… Ну, это твое дело. А я знаю свою тетю. Она в своем уме, не сомневайся. Будь осторожен. Ведь мне совсем не безразлично, что ты… что с тобой может случиться… — Она запнулась, опустила голову. — Потому я и не хотела видеть Артура. Я пойду. Нет, нет, прошу, не провожай меня. — Она встала и быстро пошла по аллее.
Вот так нелепо мы и расстались. Я не пытался остановить ее. Почему? Наверное, потому, что не принял всерьез того, что она говорила об Артуре. И еще была причина. Об этом стыдно было даже подумать. До чего же, однако, я самоуверен! Не зная человека, решил, что интригует, ведет со мной игру. Сейчас я презирал себя за это. А Артур каков? Нет, я немедленно должен увидеть его и все выяснить.
И вот я уже у Артура. С мрачным видом хожу из угла в угол по комнате. Артур, как и полагается грешнику, молчит.
— Ну, так и будешь жить?
Он развел руками, дескать, не в курсе, то ему неведомо.
— В Карловы Вары собираешься?
Артур горестно вздохнул и снова развел руками.
— А деньги есть?
— Денег черт-ма.
— Нуждаешься, значит?
— Что за вопрос, старик?
— Ну тогда иди к Алевтине Михайловне, она тебе поможет.
Прищурившись, Артур пристально, как-то изучающе, что ли, смотрит на меня, молчит.
— Ты обещал старухе похлопотать за внука? Сколько ты винил перед тем, как нагородил такую чертовщину? Она же все приняла всерьез! Разве такими вещами шутят? Вот и Дина всполошилась. — По мере того, как я выкладывал все это, Артур заметно веселел и наконец рассмеялся.
— Плакать надо, несчастный, не смеяться!
Артур плюхнулся на диван. Насмеявшись досыта, спросил:
— Неужели ты мог допустить, что я способен на такое? Все дело в том, что у старухи всегда есть хороший коньяк. Нужно же было чем-то поддерживать в ней хлебосольство.
— Ах, все-таки корыстная цель была? — спросил я уже с внутренним облегчением.
Артур улыбнулся:
— Я знал, что ты не поверишь в плохое. Ну спасибо. Дай твою лапу, старина.
— Все это хорошо, даже очень хорошо. Но как мне теперь быть? Дина покинула меня и, наверное, навсегда…
— Ты ее обидел?
— По-моему, нет.
— Значит, она обидела тебя? Может, пощечину влепила? А где же вы виделись?
— Ладно, об этом после. — Я подошел к Артуру. — Вот что, дружище, сегодня же топай к Алевтине и извинись. Скажи, что болтал не помнишь что. Да не забудь сказать спасибо за коньяк, который ты пил задарма.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги