Шесть дней из жизни следователя

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Михаил Алексеевич Шитов, мой начальник, был угрюмым, необщительным человеком. Говорил он мало, любил больше слушать. На совещаниях забирался в угол и оттуда изредка бросал реплики, довольно резкие, но и то только в тех случаях, когда выступающий настолько путался, что невозможно было понять, о чем он толкует.

Шитов был мал ростом. В свои тридцать лет успел получить чин старшего советника юстиции, стать следователем по важнейшим делам и вдовцом. Жену он похоронил два месяца тому назад и с тех пор совсем замкнулся. Но, несмотря на это и на резкость, которая у него иногда прорывалась, меня тянуло к нему. Он, конечно, этого не замечал.

Наутро я пришел к нему с докладом об итогах поездки по делу Миронова. Как всегда, он молча указал мне на кресло возле стола. Я знал, что Шитов не любит, когда его отвлекают от работы, и, поудобнее устроившись в кресле, терпеливо ждал, пока он кончит писать.

Мягко звякнул телефон. Шитов неторопливо поднял трубку.

— У меня. Знаю, пришлю, — сказал он и, положив трубку, вновь принялся писать.

«Надо позвонить Ромашкину», — подумал я, вспомнив, что не виделся с ним целую неделю. Странный парень, этот Ромашкин. Он на год раньше меня закончил институт, получил назначение в прокуратуру, а через полгода оказался в адвокатуре. Ушел и оттуда. Работал на Украине юрисконсультом, кажется, в Конотопе. Теперь вот опять приехал на Кубань. Устроился юрисконсультом.

Он был красив, мой друг Артур, умен, но ни к чему не относился серьезно. Любил жизнь, но не ту, в которой без пота и мозолей не обойдешься, а другую — розовую и подслащенную. Институт он окончил с отличием без особых усилий, словно играючи. Легко и без сожаления отказался остаться в аспирантуре. Артур всегда чем-то увлечен, что-то ищет, но, найдя, тут же бросается в новый поиск. Его голова всегда полна идей, дельных мыслей, но сам он никогда не принимал их всерьез, швырял налево и направо. Мне вспомнилась одна встреча с ним.

…Парк. Жарища. Мы сидим в тени пышного клена. Напротив автомат газводы. Удобно: хлебнешь газировки — и под клен.

— Слушай, Серега, бросай ты эту прокуратуру. Подавайся на вольные хлеба.

Я отмахнулся.

Артур в белой рубашке, рукава закатаны. Лицо бронзовое от загара: недавно был в Сочи. Он поплотнее меня и чуточку выше. А о прическе и говорить нечего. У него черная пышная шевелюра, у меня ни то ни се — рыжие волосики, да и те вечно бестолково топорщатся. Зато я выигрываю в другом. У Артура голос с хрипотцой, говорит он торопливо, сбивчиво. Другое дело я. У меня приятный басок, речь льется плавно.

— Дурень ты, — объявил он, посасывая сигарету.

— Это почему же?

— Ну, сам посуди. Дисциплина, ответственность, и никакой тебе свободы. Ходи по струнке. Как же! Ты — блюститель порядка. Другие могут и в ресторан наведаться, а ты? Ты не можешь.

— А если я не хочу?

Он хлопнул меня по плечу, рассмеялся.

— Вот-вот, не хочу! А тебе и хотеть-то запрещено. Вон, гляди. Это же топает свободная личность. Гуляет. Ему хоть бы хны.

Хлюпкий юнец. Лицо тонкое, бледное, даже прозрачное. Размахивая руками, он плелся по аллее и во всю глотку гоготал. От него шарахались люди.

— Видал? — почему-то шепотом проговорил Артур я толкнул меня локтем в бок. — Пошли. А то еще прицепится. Ненавижу таких типов.

— Погоди.

Белокурая девушка хотела было проскочить мимо разгулявшегося юнца — не вышло. Он цапнул ее за руку и так крутнул, что она взвизгнула и присела, кривясь от боли.

Я даже не помню, как очутился возле него. Он презрительно хмыкнул, бросил:

— Ну, ты! Отваливай…

Я не дал ему договорить. Влепил пощечину, другую, затем тряхнул так, что он лязгнул зубами.

— Хватит или добавить? — поинтересовался я.

Он затряс головой и ошалело уставился на меня. Девушка убежала.

— Тебе куда ближе, домой или в милицию?

— Д-домой… — пролепетал он.

— Ладно. Топай.

Юнец испортил нам настроение. На прощание Артур сказал:

— Зря ты. Тоже можно влипнуть в историю. На черта он тебе сдался!

Таков был мой друг Ромашкин, о котором я так задумался, что не заметил, как Шитов встал из-за стола и, прислонившись к стене, смотрит на меня.

— Приехал, — автоматически выпалил я.

— Необстрелянный ты, парень. Зеленый еще, — сказал он.

Я смутился, а Щитов, заложив руки за спину, шагал по кабинету, сосредоточенно рассматривая пол. Я знал, что он будет долго вот так молча вышагивать, а то начнет что-то бормотать себе под нос, пока не переварит какую-то мысль. А когда это свершится, он сядет за стол и устало вздохнет.

На этот раз, однако, он изменил своей привычке и остановился около меня. Я поднялся.

— Докладывать не надо. Ты видел Миронова, толковал с ним? Знаю — видел и толковал. Каково ему, а? Я для чего тебя посылал? А для того, чтобы ты сам увидел его и чтоб на всю жизнь запомнил, чего стоит ошибка следователя.

— Ее можно было избежать, — сказал я. — Не такое уж сложное дело вел Дубинин.

— Знаю.

— Дубинин заплутал в трех соснах.

— Вот именно, — резко сказал Шитов и, круто повернувшись, вновь зашагал. — Запомни это на всю жизнь: мы не имеем права ошибаться. Анонимку кто писал? Ты выяснил?

— Замковой.

— Понятно. — Шитов подошел к столу, сел на стул. — Был у Миронова в доме?

— Был. А что, нельзя?

— Это тебе в кадрах скажут. У них там все расписано, что можно и чего нельзя. А водку пил?

Я, наверное, покраснел, потому что Шитов строго заметил:

— Значит, пил…

— Борщ ел… Не мог отказаться…

— Каяться теперь станешь?

— Не знаю…

— Ну и дурак, — сердито сказал Шитов, — дурак по самые уши. Да ты ж по-человечески поступил, сундук ты несчастный. И Миронов это поймет. После того, что с ним случилось, твой отказ был бы еще одним ударом. Ну, хватит. Иди в кадры, к Сухоносову иди.

— Зачем? — удивился я.

— А я откуда знаю? Иди, потом договорим.

Я вышел в коридор.

Я был настолько взволнован, что даже не додумался спросить Шитова, откуда ему известно о станичных событиях. Чтобы собраться с мыслями и хоть немножко передохнуть после бурного натиска моего начальника, подошел к окну, закурил.

Утро было жарким и душным. Посредине узкой улицы, глухо урча и выбрасывая фонтаны искрящейся в лучах солнца воды, ползла дождевая машина. За ней, свирепо сигналя, шарахаясь то влево, то вправо, катилась «Волга». Улучив момент, она ринулась вперед и через пару секунд вынырнула из движущегося фонтана, отливая посвежевшей голубизной. Из кабины высунулась физиономия шофера и что-то весело крикнула водителю «дождевика». Тот погрозил кулаком, засмеялся. Я отвернулся. Мне опять было не по себе. «Оказывается, меня посылали набираться ума-разума, а я-то возомнил, что ездил как настоящий следователь, с серьезным заданием. Видно, Шитов еще долго будет держать меня в подмастерьях, прежде чем даст настоящее дело», — так думал я, глядя на улицу. Говоря откровенно, чувствовал себя обиженным.

Подошел Дубинин, озабоченно спросил:

— Ну как?

Я швырнул недокуренную сигарету в окно, промолчал.

— Докладывал Шитову?

— Нет.

— Ты шутки брось. — Он нахмурился.

— Какие там шутки! Шитов посылал меня просто так, чер те для чего. Видите ли, я еще желторотик, мне слюнявчик носить, а не делами заниматься, — волнуясь, говорил я. — Мальчик на побегушках, вот кто я такой! Три месяца верчусь тут, а что толку! Ни одного дела, все отдельные поручения!

Кажется, меня прорвало, Я закусил удила и понес насчет того, что Шитов проводит надо мной всякие опыты. Словом, нес несусветную чепуху.

И понял я это тут же, когда услышал предложение Дубинина:

— Ну, просись на стажировку ко мне. Сразу дам дело. Хочешь? А Шитов себе на уме, — заметил Дубинин. — Он тебя замотает.

Черт бы побрал мой язык! Я чувствовал себя как провинившийся школьник. Осталось только покраснеть и зареветь.

— Ладно, — сказал я, насупившись, — оставим Шитова, Дай бог всем быть такими, как Шитов.

Дубинин, видимо, не ждал такой внезапной перемены в моем настроении и удивленно захлопал глазами.

— Ничего я Шитову не докладывал. И ничего не проверял.

Дубинин с минуту подумал, потом сказал:

— Н-да… Значит, ты не был проверяющим… — не договорив, умолк.

Выкурив пару сигарет, я поплелся на второй этаж к Сухоносову. Чувствовал себя скверно. Раздражение, охватившее при разговоре с Дубининым, почему-то усиливалось. Надо бы переждать, успокоиться и уж потом идти к Сухоносову, но что-то похожее на желание с кем-то поссориться подстегивало, тянуло меня сейчас к нему, и я решительно открыл дверь его кабинета.

Несколько минут мы молчали. Сухоносов рылся в ящике стола, а я, опустившись на стул, с вызывающим видом смотрел на него. Говорили, что он всю жизнь «сидит на кадрах» и все в одной должности — инспектора, словно прирос к ней. Зато классными чинами судьба не обидела — советник юстиции. Вообще-то не так уж много в пятьдесят семь лет. И еще говорили, что имел он вторую жену и язву желудка. В последнее время в приказах никому не объявляли ни благодарностей, ни взысканий. Дело в том, что Сухоносов два месяца провалялся в больнице и некому было готовить приказы. Его проведывали, носили передачи, желали выздоровления и, конечно же, скорейшего возвращения на службу. Это все, что я знал о Сухоносове и о чем сейчас вспомнил, пытаясь угадать, с чего он начнет беседу.

Задвинув ящик, он извлек из кармана платок, тщательно высморкался и, надев очки, сказал:

— Рябов. Так, — открыл папку. — Так, значит, Рябов. Ты знаешь, где ты работаешь, Рябов?

— Догадываюсь, Иван Феоктистович.

— Ну, ну…

По мнению Сухоносова, инспектор отдела кадров должен назубок знать фамилии работников аппарата и тех, кто трудится в районах. Если он забыл чью-нибудь фамилию — все, баста, считай, пропал. А как же: с кадрами надо работать, надо их знать! И Сухоносов работал, в деловых разговорах то и дело перечислял фамилии. Об этом столь важном деловом качестве Сухоносова впервые мне рассказал Ромашкин, фамилию которого он произносил в свое время с особым удовольствием. Должно быть, наш инспектор любил цветы.

Одевался Сухоносов аккуратно и даже со вкусом. На нем всегда была белая, тщательно выглаженная рубашка, черный костюм. Сегодня, по случаю жары, ворот рубашки расстегнут. Такую вольность он позволял себе не часто. Обычно же — черный галстук. Что касается пиджака, то тут любая жара, даже африканская, пожалуй, бессильна.

— Ты скажи, Рябов, кто тебя посылал в командировку и почему в книге регистрации нет отметки о твоем убытии?

Я пожал плечами:

— Михаил Алексеевич, он меня послал.

— Так, Шитов, значит. А он что, прокурор края или кто он, Шитов?

«Ну, начинается, — подумал я и тут же сказал себе: — Держись, Серега, не сорвись, у тебя должны быть железные нервы».

Сухоносов продолжал:

— Ты, Рябов, не забывай, что работаешь в прокуратуре. У нас нелегкая работа, но почетная. Нам доверяют люди! Понимаешь — люди! Это много, сам понимаешь. Значит, у нас должна быть дисциплина на сто пять процентов. И книги читай. У нас есть библиотека, ты запишись туда, тебя же потом на следователя аттестовать надо, вот оно и пригодится. Ну, ладно, — достал папиросу, прикурил, задымил. — Итак, Рябов. В командировку ты ездил самовольно.

— Меня посылал Михаил Алексеевич.

— Зачем?

Я смутился. Не мог же я ему сказать, что, видимо, затем, чтобы посмотреть на Миронова. Впрочем, сказать так — значило бы говорить неправду. Ведь дело Миронова меня волновало, и сам он и его горе запали мне в душу.

Сухоносов довольно сощурился. Он, конечно, заметил мое смущение и, навалившись грудью на стол, заговорил:

— Прокурор края поручил проверить анонимку Шитову. А он послал тебя. Это что же получается? Причем ездил ты даже без командировочного удостоверения. Разве это порядок? Тут и Шитов неправ, и ты. Нельзя нарушать указания крайпрокурора, — он языком передвигал папиросу из одного угла рта в другой, и сизые облачка дыма заволакивали то левую, то правую часть его широкого лица. Инспектор продолжал тихим голосом: — Рябов, ты пойми, что все должно делаться по раз и навсегда установленному порядку. А дальше? Оказывается, ты там вел себя так, что запросто мог опозорить прокуратуру.

— Не понимаю…

— Не понимаешь? — он повысил голос и сел ровно, строго сдвинув белесые брови. — В том-то и дело. Вот ты скажи, голубчик, чего ради ты пошел к Миронову домой?

— А почему я не должен был заходить к нему?

— Ну как тебе сказать… Все-таки Миронов был под следствием.

— Ну и что?

— Как это «ну и что»? Его обидели, он… Да мало ли что могло случиться! Ведь люди-то всякие бывают. Надо быть осторожнее. Короче говоря, я должен получить от тебя объяснение. Сколько раз ты был у него?

— Два раза.

— Зря.

— Но почему, Иван Феоктистович?

— Чудак ты, ей-богу, Рябов. Я же тебе толкую что? Нельзя было заходить к Миронову. К подследственным ходить домой нельзя. А теперь что? Надо объясняться.

Я понял: кто-то уже и на меня состряпал анонимку. Замковой? Пожалуй, да. На него это похоже. Мне было обидно.

Я заговорил тихо, стараясь не выдавать охватившего меня волнения:

— Ну, заходил я к Миронову, обедал у него. Так что из этого? Чем я опозорил прокуратуру? Странно. А вот обвинить человека ни за что, это ничего, да? Вы думаете, Миронов полюбил нас после этого? А если я зашел к нему извиниться, да, да, — за Дубинина, за вас за всех, так этим опозорил прокуратуру? Оправдываться, писать объяснение только потому, что я был у Миронова, это просто смешно. А если мое поведение кладет тень на прокуратуру, то я уволюсь, хоть сегодня, хоть сейчас, — неожиданно заключил я и принялся носком туфли отбивать частую дробь. Сухоносов водил карандашом по бумаге, рисуя замысловатые фигурки, угрюмо молчал. Потом, усмехаясь одними уголками губ, сказал:

— Вот, Рябов. Ершишься ты зря. Анонимка есть. А думаешь, я верю анонимке? Мы верим нашим работникам и не дадим их на съедение клеветникам. Им дай только волю… Никто в твоей честности не сомневается, но… — подумал, откинулся на спинку стула, — во всем должен быть порядок, раз и навсегда установленный порядок. Раз поступила анонимка, я обязан проверить. А как же иначе? Отсюда какой вывод, Рябов? Ты должен написать объяснение. Без этого нельзя.

Я уже почти не слушал Сухоносова. Меня занимало другое. В открытой папке, которая лежала перед ним, я увидел исписанный листок и в нем свою фамилию. Я мог бы прочесть, не вставая с места, но мешала рука инспектора — рукав пиджака лежал поперек бумаги, а три пуговицы на нем закрывали все, что шло после слов «следователь Рябов…». Я встал — не помогло. Наконец меня осенило:

— Дайте папиросу.

Рука потянулась к лачке, подвинулась ко мне и вновь улеглась на лист бумаги. Я медленно размял папиросу, дунул в мундштук и попросил прикурить. Сухоносов чиркнул спичкой, пламя заплясало у меня перед глазами. Я наклонил голову набок и прикуривал, пока не догорела спичка. Того, что я успел прочесть, было вполне достаточно, чтобы плюнуть Замковому в физиономию, но не объяснило главного: зачем ему понадобилось обливать меня грязью? Ведь что пишет подлец: будто я пьянствовал с Мироновым, а потом горланил, слоняясь по станичным улицам.

А Сухоносов все о чем-то говорил, говорил… Я наконец услышал:

— Понял?

— Мерзавец этот Замковой.

— А я тебе о чем толкую? Зря заходил к Миронову.

— Да при чем тут Миронов? — в сердцах сказал я. — Надо же верить людям! И таким, как он, и таким, как я.

Сухоносов поднялся.

— Ну ладно, Рябов. Помни всегда, что порядок есть порядок.

Кабинет у меня маленький — по чину. Раньше тут уборщицы хранили тряпки, ведра, щетки, потом их выселили, пробили в каморке окно, втиснули в нее крохотный столик, пару стульев, и получился кабинет. До меня в нем шесть месяцев обитал Крючков, тоже стажер, только тогда тут не было телефона, а сейчас он стоял на столе, старый, дребезжащий, вечно путающий номера работяга.

Место тихое, укромное — в конце коридора. В крючковский период по субботам, после работы, здесь собиралась теплая компания, а на другой день, ранним утром, уборка в двухэтажном здании, которое занимала прокуратура, непременно начиналась с этого крохотного кабинета. И порядок в нем наводился получше, чем в кабинете самого прокурора. Почему так, то ведомо было, только уборщицам… Потом Крючков получил выговор и уехал в район. Зато уборщицы до сих пор вспоминают его добрыми словами.

Такова история моего кабинета и прежнего его хозяина, о котором рассказал мне Ромашкин.

Обо всем этом я невольно вспомнил, когда, усевшись за стол, почувствовал вдруг тоску. Что и говорить, нет у меня никакого опыта. Впрочем, у кого же он есть — опыт на чужое горе? Добряком быть просто: вздыхай да сочувствуй. А в беде на такого не рассчитывай: пальцем не пошевелит. Может быть, я и есть такой добрячок? «Человек должен творить добро, как пчелы делают мед», — сказал мне как-то Шитов. Конечно, он прав, но как его делают, это добро? Сказать легко. Но от доброго слова до доброго поступка иногда далеко. Поехал, разобрался, думал, доброе дело сделал, а выходит: «Пиши объяснение».

Звякнул мой работяга. Я обрадовался. Кто-то вспомнил обо мне. Взял трубку, в ней голос Дубинина — невелика радость. «Алло, Рябов, ты? Что молчишь?» Я продул трубку: «Ну, я». «Слушай, ты там не того… Шитов толковый мужик. Это я в шутку так о нем брякнул. Смотри, ему об этом ни гугу. Мне сейчас с начальством надо в ладах жить. Сам понимаешь. Пока».

Я бросил трубку, подумал: «Ну и гусь этот Дубинин, как я посмотрю».

Вечером я бродил по аллее городского парка, поджидая Ромашкина, который обещал быть здесь к девяти. Уже вспыхнули огни. Они становились тем ярче, чем больше темнело небо, но Артур все не появлялся. Я уже хотел было уходить, как вдруг увидел его. Пошел навстречу. В свете фонарей его скуластое лицо отливало бронзой. Артур протянул мне руку.

— Поужинаем?

Мы вошли в летний ресторан, выбрали столик возле эстрады. Артур вел переговоры с официанткой, а я, чтобы как-то занять время, решил рассмотреть девушку за соседним столиком. Рыжеволосый парень что-то настойчиво говорил ей. Она смеялась и пальцем отталкивала его голову, которая то и дело склонялась к ее плечу. «Посмотрит в мою сторону или нет?» — загадал я. Но вместо девушки на меня зловеще покосился парень. Я оставил его подругу в покое.

Нам принесли коньяк, лимоны, сыр, воду. Ставя все это на стол, официантка сказала, что остальное будет потом. Я был голоден, и это ее «потом» меня не устраивало. Но Артур одобрительно кивнул.

— Как дела? — спросил мой друг, когда мы выпили по стопке.

— Ничего.

— Так я и думал. А хмурый почему?

— Вот выпью и пройдет.

Но пить не хотелось. Я закурил и рассказал о моей неудачной командировке, о деле Миронова, о несправедливости, которую к нему проявили. К моему удивлению, на Артура не произвела впечатления моя озабоченность. Он махнул рукой:

— Ерунда. Почему это тебя так беспокоит?

— Ты не понимаешь?

— Ах, да. Благородные порывы! Они, что ли, тебя одолевают? — он усмехнулся, глотнул из стопки, бросил в рот кусочек лимона. — На все надо смотреть проще. Я тоже за человечность, честность, порядочность, но, дружище, более простым путем.

— Как же это?

Артур пожал плечами.

— Поживешь — увидишь. Я ведь тоже, как и ты, работал в конторе, которая называется прокуратурой, и все боялся: а вдруг ошибусь, вдруг невиновного пошлю за решетку. К чему такое беспокойство? Был и защитником. Ты только вдумайся — защитник. Это тебе не то, что следователь, который должен доказывать, что человек виноват, и отправить его в тюрьму, а защитник, наоборот, тащить его из тюрьмы и доказывать, что он невиновен. Вот ведь какая петрушка.

— Ты что, спятил? — спросил я.

— Нет, дружище, я говорю так, как понимаю.

— Да почему же это следователь должен доказывать, что человек виновен?

— Но ты же собираешь доказательства против человека?

— И против и за!

— А на черта сдался следователь, который собирает только оправдывающие доказательства?

— Я не сказал «только»!

Артур откинулся на спинку стула, сощурился.

— Слушай, Серега. Что для тебя ценней — интересы маленького человека, этакой песчинки на огромной планете, или интересы общего такого понятия, ну, государства, что ли?

— И то и другое.

Он продолжал, будто не слушая меня:

— Что для тебя ценней, что тебе дороже?.. Скажем, человек совершил преступление, ты простишь его или обязательно потребуешь наказания?

— Я не люблю говорить вообще.

Артур молчал, рассматривал дымящуюся сигарету, потом задумчиво проговорил:

— Наверно, из тебя получится толковый следователь.

— Спасибо.

— Но быть следователем может только или жестокий или до предела справедливый человек.

— Брось кривляться! — сказал я. — Следователь, защитник… Чей защитник? Убийцы, бандита или невиновного человека? Если ты жалеешь первых, так я их ненавижу. К ним я буду жестоким. А невиновного я и сам постараюсь уберечь от беды. И без защитника!

— То-то Дубинин и уберег Миронова, — ехидно заметил Артур.

Я вскочил и хотел было уйти. Но Артур схватил меня за руку и силой усадил на место. В эту минуту я, кажется, ненавидел его.

Я знал, Артур любит поболтать, но то, что он высказал сейчас, было им выношено. В этом я был уверен.

Лицо у меня пылало, в ушах звон. Я сунул сигарету в рот. Артур протянул мне зажженную спичку, сказал:

— Убийц тоже надо защищать.

— Не преступление и преступника надо защищать, а помочь суду в установлении истины. В этом смысл защиты. И еще. Указать суду на обстоятельства, которые могут смягчить вину обвиняемого. Так я думаю.

— Точно сто учебнику для первого курса. Давай зачетку, ставлю тебе «пять».

Насупившись, я промолчал. Кажется, вечер испорчен. Скосив глаз, я увидел, что девушка осталась одна, рыжеволосый исчез. Артур перехватил мой взгляд.

— Нравится? Хочешь, познакомлю? Я ее знаю. Студентка. Учится в мединституте, живет у тети. Позвать?

— Да брось ты… — отмахнулся я.

— Красивая…

— Так себе…

Я врал. Девушка была хороша. Ее шелковистые каштановые волосы отливали янтарем. Руки узкие, с длинными пальцами. Я смотрел на нее уже не таясь. Наши взгляды встретились. Она с любопытством прищурилась. Так продолжалось несколько секунд, потом губы ее дрогнули, и она опустила глаза.

Мне стало как-то не по себе. Я злился на Артура и на себя, хотел уйти и завалиться спать. А в то же время не хотел, чтобы вернулся рыжеволосый и девушка вновь улыбалась ему. Я не знал, что делать: уйти или остаться. С надеждой поглядывал на Артура, прощая ему сегодняшние завихрения. Но он, как назло, усердно резал сыр и не замечал моего состояния.

«Дался тебе этот сыр!» — подумал я и резко сказал:

— Все! Пошли!

Он удивленно воззрился на меня.

— С ума спятил! А заливное, а шашлык? Наконец — эта девушка…

— А, брось…

— Это ты брось, — он подсунул мне тарелку с сыром. — Подкрепляйся. Раздору конец.

— Слушай, Артур… — угрожающе начал я.

Но он не слушал, встал и направился к девушке.

— Меня зовут Диной, — сказала она, подойдя к столу. Едва заметно кивнула головой, на миг удержала мою руку, но посмотрела не на меня, а на Артура. Сев на стул, отодвинула от себя пепельницу (что, наверно, должны были сделать я или Артур), налила в фужер воды (это тоже наша забота) и с таким наслаждением стала пить, будто у нее никогда не было более заветного желания, чем хлебать минералку.

— Кофе или коньяк? — спросил Артур.

Она засмеялась:

— И то и другое.

— Мы тут уже пропустили по рюмочке.

— Ой ли! — воскликнула она и показала три пальца. — Верно?

— А откуда ты знаешь?

— Видела.

Выходит, она наблюдала за Артуром, потому что он действительно выпил три рюмки. Я почувствовал себя неловко. Может быть, я тут лишний?

В обществе девушек теряюсь. Могу любоваться ими только издали (все они кажутся мне хорошенькими), мысленно болтать с ними, шутить, но как только делю доходит до знакомства, не нахожу слов, отвечаю невпопад и краснею. Особенно, когда они смеются. Вот и эта. Что бы ни сказал Артур, она хохочет. Я тихо вздохнул.

— А вы броский, — внезапно сказала Дина, обращаясь ко мне.

Я открыл рот, чтобы наконец что-то сказать, но Артур опередил меня.

— «Броский» в смысле бросаться? — с серьезным видом осведомился он и заявил: — Нет, Дина, он смирный парень.

Она опять рассмеялась. А я опять раскрыл рот, но так ничего и не сказал. На этот раз помешала официантка. Не церемонясь, она сунула мне под нос тарелку с шашлыком, пропела: «Ах, одно объедение», подержала так немного, давая возможность втянуть в нос запах лука и дымящегося мяса, и только после этого поставила на стол. Появилась бутылка «Рислинга».

Дина пила «Рислинг», Артур — коньяк. Я приналег на шашлык.

— Приятно быть в обществе важных мужчин, — не без лукавства сообщила Дина.

— Терпеть не могу «важных», — заметил Артур и добавил: — Но если это касается Сергея, то, пожалуйста, не возражаю.

— А он вовсе и не такой, — она посмотрела на меня смеющимися глазами.

— Спасибо, — обронил я и сунул кусок мяса в рот.

Дина продолжала:

— Я знала одного очень хорошего человека. В свое время много о нем думала. Но… — Лицо ее стало серьезным, грустным, и даже яркие глаза не оживляли его в этот момент. Она смотрела куда-то поверх моей головы так напряженно и тревожно, будто за моей спиной стоял тот самый человек. — Мне кажется, Сережа, вы похожи на него.

— Один ноль в твою пользу, — подвел итог Артур и, кивнув мне, хохотнул, словно сказал что-то в высшей степени остроумное.

Она не приняла шутки. Посмотрела на Артура с открытой неприязнью, подняла бокал, но не стала пить, а только прикоснулась к нему губами.

— Артур, ты любишь футбол? — неожиданно спросила она.

— Еще бы! А почему ты об этом спрашиваешь?

— Так. Ты похож на игрока.

— Центр нападения?

— Может быть, но не на поле, а за воротами, — тихо проговорила она и прижала бокал к щеке.

Артур принужденно улыбнулся, но слегка побледнел, и я заметил, как у него на скулах заходили желваки. Это длилось несколько секунд — не более, он тут же овладел собой:

— Пусть так, но я никогда не проигрываю. Выпьем за это.

— За что же?

— За того, кто всегда выигрывает.

— Значит, за тебя?

— Ты догадлива.

— А Сережа?

— Сообразительный парень, будь спокойна.

— Я не об этом. Почему ты не предлагаешь ему поднять бокал? — Она посмотрела сначала на меня, потом на Артура. — Боишься?

— Дина, ты… — Артур залпом осушил рюмку, резко поставил ее на стол. — Вот, пожалуйста, Серега, полюбуйся этим созданием. О чем она толкует? Не поймешь. Я не даю тебе выпить! Ты слышал это, старик? Да знаешь ли ты, Дина, что у нас с ним все общее, даже желудки. Он пьет или я пью — все равно.

Я чувствовал: между ними происходит какой-то скрытый спор, они чего-то недоговаривают. Непринужденность, с какой началась встреча за столом, сменилась плохо скрываемым раздражением с их стороны, и было это настолько очевидно, что я не мог не заметить. Почему она с вызовом бросила ему «Боишься?», а с презрением сказанные слова «Ты игрок за воротами»? Артур даже побледнел после такого комплимента, а сейчас всячески старается настроиться на веселый лад. Я глянул на Дину. Она прикрыла ладонью бокал и, чуть наклонив голову, слушала Артура. От ее прежней жеманности не осталось и следа. Она стала строже и естественнее, что ли. Во всяком случае, Дина так изменилась, что я невольно подумал: «Может быть, она актриса, а не студентка?»

Я молчал, пытаясь разобраться в том, что же между ними происходит, но из этого ничего не вышло.

Наступила пауза.

Артур уплетал шашлык, а Дина, прижав ладони к лицу, смотрела в бархатный полумрак парка. По моим подсчетам, Артуру понадобится не менее десяти минут, чтобы справиться с шашлыком, и эту паузу должен был заполнить я. Но у меня, как назло, не оказалось в активе ни одного анекдота. Когда же кое-что припомнил и хотел было блеснуть остроумием, она неожиданно спросила:

— Вы знаете, кто этот парень?

— Парень? Какой? — спросил я.

— Ну тот, что был со мной.

— А-а, рыжеволосый. Нет, а что?

— Да так. Он адвокат.

Артур подтвердил это кивком головы.

— Пригласил поужинать. Мне он показался глуповатым. Впрочем, не только сегодня.

— Правильно, — вставил Артур. — А между тем он кандидат юридических наук.

Я спросил Дину, почему этот адвокат так внезапно ушел. Она резко ответила:

— Надоел, — и, подумав, добавила: — Он какой-то скользкий, неприятно с ним.

— А мне показалось, что вам было весело, — осторожно сказал я.

Не отнимая ладони от лица, она перевела глаза на меня, улыбнулась.

— Потому что я смеялась?

— Да. Ведь смеются, когда весело.

— Не всегда. Бывает, что и от радости и от счастья плачут.

Артур торопливо дожевывал свой шашлык, и я был уверен, что он сейчас вмешается в наш разговор. Я готов был пожертвовать заливным, сыром — только бы он молчал.

— Выпей еще, — предложил я ему.

Артур не отказался. Осушил рюмку и — увы — к Дине:

— Не нравится? Жаль. А я-то старался по его просьбе устроить эту встречу.

Дина метнула на него короткий невеселый взгляд, промолчала.

— Этот рыжий, — продолжал Артур, — конечно, ничтожество. Зато скоро будет доктором юридических наук. А это, Дина, не фунт изюма, это целая тонна изюма. Такими не швыряются. — Трудно было понять, шутит он или говорит правду. Во всяком случае, было очевидно, что он посмеивается над ней. Почему? Может, обалдел от коньяка? А может, мстит ей за то, что она улыбнулась мне? Но Артур и ревность — понятия несовместимые. А он продолжал все так же насмешливо:

— Твой рыжий уже клюнул, проглотил наживку, осталось дернуть удочку, и он будет у твоих ног. И пошла шикарная жизнь! Не с ним, нет! Он над научными трудами будет корпеть, а ты…

Звонкая пощечина. Артур отшатнулся к спинке стула, для чего-то поправил рукав рубашки. Дина осталась в той же позе — обе ладони прижаты к лицу, только, кажется, сильнее вдавились пальцы в щеки.

Артур медленно поднялся, кивнул мне и с меланхолической усмешкой поплелся к буфету. Я проводил его взглядом, подумал, что теперь он навсегда рассорился с Диной и никто не помешает мне провести с ней остаток вечера. Но, странно, это меня почему-то не обрадовало, хотя еще минуту назад я мог только мечтать об этом. Время шло. Я молчал. Артур стоял возле буфета спиною к нам.

— Уйдем отсюда, — сказала Дина.

Мы встали из-за стола. Я подошел к Артуру, но он отмахнулся от меня: дескать, проваливай.

Я шел с Диной по совершенно темной аллее парка. Здесь или вовсе не было фонарей или они испортились — не знаю.

— Хорошо здесь. Вам нравится? — нарушила молчание Дина.

— Угу, — промычал я.

— Сирень. Чудесно пахнет.

— Давно отцвела, — объявил я угрюмо.

— Нет. Это сирень. — Она взяла меня под руку. — Ведь сирень, правда? Я очень ее люблю, а вы?

Я тихо вздохнул.

— Почему вы молчите? — она остановилась. — Вам здесь не нравится?

— Нравится.

— А почему вы молчите? Что вы обо мне думаете?

— Ничего.

Она отпустила мою руку.

— Спасибо.

Кажется, все ясно. Я понимал, что получилось грубо. Ведь мне было хорошо с ней, но я почему-то не мог признаться в этом. Разглядев в конце аллеи скамью, Дина заторопилась к ней, села.

— Это правда, что вы друзья? — спросила она через минуту.

— Кто?

— Вы и Артур.

— Зачем вам это?

— Хочу знать.

«Сейчас она спросит, люблю я ее или нет?» — почему-то подумал я и вслух сказал:

— Еще никому не удавалось нас поссорить.

Ослепительная вспышка света заставила меня не только умолкнуть, но и забыть, что я хотел еще сказать. Это директор парка или монтер разом включили все светильники, словно тут кто-то собирался искать потерянные бриллианты или кого-то душили. На одной аллее двадцать фонарей! Надо ж додуматься так немилосердно заливать светом крохотный кусочек земли!

— Артур — мой друг, но вел себя отвратительно. — Она не шелохнулась, смотрела вдоль аллеи. Я продолжал: — Будьте спокойны, ему это так не пройдет.

— Сережа, — прервала она меня, — вы хорошо знаете Артура?

— Да, — твердо заявил я и добавил: — Лучше, чем себя.

— Я серьезно спрашиваю.

— Я не шучу, — сказал я уже менее уверенно.

— По-моему, вы доверчивы… слишком, — проговорила она.

— Это плохо?

— Не знаю. Но иногда опасно.

Дина взглянула на меня так, будто от моей доверчивости и простоты приключилась какая-то беда, а я ничего об этом не знаю.

— В жизни всякое бывает — горе и радости. Но все это не страшно, если рядом друг. — Дина говорила тихо, раздумчиво. — Плохо, когда человек один, совсем один. Это страшно. Но еще страшней, если… если друг предает. Оставить человека в беде — преступление, а навлечь на него беду умышленно — еще хуже. Вы должны это понимать. Вы же следователь?

— Кто вам сказал, что я следователь?

— Ваш друг, — ответила она, резко выделив последнее слово.

— Когда?

— Не все ли равно. — Она умолкла и пристально посмотрела на меня.

Сбитый с толку ее загадками, я сидел, как вырубленный из камня идол. Единственное, что двигалось на моем лице, так это ресницы. Я знал их подлые повадки. Они были предметом насмешек еще в институте. Стоило мне чему-нибудь удивиться, узнать что-нибудь необычное, да еще неожиданно, как они начинали бестолково хлопать, придавая лицу глуповатое выражение. Ребята, глядя на меня, покатывались со смеху, девушки фыркали в платочки, а если их не оказывалось под руками, то просто в ладони.

— Вы всегда такой… смешной? — глаза ее лукаво улыбалась.

— Через день.

— А вам идет быть смешным. Учтите.

— Учту.

Она поднялась.

— Пора.

Я не решался взять ее под руку. А хотелось. Очень. И еще хотелось, чтобы жила она где-нибудь подальше, на окраине города, и чтобы в пути нам не встретилось такси. Тогда бы мы шли до рассвета. Я и она. И ничего, что мы молчим. Так даже лучше, потому что язык у нее острый.

Но у двухэтажного дома, неподалеку от парка, она остановилась. Не сбылись мои надежды.

— Тут я живу. Спасибо, — сказала она, прислоняясь плечом к решетчатой двери подъезда.

— Это за что же спасибо?

— А за все.

Дина смотрела на меня, будто выискивала в моем лице что-то необычное, нужное ей и не находила.

— Вы счастливы, — заключила она.

— Вот не знал.

— Правда. Закончили институт, работаете, а мне еще два года учиться.

Она заговорила о себе, о своих заботах, тревогах и как-то просто, доверчиво, будто мы давнишние друзья. Я понял: живется ей несладко. Совсем одна. Отец погиб на войне. Она даже не помнит его. Мать похоронила в прошлом году. Живет у тетки. Они не очень ладят. Скоро экзамены. Потом практика.

— Одним словом, трудно, — и добавила: — Очень. До свиданья, Сережа.

Я попросил ее прийти завтра в парк к семи вечера. Она согласилась, но, как мне показалось, не очень охотно. Шагая по ночному городу, я думал о ней.

Домой добрался усталый и чуточку счастливый. Завтра воскресенье. Едой обеспечен на весь день. У меня в холодильнике есть котлеты производства столовой № 5, шницель из той же столовой, банка консервированного рассольника. Словом, проживу. Разделся, улегся в постель и хотел было помечтать, но сверху посыпались громовые удары. Собственно, ничего особенного не произошло. Это не землетрясение. Это всего-навсего пенсионер Дворников выбивает гопака. Случается, и жена его, женщина лет пятидесяти, пускается в пляс. Не знаю, как у нее там это получается, не приходилось видеть, но, судя по ударам каблуков, — неважно. Дворников лучше, у него — бум-бум-бубум-бубум, а у нее какая-то беспорядочная, неритмичная дробь.

Я лежал, но теперь уже без желания мечтать. Чтобы как-то заполнить час буйства Дворниковых, принялся листать журнал, а когда перевернул последнюю страницу, то с радостью заметил, что стрелка часов подползает к цифре три.

Значит, буйствовать им осталось пять минут. Соседка по лестничной площадке как-то посоветовала мне приструнить их. Она сказала так: «Боже ж ты мой! И на кой вам те «барыни»! Да заявите на них в милицию! Они же со света вас сживут! Да вы же никогда и не женитесь из-за них. Разве молодая пойдет на такую шумную жизнь!»

Милая, добрая старушка! Она хотела мне добра. Не знала она только, что Дворников отплясывал не «барыню», а гопак. Не женился же я потому, что не было невесты.

Затрещал телефонный звонок. «Дина? Не может быть! Но почему? Ну, конечно, это она!» Телефон заливался звоном, а я не торопился брать трубку. Не хотелось, чтобы мои иллюзии рассеялись, как игрушечный домик. Наконец решился.

— Да. Слушаю.

— Алло. Это я, Артур, — услышал в ответ. — Как там Дина?

— Где это «там»?

— Тебе виднее. Куда ты ее дел?

— Никуда не дел. Она у себя дома. Что? У нее есть телефон? — Я схватил карандаш, поискал глазами бумагу и, не найдя, нацарапал на стене: 2-43-41. Потом крикнул Артуру: — Это точно? Знаю я тебя! Ты можешь назвать номер телефона похоронного бюро. — Я улыбнулся, глянул на стену, подправил цифру «2» и опять в трубку как можно безразличнее: — Впрочем, зачем мне ее телефон? Хватит болтать. Все. Спать!

Я повернулся к стене. Прямо перед моим носом номер телефона Дины. Позвонить? А что я ей скажу? Если бы у меня был ответ на этот вопрос, я бы позвонил, но, к сожалению, голова моя была пуста, как амбар перед жатвой, и я не мог наскрести в ней ничего, что явилось бы мало-мальски разумным предлогом для ночного звонка. Осталось одно — спать. Взглянув последний раз на номер, я погасил свет.