Шесть дней Яд-Мордехая

Внешне все выглядело как обычно. Столы были украшены, и пасхальная пища обильная, как никогда; цыплят не могли увозить на базар, так что их было предостаточно для праздничного стола. Но в воздухе витала тревога. Пока дети задавали четыре пасхальных вопроса, как это полагается по традиции, многие взрослые думали: "Эта ночь отличается от всех остальных ночей, потому что я сижу здесь на седере с винтовкой между коленями". И когда люди запели "Верни изгнанных, верни в Цион", стало тяжело на сердце от предчувствия грядущих событий. Они праздновали освобождение своих праотцев из египетского рабства. Как будут они справлять свой следующий седер? Не будут ли они опять чужаками в чужой стране? Когда они запели "Хатикву". по кибуцу был открыт огонь. "Плохое предзнаменование", - подумали многие. Пение прекратилось, однако Залман, "командующий" седером, жестом приказал продолжить песню. Те, кто были назначены для усиления охраны в случае надобности, тихо покинули столовую, остальные крепче сжали винтовки, и седер продолжался дальше.

Всего лишь двадцать два кибуца было разбросано по северному Негеву; в этой части страны евреев было ничтожное меньшинство.

Члены "Мусульманского братства" переходили египетскую границу во все возрастающем количестве, и было ясно, что как только англичане покинут страну, начнется война. После того, как арабские вожди отказались признать решение Объединенных Наций, уже не было никакой разницы в том, находится ли еврейское поселение в арабском или еврейском государстве. Каждое из них было в опасности. И при создавшемся положении уже не имело смысла их эвакуировать. Враждебность арабов распространилась так широко, что неизвестно было, где будет фронт, а где тыл. Хагана, которая была вооружена гораздо хуже, чем предполагали арабы, надеялась, что каждый еврей будет воевать. Поселения должны были стать центрами сопротивления и держаться до тех пор, пока разделение будет осуществлено и границы- установлены. Только тогда, возможно, удастся наладить нормальные взаимоотношения с арабскими соседями. Хагана обязалась оказывать помощь поселениям в их подготовке к обороне.

В Яд-Мордехае эти приготовления проводились под руководством Комитета обороны кибуца. Этот Комитет по важности превосходил все остальные комитеты поселения. Он состоял из пяти членов - Алекса Бибера, в обязанности которого входило держать связь с Хаганой по вопросу обороны; Тувии Рейха, ответственного за физическую подготовку и обучение; Залмана, секретаря кибуца; Рубена, ведавшего снабжением, и одной женщины, которая всегда была членом Комитета по образованию. Она стала членом Комитета обороны "случайно", как она мне сказала. В начале каждого года специальная комиссия интересовалась желаниями членов кибуца, прежде чем производить распределение труда. "Комитет по образованию проводит слишком много собраний, - пожаловалась Дина комиссии. - Я устала, - дайте мне в этом году легкую работу". Ее назначили в Комитет обороны и вменили в обязанность назначать членов кибуца на ночное дежурство по охране поселения. В ее обязанность входило также оказание первой помощи.

Руководителями Комитета обороны стали Алекс Бибер, командир Хаганы в Яд-Мордехае, и Тувия Рейх, капитан Пальмаха, местом военной службы которого был кибуц. Они были назначены Хаганой с одобрения кибуца лишь после того, как их кандидатуры были тщательно обсуждены, - как в смысле личности, так и в смысле военной подготовки. Алекс, чьи заслуги в добывании оружия и чертежей для его нелегального изготовления опять упомянулись, был человеком среднего роста, со смуглым умным лицом. "Он всегда говорит то, что думает", - сказал мне один из членов кибуца и добавил: "Это очень важно для командира". Тувия был невысоким человеком, однако, благодаря могучему торсу, крепкой шее и сильным рукам, казался выше своего роста. У него были близко посаженные голубые глаза, резко выступающие скулы и острый подбородок. Его лицо всегда казалось загоревшим от солнца.

Эти двое мужчин, такие разные по физическому развитию, темпераментом тоже сильно отличались друг от друга. Тувия был словно боевой петух, - горячий, возбужденный; страсть и энергия в нем так и кипели. Командир он был очень строгий, умело использовал людей, оружие, любое оборудование для выполнения возложенной на него задачи. Алекс, не такая цельная натура, - более сочувственно относился к чаяниям и надеждам людей. Его реакции были медленнее. Не менее отважный, чем Тувия, он думал дважды, прежде чем принимал решение. Этим столь различным человеческим качествам суждено было переплестись значительным образом в предстоящей битве.

Подготовительные работы по усилению обороны Яд-Мордехая включили в себя укрепление ограды, подготовку подходящих наблюдательных постов, огневых точек и траншей. Площадь кибуца, выросшая теперь до сотни акров, уже была окружена густой проволочной оградой, укрепленной в стратегических пунктах колючей проволокой. Восемь наблюдательных пунктов были углублены, расширены и покрыты железными листами, укрепленными на специальных стойках. Хагана прислала землеройную машину. "Они перекапывают мои газоны! Они врезались в мои розовые кусты!" - причитала Фаня, как только машина начала свою работу. И, хотя она выдвигала веские аргументы в защиту насаждений, военные нужды теперь были важнее, и ее причитания ни на кого не подействовали.

Но расстраивалась не только Фаня. Беня к тому времени разработал план разведения новой банановой плантации. Комитет обороны пришел к выводу, что она может быть использована как прикрытие при ведении огня по кибуцу. Беня доказывал, что банановые деревья слишком малы, чтобы служить прикрытием; он настаивал на том, что постоянное развитие кибуца и теперь является важным моральным фактором. Как обычно, этот спорный вопрос был поставлен перед собранием. К недовольству Комитета обороны Беня нашел здесь много сторонников. Банановая плантация стала как бы символом мира, более устойчивого образа жизни и надежды на будущее, и члены кибуца упорно цеплялись за это. Вопрос о вырубке банановых насаждений так и не был решен на собрании, и Алексу предложили изложить суть этого спора Хагане. Судьба банановой плантации была решена. Фрукты и цветы должны были отойти на второй план; на первом месте стояла проблема безопасности.

Фаня потеряла почти все, что создала, когда приступили к сооружению четырех подземных убежищ. Шесть футов в ширину, девять - в длину и почти восемь - в глубину, - такими были убежища. Экскаватор покрыл весь ландшафт этими огромными ямами, а мужчины смастерили деревянные рамы для стен и крыши и покрыли их листами железа, взятыми из слесарной мастерской. Слой земли, толщиной в два фута, насыпали на крышу каждого укрытия; мешки, наполненные песком, уложили сверху. И не было в кибуце человека, который не включился бы в эту работу. Даже дети помогали. Для командного пункта построили укрытие меньших размеров. В нем помещалась аппаратура для радиосвязи и примитивный телефонный коммутатор, связанный с каждым постом в пределах кибуца.

Гордостью системы обороны был дот - долговременная огневая точка, расположенная южнее кибуца, в 270 ярдах от ограждения. Он был построен на небольшом холме, так что из него хорошо просматривались главное шоссе и короткая боковая дорога, ведущая в кибуц. Большая часть укрепления находилась под землей. На поверхность выходила только бетонная крыша и часть стены с огневыми щелями, через которые защитники могли вести наблюдение или стрельбу по всем направлениям. Здесь стояло несколько коек, хранился запас пищи. Начиная с середины апреля, укрепление было занято каждую ночь двумя-тремя мужчинами специальной группы, состоящей из восьми человек.

В кибуце к тому времени насчитывалось около шестидесяти мужчин (никто не помнит точной цифры). Из тридцати семи молодых беженцев мальчики и юноши составляли около двух третей. К этому, конечно, можно добавить "километровый отряд" из тридцати человек. Вот и вся основная сила, которая должна была защищать Яд-Мордехай от арабских атак: немногим больше ста мужчин и ребят.

Члены кибуца имели кое-какую военную подготовку. Все без исключения, мужчины и женщины, были обучены обращению с оружием еще в Натании. Пятнадцать мужчин прошли дополнительную подготовку на нелегальных курсах Хаганы. Девять человек служили в британской армии. Кроме того, в кибуце было несколько человек из новоприбывших, которые обучались или воевали в той или иной армии на полях второй мировой войны - в польской, в русской или в польской эмигрантской армии генерала Андерса. Некоторые воевали в партизанах. Из всех этих людей, столь разных по своему опыту и знаниям, Тувия начал формировать военную организацию. Были назначены командиры постов, и среди них одна женщина-Мирьям. Она прошла усиленную подготовку в Хагане и считалась таким же хорошим солдатом, как и любой мужчина. Тувия дал ей задание проинструктировать новых иммигрантов, студентов-подростков и нескольких женщин из кибуца в обращении с оружием. Каждому разрешалось произвести пять выстрелов.

Севек, ветеран Хаганы, сформировал группу с громким названием "Охотники за танками". Членами этой группы были четырнадцати-шестнадцатилетние мальчики-беженцы. Они научились изготовлять и пользоваться бутылками с горючей смесью, - "бутылками Молотова". А так как материалов не хватало, им разрешалось кинуть только по одной такой бутылке, в остальное же время они тренировались при помощи камней или яиц, которых все больше накапливалось в кладовых.

"Километровый отряд" занимался укладкой пехотных мин перед постами. Опасаясь, чтобы кочующие арабские пастухи с их стадами не набрели на эти мины, пальмахники ограждали заминированные участки проволочными заборчиками с предупреждающими надписями.

Дина следила за расстановкой постов ночной охраны. Женщины чередовались с мужчинами, однако было понятно, что в случае настоящей опасности женщины останутся в убежищах.

Самой основной проблемой было оружие. Еще со времен Натании поселенцы имели запрятанное нелегальное оружие. Некоторые винтовки были куплены у британских солдат, некоторые - украдены из военных лагерей, некоторые были выданы кибуцу Хаганой. Кибуц находился в постоянных поисках новых источников вооружения. Довик, высокий, красивый парень, любивший пошутить и посмеяться, часто наведывался в расположенный по соседству британский лагерь, где стояли части Вспомогательной Службы. Там было много красивых еврейских девушек, служивших секретарями, связистками или шоферами. Довик стал там постоянным гостем, он назначал свидание то одной девушке, то другой. Кроме воспоминаний о приятном вечере он обычно приносил с собой револьвер, несколько ручных гранат или мешок с патронами, которые доставлялись ему услужливыми девушками в знак признательности.

Рубен, который был тогда мухтаром, открыл другой источник. Один из сыновей арабского семейства, жившего на окраине кибуца, изъявил желание купить оружие в Газе. Немало деликатных переговоров потребовалось, чтобы включить его в эту опасную работу. Возможно, он не согласился бы на это, если бы это не было связано с деньгами, но, с другой стороны, он никогда бы не пошел на такой риск, если бы у него не было искренних дружеских чувств к кибуцу и мухтару. Они встречались в саду, где тайно передавалась корзина, до половины наполненная патронами, а до верху- овощами. Несмотря на все предосторожности, о сделке стало каким-то образом известно. Молодого араба поймали и жестоко избили члены одной банды. Несмотря на это, он продолжал приносить оружие мухтару, и когда они случайно встретились после войны, он выразил свои чувства к Рубену крепкими поцелуями в обе щеки.

Натек, который вместе с Довиком был ответственным за "слик", дал мне подробный список вооружения кибуца; список этот взят из архивов, которые хранились все эти годы. Вот он:

12 итальянских винтовок, данных англичанами для целей защиты.

Это было "легальное" оружие.

25 нелегальных винтовок из пяти стран. Боеприпасы для немецких и польских маузеров взаимозаменимы; английские патроны подходят для английских и канадских винтовок. 3000 патронов для винтовок.

1 британский "томмиган" (автомат).

2 британских автомата "стэн" с 150 патронами для каждого.

1 немецкий "шмайсер" (автомат). 1 немецкий "шпандау" (ручной пулемет, выстреливающий за минуту в три раза больше пуль, чем "стэн"); очень мало боеприпасов. 1 американский "браунинг"; 10000 патронов.

1 противотанковое орудие "пиат" с тремя снарядами.

2 двухдюймовых миномета с 50 снарядами.

400 ручных гранат.

Отряды Пальмаха имели свои винтовки и два пулемета "брен", а кроме того пехотные мины и сто фунтов взрывчатки.

"По правде говоря, никто не знал, что у нас есть "шмайсер", - ухмыльнулся Натек. - Было время, когда Пальмах потребовал, чтобы каждый кибуц отдал часть своего оружия для общей обороны, и я послал нашу долю с Салеком Бельским. Отдал я и "шмайсер", так как у нас были еще и автоматы "стэн". Однако на тренировках Салек привык к "шмайсеру" и не захотел с ним расстаться. Он спрятал автомат в грузовике и вернулся вместе с ним. Так был совершен двойной "слик" для "шмайсера".

Часть боеприпасов также была "вдвойне" нелегальной. Несколько лет Яд-Мордехай являлся временным хранилищем оружия и боеприпасов, которые тайком переправлялись Хаганой через границу из Египта. Натек отвечал за их сохранность; он закапывал их до того времени, когда они понадобятся. "Я не должен был бы вам этого говорить, - признался он, - но каждый раз я вынимал несколько патронов из каждого ящика. Хагана выдавала боеприпасы согласно своим возможностям, конечно, и если бы мы сами не позаботились о кибуце, нам бы не хватило боеприпасов. Когда бой начался, у нас их все равно не хватило, но я знал, по крайней мере, что добавил тысячу патронов к нашему запасу".

Каждое утро жители Яд-Мордехая толпились у импровизированной газеты, прикрепленной к доске объявлений в столовой, чтобы узнать, что происходит по всей стране. Весь март новости были неутешительными. Многие еврейские поселения были отрезаны и осаждены. Дорога на Иерусалим была закрыта, и городу угрожал голод. В апреле англичане начали эвакуацию своих войск. Уходя, они оставляли за собой только пустые военные плацдармы. И арабы, и евреи бросились занимать их. Происходили столкновения при захвате покинутых британских лагерей, полицейских фортов Теггарта (Форты Теггарта, названные так по имени британского эксперта, предложившего их и наблюдавшего за их постройкой, были полицейскими укреплениями, предназначенными для оказания помощи англичанам при подавлении арабского восстания 1936-39 годов. К моменту, когда англичане покинули страну, их насчитывалось 63; большинство из них были отданы арабам.) и других стратегических пунктов.

В некоторых местах англичане сами передавали стратегические укрепленные пункты наиболее ярым врагам евреев - трансиорданским легионерам - на основании ходившей тогда версии, что они являются частями британской армии, так как во второй мировой войне были ее союзниками. Зачастую этим занимались местные английские офицеры, которые решали такие вопросы по своему усмотрению.

Люди Яд-Мордехая были глубоко озабочены судьбой своих друзей в кибуце Мишмар-га-Эмек, первой колонии Гашомер Гацаир. 4-го апреля кибуц был атакован частями арабской "Армии спасения" под командованием Фаузи эль-Каукджи. Кибуц был обстрелян пушками, снаряды которых частично разрушили поселение и нанесли большие потери. На следующий день, во время краткого перемирия, установленного британцами, Пальмаху удалось эвакуировать женщин и детей. Это было единственное вмешательство англичан в осаду этого кибуца, которая переросла в одно из самых больших сражений этой необъявленной войны. Пальмах прислал подкрепление, и после 9 дней атак и контратак агрессоры были разбиты. Яд-Мордехай ликовал.

В мае, когда британцы ушли с границ страны, начались тяжелые бои в Галилее. Около Рамат Нафтали, небольшого поселения у ливанской границы, полицейский форт был отдан арабам. Отсюда и из близлежащей арабской деревни началась атака поселения ливанскими нерегулярными войсками. Снабжение водой было прервано. Женщин и детей удалось эвакуировать ночью по уходящему вниз крутому оврагу, пролегающему неподалеку от занятого арабами форта. День за днем радио объявляло: "Рамат Нафтали держится стойко". Другие северные поселения подвергались таким же атакам. Ни одно из них не сдалось.

В Сафеде, самом большом городе Галилеи, колония из 1500 евреев, живущих среди 12000 арабов, находилась в осадном положении несколько месяцев. И здесь большой форт и два других укрепленных пункта были отданы арабам. Отряды Пальмаха, под руководством Игала Алона, провели дерзкую операцию, в результате которой им удалось освобободить колонию и разгромить арабов. Сафед считался неофициальной столицей галилейских арабов, и победа евреев вызвала панику среди них. Все арабское население Сафеда бежало, вместе с ними бежали и тысячи арабов из окрестностей.

Соединения Пальмаха и Хаганы перешли в наступление во многих местах. После неоднократных арабских атак на еврейские кварталы при полном невмешательстве англичан, было предпринято контрнаступление, успешно взяты города Хайфа, Тиберия и Яффа. Еврейская часть Иерусалима, однако, была еще в кольце осады и страдала от острой нехватки воды, так как арабы в нескольких местах взорвали водопроводные трубы.

В первые дни мая Яд-Мордехай тоже занял наступательную позицию. С целью предотвращения дальнейшего проникновения групп организации "Мусульманское братство" и возмездия, Пальмах обратился к поселению с просьбой остановить движение арабского транспорта. Салек Бельский должен был открыть огонь из засады по арабскому автобусу, который ежедневно направлялся на север страны.

Салек был человеком небольшого роста с крепким мускулистым телом, беспокойный и отважный по натуре. Во время "беспокойств" с арабами в 1936-39 годах он пошел добровольцем на самый опасный участок. В Галилее он вступил в "Специальную ночную бригаду",- это были первые еврейские диверсионно-десантные отряды, организованные британским капитаном Ордом Вингейтом для предотвращения арабских налетов на поселения и для охраны иракского нефтепровода. В назначенный день Салек, взяв с собой свое любимое оружие, отправился в виноградники. Это был немецкий "шмайсер", купленный кибуцем у британского солдата, который подобрал его на полях сражения в Африке. Небольшая лощина вела от виноградников к шоссе. Салек сбежал по ней вниз и спрятался за валуном у дороги. По шоссе шел британский транспорт, патрульные машины;

Салек надеялся, что арабский автобус не последует сразу же за ними, так что ему удастся спрятать "шмайсер" и проскользнуть обратно в виноградники, прежде чем его обнаружат и станет известно о нападении.

Как обычно, автобус запаздывал. Салек спокойно ждал, однако мужчины, наблюдавшие сверху, из виноградников, еле сдерживали волнение. "Продолжайте работу, - увещевал их Залман. - Все должно выглядеть, как обычно". Никому не нравилось это нападение на безоружный автобус, однако они приняли это как одну из необходимостей необъявленной войны и сейчас сосредоточили все внимание на своем товарище. Наконец, они увидели приближающийся автобус. Как будто предчувствуя надвигающуюся опасность, водитель прибавил скорость. Салек приподнялся из-за валуна и дал очередь из автомата. К счастью, ни одной другой машины на дороге не было. Он взбежал по лощине, спрятал "шмайсер" и, когда британский патруль явился, спокойно подрезал виноградные лозы. Салек так и не узнал, попал ли он в автобус. Однако в последующих нападениях Яд-Мордехай нанес потери арабскому транспорту. Однажды при взрыве мины было ранено несколько пассажиров и убиты двое мужчин, одним из которых был руководитель "Арабской молодежной лиги" из Хирбии, члены которой не давали покоя кибуцу. Арабы пытались принять меры предосторожности, помещая свои машины в середине британских колонн, эвакуировавшихся из этой части Негева. Снайперам из Яд-Мордехая приходилось прицеливаться с такой точностью, чтобы подбить арабскую машину и не попасть в рядом идущие британские грузовики, движущиеся на полной скорости.

Временами британский патруль заставлял поселенцев прерывать эти действия, но как только патруль уходил, они возобновлялись. Залман изготовил дерзкий знак, цветом и формой напоминающий британские дорожные знаки. "Томми, Не путайся с Арабским Транспортом, Если Хочешь Вернуться Домой Невредимым!" Это уже было слишком для британского лейтенанта: посторонние пытались воздействовать на его солдат. "Разве вам не известно, что подделка дорожных знаков Его Величества является противозаконной? - раскричался он. - Вас могут арестовать за это!"

"Это был всего лишь добрый совет", - кратко ответил Залман.

Лейтенант, больше озабоченный выводом своей команды из этого района, чем наведением порядка, утешил себя тем, что взял этот знак как сувенир. Этот маленький инцидент доказывал отсутствие какого-либо организованного перехода власти от англичан к только что созданным двум новым государствам. На предложение ООН создать еврейскую и арабскую полицию для сохранения порядка англичане наложили вето. В результате этого во многих районах неделями не было ни гражданского, ни военного контроля. Залман знал, что ему ничего не грозит за издевательство над британским офицером. Кибуц продолжал останавливать движение арабского транспорта и даже установил контрольный пункт. Фактически он представлял военную власть на этом участке дороги.

Стали появляться арабские беженцы; их количество все время росло; они направлялись в Египет из Яффы и окружающих ее деревень. Молчаливо признавая свою неспособность справиться с создавшимся положением, британский комендант района обратился к кибуцу с просьбой пропустить арабов. Залман проверил паспорта и убедился, что ни один из этих беженцев не был переодетым террористом. Он, этот убежденный сторонник равенства, приходил в неистовство и содрогался, когда арабские женщины падали перед ним на колени и целовали ему руки.

День за днем, к великому изумлению кибуца, усиливался поток беженцев с севера. Никто из местных арабов не уходил; поселенцы были поражены этим массовым исходом. И только позже стало известно об инструкциях, которые передавались арабскому населению по радио из арабских столиц: "Оставьте сейчас свои дома. После нашей победы вы вернетесь и заберете свою землю и еврейское добро".

Пропаганда такого рода была основным фактором в возникновении прискорбной проблемы арабских беженцев. Главный аргумент, побудивший все население бежать, часто вопреки их желанию и невзирая на уговоры еврейских соседей остаться на месте, был военного характера - вывести их из зоны огня. Может быть, руководители боялись, что некоторые арабы примкнут к евреям, как это было во время необъявленной войны, которая предшествовала вторжению.

Все увеличивающийся поток беженцев вызвал большое беспокойство поселенцев. Неизбежно возникал вопрос- как поведут себя наши соседи, наши бывшие друзья, когда англичане уйдут из страны? Вступят ли они в эти кровавые банды, пришедшие извне, не дававшие нам покоя все эти месяцы? Не нападут ли они на нас и не придется ли нам применить оружие, чтобы отогнать арабов, с которыми мы когда-то вместе праздновали?

Страх перед всеобщим восстанием арабов чувствовался и в Пальмахе. Батальон, действовавший в Негеве, начал концентрацию своих сил, призывая людей, распределенных по разным поселениям. Яд-Мордехай расстался со своим "километровым отрядом". Комитет обороны завел по радио утомительную дискуссию по этому поводу, пока, наконец, в кибуц не прилетел на "Пайпер Кабе" офицер, чтобы обсудить этот вопрос. Тувия изложил стратегическое значение Яд-Мордехая. "Мы находимся на главной дороге между Каиром и Тель-Авивом. Мы являемся барьером. Вы видели, как нам удавалось прерывать движение арабского транспорта. Если это место будет захвачено, египетская армия сможет беспрепятственно идти к северу и к центру страны".

Офицер ответил, что кибуцу нечего опасаться столкновения с египетской армией. Было известно, что Египет неодобрительно смотрит на захватнические планы, выдвигаемые другими арабскими странами. "В худшем случае вам придется выстоять против атаки арабских нерегулярных войск, - сказал он комитету. Пальмах вам больше поможет, если отряды его будут сильны и подвижны, так что мы сможем ударить с тыла". Однако он согласился оставить в кибуце группу из четырнадцати человек.

В эти последние тревожные дни перед 15-м мая, когда истекал срок Мандата, были прекращены все хозяйственные работы, за исключением необходимого ухода за скотом и птицей. Все, даже мальчики и девочки, работали на каком-нибудь участке по укреплению кибуца. В подземных убежищах был приготовлен большой запас еды - мясные консервы, фруктовые консервы, джемы с собственной фабрики; масло, сметана, кислое молоко (лебен) с молочной фермы. Были закопаны бидоны с керосином. По всему участку были вырыты ямы, чтобы укрыть все, что только возможно. Возле каждого поста поставили бочки с водой. Плавательный бассейн, построенный с такой надеждой и любовью, был соединен с колодцем. Поселенцы не знали устоит ли водонапорная башня перед атаками.

Война пришла к порогу 12-го мая, ночью, когда отряд Гершона напал на деревню Брир, расположенную рядом с Яд-Мордехаем. Целью атаки было открыть внутреннюю дорогу, соединявшую южные поселения с Негбой и северными пунктами. Большая часть главной дороги, идущей вдоль побережья, находилась на территории, отданной арабам, а новому еврейскому государству очень важно было контролировать путь, ведущий в глубину страны. Брир был единственной помехой на этой дороге. Не один раз жители Яд-Мордехая собирались на холмах и с волнением следили за броневиками Пальмаха и людьми в бронированных грузовиках, вынужденными вступать в бой, чтобы проехать мимо этой деревни. А после битвы в пасхальный вечер дорога была полностью перерезана глубокими траншеями, вырытыми поперек по всей ее ширине.

Четверо мужчин из Яд-Мордехая принимали участие в этой операции - весь орудийный расчет, обслуживающий "браунинг". Тувия был просто счастлив, что к его "тяжелой" артиллерии добавилось это орудие. Оно не так давно было захвачено Пальмахом у арабов и отдано Яд-Мордехаю с условием, что при надобности оно может быть мобилизовано для любых местных операций Пальмаха. Никто в Яд-Мордехае не имел опыта с "браунингом". Тувия подобрал еще трех мужчин, знакомых с другими орудиями - Шимона, Беню и Наума. Все вместе они научились обращению с этим оружием.

Атака началась в полночь. Как только раздались первые выстрелы, жители деревни побежали к песчаным дюнам - как и многие арабские фермеры, они не желали воевать. Нерегулярные войска обычно дрались очень упорно; они были хорошо обучены европейскими нацистами, примкнувшими к ним. В этот же раз, однако, людей было мало, руководство - слабое. Еще до наступления утра они тоже убежали.

Жители так и не вернулись в деревню. Возможно, они боялись репрессий со стороны евреев, или перспектива жить в еврейском государстве была для них таким же несчастьем, как для жителей Яд-Мордехая жить за пределами его. Как бы то ни было, они присоединились к этим тысячам введенных в заблуждение беженцев, которым суждено было стать безвольными пешками в борьбе между арабскими государствами и новым государством Израиль.

После этого сражения стало тихо вокруг Яд-Мордехая. Дорога, гудевшая, когда англичане уходили на север, а арабские беженцы - на юг, теперь была неестественно пустой. Арабская семья, четыре года прожившая на окраине кибуца, тоже исчезла. Под горячим солнцем вся местность выглядела сонной, мирной и беспечной. Людям Яд-Мордехая, лихорадочно готовящимся к защите своего очага, эта тишина казалась зловещей. Что произойдет, когда она будет нарушена?

4

НАКАНУНЕ СРАЖЕНИЯ

Ранним утром 14-го мая 1948 года жители Яд-Мордехая собрались в столовой. Свершилось то, чего они с такой надеждой ожидали всю свою жизнь: родилось государство Израиль. На языке иврит, на древнем языке пророков, возрожденном и превращенном в свободный разговорный язык, Давид Бен-Гурион провозгласил право евреев на самостоятельное национальное государство.

"В стране Израиля возник еврейский народ. Здесь сложился его духовный, религиозный и политический облик. Здесь он жил в своем суверенном государстве, здесь создавал ценности национальной и общечеловеческой культуры и завещал миру нетленную Книгу Книг.

... Еврейский народ, как и всякий другой народ, обладает естественным правом быть независимым в своем суверенном государстве.

На этом основании мы, члены Народного Совета, представители еврейского населения Страны Израиля и Сионистского движения, собрались в день окончания британского мандата на Палестину и в силу нашего естественного и исторического права и на основании решения Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций настоящим провозглашаем создание Еврейского Государства в Стране Израиля - Государства Израиль".

Одни плакали, другие целовали друг друга, третьи объясняли своим детям, какое произошло событие. Торжественно спели "Хатикву". Однако радость омрачалась горькой мыслью, месяцами не дававшей им покоя: "Нам не суждено стать частью нашего нового государства". И не раз они мысленно возвращались к судьбе пророка Моисея, который видел Землю Обетованную только издали и после всех лет скитаний в пустыне так и не смог ступить на нее. . .

В ту же ночь произошло нападение на новорожденное государство. Поселения на трансиорданской и сирийской границах подверглись обстрелу. Все надежды на невмешательство Египта рухнули вместе с бомбами, сброшенными с египетских самолетов на Тель-Авив. Почти до последней минуты некоторые еврейские руководители все еще надеялись и верили, что Египет не присоединится к другим арабским государствам в их нападении на Израиль. Египет входил в арабский Военный Комитет, который вербовал, обучал и вооружал арабскую "Армию спасения". На заседании Арабской Лиги 30-го апреля египтяне отказались принять на себя обязательства по использованию своей армии. Отвечая на вопрос, министр обороны Египта сказал: "Мы никогда не примем участия в официальной войне", и, зная, что армия не подготовлена для военных действий, добавил:

"Мы еще не сошли с ума. Мы разрешили нашим офицерам и солдатам идти добровольцами в Палестину, мы дадим им оружие, но не более". Несколькими днями позже египетское правительство заставило его изменить позицию. Страх политических деятелей перед тем, что Трансиордания, победив в этой войне, проглотит Палестину и превратится в ведущую силу на Ближнем Востоке, оказался сильнее, чем осторожность.

15 мая Израиль подвергся вторжению пяти армий. На севере ливанская армия стояла наготове. Она насчитывала 3000 солдат, включая 2000 бойцов из арабской "Армии спасения". С востока пришли сирийцы - также 3000. Самой боеспособной армией был Трансиорданский Легион, вторгшийся в центральную часть страны и двинувшийся на север, к Иерусалиму. Армией этой из 4500 солдат командовал Глаб-Паша и другие британские офицеры. Они хорошо знали страну - легион находился в Палестине во время второй мировой войны, а некоторые его отряды вообще никогда не покидали ее. Иракская армия, насчитывавшая 3000 человек, присоединились к Трансиорданскому Легиону. На юге Египет перебросил через границу 10.000 человек. (Позже к ним присоединились войска Саудовской Аравии.) Всего военные силы интервентов насчитывали 23500 человек.

Молодое государство, существовавшее всего один день, не имело регулярной армии. К началу войны действовали только полулегальные организации, сформированные вопреки желанию британских властей для отражения отдельных ударов интервентов. Пальмах насчитывал 3000 юношей и девушек. В полевых отрядах Хаганы было 9500 человек. Кроме того, военное обучение прошли 3000 человек из двух разных организаций, не желавших подчиняться дисциплине центральной еврейской власти. Поселения, большинство которых находилось на границах, насчитывали 32500 мужчин и женщин, прошедших основное обучение в Хагане. (Каждое поселение, которое должно было воевать, получило подкрепление из упомянутых выше соединений).

Только 26-го мая была основана национальная армия. Ее организация была связана с огромными трудностями. Не было закона о призыве. Набор новобранцев затруднялся еще тем, что их семьи оставались без средств к существованию и, кроме того, никто не мог быть уверен, что работа сохранится за солдатом до его возвращения из армии. Несмотря на все это, тысячи мужчин - и среди них много новых иммигрантов, только что сошедших с корабля - вступили в новую армию. Они были наспех обучены, они едва умели держать винтовку в руках.

Когда их бросили в бой, им пришлось под огнем учиться копать для себя укрытие. Постоянно нехватало оружия и боеприпасов. "Чтобы отправить батальон бойцов, я должен был воровать ботинки, одеяла и даже продукты", - рассказывал мне генерал Шимон Авидан, один из крупнейших командиров этой войны.

Неоценимая помощь пришла несколько позже. Это были 2500 еврейских добровольцев из разных стран, по большей части хорошо обученных. Они были использованы в только что созданных военно-воздушном и военно-морском флотах.

Вторгнувшиеся армии были вооружены британскими и французскими самолетами, танками, артиллерией и огромным количеством боеприпасов. Израильтяне же не имели ни одного танка и всего четыре древние пушки. Их воздушные силы вначале насчитывали всего лишь несколько спортивных самолетов "Пайпер Кабс", из кабины которых второй пилот "бомбардировал" противника связками ручных гранат. Когда война началась, в распоряжении израильской армии было только 10.000 винтовок. Кроме того, они имели 3600 ручных пулеметов системы "стэн", изготовленных по чертежам, украденным Алексом. На вооружении имелось 700 штук ручных и 200 штук тяжелых пулеметов; минометов - всего лишь 700 двухдюймовых и 190 трехдюймовых, и только три из них находились в Негеве.

Большую популярность приобрел миномет "давидка", изобретенный самими израильтянами. Правда, слишком полагаться на него было нельзя, но он производил устрашающий шум. И так как некоторые арабы верили, что это атомное оружие, эффективность "давидок" намного превзошла его разрушительную способность. Однако к началу войны существовало только шестнадцать "давидок". Противотанковые средства страны сводились к 19-ти орудиям "пиат". Было крайне мало боеприпасов - около 50 патронов на каждую винтовку и по 700 патронов на каждый пулемет.

В Яд-Мордехае затишье прервалось внезапно. Утром 16-го мая египетские самолеты бомбардировали соседний кибуц Нир-Ам, где был расположен штаб Пальмаха. Их разделяло всего пять миль. Люди Яд-Мордехая беспокойно следили за тремя самолетами, кружившими над поселением. Они слышали взрывы и видели клубы дыма и пыли в местах этих взрывов.

"Может быть, они нас не будут бомбить, - пытались успокоить друг друга поселенцы. - Им ведь известно, что Пальмах находится в Нир-Аме - вот почему они напали на этот кибуц".

Те, что ушли в поле, были возвращены; люди, назначенные на наблюдательные посты, заняли свои места. Дети, которые в последнее время лишь спали в убежищах, должны были находиться там и днем. Учителя ушли в охрану, и няни пытались проводить уроки. Встречи с родителями были настолько важны для детей, что им разрешали под вечер немного прогуляться с обеспокоенными матерями, однако, как только выстрелы раздавались вблизи кибуца, их тут же уводили обратно в убежища.

Оставалось все еще много работы по защите поселения. Один из членов, служивший в Пальмахе, вернулся с предложением выкопать возле каждого поста специальные окопы для метания ручных гранат, так как сами посты были покрыты стальными крышами и не могли быть использованы для этой цели. Комитет обороны принял предложение и выделил людей для этой работы; они рыли окопы и укрывали их мешками с песком.

Из Тель-Авива в дни затишья привезли новый генератор взамен старого, вышедшего из строя. Его частично закопали в землю и тоже прикрыли мешками с песком.

В рамках защитных мер следовало закончить установку системы электрического освещения за пределами кибуца. Хагана послала все необходимые для этого материалы каждому кибуцу, подвергавшемуся опасности; в Яд-Мордехай, однако, они прибыли с опозданием. Электриком кибуца был Иегуди Розен; он трудился круглые сутки, чтобы во-время установить столбы и приспособить лампы к рефлекторам. "Словно камень с сердца упал,-сказал он жене 18-го мая, ночью, закончив работу. - Теперь, когда я все же это сделал для кибуца, мне остается только надеяться, что ничего не будет разрушено".

Его беспокойство разделяли многие. Рация, которой ведал Шамай, приносила неутешительные новости о продвижении египетской армии. Два еврейских поселения, расположенных в глубине Негева, недалеко от Газы, были обстреляны. Была даже осуществлена нерешительная попытка пехоты атаковать одно из них, Кфар-Даром, но поселенцы отразили атаку сильным пулеметным огнем. Какова будет судьба Яд-Мордехая?

Некоторые предполагали, что принадлежность к арабскому государству защитит их; возможно, будет предпринято лишь символическое нападение, после которого основная колонна пройдет мимо Яд-Мордехая. Тувия и Алекс были настроены куда менее оптимистично. Они отдавали себе отчет в стратегической важности кибуца. Если - а это казалось весьма вероятным - египтяне намеревались двинуться по главному шоссе к Тель-Авиву, они не могли позволить себе оставить Яд-Мордехай в своем тылу: кибуц угрожал бы их же коммуникациям.

Пальмах разделял эти опасения. Ночью 17-го мая он послал отряд саперов взорвать мост на шоссе вблизи кибуца. Командовал отрядом красивый, светловолосый юноша по имени Дани, только что закончивший курсы минеров. Гидеон как командир долговременной огневой точки отправился с Дани. Люди в доте напряженно наблюдали. Им показалось, что взрывом такой силы можно разрушить полдюжины мостов, но это было не так. Массивные каменные опоры выдержали и, хотя весь мост покрылся трещинами, по нему можно было продолжать движение. Для второй попытки не хватило динамита.

На следующий день рано утром в Яд-Мордехай прибыла санитарная машина Международного Красного Креста, направлявшаяся в Кфар-Даром. Машину сопровождал автомобиль со шведским доктором, возглавлявшим группу, и доктором Арие Харелем (Позже-посол в Советском Союзе.), уполномоченным Хаганы. Шофер и санитары были арабы. Группа намеревалась эвакуировать раненных поселенцев из Кфар-Дарома и нуждалась в проводнике. После небольшого совещания Комитет обороны решил, что должен идти Алекс - прежде всего, чтобы помочь машине благополучно добраться до места и, во-вторых, чтобы узнать о точном расположении египтян.

"Хотя я и согласился, было немного опрометчиво мне - командиру Яд-Мордехая - отправляться с этой экспедицией, - говорил Алекс неторопливо. - Сегодня я бы сказал, что мы поступили неправильно. Однако так решили, и я пошел".

Алекс хотел увидеть своими глазами, что делается в арабских деревнях. Поэтому он солгал, сказав, что шоссе заминировано арабами, евреями и даже египтянами, и повел экспедицию дорогой, ведущей через Дир-Санид и другие деревни, где уже месяцами не ступала нога ни одного поселенца из Яд-Мордехая.

"В Дир-Саниде я увидел, что все спокойно, - продолжал Алекс.-У арабов были только винтовки и никакого другого специального вооружения. Я заметил нескольких мужчин, которые по-соседски приходили раньше в наш кибуц, но, к счастью, они меня не узнали. На машине развевался флажок Красного Креста, и это позволяло нам двигаться вперед без осложнений. Мы проехали еще две деревни и выехали на главное шоссе, где нас остановил египетский патруль, состоящий из трех бронемашин. Д-р Харел объяснил, что мы направляемся в Газу за разрешением проехать к Кфар-Дарому. Командир патруля сказал, что он будет сопровождать нас. Д-р Харел предложил мне немедленно одеть один из белых халатов, чтобы я как еврей не оказался в опасности. С того момента мне пришлось изображать шведа, но я не успел побриться и производил впечатление, не слишком подходящее для сотрудника Красного Креста".

Экспедиция прибыла на железнодорожную станцию в Газе, и врачи ушли за паспортами. Алекс осмотрелся. "И, естественно, мне стало дурно от того, что я увидел, - рассказывал он мне. - Куда ни глянешь - минометы, броневики, пулеметы, солдаты, да то и дело появляется мотоциклист из военно-воздушных сил, - видимо, с донесениями верховному командованию. Любой, хоть малость знакомый с военным делом, мог понять, что это - армия, готовящаяся к выступлению".

Не отходя от санитарной машины, Алекс вступил в разговор с египетским майором, говорившим по-английски.

"Куда вы теперь направитесь?" - спросил Алекс.

Майор, для которого эта экспедиция, надо думать, явилась своего рода "встряской" после монотонной казарменной жизни, с готовностью ответил: "Одна колонна продвигается по дороге к Беер-Шеве и Иерусалиму, а моя бригада пойдет к Тель-Авиву. Завтра мы намереваемся окружить деревню Дир-Санид" (В египетских отчетах битву под Яд-Мордехаем называют битвой под Дир-Санидом. Эта ошибка вошла во многие книги об арабо-израильской войне.).

Алекс понял сразу. Не было никакой необходимости арабским войскам окружать арабскую деревню; майор имел в виду, что египтяне собираются напасть на Яд-Мордехай.

Прошло около двух часов, и Алекс понял, какую глупость он совершил, уехав из кибуца. И, главное, как теперь побыстрее вернуться обратно?.. Д-р Харел и другие, наконец, вернулись с сообщением, что египтяне не выдадут паспорт экспедиции, так как "они захватили Кфар-Даром (Кфар-Даром не был захвачен На это поселение напали члены Мусульманского Братства под командованием офицера египетской армии; после неудачной атаки они обошли Кфар-Даром, однако оставили его под осадой нерегулярных войск. 7-го июля по приказу Хаганы жители были эвакуированы) и будут обращаться с пленными согласно Женевской Конвенции." Однако штаб обещал запросить Каир о дальнейших распоряжениях. И вдруг, когда они обсуждали, что им делать дальше, солдаты окружили их и затолкали в какое-то помещение.

"Мы не понимали, арестовали нас или нет, - сказал Алекс.

- Это не был арест в буквальном смысле слова, так как мы свободно могли разговаривать друг с другом и ходить по комнате. Однако у дверей стоял часовой, так что свободными считать себя мы тоже не могли".

Алекс настаивал на немедленном возвращении. Хорошо осведомленный о военной бюрократии, он доказывал, что за два часа переговоров египетское командование давно получило бы ответ из Каира. Если их здесь еще держат, значит, их просто заставляют ждать или даже забыли об их существовании. "Я должен вернуться в кибуц, я обязательно должен вернуться в кибуц", - все повторял он. Остальные смотрели на него с удивлением и настойчиво напоминали, что они все-таки арестованы и что они находятся в самом центре военного лагеря. Кто же им позволит уйти, пока вопрос о них еще не решен?

Конвоир отошел на несколько минут от дверей. Алекс, который за годы нелегальной работы убедился, что крепкие нервы и самоуверенность могут выручить человека во многих опасных ситуациях, взял командование на себя. "Это наш шанс, надо идти! - сказал он. - Идите за мной, только не спешите". Они спокойно подошли к санитарной машине, но водителя нигде не было видно. "Придется оставить ее", - решил Алекс. Они сели во вторую машину, принадлежавшую шведскому доктору, и медленно выехали из лагеря; в этом им помогла сумятица и неразбериха, царившие там. Теперь Алекс велел вести машину по главному шоссе. Врачи пытались протестовать, - ведь сам Алекс им говорил, что дорога заминирована. "Не волнуйтесь, - успокаивал он, - я знаю дорогу достаточно хорошо". Он направлял машину то влево, то вправо, "спасая" их от опасности. Благодаря флажку Красного Креста им удалось, наконец, без помех добраться до Дир-Санида.

Вид деревни за это время совершенно преобразился. Исчезли женщины и дети. Те несколько жителей деревни, что попались им на глаза, были вооружены до зубов. Отряды египетских солдат расположились под тенью густых деревьев, так что из Яд-Мордехая они не были видны. Рядом, на дюнах, были установлены пулеметы и минометы. Заявление египетского майора подтвердилось.

Машина въехала в Яд-Мордехай в шесть часов вечера. Алекс кинулся к ближайшему посту у ворот и скомандовал:

"Немедленно передай Тувии по телефону, чтобы привели в действие план обороны". Он попросил доктора Харела сообщить в Тель-Авиве главному командованию о том, что они видели по дороге и что назревает здесь.

Был послеобеденный час, то время, когда дети прогуливались со своими родителями. Их тут же завернули обратно. Едва дети успели добежать до убежищ, как два английских самолета с отличительными знаками египетских военно-воздушных сил стали кружить низко над кибуцем, стреляя из пулеметов и сбрасывая бомбы. В убежищах слышно было, как пули стучат по укрытию, но воспитательницы спокойно читали детям сказки и пели песни, чтобы отвлечь их внимание от происходящего. Все же один пятилетний малыш вдруг истерично закричал. "Я велела ему тут же замолчать", - рассказывала мне его няня. "Ты еще увидишь, - сказала я ему, - что наши ребята сделают с этими аэропланами".

Люди, укрывшиеся в окопах, пришли в ужас, увидев, что бомба взорвалась во дворе яслей, где всего несколько минут тому назад играли двухлетние малыши. Некоторые не сдержались и начали стрелять по удаляющимся самолетам, хотя пустая трата патронов была строго воспрещена. Когда самолеты скрылись за дюнами, люди бросились тушить огонь, вспыхнувший в нескольких местах рядом с птичником.

Проблема детей все еще не была решена, хотя обсуждалась она уже несколько месяцев. Алекс много раз обращался к Хагане с просьбой об их эвакуации. Ответ всегда был отрицательным. Основным фактором для этих решений, очевидно, была уверенность в том, что Египет не вступит в войну. Вся подготовка являлась отражением такого мнения. Ожидалось, что Яд-Мордехаю и другим поселениям придется четыре или пять месяцев противостоять беспорядочным атакам арабских нерегулярных войск, вооруженных винтовками и пулеметами. В таком случае женщинам, столь необходимым в экономической жизни кибуца, следовало оставаться на своих местах, а вместе с ними - и их детям. "Ничто не действует на бойца более угнетающе, чем начало эвакуации", - позже писал один из командиров Пальмаха по этому поводу.

Теперь, когда они столкнулись с реальностью, Комитет обороны решил эвакуировать детей, не ожидая разрешения. Шамаю было приказано передать это решение Гершону, местному командиру Пальмаха, который находился в своем штабе в Нир-Аме. Гершон тоже не стал ждать приказа. Он согласился прибыть в Яд-Мордехай на трех броневиках и бронированном автобусе. Он должен был приехать около полуночи.

Комитет по воспитанию провел срочное собрание; надо было решить, кто уедет с детьми. Конечно, няни, но кто еще? Невозможно было отослать всех матерей. Для этого нехватало транспорта и, кроме того, кибуц все еще не хотел отказаться от мысли, что работа в хозяйстве будет продолжаться, и женщины будут ухаживать за скотом, птицей, работать на кухне. Наконец, было решено послать кормящих матерей "и еще нескольких женщин, более чувствительных, чем другие".

Все, за исключением тех, что стояли на посту, помогали при эвакуации. Мужчины грузили кровати и матрацы на грузовики кибуца. Няни укладывали одежду детей. Родители побежали по домам, чтобы захватить любимые игрушки ребят. Никто не знал, чего можно ожидать. Некоторые считали, что дети уезжают навсегда, что они их больше никогда не увидят. Другие все же верили, что опасность минует и дети вернутся через неделю - другую. Одна из женщин рассказала мне, как они с мужем обсуждали эту точку зрения в чудовищной спешке, царившей перед отъездом детей. Яэль Калман, детская воспитательница, уходила вместе с колонной; Моше, ее муж, оставался воевать. Двое их детей уезжали с ней.

"Возьми для детей наши альбомы с фотографиями", - сказал он.

"Зачем? Для чего они им нужны? Только мешать будут", - резко ответила она.

"Возьми", - повторил он.

Она очень хорошо понимала, что скрывается за его упрямством. Они знали друг друга с детства, когда им было по одиннадцати лет; она прекрасно понимала его мысль - она должна была взять с собой альбомы, чтобы фотографии остались у детей как память о нем. Но такая мысль была невыносимой для нее, и она отбросила ее. "У меня будет достаточно забот и без этих альбомов", - резко ответила она; ее беспокойство за него перешло в злость.

Он говорил ей об опасностях, которые ждут его и других. Он все ясно себе представлял, так как знал войну. Она сама послала его в британскую армию, когда, будучи секретарем кибуца, вытащила бумажку с его именем из вазы. "Не так легко будет выйти живым из всего этого, - сказал он ей. - Целая армейская бригада окружает какой-то ничтожный пункт не просто так. Хорошо, что именно ты уезжаешь, раз уж одному из нас суждено погибнуть. Детям нужнее ты. И я уверен, ты будешь знать, как дальше нести это бремя".

Она отвергла эту мысль, но и сейчас помнит каждое слово, произнесенное тогда; а альбомы она все же взяла.

В одиннадцать вечера машины прибыли; их спрятали в эвкалиптовой роще. На этих машинах вернулись четыре человека Яд-Мордехая. Одним из них был Юрек, пчеловод. Он перевез свои ульи в безопасное место, чтобы они не пострадали от действий арабов. Приехал также управляющий консервной фабрикой, Нахман Кац. Остальные двое были новичками в кибуце, Вольф и Веред. Те, кто вышли встречать машины, поразились, увидев Веред: им было известно, что всего лишь несколько дней тому назад она родила ребенка. "Что это вы делаете! - воскликнули они. Почему Веред не осталась в Реховоте, чтобы отдохнуть и поправиться? Разве вы не знаете, что здесь творится?"

"Как могли мы оставаться в безопасности в Реховоте в то время, когда все вы и даже посторонние защищают наш кибуц? - ответил Вольф. - Какова будет ваша судьба, такова будет и наша".

Детей разбудили. Они были сонными, злыми, полубольными от всех этих дней, проведенных в убежищах, и горький плач стоял кругом. Только малыши вели себя лучше. Все происходящее представлялось им чем-то вроде приключения - родители появились вдруг среди ночи и понесли их во тьму, к машинам. "Машина! Машина!" - радостно повторял маленький сынишка Мирьям, женщины-командира. Он пошел к няне улыбаясь, вспоминает Мирьям, со счастливым видом ребенка, который не может представить себе, что кто-то или что-то ему угрожает. "И мне было намного легче, несмотря на боль в сердце и комок в горле, - рассказывала Мирьям. - Я старалась не думать об опасностях, угрожающих им в дороге, о минах и снарядах. Я поцеловала сынишку и долгим взглядом посмотрела ему в лицо, чтобы хорошо его запомнить".

Трудно было сказать, кто чувствовал себя несчастнее - матери, которые отдавали своих детей няням, или няни, которые брали на себя страшную ответственность, ответственность за судьбу девяноста двух детей. "Что будет с моим ребенком, если я здесь погибну?" - спросила одна из женщин няню, передавая ей двухлетнего малыша. "Тогда он станет моим ребенком", - просто ответила няня, и мать утешилась; ведь она знала доброе сердце этой женщины, и после нескольких искренних слов ей уже нечего было бояться за судьбу своего ребенка. Другая мать расставалась с ребенком, еле сдерживая рыдания и, увидев стоящего рядом высокого молодого Гершона, сказала ему торжественно:

"Я отдаю вам самое дорогое, что у меня есть". Одна из женщин, наблюдая за тем, как родители спешат в ночь с детьми на руках и пожитками в узелках и коробках, думали об арабских беженцах, заполнявших дороги всего лишь несколько дней назад. "Теперь и мы стали беженцами, - произнесла она про себя и вдруг почувствовала острое, щемящее чувство неверия, которое приходит к людям в такие минуты:

- Нет, со мной не может случиться такое".

Наконец, машины были нагружены. Нафтали, казначей кибуца, которого послали с детьми несмотря на его протесты, в последний раз всех пересчитал. Мужья и жены, обычно люди сдержанные, в третий или четвертый раз заключали друг друга в объятия. Некоторые родители побежали за машинами к воротам, рыдая и посылая прощальные поцелуи детям, которые уже не могли их видеть. Затем каждый вернулся к своей ночной работе. Гершон еще раньше предложил вырубить прекрасную аллею деревьев, посаженных поселенцами вдоль дороги, уложить их поперек дороги и таким образом соорудить надежное заграждение. Бригада мужчин была отправлена на вырубку. Дани с группой из Пальмаха продолжал минировать участок за оградой. Другие углубляли траншеи или укладывали мешки с песком. В оружейном складе Довик, Натик и их жены чистили винтовки и отправляли боеприпасы на посты. Это была трудная задача. Они должны были знать в точности, где находится каждая из 37 винтовок, чтобы снабдить ее соответствующими патронами. В промежутках между делами отцы и матери осаждали штаб, желая узнать что-нибудь о том, где находятся дети. "Шамай, еще нет никакой весточки? Ты узнавал в Гвар-Аме? Может, они отправились в Дорот? Еще нет известий, никаких известий?"

Когда колонна с детьми покидала Яд-Мордехай, Гершон и сам не знал, куда их везти. Повсюду было полно вооруженных людей - египетские патрули, арабские отряды или бойцы Пальмаха, разведывающие окрестности. Приходилось двигаться медленно, без огней, то и дело посылая кого-нибудь вперед. Они не решались выехать на дорогу и с трудом двигались по полям. Каждые десять-пятнадцать минут они останавливались и ждали, пока люди, высланные вперед, искали мины или расспрашивали местных жителей, которые могли показать верное направление. Однажды их окружила группа людей с горящими факелами; для женщин те несколько минут были напряженными минутами неизвестности: кто это - враги или друзья? И хотя ими оказались люди Пальмаха, женщины еще более ужаснулись: оказалось, они направляются в сторону вражеской территории. А вот опять по всей колонне пролетело предостережение: "Мины впереди!" и долго пришлось стоять и ждать, пока Гершон с разведчиками не нашли безопасную дорогу. Не было здесь ни вади, ни развесистых деревьев, где можно было бы укрыться; все шесть машин стояли под безжалостным светом полной луны, как на ладони. Прежде, чем двинуться дальше, Гершон обошел все машины. Этот неунывающий красивый парень своим присутствием и самоуверенностью действовал на испуганных женщин ободряюще.

Дети теснились в бронированных машинах; одни клевали носами, сидя на жестких скамейках, другие лежали на полу, сгрудившись вокруг своих нянь. Старшие, понимавшие причину опасного путешествия, бодрствовали и, подражая своим кумирам из "Километрового отряда", старались не выдавать своего напряжения. Младшие забрасывали нянь вопросами. "Мы едем навестить тетю Хану? Мы едем в цирк, да? Почему моя мама не поехала?" Другие злились, когда их будили, чтобы они уступили другим свое место на полу. "Почему я должен сидеть на скамейке? Я хочу спать. Здесь слишком шумно, я не могу спать". Одних плачущих детей няни брали на руки, других старались успокоить печеньем или фруктовым соком. "Но дети так устали и изнервничались, - рассказывала мне одна няня, - что в них просто нельзя было узнать тех хороших, дисциплинированных детей Яд-Мордехая, какими они были прежде".

Труднее всего было стоять и ждать, пока колонна снова двинется в путь. Они чувствовали себя более безопасно в движении. Хагар, которая в семнадцать лет вместе с двадцатью девятью ребятами создавала подготовительный сельскохозяйственный лагерь в Польше, рассказала мне о переживаниях этой ночи.

"Я сидела среди малышей, оставленных на мое попечение, и думала, что теперь я должна быть матерью для этих пятерых детишек, и ответственность эта пугала меня. Я знала, что теперь должна заменить им родителей и, быть может, на всю жизнь. В то же время, понимая свой долг, я думала о муже и хотела быть рядом с ним. У него было больное сердце, и все-таки он остался сражаться, а я забыла дать ему таблетки перед отъездом. Почему я здесь? - говорила я себе. Я должна быть рядом с мужем. И мне было ужасно стыдно, что я уехала, а его оставила на произвол судьбы - его ждет или пуля, или сердечный приступ. Я не верила, что он останется жив, и все же я оставила его. Конечно, я знала, что каждый из нас делает то, что ему предназначено делать, и все же у меня возникло дикое желание выскочить из машины и бежать обратно к нему".

Другая женщина рассказала мне, как она волновалась за своих детей, которые ехали в других машинах с другими нянями. Как всякая мать, она мечтала быть рядом с ними в момент опасности. "Слезы выступали у меня на глазах, когда я думала о них, но я сдерживала себя перед детьми, что были в моей машине. "Мне доверили тяжелое и ответственное дело, - говорила я себе. - Мои дети находятся под присмотром нянь, которые несут такую же ответственность, как и я", - и мне стало легче".

Уже светало, когда колонна, наконец, прибыла в кибуц Рухама. Гершону не удалось пригнать ее в более безопасное место, дальше к северу - однако он вывел детей из зоны непосредственной опасности. Рухама расположена к юго-востоку от Яд-Мордехая, в десяти милях от главного шоссе, по которому наступали египетские войска.

Детей Рухамы перевели к родителям, а в их кровати положили измученных детей из Яд-Мордехая. Только они заснули, началась воздушная тревога. Местных детей отправили в убежища, а для прибывших уже не хватало там места. Им пришлось прятаться в траншеях. "Почему вы привезли нас сюда, в это страшное место? - жаловались дети. - Дома было лучше. Мы там могли сидеть в убежищах". Они обвиняли своих нянь за все, - за ужасные часы, проведенные в бронированных машинах, и за то, что они лежат здесь, беспомощные и беззащитные. До сих пор они помнят Рухаму как "кибуц сирен".

Бомбы так и не были сброшены; самолеты, видимо, имели другое задание, но няни никак не решались вывести детей из траншей.

В семь часов утра раздались страшные звуки, к которым Алекс их подготавливал - грохот и раскаты канонады. Атака Яд-Мордехая началась. Женщины сидели с пепельно-серыми лицами, кормили детей, а сердца вздрагивали вместе со взрывами. Они поняли, что самолеты, загнавшие их в траншеи, теперь сбрасывают свой смертоносный груз на их мужей и друзей, которые остались там, позади. Всей душой они желали быть вместе с ними. Дети шумно требовали, чтобы им сказали, отчего такой грохот. С детским упрямством они добивались ответа. "Арабы где-то стреляют", - отвечали женщины, но старших детей не так-то просто было провести. Они наполняли мешки песком, они видели, как экскаватор стер всю красоту кибуца, они знали, почему им приходится уйти из дому среди ночи. Они понимали, что огонь направлен на их кибуц.

Когда завтрак был закончен, одна из женщин заявила:

"Я больше этого выдержать не могу. Пойду, попробую узнать, что там происходит".

Подобно всем поселениям в этой местности Рухама имела высокую водонапорную башню с лестницей, ведущей на самый верх. Оставив своих подопечных другим женщинам, две няни поднялись наверх. "И тут перед нашими глазами предстала страшная картина, - сказала мне одна из них.- Мы увидели клубы дыма над орудиями и взрывы снарядов в кибуце. И, что было хуже всего - мы увидели пламя. Казалось, весь участок объят огнем. Когда мы спустились с вышки, нам было ясно, что только мы, ушедшие в Рухаму, спаслись. Мы даже представить себе не могли, что в Яд-Мордехае хоть кто-нибудь остался в живых.

19 МАЯ 1948 ГОДА

На расстоянии в 270 ярдов к югу от кибуца был расположен самый укрепленный пункт обороны - долговременная огневая точка. Всю ночь, пока дети тряслись по полям, направляясь в Рухаму, мужчины, находившиеся на посту в доте, рыли траншею на западной стороне. Работа была тяжелая, трудно было справиться с сыпучими песками. Люди по очереди отдыхали на деревянных койках в бункере.

На рассвете погода переменилась. Ветер изменил направление, и налетел горячий хамсин, принесший с собой раскаленный воздух пустыни. Прекрасное весеннее утро вдруг превратилось в жаркое удушливое пекло, которое обычно длится три дня, а то и больше. Мужчины в траншее работали, обливаясь потом. Хотя они и стали выносливыми за годы труда под открытым небом в любую погоду, они все же страдали от этой жары. Никто не может привыкнуть к безжалостному горячему дыханию хамсина.

Примерно в 6 часов утра люди парами стали направляться в столовую. В 6.30 зазвонил полевой телефон, и штаб известил оставшихся, что танки и броневики вошли в Дир-Санид и занимают позиции у железнодорожной линии. Салек Бельский устроился на крыше двухэтажного здания, расположенного на северном холме, и стал следить за их перемещениями.

Один из группы защитников дота, Файвл, не вернулся на свой пост после завтрака. Он был трактористом, и Алекс приказал ему засыпать землей контейнер с горючим, который лишь наполовину успели зарыть днем раньше.

В то время, когда люди в траншее наблюдали за тем, как Файвл гоняет свой трактор взад и вперед, в небе, с юга, появились три точки.

"Самолеты! - крикнул кто-то. - Скорее в дот!"

Через считанные секунды самолеты уже были над Яд-Мордехаем - те же самолеты, что напугали детей в Рухаме. Дюжины маленьких черных бомб посыпались из их брюх, и каждая, коснувшись земли, вспыхивала пламенем.

"Зажигалки!" - раздался чей-то крик средь грохота взрывов. В поселении было много деревянных построек и пожары вспыхивали повсюду. Загорелся хлев. Бомбы падали на него одна за другой, пока он не потонул в пламени. Скот вырвался из стойл и загонов - кони, мулы, стадо овец, коровы, бычки - более сотни голов. Люди из дота смотрели на них, обезумевших, мечущихся по кибуцу, некоторые были ранены, некоторые охвачены пламенем. Бомба попала в цистерну с топливом для кухонных плит, и огонь охватил столовую. Загорелись стога сена, сложенные во дворе новой молочной фермы. Бомбы упали на птичники; десятки уток и сотни белых леггорновских кур, которым удалось вырваться из пламени, запрудили все поселение.

Единственным человеком, оставшимся на открытом месте был Файвл, который торопливо вел свой трактор к эвкалиптовой роще. Люди в доте вздохнули с облегчением, когда он скрылся между деревьями; он вовремя успел - самолеты снизились над поселением, поливая его из пулеметов. Рев и блеяние разносились по кибуцу - самолеты расстреливали мечущийся скот. Наконец, они улетели на юг. За пятнадцать минут они разрушили почти все, что поселенцы строили годами.

Несколько мгновений стояла жуткая тишина. Мужчины смотрели на свои дома, надеясь увидеть хотя бы какой-нибудь признак жизни. Наконец, они заметили несколько человек, бегущих к сараю. "Хотят спасти комбайн", - догадался кто-то. "Все равно ничего хорошего не будет, если самолеты вернутся", - мрачно произнес Залман. Они увидели Файвла, бегущего по пшеничному полю между дотом и поселением. Юрек, пасечник, бежал рядом с ним. Мужчины прибежали, еле переводя дыхание. Лицо Файвла, обычно красное, было белым от страха; он рассказал, что ему пришлось пережить на тракторе в самом разгаре воздушного налета. "Они целились в меня - хотели попасть в трактор", - утверждал он. Ему и в голову не пришло покинуть машину и укрыться где-нибудь. Он спрятал ее в эвкалиптовой роще и только тогда бросился на землю, весь дрожа.

Юрек объяснил, что он послан сюда вместо Нафтали, который уехал с детьми прошлой ночью. Когда все понемногу успокоились, Гидеон, командир дота, стал объяснять Юреку его обязанности. Юрек был приятный, тихий человек, преданный своим пчелам и искусству фотографии. Хотя он, как и любой другой в кибуце, получил основные инструкции по обращению с оружием, он все же был далек от военного дела. Гидеон приставил его к одной из щелей и вручил заранее заготовленный план пристрелки, в котором были указаны зоны наиболее эффективного огня. Юрек ничего не понял, но, не желая никого огорчать, "сделал вид, что все понимает". Он не оценивал всей серьезности их положения в доте и чувствовал себя неловко от охватившего его напряжения. Чтобы утешить своих друзей, он стал говорить о пчелах. "Нынешний год - исключительный! восторгался он. - У нас еще никогда не было столько меда!"

Менахем, ветеран кибуца, тоже заменил кого-то из отправленных с детьми. Он был шофером и не раз испытал на себе напряжение и опасность дорожных боев, однако военного опыта у него не было - только самые элементарные приемы, усвоенные в Хагане. Все остальные мужчины были ветеранами войны или прошли хорошую военную школу в Палестине. Залман был ветераном африканской и итальянской кампаний второй мировой войны. Гельман воевал против нацистов в рядах польской армии, был захвачен в плен, бежал, сидел в тюрьме у русских, снова бежал и, наконец, прибыл в Палестину с польской армией генерала Андерса, из которой он дезертировал. Макс и Ишая были среди новых беженцев, принятых в Яд-Мордехай после войны. Обоим было по двадцать пять лет; оба были членами еврейских партизанских групп, действовавших в лесах Польши. Гидеон, командир, прошел усиленное обучение в подпольной Хагане. Файвл был членом Пальмаха.

Минут через пятнадцать после того, как скрылись самолеты, начался артиллерийский обстрел кибуца. Он был страшен по своей интенсивности. Минометы стреляли из-за песчаных дюн, расположенных вблизи Дир-Санида; мужчины видели, как снаряды взрываются в поселении. Через несколько минут была пробита водонапорная башня, и оттуда хлынула вода. Наблюдательный пункт на северном холме был накрыт несколькими прямыми попаданиями; большие пробоины зияли на его втором этаже. Снаряды стали ложиться по всему поселению в методическом порядке; управление огнем велось с разведывательного самолета. Одна за другой по всему периметру были разрушены все огневые точки; крыши провалились, и густые облака коричневой пыли поднялись над окопами, где лежали защитники. Водонапорная башня была пробита еще в нескольких местах. Все больше деревянных построек охватывало пламя. То тут, то там взлетали в воздух белые цыплята словно конфетти на темном огневом фоне. Мужчины не могли поднять глаза друг на друга, не могли слова выдавить. Их глотки пересохли от ужаса и страданий при виде того, как все рушится у них на глазах.

Гидеон попытался по полевому телефону связаться со штабом; ответа не было. Он предполагал, что провода разорваны взрывом снаряда, и все же одновременно и у него, и у всех остальных возникла другая мысль - "Неужели разбит штаб? Неужели все они погибли?" Единственными живыми существами в поселении был обезумевший скот и белые вспархивающие цыплята. Да еще доносились до них пронзительные крики раненных коров и лошадей.

Опять вернулись те три самолета. На этот раз они летели высоко, сбрасывая свои двухсотфунтовые бомбы. Столбы дыма и песка взметнулись в небо и стали медленно оседать. Казалось, сумерки спустились над поселением, и только дот был залит ярким солнцем. Менахем предложил по очереди отдыхать на койках "так мы сможем лучше выдержать". Все согласились с ним, но ни один не лег. Они припали к огневым щелям и не могли оторваться от них, от этого жуткого зрелища, открывшегося взору.

Вдруг появился "беженец" молодой доберман-пинчер, одна из породистых собак, которых в кибуце обучили охранять поля. Она все кружила и кружила вокруг дота, с лаем и визгом, просясь, чтобы ее впустили. Некоторым защитникам стало жаль обезумевшего животного, и они хотели впустить его. Но другие возражали; собака могла взбеситься от страха и всех перекусать. Гидеон решил, что ее надо пристрелить, и приказал Менахему сделать это. Хотя он и подчинился, как подобает хорошему солдату, но винтовка каждый раз сваливалась с его плеча, как только он начинал прицеливаться. Пробовали и другие, но ни один не смог убить собаку. Наконец, сам Гидеон застрелил ее. Даже издыхая, несчастное животное пыталось подобраться поближе к ним и подползло к одному из окон. Пришлось столкнуть труп со склона стволом винтовки. Этот инцидент оказал глубокое воздействие на всех. При виде того, что произошло в кибуце, их сердца окаменели; трагедия была слишком велика и слишком ужасна, чтобы полностью осознать случившееся. Смерть же собаки дала выход их горю и гневу. Все с пониманием отнеслись к Ишае, вдруг разрыдавшемуся вслух.

Позиции в Яд-Мордехае

От деревни Дир-Санид шла песчаная дорога, ведущая к морю. Примерно через час, в течение которого не прекращался артиллерийский обстрел, мужчины увидели броневики, двигающиеся по этой дороге. Они остановились в аллее рожковых деревьев, приблизительно в 700 ярдах от дота. В бинокль Гидеон увидел, что на машинах установлены небольшие орудия; он также увидел, как их жерла повернулись в сторону дота. "Теперь наш черед!"- крикнул он и приказал всем занять свои места. Макс стоял наготове со своим пулеметом "брен", заряженным обоймой бронебойных патронов. Люди были возбуждены, но чувствовали себя уверенно. Они понимали всю важность своего наблюдательного пункта и верили в его неприступность. Они увидели первый выстрел оружия; снаряд упал в ста ярдах от них. Макс открыл ответный огонь из пулемета, но пули не долетали так далеко. Египтяне уточнили прицел; второй снаряд упал всего лишь в пятидесяти ярдах от дота. Макс опять открыл огонь. "Ха, ха! Ты попал в радиатор!"закричал Гидеон, торжествуя, и добавил на идиш: "Вот ты и попался! Вот мы и придавили тебя к земле!" В этот момент третий снаряд поразил дот. Он врезался в промежуток между двумя огневыми щелями, у которых стояли Гидеон и Макс, и разорвал нижнюю стенку. Пыль и куски бетона заполнили все помещение. Лицо Гидеона залило кровью, а в другом конце дота раздался крик Файвла: "Я ослеп я ничего не вижу!"

"В окопы! Взять все боеприпасы",-приказал Гидеон и пополз к выходу. Двое мужчин подняли его и вынесли наружу, а Юрек открыл первый санитарный пакет. Рана была большая, но не глубокая. Обломки бетона разодрали ему лицо. Юрек перевязал рану, и Гидеон пополз через пшеничное поле к поселению.

Файвла не ранило, он просто был в шоковом состоянии, а глаза его засыпало пылью. Вода в неприкрытой бочке была грязной, и нечем было даже промыть ему глаза. Не понимая, в каком он состоянии, друзья уговорили Файвла идти к доктору Геллеру. Веки его опухли настолько, что почти не было видно глаз, но Файвл вышел из укрытия. С гранатой в руке, с винтовкой на спине он пополз через пшеничное поле.

Примерно через полчаса после ухода Файвла с участка, где были посажены помидоры, примерно в тридцати ярдах от окопов, раздался крик. Залман высунул голову.

Между кустами лежал связной; видимо, он не хотел ползти ближе, к неприкрытой траншее. "У вас все в порядке?" -крикнул он.

"Двое раненых. Мы послали их в кибуц".

Стараясь перекричать звуки взрывов, Залман сообщил о повреждении дота. Он просил передать Алексу, что они нуждаются в дополнительном количестве гранат и в бутылках с горючей смесью, которые понадобятся, если египтяне пошлют против них танки. Он попросил также, чтобы прислали кого-нибудь взамен Гидеона. Несмотря на то, что большинство мужчин в траншее были опытными бойцами, ни один из них не чувствовал себя способным взять на себя ответственность за этот важный огневой пункт.

Связной уполз.

Файвл, между тем, потерял дорогу. Контуженый и почти слепой, он шел по кругу. Острый запах раздавленных растений подсказал ему, что он опять вернулся на участок, где росли помидоры. Вдруг он услышал шум,-кто-то приближался. Египтянин? ...бросить гранату? Но даже в полусознательном состоянии какая-то вспышка трезвого ума остановила его руку - он понял: если египтяне все еще стреляют из орудий, значит, они не начали атаку.

"Кто это?!"- крикнул он не своим голосом.

"Это я, Севек. Иду к доту".

"А здесь - я, Файвл. Я ничего не вижу. Не могу найти дорогу домой".

"Держи прямо и дойдешь до забора, - успокоил его Севек. - Там есть люди, они отведут тебя к доктору".

"Меня ранило в доте. Я ничего не вижу. Покажи мне дорогу".

"Не могу возвращаться, Файвл. Я должен заменить Гидеона. Иди вперед и никуда не сворачивай. И доберешься благополучно, не сомневайся".

Они расстались, при этом Севек машинально добавил:

"Передай привет дома", на что Файвл ответил: "Передай привет ребятам". И они уползли в разные стороны через кусты созревающих помидоров.

Когда Севек прибыл на свой новый пост, он нашел всех шестерых оставшихся защитников дота прижавшимися к стенкам глубокой траншеи, на равном расстоянии друг от друга. Они не были похожи на тех людей, которых он утром видел за завтраком. Их лица и руки были покрыты песком и потом, глаза облеплены пылью, вся одежда в грязи. Они заговорили все сразу, стараясь перекричать гул канонады. Они хотели знать, что делается дома. Севек рассказал о встрече с Файвлом на томатном поле. Он еще ничего не знал о других потерях.

Севек был учителем в Яд-Мордехае. В первые дни после рождения кибуца, будучи членом рыболовецкой бригады, он участвовал в опасном путешествии через Суэцкий канал в Красное море, куда они направились в поисках рыбы. Во время войны он служил в Пальмахе в чине командира. Именно поэтому Алекс и Тувия выбрали его для замены раненного Гидеона.

С присущей ему основательностью Севек приступил к изучению обстановки. Прежде всего он ловко забрался в разрушенный дот, в который угодило еще несколько снарядов. Деревянные койки были перевернуты, бочки разбиты, на полу блестели лужи. В воздухе стоял густой запах пороха. Он понимал, однако, что дот еще придется использовать в качестве наблюдательного пункта, так как не было никакой другой возможности следить за продвижением врага с востока. Он решил каждые десять минут посылать сюда кого-нибудь для осмотра местности.

Отсюда, из дота, Севеку открылась панорама всей местности. Слева был виден мост на шоссе, который саперам Пальмаха не удалось взорвать два дня тому назад. Под ним был глубокий вади, пролегавший в 250 ярдах от дота. Вади делал резкий изгиб в сторону песчаной дороги, расположенной вправо от Севека. Здесь через него был переброшен небольшой мостик. Еще правее, перед песчаной дорогой в 170 ярдах, находилась молодая банановая плантация, принадлежавшая Яд-Мордехаю. Севеку видны были войска, перемещавшиеся по этой плантации. Немного южнее плантации, на песчаной дороге, все еще стояли броневики, время от времени открывавшие огонь. Далее он заметил солдат, двигавшихся по вади, примерно полроты, крикнул он. Он уже не сомневался, что египтяне готовятся к пехотной атаке, которая могла быть нацелена на посты 1 и 2, обращенные к песчаной дороге или, что еще более вероятно, - на южный бастион кибуца, на дот. Необходимо было перегруппировать людей в соответствии с создавшейся ситуацией. Чтобы встретить атаку со стороны вади, он должен был остаться около дота вместе с Гельманом, Менахемом и Ишаей. Они были вооружены винтовками, а он - пулеметом "томми". Макс со своим ручным пулеметом, Залман и Юрек с винтовками должны были защищать траншеи от войск, приближавшихся со стороны банановой плантации. А одному человеку надо было следить за продвижением войск с этой стороны.

Кто-то полз к ним через пшеничное поле. Это был один из ребят Пальмаха; он тащил на себе рюкзак со специальными ручными гранатами и бутылками с горючей смесью, которые были присланы по просьбе Залмана. Люди из траншей со страхом следили за ним. Снаряды падали вокруг него; с таким грузом на спине он должен был добраться без единой царапины,-иначе ему было совсем не добраться. Он подползал все ближе и ближе и, наконец, задыхаясь, упал в траншею. Мужчины дали ему несколько глотков драгоценной воды и глоточек вина, а сами раскладывали принесенное оружие на песчаной насыпи перед траншеей. Он пополз обратно к поселению, а они уселись в траншее в ожидании грядущего.

За те критические часы в поселении произошло много событий. В 7.15, когда самолеты появились над Яд-Мордехаем, столовая была почти полной. Столы были щедро накрыты; было много хлеба, масла, мармелада, сыра, яиц, картофельного салата, кофе. Ничто теперь не шло на продажу, и женщины решили, что плотный завтрак частично заменит отдых, такой необходимый после напряжения этой ночи. При первом же сигнале тревоги люди выскочили из-за столов, и мужчины бросились к своим постам. В кибуце оставалось более пятидесяти женщин; они спрятались в убежищах.

Как только налет кончился, Алекс послал группу мужчин спасать комбайн из горящего сарая. Он руководил штабом, распределением людей и оружия, а Тувия в то время непосредственно занимался позициями и траншеями. Тувия провел последнюю проверку обороны. Он велел мужчинам рассредоточиться по зигзагообразным траншеям, подальше друг от друга, и оставить только одного наблюдателя на каждом посту. Пулемет "шпандау" с расчетом из трех человек и два миномета с расчетами по четыре человека были установлены в траншее за холмом, около водонапорной башни. Они были расположены здесь, поблизости от штаба; в случае надобности их могли перебросить в другое место. В одном из убежищ дежурил доктор Геллер, медсестра и команда с носилками.

Никто не был подготовлен к такому яростному артиллерийскому обстрелу. Женщины сидели в убежищах, прижав головы к коленям, стараясь не поддаться страху и удушливой жаре. Мужчинам в траншеях казалось, что этот адский, оглушающий грохот вот-вот вдавит их в землю. Они не в состоянии были поднять головы, чтобы посмотреть, что происходит с их домами, они лишь могли догадываться о разрушениях по звуку беспрерывных взрывов. В первые же минуты была прервана телефонная связь. Небольшое убежище, где находился штаб, получило прямое попадание, и пришлось уйти оттуда. Торопливо пробравшись по траншеям, Алекс, Шамай и две женщины-радистки, Фаня и Рахель, укрылись в бункере, где хранилось оружие.

На посту номер 6 наблюдателем был Саша Иври. Это был красивый мальчик с прямыми черными волосами, темными глазами и застенчивой улыбкой. Ничто в его внешности не выражало той трагедии, той горечи которую он пережил в юности; иногда лишь тревожно сдвинутые брови искажали его красивое лицо. Его родители были убиты в концентрационном лагере в Чехословакии; он и его младший брат жили в лесах с группой еврейских партизан до конца войны. Прибыв в Палестину в качестве нелегального иммигранта, он был принят в Яд-Мордехай в группу, проходящую там обучение. Благодаря энергии и знаниям его вскоре избрали секретарем группы. В девять часов утра снаряд, выпущенный из трехдюймового миномета, ударил в пост номер 6, и обезглавленное тело Саши свалилось в траншею. Он был первой жертвой этого боя; ему было двадцать лет, когда он погиб.

Примерно в то же время Иегуди Розен горько шутил с другими членами команды по поводу внешней системы электрического освещения, окружающей кибуц. Ранним утром он закончил эту работу, и теперь, когда снаряды со свистом пролетали над головами, он говорил: "Теперь им конец. Каждая из этих двухсот лампочек должна разлететься вдребезги". Было характерным для него в такой момент предложить тост. Он вынул из ниши бутылку с вином и зубами выдернул пробку. "За каждую лампочку - по одному египтянину, - выпьем за это!" - воскликнул он и сделал первый глоток прямо из бутылки. Затем он добавил классический еврейский тост: "Лэхаим - за жизнь!" Это были его последние слова. Огонь египтян уже достиг водонапорной башни; снаряды минометов пробили ее, перелетели через холм и попали в траншеи. Иегуди был убит. Шимек, смертельно раненный или мертвый уже, оказался погребенным под сыпучими песками. Остальные пятеро были ранены.

Раненые кое-как приползли к укрытию, где находился доктор Геллер. Однако бункер не был подготовлен для оказания полной медицинской помощи. Члены кибуца решили, что при необходимости доктор сможет пользоваться своей хорошо оборудованной амбулаторией. Здесь же не было даже стола. Раненых пришлось уложить на низких скамейках, а доктор Геллер, стоя на корточках, оказывал им помощь. У него было два помощника - медсестра Дора, обучавшаяся в Хагане, и Лейб Дорфман, санитар, в ведении которого находились люди с носилками.

У одного из этих первых раненых была тяжело повреждена голова; он мог выжить, но должен был остаться с одним глазом. Другой, Леон Блау, как показалось с первого взгляда, не был тяжело ранен, однако после того, как доктор Геллер перевязал небольшую рану на спине, тот не смог лечь. Осколок пробил легкое и застрял в одном из ребер; последовавшее кровоизлияние приносило ему невыносимую боль, когда он ложился. Так он простоял два дня и две ночи, до тех пор, пока боль в опухших ногах стала нестерпимой. Тогда доктор Геллер вспрыснул ему последнюю ампулу морфия и заставил лечь.

Система телефонной связи была выведена из строя в первые же минуты обстрела, и Алекс оказался перед проблемой восстановления связи с постами. Ему пришлось прибегнуть к помощи связных. Такая возможность была предусмотрена, и трое молодых женщин пошли на это добровольно. Все они были членами Гашомер Гацаир с ранней молодости. Рая была одной из первых пионерок в Натании; она знала азбуку Морзе и при необходимости могла быть использована для передачи световых сигналов. Лейка прибыла в Палестину в тот самый день, когда началась вторая мировая война. Шула всю войну пробыла в Сибири и приехала недавно. Все трое были незамужние.

Алекс подозвал их к себе. "Люди расходуют зря патроны, стреляя по самолетам, -сказал он. - Я приказываю прекратить это. Никто не получал разрешения стрелять по самолетам. Вы должны идти к постам и передать мой приказ".

Хотя его голос звучал спокойно и твердо, углубившаяся складка между бровями выдавала беспокойство, которое он чувствовал, посылая женщин в самое пекло. "В окопах вы можете чувствовать себя почти что безопасно, - сказал он им. - Если же вам придется пересечь открытую местность, бегите быстро и сразу бросайтесь на землю, как только вам покажется, что слышите приближающийся снаряд. Это все, что я могу подсказать вам, товарищи. Счастливо!"

Рае дали особое поручение. Алексу нужны были сведения о продвижении египтян от Салека, который вел наблюдение из бетонного здания. С бьющимся сердцем Рая побежала по траншеям к подножью холма. Здесь она остановилась, чтобы перевести дыхание. Она взглянула на траншею, ведущую к дому. Траншея шла прямо, без единого изгиба. Снаряды падали совсем рядом, так как египтяне сконцентрировали огонь на наблюдательный пункт. Она присела в укрытии; она не в состоянии была идти дальше. Ноги ее не держали, нехватало воздуха, и каждый вдох вызывал боль. Все самоотречение, воспитанное годами, неистовое желание приносить пользу, желание, которое толкнуло ее добровольно взяться за это опасное задание, казалось, покинули ее. "Я не могу, я не могу, - кричало взбунтовавшееся тело. - Я должна, я должна", - твердило сознание. "А что, если меня убьют здесь или ранят так далеко от всех?" - спрашивала она себя в минуту слабости. "Кто же принесет Алексу сведения, если ты не пойдешь?" - отвечала она себе. Наконец она встала. То ли наступило маленькое затишье, то ли она себя уговорила в этом. Она помчалась по траншеям вверх, не чуя ног.

Она почти добралась до вершины холма, когда увидела руку по запястье в крови, лежащую на насыпи. Рыдая, она побежала дальше и кинулась, наконец, в глубокую траншею на безопасной стороне наблюдательного пункта. У нее так захватило дыхание, что она не могла слова вымолвить.

"Не спеши, не спеши, - сказал Севек. -Глотни немного вина".

"Там рука! Я видела руку! - выдавила она наконец. -Кто-нибудь ранен? Убит?"

Он рассказал ей о смерти Саши Иври. "Мой дорогой мальчик", - горевала она. Она хорошо знала его, так как одно время была "мамой" группы молодых эмигрантов, которые обучались в кибуце. Она их обеспечивала всем необходимым, знакомила с жизнью в кибуце, выслушивала их беды, скрашивала их одиночество.

"Какое сообщение ты принесла?" - резко спросил ее Салек, стараясь этим скрыть свое смятение, вызванное гибелью этого молодого парня.

Рая объяснила, какие сведения нужны Алексу. Она хорошо запомнила все, что следовало передать, и повторила это Салеку. Прощаясь, она крепко пожала ему руку.

"Сейчас послушай, что я скажу, и это тебе немного поможет, - сказал Салек. - Сначала стрельба кажется одним сплошным гулом, но ты должна научиться слышать снаряды. Вот сейчас, слышишь этот звук? Это снаряд вылетел из дула орудия, они поставили орудия так близко, что мы слышим каждый выстрел. Когда ты слышишь этот звук, падай на землю. Потом раздается грохот взрыва - значит, снаряд упал. После этого вскакивай и беги. Теперь опять слушай. Слышишь?" Так он учил ее выдержке; и урок этот, еще будучи под впечатлением опасностей, с которыми пришлось столкнуться, она усвоила быстро.

Он с беспокойством следил за ней, пока она бежала вниз по открытой траншее, пользуясь его советами, падая, может быть, слишком часто, однако уже начиная понимать, как надо вести себя при артиллерийском обстреле. Благополучно добравшись до штаба, на этот раз менее запыхавшись, она передала Алексу рапорт и рассказала о смерти Саши Иври. И она, и другие связные вскоре научились передавать подробные сообщения о потерях Алексу и ни словом не обмолвиться на постах, о том страшном зрелище, которое они видели на своем пути.

Пост номер 1 был вырыт на вершине небольшого холма, обращенного к югу. Здесь находилось четверо мужчин и санитарка Поля; их командиром был Гершель Гринспан. В дни, предшествовавшие сражению, Гершель постоянно беспокоился о своем посте. Грунт здесь был очень твердый, и траншеи не были достаточно глубокими. Он просил Комитет обороны углубить их, но при том количестве срочных дел, которые надо было закончить, его просьба осталась невыполненной. Во время обстрела четверо лежали в траншеях, а пятый стоял в яме, которая была специально вырыта для бросания ручных гранат. Каждые полчаса наблюдатели по очереди менялись; Поля каждый раз занимала свое место наравне с другими. В одиннадцать часов наступала очередь Гершеля. Он еще лежал в траншее с винтовкой на ногах, когда снаряд разорвался прямо над ним. "Я ранен!" крикнул он. Мотке, один из водителей грузовиков, за плечами которого был опыт дорожных битв, находился ближе всех к нему. Он сразу определил, что Гершель ранен тяжело. Сломанная винтовка врезалась в ноги как нож; кровь хлестала из ран. Он позвал Полю.

"Жгуты!" - крикнул он, когда она прибежала, согнувшись в три погибели, в угол, где они находились.

"У меня мало бинтов, - сказала она, стоя на коленях около раненого. - Дай свою рубашку".

Они быстро разорвали рубашку и перевязали кровоточащие раны, закрепляя обломками винтовки узлы на жгутах.

"Его ступни кровоточат тоже, - сказала Поля. - Помоги мне снять с него ботинки". Но вдруг она отступила назад. Когда она пыталась развязать окровавленные шнурки, его ступни стали отделяться от ног вместе с ботинками.

"Мотке, возьми на себя командование, - сказал Гершель. - Надо заменить Вольфа на наблюдательном пункте. Дай знать Алексу. И не беспокойтесь за меня, - добавил он, заметив, вероятно, их ошеломленные лица. - Со мной все будет в порядке. Только доставьте меня к доктору Геллеру".

Мотке послал Сему к наблюдательному пункту, а сам побежал вниз по траншее к зданию фабрики, где, как ему было известно, должны были находиться люди с носилками. Их там не оказалось; они унесли в укрытие раненного Гидеона. Не было другого выхода, приходилось бежать за помощью. Он помчался по траншеям, то и дело выскакивая наверх в тех местах, где траншеи еще не были закончены. Через двадцать минут он вернулся на свой пост с Лейбом Дорфманом и его помощником. Гершель еще был в сознании, но он едва мог говорить. Прошло еще пятнадцать минут, пока его доставили к доктору Геллеру. Его положили на узкую скамью и разрезали на нем одежду. Кроме ужасных ран на ногах, у него еще был ранен живот. После того, как доктор Геллер кончил перевязку, расслабил и опять затянул жгуты, он взял в руки большие ножницы. Гершель в полусознательном состоянии наблюдал за ним. "Зачем тебе надобились ножницы?"- пробормотал он. Доктор не ответил. Ступни держались всего лишь на тоненьком кусочке кожицы. Доктор Геллер перерезал эту кожицу ножницами, и Лейб поймал руками падающие ступни. Позже, когда огонь стал слабее, он вынес их наружу и похоронил.

Обстрел продолжался. Египтяне имели большой запас боеприпасов и щедро тратили их, целясь в одно и то же место вновь и вновь. Некоторые ветераны говорят, что в этот первый день в кибуце упало 2500 снарядов, другие утверждают, что 4000. Под конец сражения вся земля была усеяна железом; через двенадцать лет я поднимала осколки снарядов, где бы я ни ходила.

Мужчины по-разному реагировали на нависшую смертельную опасность, на ужасающий грохот обстрела, на свою беспомощность. Ветераны откровенно рассказали мне, что не все выдержали это испытание. Некоторые плакали, некоторые теряли сознание, некоторые вернулись к недержанию, которым страдали в детстве, и никак не могли взять себя в руки. Но другие находили в себе мужество шутить и смеяться. Они высмеивали египтян за напрасную трату снарядов на бесконечный обстрел водонапорной башни. На посту у Мирьям смеялись над одним мужчиной, который среди запасов еды нашел банку с джемом, открыл ее и с удовольствием стал вычерпывать содержимое грязными пальцами. Слова "Вот тебе немного джема" стали прибауткой поста. И когда снаряд ложился совсем рядом, защитники отмечали это событие словами "Вот тебе немного джема".

Пост номер 8 подвергался особо ожесточенному обстрелу, так как он находился на одной линии с бетонным зданием, которое египтяне решили снести во что бы то ни стало. "Даже в Сталинграде было не хуже", - сказал Адек Вайнфельд, стараясь воодушевить своих товарищей. Адек, член группы будущих создателей кибуца, не успевший выбраться из Польши, в начале войны бежал в Советский Союз и там был мобилизован в Советскую армию. Он был одним из защитников Сталинграда. После войны он вернулся в Польшу с намерением присоединиться к своим товарищам в Палестине. Но в Польше его задержали неотложные дела. Он был назначен заведующим детдома для еврейских сирот - "мои дети", всегда называл он их, так как других у него не было. В критические мартовские дни он, наконец, прибыл домой в Яд-Мордехай. "Я не смог остаться среди основателей кибуца, но я буду среди его защитников", - сказал он. Когда пришла его очередь идти в разрушенный наблюдательный пункт, он энергично вскочил на ноги. Снаряд, упавший рядом с бетонным зданием, сразил его на месте.

Два из четырех имеющихся убежищ были заполнены женщинами. Примерно пятнадцать из них выполняли важные задания во время сражения. Остальным же не оставалось ничего другого, как сидеть в нестерпимо душных, переполненных убежищах. Их физические страдания не шли ни в какое сравнение с их внутренним состоянием страха и неизвестности. Что там происходит снаружи? Кто погиб при обстреле? Как идет сражение? Чем все это кончится?

Убежище номер 2 было занято почти полностью молодыми женщинами и девушками, которые за два месяца до этого прибыли в Яд-Мордехай на обучение. Почти половину составляли девушки в возрасте между четырнадцатью и семнадцатью годами, которые вышли из немецких концентрационных лагерей. Большую часть этих девушек Габриель Рамати привез из Берген-Бельзена. Браха, одна из пионерок кибуца, опекала их. Она была беременна и могла уехать вместе с детьми, но решила остаться, так как считала, что может понадобиться для работы в хлеву.

Во время бомбардировки убежище получило прямое попадание. Вся конструкция так всколыхнулась, что, казалось, вот-вот рухнет. Деревянные скамейки затрещали, густой столб пыли и дыма заслонил выход. Поднялась паника. Не только молодые девушки, но и старшие женщины в ужасе кричали. "Дайте нам выйти отсюда! - кто-то пронзительно завизжал. - Сейчас все рухнет на нас".

Браха была перепугана не меньше других, однако она спокойно ходила по проходу между скамейками и повторяла: "Тише! Тише! Убежище выдержит. Мы здесь в безопасности. Ну тише же!" Она дала пощечину девочке, которая билась в истерике. Другую она успокоила, по-матерински обняв ее. Постепенно восстановилась тишина, но это была тишина ложная, полная напряжения. Детский дом, находившийся перед этим убежищем, подвергался систематическому обстрелу. При очередном взрыве снаряда каждая думала:

"Упадет следующий снаряд на нас или нет? Неужели после всех страданий в Берген-Бельзене мне суждено умереть здесь, в этой дыре?"

С наступлением полдня они почувствовали себя полностью изолированными, отрезанными от того, что происходит за пределами убежища. Во второе убежище, где находились женщины, принесли нескольких раненых, постоянно кто-то входил и выходил. Связной приводил доктора Геллера, если в нем нуждались, друзья приходили навестить раненых, когда наступало затишье. Но никто не заходил в убежище номер 2. Здесь нечего было делать - только сидеть в этой невыносимой жаре и ждать, ждать пока взорвется следующий снаряд, ждать чашки нормированной воды, ждать ночи, чтобы выйти по своей нужде, ждать новостей.

Обстрел, длившийся три часа подряд, вдруг прекратился так же внезапно, как и начался. Над кибуцем появился один-единственный самолет, который сбросил сотни листовок. Развеваясь, они медленно опускались в траншеи. На скудном иврите в них было сказано следующее:

"Во имя Моисея и во имя Аллаха и всех пророков его, да помилует он нас; Бог сказал, если твой враг хочет мира, будь с ним в мире. Бог слышит и Бог знает правду.

С этими святыми словами из Корана мы обращаемся к вам, жителям этого поселения. Мы хотим принести вам мир, с условием, что вы будете мирно относиться к нам. Так вы сможете спасти вашу жизнь, ваше имущество и ваших детей.

Не в нашем намерении было начать войну. Это ваше сопротивление заставило нас напасть на вас, но ваше сопротивление долго не продлится и будет оно напрасным.

Поэтому мы просим всех жителей мирно сложить оружие, сдать оружие, мины и все военное снаряжение, поднять белый флаг, не уничтожать имущества и собраться в одном месте, чтобы ждать нашего прихода. Вам приказано все это выполнить в течение одного часа после того, как эта листовка попадет в ваши руки.

После этого срока, если вы не подчинитесь нашим требованиям, мы вас будем считать агрессорами, и тем самым докажете, что желаете воевать.

Бог сказал: "Если на тебя напали, ответь тем же", и да будет вам известно, Бог всегда на стороне правых. Всемогущий Бог всегда говорит правду".

Очевидно, они намеревались направить это пропагандистское религиозное послание перед обстрелом, от которого так пострадал Яд-Мордехай. Сейчас же, после такого разрушительного огня, оно вызвало лишь горький смех. Люди принялись укреплять свои позиции. Алекс и Тувия посетили все посты. Всюду шла напряженная работа по восстановлению разбитых снарядами траншей. Несмотря на потрясение, вызванное столь ожесточенной атакой, они не пали духом. Когда-то они решили поселиться на границе; сейчас они чувствовали себя защитниками самой передовой линии нового государства. "Что бы ни случилось, мы должны выстоять", - таково было их мнение.

Каждый беспокоился о том, что делается на других постах. Командиры рассказали людям, что на кибуц падало по 40 снарядов в минуту; имея это в виду, потери не столь уж тяжелые. Из восьми человек команды, обслуживающей минометы, четверо вышли из строя, так что теперь у каждого миномета осталось по два человека. Четыре человека было убито и десять ранено. Жертв было бы меньше, если бы команда минометчиков не сбилась в одну кучу в траншее. Командиры просили запомнить этот урок, за который пришлось заплатить такой дорогой ценой.

Вернувшись в штаб, Алекс продиктовал донесение командующему Пальмахом в Нир-Аме.

12 часов пополудни. С утра мы подверглись тяжелым воздушным налетам и артобстрелу из 6 и 25 фунтовых орудий. В нескольких местах возникли пожары, нанесшие большой ущерб имуществу. Дот к югу от кибуца разбомбили. Водонапорная башня разбита, и вода прорвалась.

Рука у Шамая дрожала на ключе, когда он начал передавать это донесение. Левой рукой он крепко сжимал свою правую. Позже ему пришлось передать много других донесений с более горьким содержанием, но ни одна не поразила его так, как этот первый лаконичный отчет о разрушениях в кибуце.

Тувия и Алекс вместе обсуждали новые мероприятия, необходимые в новой ситуации. Нужно было срочно усилить систему связи. Дина, член Комитета обороны, добровольно вызвалась быть связной штаба. На каждом посту также нужны были вестовые. Командиры решили распустить группу "Охотников за танками" и использовать этих ребят для связи.

По планам подготовки к защите не было предусмотрено оборудование подземной кухни. Члены Комитета обороны были уверены, что в случае нападения женщины все же смогут пользоваться кухней, хотя бы ночью, но сейчас стало ясно, что это невозможно. И дело было не только в том, что кухня наполовину разрушена, а в том, что в любой момент она снова может подвергнуться бомбардировке; кроме того, командиры предполагали, что обстрел продлится всю ночь. Шеф-повар этого года Лея и несколько других женщин копались в развалинах в поисках хоть какой-нибудь утвари, чтобы оборудовать кухню в одном из убежищ. Они нашли два разбитых примуса, несколько кастрюль и сковородок, небольшой запас пищи и кофе, приготовленный для несостоявшегося завтрака. Из холодильника, что был на молочной ферме, они принесли вареное мясо, масло и молоко. Однако одного часа, о котором писали в листовке, было слишком мало, чтобы доставить еду в окопы; людям на постах пришлось довольствоваться пайками, запасенными заранее. Тем временем женщины готовили еду для раненых.

Тувия и Алекс посетили убежище, где находились раненые. После того, как они поговорили с каждым из них, доктор Геллер сказал: - "Мы должны вызвать Красный Крест, чтобы эвакуировать этих людей, - сказал он. - В таких условиях я не могу оказывать им необходимую помощь. Здесь даже нехватает места, чтобы уложить их".

"Мы окружены, - сказал ему Алекс. - Обстрел может начаться снова в любую минуту, кроме того, следует ожидать атаки пехоты. Может быть, лишь ночью удастся организовать это, и то я сомневаюсь".

"Но ведь в каждой войне они эвакуируют раненых! - воскликнул доктор, который служил в немецком госпитале во время первой мировой войны. - Гершеля необходимо оперировать сейчас же - это единственный шанс для него. Если вы не доставите его в госпиталь, я не отвечаю за его жизнь".

"Делайте все, что в ваших силах, доктор, - терпеливо ответил Алекс. - Мы попытаемся, попытаемся, но мы отрезаны".

Эти двое мужчин, вернувшись в штаб, обменялись мнениями. "Нам нужна не только помощь Красного Креста, а гораздо больше, если мы хотим выстоять здесь, - сказал Алекс. - Нам необходимо подкрепление и боеприпасы. Как ты думаешь, они смогут нам дать больше одного отряда? Пальмах ведь так рассеян, да еще и маленькими группами. Я не знаю, как мы сможем удержаться, если нам пришлют только тридцать человек".

"А я не так уж обеспокоен,- ответил Тувия.- Весь этот обстрел. . . Мне кажется, что их боевой дух не на высоте. Наши ребята отобьют их, вот увидишь".

Люди в траншеях у дота удачно использовали час спокойствия, обещанный арабской листовкой. Они почистили винтовки и смазали затворы; затем они составили оружие у стенки окопа, прикрыв дула тряпицами, чтобы туда не попал песок. Они закусили и разделили оставшуюся воду. Они чувствовали, что скоро наступит их черед. Их открытая со всех сторон позиция на южном фланге должна была стать приманкой для египтян, которые, по всей вероятности, попытаются прежде всего захватить дот и лишь после этого начнут пехотную атаку на само поселение. Мужчины были заняты Файвлом, который после встречи с Севеком опять заблудился и приполз обратно к ним.

"Слушай, Файвл, здесь скоро будет очень жарко. Ты слышишь, Файвл? Ты бы лучше еще раз попытался добраться домой. Сейчас тебе будет легче".

На этот раз Файвл благополучно добрался до кибуца.

Час передышки пришел к концу, и опять начался артиллерийский обстрел, еще более сильный, чем прежде. Земля возле дота дрожала от взрывов.

Вдруг раздался отчаянный крик наблюдателя. "Они идут! Они идут!"

Залман высунул голову из траншеи, чтобы самому убедиться. "Взгляните только на них! - воскликнул он. - Можно подумать, что они на параде".

То ли по неопытности, то ли из-за уверенности, что все защитники дота погибли, египтяне не принимали мер предосторожности, обычных для наступающих войск. Вместо того, чтобы ползти по-пластунски, они шли, вытянувшись во весь рост. В бинокль Севек увидел щеголевато одетых офицеров, вышагивающих позади своих солдат и размахивающих револьверами. "Алейхум! На них!" - кричали они.

Дот все еще подвергался сильному огню. Его защитники выжидали, пока египтяне подойдут на расстояние в триста ярдов - двести ярдов - сто ярдов. Наконец, прикрывающий огонь прекратился, маленькая команда дота разделилась и приступили к действию. Трое мужчин залегли на песчаной насыпи, обращенной в сторону банановой рощи, и открыли огонь. На другой стороне Севек и Менахем бросились в дот, чтобы вести огонь из щелей. Остальные двое выскочили из глубокой траншеи и легли на ее песчаном краю. Было скользко и сыро; им некуда было упереться ногами. Несмотря на это, огонь их был эффективным. Ряды наступающих смялись, раздались крики страха и боли. Египтяне побежали назад, под укрытие небольшого холмика, который находился между дотом и вади.

"Приготовиться! Они возвращаются", - кричал Севек. Гельман и Ишая стали искать лучшую позицию для стрельбы.

"Давайте используем крышу", - закричал Гельман. Крыша дота выступала над землей всего лишь на несколько футов и имела скат от центра. Как раз хватало места, чтобы двое могли улечься по краям, под прикрытием выступающей части крыши.

"Стреляй по офицерам. Солдаты побегут, если потеряют своих офицеров", сказал Гельман Ишае.

В этот раз египтяне уже продвигались вперед согнувшись. Некоторые дошли до подножья склона, на котором находился дот. Севек дал по ним очередь из автомата. Некоторые упали, а другие повернули и побежали. На крыше дота Гельман и Ишая кричали в восторге.

"Я попал в одного! Я попал в того длинного офицера!" - кричал Ишая. "А-а-а!" орал Гельман, все больше возбуждаясь в разгаре боя. Внизу под ними ряды смялись, и вражеские солдаты в панике побежали назад, к вади.

Между тем, на другом конце траншеи защитники не открывали огня, пока египтяне не вошли в зону пулеметного обстрела. В то время, как двое с винтовками целились в офицеров. Макс посылал одну очередь за другой. Вдруг он закричал: "Пулемет! Он стреляет только одиночными выстрелами - одиночными выстрелами!"

"Пользуйся им как винтовкой, - кричал ему Залман. - Как бы там ни было, они отступают".

Земля перед банановыми деревьями была ровной и плоской; и не было где укрыться перепуганным египтянам.

Оставляя раненых позади, они пробегали мимо угрожающих своими пистолетами офицеров в глубину банановой плантации.

Теперь опять была пущена в ход артиллерия - как бы в отместку за тройное поражение пехоты. Казалось, что все орудия нацелены на дот. Снаряды ложились на него один за другим; вся земля вокруг траншеи дрожала от взрывов. Созревшая пшеница, еще не убранная с поля, загорелась, и весь участок между траншеей и поселением был охвачен огнем.

Мужчины отдыхали в траншее, потные, грязные от пыли, лихорадочно возбужденные. Нигде не было тени, полуденное солнце стояло в зените, и безжалостный хамсин иссушал глотки. Большинство бойцов ликовало, другие были подавлены - от страха и чувства вины. Впервые в жизни они убивали людей. Вид раненных, стонущих, умирающих людей мучил их. Они знали, что последует и вторая атака. Они понимали, что не обойтись без жертв; как же им радоваться? Они опять принялись чистить свои винтовки.

"Я ни о чем не думал, - сказал Юрек, пчеловод, рассказывая мне об этом эпизоде. - Мне было уже все равно. Я знал только одно, что мне не выбраться из этого окопа. Я был уверен в этом на сто процентов. Я даже не думал о своей семье. Я просто взялся чистить свое ружье, когда Севек велел мне этим заняться, и только".

"Ты заметил этих негров? - спросил Ишая, смазывая затвор. - Я в жизни не видел таких черных людей".

"Это, наверно, суданцы, (Эти чернокожие солдаты в действительности были не из Судана, а принадлежали к воинственному племени, обитавшему недалеко от суданской границы. Так как ветераны сражения называют их суданцами, я сделала то же самое.) - предположил Гельман. - Я попал в одного, но он продолжал идти вперед. Потом, должно быть, Севек убил его".

"Мне кажется, я исправил пулемет, - заявил Макс. - Он был полон песка. Могу я разок выстрелить для проверки, Севек?" Севек разрешил, и Макс с удовлетворением убедился, что пулемет опять в полном порядке.

Они пытались определить потери египтян. У каждого было свое мнение, но, наконец, все решили, что погибло около тридцати человек. Под прикрытием артиллерийского огня санитары вытащили с поля человека семь или восемь. "Должно быть, офицеры", - догадался Севек.

Все участники этого боя уверяли меня, что египтяне не делали никаких попыток спасти солдат, даже под прикрытием ночи. Раненые лежали там, где упали, страдая от жажды, и если все же им удавалось доползти к своим позициям, они умирали от недостатка медицинской помощи (Это классовое различие в отношении выноса с поля боя раненых могло объясниться неопытностью или неорганизованностью в египетской армии. В последующих боях, как сообщали наблюдатели, санитары собирали всех раненых.).

Наблюдатель доложил о большом оживлении на египетских позициях. Танки маневрировали около поврежденного моста, влево от дота. В большом вади солдаты начали выстраиваться в ряды. Напряжение в траншее стало возрастать. Какова будет новая тактика? В это время началась стрельба с поста номер 1. Это означало, что враг выступил против него. Через несколько минут и они оказались под натиском египтян. Войска наступали по двум направлениям, - из вади и из банановой рощи.

"По местам! - крикнул Севек. - Дайте им подойти ближе, ближе! Сначала бросайте гранаты! Выдерните предохранители и ждите приказа!"

Казалось, что египтяне на этот раз приближаются гораздо быстрее. Все семеро, распластавшись на земле, чувствовали себя беспомощными и легко уязвимыми. Тем не менее, они должны были ждать, пока враг подойдет вплотную, и лишь тогда приступить к делу. Дальность гранаты ограничена всего лишь тридцатью ярдами - длиной теннисной площадки. Нужна была выдержка и крепкие нервы, чтобы ждать и ждать, в то время как враг приближался. Наконец, Севек приказал: "Бросай!" Семь гранат одновременно были брошены в наступающие ряды, и сразу же был открыт огонь. Египетские ряды заколебались. Наступление приостановилось. Некоторые спрятались за своими мертвыми товарищами, другие повернули назад. Однако защитники были встревожены. Перед ними были танки, и они в любой момент могли выползти из вади. Позади и справа вдруг появились египетские солдаты: они обошли подножье холма, где находился пост 1 и стали резать проволоку. Защитники дота с трех сторон были окружены. А вдобавок к этому безнадежному положению они оказались без двух автоматических ружей. Пулемет "брен" опять стал стрелять одиночными выстрелами, а для "томми" не было больше боеприпасов. Все винтовки перегрелись, и осталось совсем мало гранат. Севек должен был принять молниеносное решение.

"Всем бежать! - закричал он. - Взять с собой все боеприпасы! И рассеяться! Бежать к ограде!"

Люди на дальнем конце насыпи не слышали приказа. Юрек подскочил к ним.

"Бежать! Мы отступаем!"

"Не было приказа".

"Да! Да! - вопил Юрек. - Севек дал приказ. Быстро!"

"Мы их отобьем! Я не пойду!" - крикнул Макс.

"Дурак! Идиот! - кричал Юрек, который никогда не поднимал голоса. - Тогда я вас оставляю".

"Остальные отступают - пошли и мы", - крикнул Залман. Согнувшись, они пустились бежать по горящей пшенице, через пылающее поле в 50 ярдов длиной. Пули свистели над головами. Они получили ожоги, но были надежно укрыты от взоров врага. Они пробежали мимо сгоревшего пакетировочного пресса и большой кипы спрессованного сена, горевшей большим ярким пламенем. Добежав до томатного поля, они бросились на землю и поползли. Наконец, они добрались до забора. И тут, всего лишь в 20 ярдах, они увидели группу египетских солдат, лежавших под холмом, где был расположен наблюдательный пункт 1. Неожиданное появление грязных, тяжело дышащих людей поразило египтян. Ни одна сторона не выстрелила. Некоторые из этих семерых перебрались через противотанковый ров, находящийся под самыми воротами, другие пролезли через кульверт, под проволокой. Все поспешили укрыться за стеной фабрики и упали на землю, чтобы перевести дух.

Между тем, египтяне, которые уже были у самого дота и его траншеи, вдруг повернули и побежали к банановой роще. Что заставило их отступить, когда они были так близки от своей цели? Залман изложил мне свою теорию - они боялись мин. Местным арабам было известно, что Пальмах уложил мины вокруг кибуца. Залман считал, что солдаты, увидев, как защитники дота поспешно отступают, решили, что вот-вот позиция взлетит в воздух, и стоило одному из них издать предостерегающий возглас, чтобы все в панике бросились назад.

Когда семеро мужчин пришли в себя, Севек послал Ишаю с донесением в штаб. Однако, не дожидаясь указаний, они заняли новые позиции. Залман и двое других остались около фабрики, укрылись за бетонными цистернами для воды и открыли огонь по египтянам, лежащим у ограды. Севек, Юрек и Гельман забрались в траншею, которая под углом спускалась с холма, где находился пост 1.

Между тем, Ишая направлялся к старому штабу. Когда он увидел снесенную крышу, он понял, что Алекс должен был перебраться в одно из убежищ. Пробираясь по окопам, соединяющим различные пункты внутри поселения, он встретил маленькую худенькую женщину.

"Лейка! Что ты здесь делаешь?"

"Я связная Алекса, - одним духом выпалила она. - Телефонная связь прервана".

"Мне надо передать донесение в штаб, но я не могу его найти. Мы вынуждены были отступить из дота - мы были почти окружены. Но все благополучно выбрались".

"Я как раз туда возвращаюсь, я передам донесение". Ишая знал, что ничто не остановит Лейку от выполнения данного ей поручения. Всем была известна ее безграничная преданность долгу. Очень хорошо, что командиры именно ей доверили столь ответственные обязанности связного штаба.

"Тогда бери это донесение, - сказал Ишая, - а я вернусь к своим. Скажи Алексу, что мы остались почти без боеприпасов. Скажи ему, что мы держались, сколько могли".

"Не беспокойся. Я все запомнила".

"Счастливо! Будь осторожна!" и они расстались.